Ожерелье голубки.

В результате завоевания арабами Испании арабский язык стал литературным языком зажиточных кругов населения. Надо еще учитывать и то, что до появления арабов в Испании светской литературы там, в сущности, не было. Имевшиеся в обращении латинские книги были почти исключительно богословского содержания. Грамотность была преимущественно уделом духовенства. Поэтому не приходится удивляться тому, что уже меньше чем через сто лет после завоевания, в IX в., епископ города Кордовы писал: «Многие из моих единоверцев читают стихи и сказки арабов, изучают сочинения мусульманских философов и богословов не для того, чтобы их опровергать, а чтобы научиться как следует выражаться на арабском языке с большей правильностью и изяществом. Где теперь найдется хоть один, кто бы умел читать латинские комментарии на священное писание? Кто среди них изучает евангелия, пророков и апостолов? Увы! Все христианские юноши, которые выделяются своими способностями, знают только язык и литературу арабов, читают и ревностно изучают арабские книги,…даже забыли свой язык, и едва найдется один на тысячу, который сумел бы написать приятелю сносное латинское письмо. Наоборот, бесчисленны те, которые умеют выражаться по-арабски в высшей степени солидно и сочиняют стихи на этом языке с большей красотой и искусством, чем сами арабы» [1].

Это обстоятельство послужило на пользу арабской литературе того времени. В то время как в арабских странах Востока главным видом письменности становятся бесчисленные богословские трактаты, еретические и правоверные, на Западе мусульманское богословие замыкается в узко правоверные рамки ислама ритористически маликитского толка, причем временами правоверное духовенство даже решается выступить против слишком «светских» наклонностей самих правителей и добивается такого страшного удара по культуре, как сожжение значительной части ценнейшей библиотеки халифа Хакама II (961 — 976), состоявшей, по преданию, из четырехсот тысяч томов рукописей, охватывавших все тогдашние отрасли знания.

Все же в Испании, особенно в университетах Гранады, а также христианской Сарагосы, возникает ряд переработок и латинских переводов арабских трудов по естествознанию и арабских переводов древнегреческой научной литературы. Позднее, когда мертвящее влияние богословов несколько ослабло, начали появляться и оригинальные арабские труды по философии, например книги Ибн Рушда (1126 — 1198), получившего широкую известность на Западе под искаженным именем Аверроэс. По образцу великого Абу Али ибн Сины (Авиценны) Ибн Туфейль пишет своеобразнейший философский роман «Хайи ибн Якзан» [2]. В области мусульманской мистики Ибн Араби (1165 — 1240) создает труды, которые, попав на Восток, надолго изменили весь ход развития философской мысли в суфизме. В области философии выдающееся место заняли в Испании и евреи, среди которых мы находим такого блестящего мыслителя, как Маймонид (1135 — 1204) — рабби Моше бен Маймун, цитируемый по первым буквам в форме Рамбам. Он родился в Кордове, позднее переехал на Восток, стал лейбмедиком султана Салахаддина (Саладина) и умер в Египте.

Вообще, поездки испанских мусульман на Восток становятся нередкими, и это дает возможность увидеть свет ценнейшим описаниям путешествий, например Ибн Джубейра (1145 — 1228) из Валенсии, живо описавшего все мусульманские страны по берегам Средиземного моря, и Ибн Баттуты (1304 — 1377) из Танжера, который в своих двадцатипятилетних странствиях добирался до Волги, Индии и даже Китая.

Под влиянием испано-арабской науки находился и знаменитый историк Ибн Халдун (1332 — 1406) из Туниса, в своем «Введении» впервые изложивший историко-философские и социологические взгляды.

Арабская поэзия, пытавшаяся первое время в Испании хранить старые традиции и воспевать никогда не виданного этими поэтами верблюда, постепенно под местными влияниями ожила, приобрела индивидуальный характер и, как это можно теперь считать доказанным, в свою очередь оказала могучее влияние на лирику европейских трубадуров.

Вот на такой-то почве и возникло предлагаемое сейчас русскому читателю произведение Абу Мухаммеда Али ибн Ахмада ибн Хазма, родившегося в Кордове 7 ноября 994 года, — книга «Ожерелье голубки» (Тоукал-хаммана). Нужно прежде всего иметь в виду, что для читателя той эпохи голубь отнюдь не был символом мира и кротости, каким он стал позднее у христиан. Тогда за ним сохранялось приписанное ему еще в «голубином городе» Вавилоне символическое значение сладострастия. Ведь и у греков голубь был птицей богини Афродиты, а по вавилонским преданиям знаменитая Семирамида появилась на свет из голубиного яйца.

Ибн Хазм сначала получил широкую известность как юрист и строго правоверный богослов, но в результате неудачных политических связей карьера его после 1013 г. оборвалась, и он удалился в изгнание в Альмерию, городок на берегу Средиземного моря. Один из друзей Ибн Хазма в Альмерии и попросил его написать трактат о любви. Тема эта была в большом ходу еще у арабов на Востоке, создавших ставшие классическими любовные пары Меджнуна и Лейлы, Джемиля и Бусейны и др. Но, взявшись за эту тему, Ибн Хазм не хотел следовать традициям бедуинской поэзии.

Нельзя сомневаться в том, что многочисленные примеры, которыми Ибн Хазм иллюстрирует свои теоретические положения, взяты им из жизни тогдашней Испании. В этом главная ценность книги. Читая ее, мы как бы вступаем в жизнь мусульманской Андалусии и видим, насколько среда, состоявшая из конгломерата разных народов Запада и Востока, повлияла на, казалось бы, застывшие традиции мусульманской жизни. Книга ясно говорит о том, что в этой среде пренебрежительное отношение к женщине, которую в халифате воспринимали как полурабыню, живой товар, резко изменилось. Если Ибн Хазм иногда и отзывается о женщинах резко, то лишь в результате близкого соприкосновения II ранней юности с удушливой атмосферой гарема и непосредственного знакомства с бесчисленными интригами, там вынашивавшимися и созревавшими.

И если само задание влекло автора в сторону несколько схоластических и подчас довольно нудных рассуждений, то живые сценки «Ожерелья голубки» не утратили своей ценности и по сей день, тем более, что рассказаны они с тем высоким мастерством, которое свойственно арабским рассказчикам и которое подарило человечеству бессмертную «Тысячу и одну ночь» и многие сборники аналогичного характера.

По обычаям эпохи прозаический текст книги пересыпан стихотворными вставками. Ибн Хазм был выдающимся мыслителем и хорошим стилистом; писать стихи он, конечно, мог, ибо в то время, как мы видели выше, даже и христианская молодежь Андалусии умела писать гладкие арабские стихи. Но уметь писать стихи — еще не значит быть поэтом. Стихи Ибн Хазма — стихи только по форме. Поэтому едва ли читатель будет сетовать на то, что переводчик передал эти стихотворные строки в прозаическом переводе.

Когда Ибн Хазм подвергся гонениям, рукописи его произведений были в значительной части уничтожены. Поэтому и данная книга дошла до нас только в одной рукописи, принадлежащей библиотеке университета в Лейдене. Из слов переписчика ее можно заключить, что при переписке он подверг книгу некоторым сокращениям.

По этой единственной рукописи крупнейший русский испанист профессор Ленинградского университета Д. К. Петров и издал текст, пользуясь помощью и советами крупнейших ленинградских арабистов. По этому изданию М. А. Салье сделал настоящий перевод, снабдив его комментариями. Книга впервые вышла в свет в 1933 г. под редакцией одного из замечательнейших востоковедов — академика И. Ю. Крачковского.

Данное издание печатается без изменений.

Е. Э. Бертельс.

Говорил Абу Мухаммад [3] — да простит ему Аллах: — Лучшее, с чего начинают, — хвала Аллаху, великому, славному, достойная его, а затем — молитва о Мухаммаде, его рабе и посланнике, особо и обо всех его пророках вообще. А после того: да сохранит Аллах нас и тебя от сомнения, и да не возложит он на нас того, что нам не под силу! Да подаст он нам, от благой своей помощи, указание, ведущее к повиновению ему, и да одарит нас, от поддержки своей, влечением, отклоняющим от ослушания его! Да не поручит он нас нашей слабой решимости, немощным силам, ветхим построениям, изменчивым воззрениям, злой воле, малой проницательности и порочным страстям!

Твое письмо прибыло ко мне из города Альмерии [4] в мое жилище в славной Шатибе [5]; то, что ты говоришь в нем о своем благополучии, меня радует, и я восхвалил за это Аллаха, великого, славного, прося его продлить и умножить твое благосостояние.

Затем я не замедлил увидеть тебя лично, и ты направился ко мне сам, несмотря на далекое расстояние, отдаленность наших жилищ, не близкую цель путешествия, долгий путь и ужасы дороги. А меньшее, нежели это, отвлекало томящегося и заставляло забыть помнящего, но не того, кто подобно тебе крепко схватился за веревку верности и соблюдал обязательства прошлого, крепкую дружбу, долг сверстника и юношескую любовь и чья дружба была угодна Аллаху великому. А Аллах укрепил между нами из этого столько, что мы восхваляем его и благодарим.

Твои замыслы в этом письме были шире того, что я узнал из других твоих писем; своим приходом ты обнаружил мне свою цель и осведомил меня о своем образе мыслей, повинуясь никогда не покидавшему нас свойству делиться со мною и сладостным, и горьким, и скрытым, и явным. Тебя побуждает искренняя любовь, которую я испытываю к тебе в несколько раз сильнее, не желая за это иной награды, кроме ответа на нее подобным же. Я говорю об этом в моей длинной поэме, обращаясь к Убейдаллаху ибн Абд ар-Рахману, внуку аль-Мугиры, сыну повелителя правоверных ан-Насира [6] — да помилует его Аллах! — а он был мне другом:

Я питаю к тебе дружбу, в которой нет ослабления, хотя дружба мужей иногда марево. Я предложил тебе чистое расположение, и внутри меня явный образ и начертание любви к тебе. А будь в душе моей страсть к тебе, я бы ее вырвал и обеими руками совлек бы с нее кожу. Я не хочу от тебя ничего, кроме дружбы, и ни о чем другом я не веду с тобой речь. И если я получу ее, вся земля и народы для меня — пыль, а жители земли — мухи.

Ты поручил мне — да возвеличит тебя Аллах! — составить для тебя послание с описанием любви, ее свойств, причин и случайностей [7] и того, что бывает при любви и из-за нее происходит, идя путем истины, не прибавляя и не изменяя, но, передавая о том, что вспомнится, в точности, и так, как это произошло, насколько достанет у меня памяти и осведомленности в том, о чем я буду говорить. Я поспешил навстречу твоему желанию, но если бы не обязательство перед тобою, я бы, наверное, не взялся за такое дело. Это дело скудное, а нам, при краткости нашей жизни, наиболее подобает тратить ее на то, что дает нам надежду на простор при возвращении и прекрасный приют в завтрашний день, хотя кади Хаммам ибн Ахмад и передавал мне со слов Яхьи и Малика [8], ссылавшегося на Аиза, возводя иснад [9] к Абу-д-Дерде, что тот говорил: — Успокаивайте душу кое-чем из пустяков, чтобы было это ей помощником в истине. — А одно изречение праведников из числа предков, угодных Аллаху, гласит: — Кто не умеет быть мужественным, не сумеет стать благочестивым, — и в каком-то предании сказано: — Давайте душам отдых, ибо они ржавеют, как ржавеет железо.

В труде, который ты на меня возложил, неизбежно придется упомянуть о том, что я видел лично и постиг прилежанием и что было мне рассказано верными людьми из моих современников. Прости же мне прикрытие имен: они либо заключают позор, который мы не считаем дозволенным обнаруживать, либо мы охраняем этим любимого друга или знатного человека. Довольно будет, если я назову тех, кого можно назвать без вреда и упомянуть, не навлекая порицания ни на себя, ни на названного, — либо вследствие его известности, при которой не поможет сокрытие и замалчивание, либо если низкий человек согласен на то, чтобы его история обнаружилась, и не станет порицать за ее сообщение.

Я приведу в этом своем послании стихи, которые я сказал о том, чему был свидетелем. Не порицай же меня ты и тот, кто их увидит, за то, что я иду при этом по пути передающего предание со своих собственных слов, — это, и больше этого, в обычае у тех, кто украшается сочинением стихотворений. Мои друзья побуждают меня говорить о том, что случается с ними, на их лад и способ, но довольно будет, если я упомяну о том, что случилось со мною сходного с тем, к чему я стремлюсь, и отнесу это к самому себе. Я вменил себе в обязанность остановиться в этой своей книге у пределов, поставленных тобою, и ограничиться тем, что я видел или счел правильным по сообщению верных людей. Избавь меня от рассказов о кочевых арабах и людях прежних поколений: их путь — не наш путь, и рассказы о них многочисленны, а у меня не в обычае изнурять чужое животное, и я не стану украшать себя украшением, взятым взаймы. У Аллаха же следует просить прощения и помощи — нет господа, кроме него!

Я разделил свое послание на тридцать глав, из которых о корнях любви говорят десять. Первая из них — настоящая глава о признаках любви, затем глава, где говорится о тех, кто полюбил во сне, затем глава, где говорится о полюбивших по описанию, затем глава, где говорится о полюбивших с первого взгляда, затем глава, где говорится о тех, чья любовь становится настоящей только после долгого срока, затем глава о намеке словом, затем глава об указании глазом, затем глава об обмене посланиями, затем глава о посреднике.

Двенадцать глав касаются случайностей любви и ее свойств, похвальных и порицаемых, хотя любовь сама есть случайность и свойство, а случайность не носит в себе случайностей, и свойству нельзя приписать свойств. Однако так говорят в переносном смысле, ставя определение на место определяемого и основываясь на значении наших слов, ибо мы обнаруживаем, что одна случайность в действительности воспринимается нами как меньшая или большая, лучшая или худшая, чем другая случайность. Нам известно также, что случайности отличаются одна от другой увеличением или уменьшением своей видимой и познаваемой сущности, ибо к ним не приложимо понятие о количестве и дроблении на части, так как они не занимают места.

Эти главы — глава о друге-помощнике, глава о единении, глава о сокрытии тайны, глава об ее раскрытии и разглашении, глава о повиновении, глава об ослушании, глава о том, кто полюбил какое-нибудь свойство и не любит после этого других свойств, не сходных с ним, глава об удовлетворенности, глава о верности, глава об измене, глава об изнурении и глава о смерти.

О бедствиях, которые постигают любовь, говорится в шести главах. Это главы о хулителе, о соглядатае, о сплетнике, о разрыве, о разлуке и о забвении. Из этих шести глав две главы имеют себе противоположные в главах, упомянутых раньше, — это глава о хулителе, которой противоположна глава о друге-помощнике, и глава о разрыве, которой противоположна глава о единении. Для четырех из этих глав нет противоположностей в свойствах любви — это глава о соглядатае и глава о сопернике, для которых нет противоположности, кроме их исчезновения (а истинная противоположность есть то, с возникновением чего первоначальное явление исчезает, хотя диалектики и не согласны насчет этого, и если бы не боязнь затянуть речь о том, что не относится к предмету книги, мы бы это исчерпывающе обсудили), затем глава о разлуке, которой противоположна близость жилищ (а пребывание вблизи не принадлежит к свойствам любви, о которых мы рассуждаем), и глава о забвении, которой противоположна самая любовь, так как забвение означает прекращение и отсутствие любви.

Двумя главами мы закончили послание — главой с рассуждением о мерзости греха и главой о достоинстве целомудрия, чтобы были заключением нашего рассказа и нашим последним словом — призыв к повиновению Аллаху, великому, славному, побуждение к благому и запрещение порицаемого, ибо это предписано всякому правоверному.

Однако мы нарушили при расстановке некоторых глав порядок, определенный в тексте настоящей главы, первой главы послания, и поставили их, в противность его основам, в конец или туда, где им подобало быть по порядку предшествования, по месту на ступенях любви и по времени возникновения ее свойств. Мы расположили их от начала до конца и поставили противоположные главы рядом, так что нарушился порядок следования в отношении немногих глав, а у Аллаха следует просить помощи!

Я расположил главы в рассказе так, что первая из них — настоящая глава, которой мы заняты, и в ней начало послания, и распределение глав, и слово о природе любви. Затем идет глава о признаках любви, и затем главы о полюбивших по описанию, о полюбивших с одного взгляда, о тех, кто влюбляется лишь после долгого срока, о тех, кто полюбил какое-нибудь качество и не любит после него других качеств, с ним не сходных, о намеке словом, об указании глазом, об обмене посланиями, о посреднике, о сокрытии тайны, о ее разглашении, о повиновении, об ослушании, о хулителе, о помощнике из друзей, о соглядатае, о сплетнике, о единении, о разрыве, о верности, об измене, о разлуке, об удовлетворенности, об изнурении, о забвении, о смерти, о мерзости греха и о достоинстве целомудрия.

Слово о природе любви.

Любовь — да возвеличит тебя Аллах! — поначалу шутка, но в конце — дело важное. Ее свойства слишком тонки по своей возвышенности, чтобы их описать, и нельзя постигнуть ее истинной сущности иначе как с трудом. Любовь не порицается религией и не возбраняется божественным законом, ибо сердца в руках Аллаха, великого, славного, и среди прямо ведомых халифов и правоверных имамов [10] любили многие. Из них у нас в Андалусии [11] были Абд ар-Рахман ибн Муавия [12], любивший Даджа, и аль-Хакам ибн Хишам, и Абд ар-Рахман ибн аль-Хакам, страсть которого к Таруб, матери его сына Абдаллаха, знаменитее солнца, и Мухаммад ибн Абд ар-Рахман, чье дело с Газлан, матерью его сыновей, Османа, аль-Касима и аль-Мутаррифа, известно, и аль-Хакам аль-Мустансир, очарованный Субх [13], матерью Хишама аль-Муайяда-биллаха — да будет Аллах доволен им и ими всеми! — и отказывавшийся иметь детей от другой женщины. Подобное этому многочисленно, и если бы исполнение долга перед правителями не было для мусульман обязательно и нам не следовало бы передавать из рассказов о них лишь то, в чем заключаются рассудительность и оживление веры, тогда как любовь нечто такое, для чего они уединялись во дворцах со своими женами, и нам не подобает об этом рассказывать, — я, наверное, сообщил бы немало сведений о них в этом роде.

Что же касается их великих мужей и столпов их правления, то любивших среди них больше, чем можно счесть, и самое новое из этого, чему мы были свидетелями вчера, — увлечение аль-Музаффара ибн Абд аль-Мелика ибн Абу Амира [14] Вахид, дочерью одного торговца сыром, любовь к которой даже побудила его на ней жениться. Эта та самая, кого взял в жены, после гибели Амиридов [15], везир Абдаллах ибн Маслама; потом, когда его убили, на ней женился один из главарей берберов.

Вот нечто похожее на это. Абу-ль-Айш ибн Маймун аль-Кураши аль-Хусейни рассказывал, что Низар ибн Маад [16], правитель Египта, увидел своего сына Мансура ибн Низара — того, что принял после него власть и притязал на божественность, — лишь через долгое время после его рождения, подчиняясь речам невольницы, которую он сильно любил. И при этом у него не было мужского потомства и никого, кто бы унаследовал его власть и оживил бы память о нем, кроме Мансура!

Среди праведников и законоведов минувших веков и древних времен есть такие, о ком их стихи избавляют от нужды говорить. Рассказов об Убейдаллахе ибн Абдаллахе ибн Утбе ибн Масуде [17] и его стихов передают достаточно, а он был одним из семи факихов аль-Медины.

Среди фетв [18] Ибн Аббаса — да будет доволен им Аллах! — дошла одна, при которой других не нужно, ибо он говорит: это убитый любовью — ни платы за его кровь, ни отмщения.

Люди не согласны относительно природы любви и говорили об этом долго, затягивая речи; я же придерживаюсь мнения, что причина любви — соединение в их основной возвышенной стихии частиц души, разделенных в здешней природе. Но это не потому, что души — разделенные сферы, как говорит Мухаммад ибн Дауд [19] — да помилует его Аллах! — со слов некоего философа, а вследствие однородности их сил в обиталище вышнего мира и близости их по образу состава. Мы таем, что тайна смешения и разделения среди тварей — лишь в соединении и разъединении, и сходное обычно призывает сходное, и подобное доверяется подобному. Однородности присущи ощутительное действие и видимое влияние; взаимная неприязнь противоположностей, согласие между подобными и влечение к похожему обнаруживаются между нами, — так как же не быть этому в душе, когда ее мир, мир чистый и легкий, и сущность ее стремятся ввысь и уравновешены; и в основе своей она приспособлена к восприятию согласия и склонности, и расположения и отчуждения, и страсти и неприязни.

Все это известно, так как проявляется при различных обстоятельствах в поведении человека, и человек доверяется своей душе, а Аллах, великий и славный, говорит: «Он тот, кто сотворил все из единой души и сотворил из нее ей пару, чтобы она доверилась ей» [20]. И он выставил основанием доверия то, что пара для души возникла из нее же.

А будь причиной любви красота телесного образа, конечно, не был бы сочтен прекрасным менее красивый образ. Мы часто находим людей, которые предпочитают более низкого, зная превосходство других, но не находя от него спасения своему сердцу.

А если бы любовь возникала из-за соответствия качеств, человек бы, конечно, не любил тех, кто ему не помогает и не соответствует; поэтому мы знаем, что она пребывает в самой сущности душ. Но нередко любовь возникает вследствие какой-нибудь причины — эта любовь исчезает с исчезновением причины ее, и тот, кто тебя любит из-за дела, отворачивается, когда оно окончено.

Я говорю об этом:

Моя любовь к тебе вечна в силу своего бытия; она достигла предела, не уменьшается и не увеличивается. Ей нет причины, кроме желания, и нет ей повода, который бы кто-нибудь знал. Когда мы видим, что вещь — причина самой себя, тогда ее бытие не прекратится вовек. Если же нашли мы, что причина ее в другой вещи, с исчезновением ее исчезнет и то, что из-за нее возникло.

Эти слова подкрепляются и тем, что, как мы знаем, любовь бывает многих видов, и наиболее достойный из них — любовь двух любящих ради Аллаха, великого, славного: либо из-за усердия в труде, либо из-за согласия в основах веры и толка, либо из-за преимущества знаний, которыми одарен человек. Бывает любовь родственная, любовь из-за дружбы или общности стремлений, любовь из-за товарищества и знакомства, любовь из-за благодеяния, которую питает человек к своему другу, любовь из жадности к сану любимого, любовь двух любящих из-за тайны, которую они оба знают и должны скрывать, любовь ради того, чтобы достичь наслаждения и удовлетворить желание, и любовь по влечению, которой нет причины, кроме упомянутой нами связи душ. Все эти виды любви прекращаются с прекращением их причин, увеличиваются с их увеличением, уменьшаются с их уменьшением, укрепляются с их приближением и ослабевают с их отдалением, кроме любви по истинному влечению, овладевающей душой, — это та любовь, которой нет конца иначе как со смертью. Поистине, ты часто найдешь человека, утешившегося, по его словам, и достигшего предельных лет, который, когда ты напомнишь ему, вспоминает, и веселеет, и молодеет, и возвращается к нему волнение, и поднимается в нем печаль. Ни при одном из упомянутых видов любви не бывают так заняты мысли и не возникает такого помрачения ума, беспокойства, изменения врожденных свойств и перемены природных качеств, и похудания, и вздохов, и прочих признаков тоски, как при любви по влечению; этим подтверждается, что такая любовь — духовное предпочтение и слияние душ. А если кто скажет: — Будь это так, любовь между двумя душами разделялась бы поровну, ибо обе части равно участвуют в единении и доля их в нем одна, — то в ответ на это мы скажем: — Вот, клянусь жизнью, правильное возражение, но только душа того, кто не любит любящего, со всех сторон закрыта какими-нибудь скрывающими явлениями и охватывающими ее завесами земных свойств, и она не чувствует той своей части, которая была к ней близка, прежде чем она опустилась туда, где находится; а если бы она освободилась, то, конечно, обе части были бы равны в единении и в любви. Душа же любящего свободна, и она знает, где то, что разделяло с нею близость, и стремится к нему, и направляется, и ищет его, жаждая с ним встречи и привлекая его, если может.

Это подобно магниту и железу. Сила вещества магнита, связанная с силой веществ железа, не обладает достаточной самостоятельностью и способностью к выделению, чтобы устремиться к железу, хотя оно с нею однородно и принадлежит к ее стихии. Но сила железа, так как она велика, устремляется к своему подобию, ибо движение всегда исходит от более сильного, а сила железа свободна по существу и не задержана никаким препятствием, и она ищет то, что с ней сходно, и предается ему и к нему спешит по природе и по необходимости, а не добровольно и преднамеренно. Когда же ты возьмешь железо в руку, оно не устремляется, так как его силы тоже недостаточно, чтобы одолеть то, что его держит, если оно сильнее. А если частицы железа умножатся, они становятся заняты друг другом и удовлетворяются подобными себе, не ища малых долей своей силы, отдаленной от них. Когда же увеличивается тело магнита и его силы становятся равны всей силе тела железа, оно возвращается к своему обычному состоянию.

Также и огонь в камне — нельзя обнаружить силы огня, стремящейся к сближению и призывающей свои частицы, где-либо находящиеся, иначе как высекая огонь и сблизив два тела посредством прижатия и ударов их друг о друга, — без этого сила огня продолжает таиться в своем камне, не проявляясь и не обнаруживаясь.

На это указывает еще и то, что ты не найдешь двух влюбленных, между которыми не было бы сходства и соответствия природных качеств; это необходимо должно быть, хотя бы в небольшой степени, и всякий раз, когда умножаются похожие черты, увеличивается сходство и крепнет любовь. Посмотри — и увидишь это воочию.

Это подкрепляется словом посланника Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — Души — собранные войска. Те из них, что узнают друг друга, сходятся, а те, что не узнают, — расходятся, — и изречением, передаваемым со слов одного из праведников: — Души правоверных узнают друг друга.

Поэтому— то и огорчился Букрат [21], когда ему описали человека из людей с недостатками, который его любил, и, когда с ним заговорили об этом, он сказал: -Этот человек полюбил меня лишь потому, что я ему соответствую в некоторых его качествах.

Ифлатун [22] рассказывает, что один из царей несправедливо заключил его в тюрьму, и он до тех пор приводил доказательства в свою защиту, пока не стала ясна его невиновность и царь не понял, что он к нему несправедлив. И тогда его везир, который взялся передавать ему слова Ифлатуна, сказал ему: — О царь, тебе стало ясно, что он невиновен, — что же тебе до него? — И царь ответил: — Клянусь жизнью, мне нет к нему пути, но только я чувствую в своей душе тяжесть и не знаю, отчего она. — И эти слова передали Ифлатуну. — И мне стало нужно, — говорил он, — отыскать в своей душе и качествах что-нибудь сходное с его душой и качествами, чтобы противопоставить это ему. И я рассмотрел качества царя и увидел, что он любит справедливость и не терпит несправедливости; такое же качества я различил и в себе, и едва я привел в движение это соответствие и противопоставил его душе это качество, которое было в моей душе, как царь приказал меня отпустить и сказал своему везиру: — Рассеялось то, что было в моей душе из-за Ифлатуна.

Что же касается причины того, что любовь постоянно, в большинстве случаев, возникает из-за красивой внешности, то ясно, что душа прекрасна и увлекается всем прекрасным и питает склонность к совершенным образам. И, увидев какой-нибудь из них, душа начинает к нему приглядываться и, если различит за внешностью что-нибудь с собою сходное, вступает с ним в соединение, и возникает настоящая и подлинная любовь. Если же душа не различает за внешностью ничего с собою сходного, ее любовь не переходит пределов внешности, а это и есть страсть. И поистине, внешность дивным образом соединяет отдаленные частицы души!

Я читал в первой книге Торы [23], что пророк Якуб — да будет с ним мир! — в те дни, когда он пас скот Лабана, своего дяди по матери, вместо приданого за его дочь условился с ним о разделе приплода, и все одноцветные должны были быть Якубу, а все пестрые — Лабану. И Якуб — да будет с ним мир! — брал древесные ветки и половину их очищал, а половину оставлял, как были, а потом он бросал их все в воду, к которой приходил пить скот, и нарочно подсылал в это время к самцам самок, годных для случки. И они приносили приплод не иначе как пополам — половину одноцветными и половину пестрыми.

Про одного чтеца по лицам рассказывают, что к нему принесли черного сына от двух белых. Он посмотрел на черты мальчика и увидел, что он от этих людей несомненно, и тогда он захотел, чтобы его поставили на то место, где родители сходились. И его привели в помещение, где было их ложе, и он увидел на стене, против взгляда женщины, изображение чернокожего и сказал отцу мальчика: — От этого изображения пришел к тебе твой сын.

Стихотворцы из диалектиков часто пользуются этой мыслью в своих стихах и, говоря с видимым во вне, обращаются к познаваемому и скрытому. Это часто встречается в стихах ан-Наззама Ибрахима ибн Сайяра [24] и других диалектиков, и я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи:

Нет причины победы над врагами, которую ты бы знал, и причины бегства от них, когда они обращают нас в бегство, Кроме влечения душ всех людей к тебе, о жемчужина, сокрытая в людях. Те, перед кем ты находишься, никогда не отступят, и ночью идут они к твоему возвышенному свету. Если же ты сзади, душа добровольно обращает люден к тебе, и обычно они отступают.

И я говорю об этом:

Из мира ангелов ты или человек? Разъясни мне — бессилие глумится над моей проницательностью. Я вижу человеческий образ, но, пораздумав, нахожу, что тело — вышнее. Благословен тот, кто соразмерил черты своих созданий, так что стал ты прекрасным природным светом! Для меня нет сомнения, что ты дух, который послало к нам связующее подобие душ. У нас нет явного указания на твое появление, по которому мы могли бы судить, кроме того, что мы видим. И если бы взор не падал на твое существо, мы сказали бы только, что ты — возвышенный, подлинный разум.

А кто-то из моих друзей называл одну мою поэму — «Постижение посредством воображения». Вот стихи из нее:

Ты видишь, — в нем существуют все противоположности, — так как же ограничишь ты разнообразие свойств? О тело, не имеющее качеств, о явление стойкое, не исчезающее! Ты обратил против нас все стороны рассуждения тем, что стало ясно, с тех пор как ты блеснул.

Это же самое обнаруживается и в ненависти. Ты видишь, что два человека ненавидят один другого без основания или повода и тяготятся друг другом без причины.

Любовь — да возвеличит тебя Аллах! — обессиливающая болезнь, и в ней же возникает от нее лекарство, по мере ее действия. Это болезнь усладительная и желанный недуг; больному ею неприятно выздороветь, и страдающий не желает от нее избавиться. Она украшает человеку то, от чего он отворачивался, и облегчает то, что было ему трудно, изменяя его врожденные свойства и первоначальную природу. Но это встретится и будет разъяснено в своей главе, если пожелает Аллах.

Рассказ.

Я знал одного юношу из числа моих знакомых, который завяз в любви и запутался в ее силках, и его измучила страсть и извел долгий недуг. И душе его не была приятна молитва Аллаху о снятии того, что было с ним, и язык его не мог ее выговорить — он молился только о сближении и о том, чтобы овладеть той, кого полюбил, несмотря на великое свое испытание и долгие заботы. Что же подумать о больном, который не хочет прекращения своей болезни! И однажды я сидел с ним и, увидев, как он подавлен и молчалив и как ему плохо, огорчился этим. — Да поможет тебе Аллах! — сказал я ему между другими речами и увидел на его лице выражение отвращения. Я скажу о подобном ему такие стихи из длинной поэмы:

Я наслаждаюсь страданьем из-за тебя, о мечта моя, и, пока длятся дни, я от тебя не уйду. Если скажут мне: — Ты забудешь любовь к ней, — нет у меня иного ответа, кроме ляма и алифа [25] .

Рассказ.

Эти признаки противоположны тому, что рассказывал мне про себя Абу Бекр Мухаммад ибн Касим ибн Мухаммад аль-Кураши, по прозванию аш-Шалаши — один из потомков имама Хишама ибн Абд ар-Рахмана ибн Муавии [26]. Он совершенно никого не любил и не тосковал о друге, уехавшем от него, и не переходил от границ дружбы и привязанности до пределов любви и увлечения, с тех пор как был сотворен.

Глава о признаках любви.

У любви есть признаки, которые проследит понятливый и дойдет до них проницательный, и первый из них — долгий взгляд. Глаза — раскрытые ворота души и они сообщают ее тайны, открывают ее сокровенные помыслы и изъясняют сокрытое в ней, и ты видишь как взор, не мигая, движется с движениями любимой поворачивается, когда она повернется, и направляется туда куда она направилась, точно хамелеон за солнцем. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи:

И нет для глаза моего остановки ни на ком, кроме тебя, точно ты, как говорят, из камня бахт [27] Я склоняю его туда, куда ты склоняешься, как бы ты ни повернулась, подобно определению и определяемому в грамматике.

Еще признак любви, когда начинают разговор, который едва ли обращен к кому-нибудь, кроме любимой, хотя бы говорящий и старался показать, что это не так, — и поистине, его притворство ясно видно тому, кто его наблюдает. Другой признак любви, — если смолкают, прислушиваясь к речам любимой, когда она говорит, и восторгаются всем, что она сделала, будь это сущая нелепость и нарушение обычаев, и объявляют ее правою, хотя бы она и солгала, и соглашаются с нею, если она и обидела, и свидетельствуют за нее, хотя бы и была она несправедлива, и следуют ей, каким бы она путем ни шла и с какой бы стороны ни понимала сказанное.

К признакам любви относится и ускорение пути к тому месту, где пребывает любимая, и старание сесть вблизи от нее и к ней приблизиться; любящий бросает все занятия, вынуждающие покинуть любимую, пренебрегает всяким важным делом, заставляющим с ней расстаться, и замедляет шаги, уходя от нее. Об этом я скажу стихотворение:

Уходя от тебя, я иду походкою пленника, ведомого на гибель, А идя к тебе, я подгоняю себя, как луна, когда она спешит к краю неба. Когда же я встаю, то поднимаюсь так медленно, как высокие неподвижные звезды.

К признакам любви относится также и замешательство, овладевающее влюбленным, и его явный испуг, если он внезапно увидит любимую или та неожиданно появится; к ним же принадлежит волнение, охватывающее влюбленного, если он увидит кого-нибудь, кто похож на любимую, или вдруг услышит ее имя. Я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:

Когда только глаза мои видят одетую в красное, мое сердце разрывается и раскалывается от печали. Она стала проливающею кровь людей, и одежда ее, пропитанная ею, приняла цвет сафлора.

Еще признак любви, когда человек щедро отдает что может, из того, в чем раньше отказывал, словно это его одарили и об его счастье стараются; все это для того, чтобы проявить свои хорошие качества и вызвать к себе желание. Сколько скупых от того расщедрилось, и угрюмых развеселилось, и трусов расхрабрилось, сколько грубых по природе взволновалось, и глупых научилось, и неряшливых прибралось, и бедняков украсилось! Сколько людей в летах молодилось, сколько благочестивых сделалось бесстыдными и сколько безупречных опозорилось!

Все эти признаки бывают раньше, чем загорится огонь любви, и запылает ее пожар, и вспыхнут ее головни, и взлетит ее пламя; когда же любовь овладеет и схватит своей хваткой, тогда увидишь ты тайные беседы и явное пренебрежение ко всем, кто присутствует, кроме любимой.

У меня есть стихи, в которых я собрал многие из этих признаков. Вот часть их:

Я люблю беседу, когда напоминают мне о ней, и веет на меня запахом благовонной амбры. Если заговорят, я слышу от тех, кто сидит со мною рядом, лишь слова прекрасной, игривой, И, будь со мной повелитель правоверных, из-за него я не оставил бы любимую. Уходя от нее поневоле, я не перестаю к ней оборачиваться, а иду я походкой того, у кого стерты ноги. Глаза мои на ней, а тело мое от нее удаляется, и оборачиваюсь я к ней, как утопающий к берегу. Я давлюсь водой, вспоминая, что она далеко, как раскрывающий рот среди пыли и зноя. И если спросишь ты, можно ли направиться к небу, я скажу: — Да, и я знаю, где ступени.

К числу признаков любви и ее свидетельств, ясных для всякого, кто обладает зрением, относится великая и частая веселость влюбленных, которым тесно в широком помещении, и то, что один из них тянет к себе вещь, которую взял другой, и частые подмигиванья украдкой, и стремление опереться на любимую, и старание коснуться ее руки во время разговора и по возможности дотронуться до видимых членов тела, и выпивание остатков из сосуда, оставленных любимою, ища того места, которое касалось ее рта.

А есть среди них и признаки, противоположные друг другу, и возникают они по мере возникновения поводов и явлений, их вызывающих, и причин, приводящих их в движение, и мыслей, возбуждающих их. Противоположности сходны, и вещи, дойдя до пределов взаимной противоположности и остановившись у крайних границ несходства, становятся похожими, по могуществу Аллаха, великого, славного, от которого заблуждаются умы. Вот и снег, если долго держать его и руке, производит действие огня, и ты видишь, что радость, когда перейдет меру, убивает, и огорчение, когда перейдет меру, убивает, и когда усилится и продлится смех, то из глаз начинают течь слезы, и подобного в мире много. Мы видим, что, когда влюбленные одинаково любят и их любовь, крепко утвердилась, учащаются между ними беспричинные приступы гнева, и умышленное противоречие в словах, и нападки друг на друга из-за всякого малого дела, и каждый из них наблюдает за всяким словом, которое проронит другой, и толкует его не в том смысле, — все это для проверки, чтобы выяснить, что думает каждый из них о другом. И разница между этим и настоящей неприязнью и несходством, которое порождается ненавистью и взаимным несогласием, — в быстроте прощения. Ты замечаешь, что влюбленные достигли пределов разногласия, и считаешь, что даже у человека со спокойной душою, свободного от ненависти, оно исправится лишь через долгое время, а у завистника не залечится никогда, — и немедленно после этого видишь ты, что они вернулись к прекраснейшей дружбе, и упреки остались безнаказанными, и пали разногласия, и обратились влюбленные в этот же самый миг к смеху и шуткам. Так бывает и один час многократно, и, если ты видишь это между двумя людьми, пусть не смущает тебя колебание и не входит в тебя никакое сомнение, — не сомневайся, что между ними скрытая тайна любви, и реши это решением того, кого ничто от него не отклонит. Вот тебе правильная проверка и верная проба; это бывает только от одинаковой любви и истинной дружбы, и я часто это видел.

Еще признак любви, когда ты видишь, что влюбленный стремится услышать имя любимой и наслаждается разговорами о ее делах, обращая их в привычку. Ни от чего он никогда так не оживляется, как от этих разговоров, и не удерживает его от них опасение, что догадается слышащий и поймет присутствующий.

Любовь к чему-нибудь делает тебя слепым и глухим, и если бы мог влюбленный сделать так, чтобы в том месте, где он находится, не было разговоров ни о ком, кроме любимой, он, наверное, не ушел бы оттуда.

Тому, кто искренне любит, случается приступить к кушанью, которого ему хочется, но едва взволнуется в нем воспоминание о любимой, как кушанье становится ему поперек горла и застревает у него в гортани. То же бывает и с водой или при разговоре: влюбленный весело начинает с тобою беседу, но является ему мысль из мыслей ума о той, кого он любит, и становится видна перемена в его разговоре и краткость в речах, и признаки этого — угрюмое молчание, понурый вид и великая замкнутость. И был он весел лицом и подвижен, и делается грустным, расстроенным, смущенным душой и малоподвижным, раздражаясь от одного слова и тяготясь вопросами.

К признакам любви принадлежит и любовь к одиночеству, и склонность к уединению, ' и похудание тела, без жара в нем или боли, мешающей перемещаться, двигаться и ходить. Это указание, которое не лжет, и не обманывающий признак недуга, скрытого в душе.

Бессонница — одно из явлений, присущих влюбленным, и стихотворцы часто описывали ее, говоря, что влюбленные — пастухи звезд, и описывали длину ночи, а я говорю об этом, упоминая о сокрытии тайны и о том, что она узнается по признакам:

Облака научились от моих слезных протоков и потекли непрерывными, проливными дождями. И стала ночь потому моим товарищем и против бессонницы мне помощником. И если не рассеется мрак под утро, о, тогда не сомкнутся сном мои веки! Нет для нас дороги ко дню, и бессонница все сильней с каждым мгновеньем, И как будто ночные звезды, чей блеск укрывают тучи от взгляда глаз, - Мои тайные думы в любви к тебе, о мечта моя, — они не проявляются иначе, как в мыслях.

О подобном же я скажу отрывок; вот часть его:

Я пасу звезды, как будто взялся я пасти их все — и неподвижные и движущиеся. И как будто бы эти звезды и ночь — огни страсти, что вспыхнули в мыслях моих среди мрака. И как будто стал я сторожем в саду зеленом, где трава опоясана нарциссами. Будь жив Битлимус [28] , убедился бы он, что я сильнее всех людей в наблюдении бега звезд.

О вещах вспоминают из-за того, что заставляет их вспомнить. Мне пришлось в этом стихотворении сравнить две вещи с двумя другими вещами в одном стихе — в том, который начинается словами: «И как будто бы эти звезды и ночь…». Это находят удивительным в стихах, но у меня есть нечто более совершенное — сравнение трех вещей в одном стихе и сравнение четырех вещей в одном стихе, и оба они в этом отрывке, который я приведу. Вот он:

Тоскующий пленный, он не спит, мучась бессонницей; от вина придирок он все время бесчинствует. В один час он покажет тебе чудеса — и враждебен, и нежен, и приближается, и удаляется. И как будто разлука, укор, и разрыв, и прощение — встреча и расхождение звезд, несчастный и счастливый признак. Он сжалился над моей страстью после долгих отказов, и стал я внушающим зависть, а раньше я сам завидовал. Мы наслаждались у блестящего цветка в саду, напоенного облаками, и склонялся он, хваля Аллаха. И кажется, что дождь, и облака, и благовонный сад — слезы, и веки, и румяные щеки.

Пусть же не осудит меня осуждающий за то, что я употребил слово «киран». Люди, сведущие в звездах, называют «киран» — встречу двух звезд в одном градусе.

У меня есть также нечто более совершенное, чем это, — сравнение пяти вещей в одном стихе из такого отрывка; вот он:

Я остался с нею один, а вино было для нее третьим, и темнота ночи растянулась, всюду проникая. О девушка, — мне нет жизни иначе, как вблизи от нее, а разве в стремлении к жизни есть — горе тебе! — преступленье? И как будто я, и она, и чаша, и вино, и мрак ночи — роса, дождь, и жемчуг, и золото, и агат.

Вот нечто, чего нельзя превзойти, и никто не способен на что-нибудь большее, так как размер стиха и построение имен не допускает ничего большего, нежели это.

На влюбленного нападает беспокойство из-за двух причин, и одна из них, — когда он надеется на встречу с любимой, но при этом случается препятствие.

Рассказ.

Я хорошо знаю одного из тех, кому любимая обещала посещение, и я видел его тогда только расхаживающим взад и вперед, и не утверждался в нем покой, и не стоял он на одном месте, то приходя, то уходя, и радость делала его из основательного легкомысленным и из степенного торопливым.

Мною сказано об ожидании посещения:

Я оставался, пока пришла ко мне ночь, надеясь на встречу с тобою, о надежда моя и предел мечтаний! И повергло меня в отчаяние наступление мрака, хотя я не таков, чтобы отчаяться, когда ночь примыкает ко дню. У меня есть признак, испытание которым не лжет, подобным ему руководствуются в сомнительном деле. Ведь если бы ты хотела посетить, не было бы мрака и свет длился бы среди нас, не угасая.

А вторая причина, — когда возникает между влюбленными случайное недовольство, сущность которого известна только по описанию других. Тут увеличивается беспокойство любящего, пока не узнает он в точности, — тогда исчезает то, что его тяготило, если он надеется на прощение, или же беспокойство превращается в печаль и грусть, если любящий опасается разрыва. Но случается любящему и унижаться из-за суровости к нему любимой; это встретится и будет разъяснено в своей главе, если захочет Аллах великий.

Одно из явлений любви — сильное огорчение и смущение, прерывающее речь, которое одолевает любящего, когда он видит, что любимая от него отвернулась и его избегает. А проявляется это в стенаниях, малой подвижности, оханье и глубоких вздохах, и об этом я скажу стихотворение, где есть такой стих:

Прекрасное терпение заточено в тюрьму, а слезы из глаз текут свободно.

Еще признак любви, когда ты видишь, что любящий так любит семью возлюбленной, ее родных и близких, что они значат для него больше, чем его семья, и он сам, и его родные, и все его близкие.

Плач тоже принадлежит к признакам любви, но только люди отличаются в этом один от другого. Есть среди них обильные слезами, глаза которых льют ливни, и отвечает им их глаз, и слезы к ним являются, когда они захотят; а есть люди, лишенные слез, с застывшими глазами, и я из их числа, и причиною этого было то, что я долго ел ладан из-за сердцебиения, которое случалось у меня в юности. Меня постигает тяжелое бедствие, и я чувствую, как раскалывается и разрывается у меня сердце, и ощущаю я в сердце кусок горше колоквинта [29], который мешает мне как следует выговаривать слова, а иногда я едва не давлюсь своим дыханьем, но глаз совершенно не отвечает мне — только в редких случаях прольет малую толику слез.

Рассказ.

Этот отдел заставил меня вспомнить день, когда я и мой товарищ Абу Бекр Мухаммад ибн Исхак прощались с Абу Амиром Мухаммадом ибн Амиром, другом нашим, — да помилует его Аллах! — при отъезде его в путешествие на Восток, после которого мы его не видели. И Абу Бекр начал плакать, прощаясь с ним, и говорить, приводя такой стих поэта:

О, поистине, глаз, который в день Васита не отдаст за тебя остаток слез, действительно застывший.

(Это стих из поминального стихотворения о Язиде иби Омаре ибн Хубейре [30], да помилует его Аллах!) А мы стояли на берегу моря в Малаге [31]. И я стал усиленно сетовать и горевать, но мой глаз не помог мне, и тогда я сказал, отвечая Абу Бекру:

Но поистине, муж, не утративший благой стойкости, когда расстаешься ты с ним, — действительно терпеливый.

А насчет обычного поведения людей я скажу стихи из поэмы, которую я сложил раньше, чем достиг зрелости. Вот ее начало:

Признак печали — огонь, вспыхивающий в сердце, и слезы, что текут и льются по щекам. Если скрывает влюбленный тайну ребер своих, то слезы глаз открывают и выдают ее, Если потекли слезы из-под века глаз, — значит, в сердце недуг страсти, причиняющий боль.

Бывают при любви и злые мысли, и подозрительность к каждому слову со стороны одного из влюбленных, и понимание их не с той стороны, — в этом корень упреков между любящими.

Я, право, знаю людей с наилучшими мыслями, просторнейшей душой, величайшим терпением, наибольшей способностью прощать и с самым широким сердцем, которые ничего не могли снести от любимой, и едва возникало у них малейшее разногласие, как они выражали разнообразные упреки и равносторонние подозрения. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи:

Я дурно думаю о всяком ничтожном деле, которое ты совершишь, и ничтожен тот, кто пренебрегает малым, Чтобы не увидели корней разрыва и неприязни, — ведь в начале огня бывают искры. И корень великих дел — ничтожнейшие из них, и от малой косточки видишь ты деревья.

И ты видишь, что, когда влюбленный не уверен, что сердце любимой останется к нему расположенным, он начинает очень остерегаться того, чего не остерегался раньше, и старается исправить свои речи и сделать красивыми свои движения и взгляды — в особенности, когда ему на беду послан клеветник и испытан он человеком задорным.

А признаки этого в том, что любящий наблюдает за любимой и запоминает все, что она делает. Он ищет о ней сведений, чтобы его не миновали ни мелкие из них, ни важные, и следит за ее движениями, — и, клянусь жизнью, ты видишь, что тупой становится в этом положении проницательным и беспечный внимательным.

Рассказ.

Однажды я был в Альмерии и сидел в лавке Исмаила ибн Юнуса, врача-исраильтянина, — а он был прозорлив в чтении по лицам и хорошо умел это делать. Мы были среди друзей, и Муджахид ибн аль-Хусейн аль-Кайси спросил Исмаила: — Что ты скажешь про этого? — и он указал на человека, удалившегося от нас II сторону, а имя его было Хатим, и прозывался он Абу-ль-Бака. И врач смотрел на него недолгое время, а потом сказал: — Это человек влюбленный. — Ты прав, но почему ты сказал это? — воскликнул Муджахид, и врач молвил: — Только из-за крайнего замешательства, видимого у него на лице, не говоря о прочих его повадках, я понял, что он влюблен, и в этом нет сомнения.

Глава о полюбивших во сне.

Всякая любовь неизбежно должна иметь причину, которая была бы основой ее, и я начну с самого отдаленного, что возможно, из ее причин, дабы текла речь по порядку и было всегда вначале легкое и ничтожнейшее. Одна из причин ее — нечто, о чем бы я не упомянул, если бы не видел этого, — так это необычайно.

Рассказ.

Однажды я вошел к Абу-с-Сирри, Аммару ибн Зияду, другу нашему, вольноотпущеннику аль-Муайяда, и нашел его задумчивым, озабоченным. Я спросил его, что с ним, и он некоторое время отказывался отвечать, а потом сказал: — Со мною диво, никогда неслыханное! — Что же это? — спросил я, и Абу-с-Сирри молвил: — Я увидел во сне сегодня ночью девушку и проснулся, и пропало из-за нее мое сердце. Я обезумел от нее, и поистине, я в самом тягостном состоянии любви к ней.

И он оставался многие дни, больше месяца, огорченным и озабоченным, и ничто не было ему приятно из-за его тоски, пока я не начал его бранить и не сказал ему: — Большая ошибка, что ты занимаешь душу неистинным и привязываешься воображением к исчезнувшему, ненаходимому. Знаешь ли ты, кто она? — Нет, клянусь Аллахом! — отвечал он, и я воскликнул: — Поистине, слабы твои суждения и поражена твоя прозорливость, раз ты любишь того, кого никогда не видел, кто не создан и кого нет на свете! Если бы ты влюбился в изображение из изображений в бане [32], тебе было бы, по-моему, более простительно! — И я не отставал от него, пока он не утешился, а это едва ему удалось.

Это, по— моему, внушения души и пучки ее грез, и входит это в главу о желаниях и воображении мысли. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи:

О, если бы знать мне, кто она была и как прилетела, — появление ли солнца она, или месяц? Мысль ли это ума, созданная размышленьем, или образ души, рожденный думами, Или это образ мечты моей, в душе возникший, — его представил себе и постиг мой взор. Или же нет всего этого, и она — превратность, с которой пришла судьба, чтобы причинить мне смерть?

Глава о полюбивших по описанию.

Один из необычайных корней любви, когда любовь возникает от описания, без лицезрения. От этого возвышаются до всей любви вообще, и бывает обмен посланиями и переписка, и забота, и страсть, и бессонница без того, чтобы видеть. Поистине, рассказам, и восхвалению красот, и описанию событий присуще явное влияние на душу, а когда ты услышишь пение девушки из-за стены, бывает это причиной любви и озабоченности разума. Все это случалось не с одним человеком, но, по-моему, это здание шаткое, без основания. Ведь когда тот, кто отдал весь свой ум любви к человеку, которого он не видел, остается один со своими мыслями, непременно возникает в душе его образ, который он себе представляет, и существо, которое он ставит перед собою в своих помыслах. В его мыслях не рисуется ничего другого, и он устремляется воображением к этому образу, и если случится в какой-нибудь день его увидеть, тогда дело становится крепче или совсем уничтожается, — оба эти исхода случались и известны.

Чаще всего это случается между затворницами из благородных домов, живущими во дворцах, за завесой, и близкими им мужчинами; любовь женщин при этом упорнее, чем мужская любовь, ибо они слабы и их природные свойства быстро отвечают в этом деле, и любовь овладевает ими. Об этом я скажу стихотворение, где есть такие стихи:

О хуливший меня за любовь к той, кого глаз мой не видел, Ты перешел меру, приписывая мне в любви слабость! Скажи мне, узнается ли когда-нибудь рай иначе как по описанию?

Я скажу также стихи о восхищении песней без того, чтобы упал взор на самого поющего; вот один из них:

Войско страсти расположилось в моем слухе, и выступает оно против моих зрачков.

И еще скажу я о том, как расходится истина с предположениями любящего, когда случится увидеть любимую:

Мне описывали тебя, и когда увидел я то, что они описали, я понял, что это вздор. Барабан — пустая кожа, но от гула его и страшится человек, и пугается.

А о противоположном я говорю:

Мне описывали тебя, и вот мы повстречались, и стала мысль очевидной истиной. Ведь описание райских садов не в силах сказать правду о их великолепии.

Такие обстоятельства часто случаются между друзьями и приятелями. О себе я расскажу.

Рассказ.

Между мной и одним человеком из шерифов [33] была крепкая дружба, и мы часто друг к другу обращались, но никогда не виделись. Потом Аллах даровал мне с ним встречу, и прошло лишь немного дней, как между нами возникла великая неприязнь и сильное отчуждение, которое продолжается до сей поры. Я сказал об этом отрывок, где есть такой стих:

Ты изменил наши прежние свойства на отвращение и крайнюю ненависть, как изменяются страницы рукописи при переписке.

Противоположное этому случилось у меня с Абу Амиром, сыном Абу Амира [34], милость Аллаха над ним! Я испытывал к нему истинное отвращение, и он ко мне также, хотя он не видел меня и я не видел его; основанием этого были постоянные сплетни, которые переносились к нему от меня и ко мне от него, и подкрепляла их неприязнь между нашими отцами, соперничавшими из-за благосклонности султана и мирских почестей, которыми они пользовались. Потом Аллах помог с ним свидеться, и он был для меня любимейшим из людей, и я для него также, пока не встала между нами смерть.

Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Вот брат, с которым мне досталась встреча, и создала она к нему благородную дружбу. А раньше не терпел я с ним соседства и не желал иметь его своим другом. И был он ненавистен и стал любимым, и был тягостен и сделался легким. И прежде всегда от него убегал я; теперь же я постоянно бегу к нему.

Что же касается Абу Шакира Абд ар-Рахмана ибн Мухаммада аль-Кабри, то он долго был моим другом, не видев меня, а потом мы встретились, и дружба укрепилась и стала неразрывна и продолжается до сих пор.

Глава о полюбивших от одного взгляда.

Часто любовь пристает к сердцу от одного взгляда, и такая любовь разделяется на два вида. Первый вид противоположен тому, что было сказано раньше, и состоит он в том, что человек влюбляется в образ женщины, не зная, кто она, и не ведая ее имени и местопребывания; это случилось не с одним человеком.

Рассказ.

Рассказывал мне друг наш Абу Бекр Мухаммад ибн Ахмад ибн Исхак со слов одного верного человека, имя которого выпало у меня из памяти (я думаю, это был кади Ибн аль-Хаза), что Юсуф ибн Харун, поэт, прозванный ар-Рамади [35], проходил однажды мимо Ворот Москательщиков в Кордове. А это было место, где собирались женщины. И ар-Рамади увидел девушку, которая захватила целиком его сердце, и любовь к ней проникла во все его члены, и сошел он с дороги в мечеть и пошел следом за девушкой. А она быстро шла к мосту и, перейдя его, направилась в местность, называемую Пригород, и, оказавшись у гробниц сынов Мервана — да помилует их Аллах! — что построены над их могилами на пригородном кладбище за рекою, она увидела ар-Рамади, который удалился от людей и не имел другой заботы, как об этой девушке. И она направилась к нему и спросила: — Что ты идешь позади меня? — и ар-Рамади рассказал ей, как сильно он испытан любовью к ней. — Оставь это! — сказала девушка, — и не ищи моего позора. Тебе нечего меня желать, и нет к тому, чего ты хочешь, пути. — Я удовлетворюсь взглядом, — сказал ар-Рамади, и девушка молвила: — Это тебе дозволено. — О госпожа, свободная ты или невольница? — молвил ар-Рамади. — Невольница, — ответила девушка. — А как твое имя? — спросил ар-Рамади, и она ответила: — Хальва [36]. — А чья ты? — спросил ар-Рамади, и девушка молвила: — Клянусь Аллахом, знание того, что на седьмом небе, ближе к тебе, чем то, о чем ты спросил! Оставь же невозможное. — О госпожа, а где я тебя после увижу? — сказал ей ар-Рамади, и девушка отвечала: — Там, где ты увидел меня сегодня, в такой же час, каждую пятницу. Или уходи ты, или уйду я, — сказала она потом, и ар-Рамади молвил: — Иди под охраной Аллаха! — И девушка пошла к мосту, а ар-Рамади невозможно было за нею следовать, так как она оборачивалась, чтобы видеть, провожает он ее или нет. Когда же она миновала ворота моста, ар-Рамади пошел искать ее следов, но не услышал ответа ни на один вопрос о ней. — И клянусь Аллахом, — говорил Абу Омар (то есть Юсуф ибн Харун), — я не покидал Ворот Москательщиков и Пригорода с того времени и до сей поры, но не напал на сведения о ней, и не знаю я, небо ли ее слизнуло, или земля ее поглотила. И поистине, из-за нее в моем сердце нечто жарче углей. — Это та Хальва, любовь к которой он воспевал в своих стихах; потом он напал на вести о ней, после того как ездил из-за нее в Сарагосу [37], и это длинная история.

Подобное этому многочисленно, и я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:

Глаза мои сорвали в моей душе печали дум, и послала она слезы, чтобы отомстить взорам. Как взглянешь ты на поступок слез, когда наказывают они глаза, топя их в своих обильных ливнях? Я не встречал ее так, чтобы узнать, прежде чем ее увидел, и последняя моя встреча с ней — минута первого взгляда.

Другой вид такой любви противоположен той главе, которая пойдет после этой главы, если захочет Аллах, и состоит он в том, что человек влюбляется с одного взгляда в девушку, известную ему по имени, жилище и происхождение которой он знает. Отличие здесь в быстром или медленном наступлении конца. Если кто полюбил с одного взгляда и быстро привязался после беглого взора, — это указывает на малую стойкость, говорит о быстром утешении и свидетельствует о непостоянстве и пресыщении. Так бывает во всех вещах: что скорее вырастает, скорее кончается, а что медленней возникает, медленней исчезает.

Рассказ.

Я хорошо знаю юношу из сыновей писцов, которого увидела женщина благородной семьи, высокого положения, скрытая за плотной завесой. Он проходил, и она заметила его, смотря из одного места, бывшего в ее жилище, и привязалась к нему, и он привязался к ней. И они долго одаряли друг друга посланиями, держась на острие более тонком, чем лезвие меча, и если бы я не отказался от намерения раскрывать в этом своем послании хитрости и говорить о кознях, я бы рассказал достоверные вещи, которые смущают смышленого и ошеломляют разумного. Да опустит Аллах, по своей милости, покров свой на нас и на всех мусульман и да избавит он нас от зла!

Глава о тех, кто влюбляется лишь после долгого срока.

Среди людей есть и такие, чья любовь становится настоящей только после долгих шептаний, и частых свиданий, и продолжительной дружбы. Вот что скорее всего продлится и укрепится, и не оставит на этом следов бег ночей, — что вошло с трудом, не легко и выходит. Таков и мой обычай, и в предании дошло, что Аллах, великий и славный, сказал душе, когда он велел ей войти в тело Адама — а оно было глиняное, — и душа устрашилась и испугалась: — Входи поневоле и выходи поневоле. — Это было рассказано нам нашими наставниками.

Я видел людей с подобным свойством, которые, почувствовав в душе своей начало любви и распознав в себе, из-за предпочтения, склонность к какому-нибудь образу, прибегали к разлуке и прекращали посещения, чтобы не увеличилось то, что они испытывают, но выходило это дело из их рук, и становилась смерть между ослом и прыжком [38].

Это указывает на то, что любовь крепко пристает к сердцу людей с таким качеством, и если она овладеет ими, то никогда не уйдет. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Я удаляюсь от треволнений любви, ибо счел я, что оборвать — качество прямо идущего. Я видел: в начале любви обращаешь ты глаза твои к цветам ланит, Но, пока наслаждаешься ты в уединенье, вдруг оказался ты в кольцах цепей, Как тот, кто обманут был близостью мелкой воды и поскользнулся, и исчез в полноводных потоках.

И поистине, долго дивлюсь я всякому, кто утверждает, что влюбляется от одного взгляда, и едва ему верю. Я считаю такую любовь лишь видом страсти, а чтобы она овладела в моих мыслях глубиной души и проникла за преграды сердца, то я не думаю этого. Любовь никогда не прилеплялась к моему сердцу иначе как через долгое время после того, как человек не покидал меня целую вечность, и я брался с ним за все важное и неважное. Таков я и в забвении и в тоске: я никогда не забывал дружбы, и моя тоска обо всем, что знал я прежде, поистине, заставляет меня давиться водой и задыхаться, глотая пищу. Спокоен тот, у кого нет этого свойства!

Я ни от чего не чувствовал пресыщения, после того как узнавал что-нибудь, — никогда не спешил ни с кем сдружиться при первой же встрече и не желал перемены в чем-нибудь из своих пожиток, — ибо я говорю не об одних друзьях и братьях, но обо всем том, чем пользуется человек из одежды, верховых животных, кушаний и другого.

Я не наслаждался жизнью и не покидала меня молчаливость и замкнутость с тех пор, как отведал я вкус разлуки с любимыми, и поистине, эта печаль постоянно ко мне возвращается и горесть забот непрестанно меня посещает. Воспоминание о том, что прошло, всегда делало мою жизнь горькой, когда начинал я ее сызнова, и поистине, я — убитый заботами в числе живых и погребенный печалью среди жителей мира. Аллах же хвалим при всяком положении, нет бога, кроме него!

Обо всем этом я скажу стихотворение, где есть такие стихи:

Правдивая любовь не бывает дочерью часа, и не дает огниво ее огня, когда хочешь. Но не спеша идет она и зарождается от долгого слияния; крепко стоят устои ее. Не близки к ней перемена места и уменьшение, не далеки от нее неподвижность и увеличение. В подтверждение тому видим мы, что всякий росток, растущий быстро, вскоре погибает. Но я — земля твердая, жесткая, — трудно любому посеву ее подчинить.
Не проникают в нее его корни, и не заботит ее, чтобы щедрым был дождь.

Но пусть не подумает думающий и не вообразит воображающий, будто все это противоречит моим словам, начертанным в начале послания, что любовь — связь между душами в их основном, вышнем мире, — напротив, это подкрепляет их. Мы знаем, что душу в этом нижайшем, мире окутывают завесы и постигают случайности, и окружают ее свойства земных сфер, которые скрывают многие ее качества, и хотя не изменяют их, но становятся перед ними. А на соединение можно действительно надеяться лишь тогда, когда душа к нему расположена и подготовлена, и после того как дошло до нее знание о том, что с нею сходно и согласно, и скрытые свойства души были противопоставлены сходным с ним свойствам любимой. Тогда душа соединяется подлинным соединением, без препятствия.

Что же до того, что возникает с самого начала из-за каких-нибудь явлений телесного предпочтения и одобрения взором, который не переходит за пределы красок, то в этом тайна страсти и ее истинный смысл. Когда же страсть увеличивается и минует этот предел, и совпадает с усилением ее сближение душ, в котором равно участвуют и душа, и природные свойства, — тогда она называется любовью.

Отсюда и входит ошибка к тому, кто утверждает, что он любит двоих и влюблен в двух разных людей. Это является лишь со стороны страсти, о которой мы только что упоминали, и она называется любовью в переносном смысле, а не в подлинном. Что же касается души любящего, то у него нет избытка склонности, который он мог бы обратить на дела веры и земной жизни) — как же быть тут увлечению любовью к другой? Об этом я говорю:

Солгал утверждающий, что любовь к двоим суждена, как солгал об основах веры Мани [39] . Нет в сердце места для двух любимых, и не будет более новое вторым. Как разум един и не знает творца, кроме единого милосердного, Так и сердце едино и может осилить лишь одного, Далеко он или близко. Говорящий так сомневается в законе любви, и далек он от здравой веры. Так же и вера в бога — единая она и прямая; нечестив тот, кто имеет две веры.

Глава о тех, кто полюбил какое-нибудь качество и не любит после того других, с ним не сходных.

Знай — да возвеличит тебя Аллах! — что любви присуща действительная власть над душами и решающая сила; повелению ее не перечат, запрета ее не ослушаешься и власти ее не преступить; покорность ей неотвратима, и проникновение ее неотразимо. Она расплетает плотно свитое, ослабляет крепкое, размягчает застывшее, колеблет устойчивое, поселяется в оболочке сердца и разрешает запретное. Я видывал многих людей, которых нельзя заподозрить в отсутствии проницательности, и нет опасений, что пало их знание, расстроилось умение выбирать и ослабла их сметливость, но они описывали возлюбленных, имевших некоторые качества, не одобряемые людьми и недопустимые при красоте, и качества эти становились для тех, кто любил их, привычными и делались мишенью их страстей и предметом их одобрения. А после эти люди уходили, — либо забыв, либо вследствие разлуки или разрыва, или из-за какого-нибудь явления в любви, — но не покидало их одобрение этих качеств и не оставляло их предпочтение подобных свойств другим, более достойным, среди творений, и не питали они склонности к иному, — напротив, эти качества, одобряемые людьми, становились для них неприятными и казались им низкими, пока не покидали они здешнего мира, и кончалась их жизнь в тоске по тем, кого они потеряли, и в любви к той, с кем были они вместе. И не говорю я, что это было с их стороны притворным, — наоборот, это случается по истинному природному свойству и выбору, в котором нет ничего привходящего. Они не видят ничего другого и не заботятся в глубине своих помышлений ни о чем ином.

Я хорошо знаю людей, у чьих возлюбленных была несколько короткая шея, и после этого им не нравились женщины с длинными шеями. Знаю я и человека, который впервые испытал привязанность к девушке, немного малорослой, — он не любил ни одной длинной после этого. Я знаю также человека, полюбившего девушку, рот которой был слегка широк, — ему были противны нее маленькие рты, и он порицал их и испытывал к ним истинное отвращение.

И я описываю не тех, у кого недостаточна доля знания и образования, но говорю о людях, изобильнейше наделенных способностью познавать и наиболее достойных именоваться понятливыми и знающими. А про себя я расскажу тебе, что я полюбил в юности одну свою невольницу — рыжеволосую, и мне не нравилась после этого ни одна женщина с черными волосами, хотя бы были они на солнце или на изображении самой красоты. Я ощущаю это с тех пор в основе своей природы, и душа моя не соглашается на другое и совершенно не любит иных.

То же самое явление произошло с моим отцом — да будет доволен им Аллах! — И так продолжалось до тех пор, пока не пришел к нему его срок.

Что же касается многих халифов из сыновей Мервана [40] — да помилует их Аллах! — и в особенности потомков ан-Насира среди них, то они все созданы с предпочтением рыжего цвета, и ни один из них не расходится в этом с прочими. Мы их видели и видели тех, кто их видел, со времени правления ан-Насира и до сей поры, и все они русые, по сходству с их матерями, так что это стало природным качеством у них всех, кроме Сулеймана аз-Зафира — да помилует его Аллах! — я видел, что у него черные волосы и борода. Что же касается ан-Насира и аль-Хакама аль-Мустансира — да будет доволен ими Аллах! — то рассказывал мне везир, отец мой — да помилует его Аллах! — и другие, что оба они были русые, сероглазые, так же как и Хишам аль-Муайяд и Мухаммад аль-Махди и Абд ар-Рахман аль-Муртада — да помилует их Аллах! — я видел их неоднократно и входил к ним, и видел, что они русые, сероглазые, так же как их дети, и братья, и все их близкие. И не знаю я — по предпочтению ли это, вложенному в них всех природой, или так происходит по обычаю, который был у их предков на этот счет, и они его продолжают. Рыжий цвет ясно виден в волосах Абд аль-Малика ибн Мервана, внука Абд ар-Рахмана, правнука Мервана, сына повелителя правоверных ан-Насира (это тот, которого называют «отпущенным») [41]. Он был лучший поэт из обитателей Андалусии во времена потомков Мервана и чаще всего воспевал рыжеволосых. Я его видел и сиживал с ним.

Но дивиться следует не тому, что полюбит безобразную, а потом эта любовь не будет сопровождать его в отношении других — так бывало, — и не тому, кому свойственно, с тех пор как он существует, предпочитать наиболее низкое, но тому, кто взирал взором истины, и потом одолела его случайная любовь, после того как он долго пребывал в согласии с общим мнением, и изменила она то, что душа его знала прежде, и сделалась эта перемена его природным свойством, а первоначальное свойство исчезло. И он знает преимущество того, чего придерживался он раньше, но, обратившись к своей душе, находит он, что она отвергает все, кроме самого низкого. Дивись же этому могучему одолению и великой власти!

И такой человек — действительно самый правдивый в любви, а не тот, кто украшается свойствами людей, к которым не принадлежит, и приписывает себе склонность, с ним несогласную. Он говорит, что выбирает, кого любить, но если бы отвлекла любовь его зоркость, и похитила его мысль, и унесла его проницательность, -» поистине, стала бы она преградой между ним, и выбором, и желанием. Я говорю об этом в стихотворении, где есть такие стихи:

Среди них есть юноша; возлюбленная у него с короткой шеей, и те, чья шея длинна, в его глазах — джинны [42] . Распространялся он о достоинстве своего выбора, приводя доказательства, истинность которых ясна. Ведь подлинно у серн — о них ходят поговорки, и их красоты вовек не станут отрицать люди - Шея короткая, и нет среди них ни одной с длинней шеей; а разве украшает длинная шея верблюдов? А у другого возлюбленная была с большим ртом, и говорил он: — Достаточно мне газелей среди большеротых. У третьего любимая была малорослой, и говорил он: — Длинные — гули [43] .

И еще я говорю:

Они порицали ее предо мной за рыжие волосы, но я сказал им: — Это ее, по-моему, и красит. Заблуждаясь, порицают они цвет света и золота, по мнению невежды, чьи ошибки долги. И разве хулил порицающий цвет нарцисса и цвет звезд, блистающих вдалеке? И дальше всех созданий Аллаха стоит от всякой мудрости тот, кто предпочитает тело цвета угля и черное. Такой цвет приписывают обитателям геенны, и такова одежда плачущего, лишившегося родных, что надел одежды печали. И с тех пор как блеснули знамена черным, убедились души людей, что нет дороги к пути прямому. [44]

Глава о намеке словом.

Для всего, к чему стремятся, необходимо должен быть вход и способ, чтобы достигнуть этого, — един в создании без посредства только изначальный мудрец, — да возвысится хвала ему! — и первое, чем пользуются ищущие единения и любви люди, чтобы открыть то, что они чувствуют, своим возлюбленным, — намек словом. Они либо произносят стихотворение, либо говорят поговорку или стих со скрытым смыслом, либо задают загадку, либо домогаются разговора, и люди различаются в этом по мере их разумения и сообразно тому, что они видят от своих возлюбленных, — неприязнь, ласку, понятливость или тупость. Я хорошо знаю людей, которые впервые обнаружили свою любовь к той, кого они полюбили, стихами, сказанными мной; с этого или с подобного этому начинает ищущий любви, и если видит он ласку и облегчение, то прибавляет еще; когда же заметит он что-либо подобное, произнося стихи, упомянутые нами, или рассказывая что-нибудь из того, что мы определили, то ожидание ответа — либо словом, либо по выражению лица или по поведению — ужасное состояние между надеждой и отчаянием; если это и краткий миг, это все же приближение к осуществлению надежды или к прекращению ее.

Есть и второй вид намека словом, который бывает только после сговора, когда известно, что любимая любит. Тогда случается и сетовать, и заключать условия, и укорять, и укреплять любовь намеком или словами, в которых виден слышащему иной смысл, чем тот, что придают ему влюбленные. И отвечает слышащий на них ответом, который приводит к цели не словами, а тем, что достигает слуха собеседника и спешит к его воображению, — и вот каждый из говорящих понял другого и ответил ему так, что не понял их никто, кроме тех, кому содействует проникающее чувство, помогает проницательность и оказывает помощь опыт, в особенности если он уловил какие-нибудь мысли влюбленных, — а они редко остаются скрытыми от умеющего хорошо распознавать. Тут уж не скроется от него то, чего любящие желают. Я знаю юношу и девушку, которые любили друг друга. И пожелал он от нее, при одном из сближений, чего-то нехорошего, и сказала она: — Клянусь Аллахом, я пожалуюсь на тебя при людях, открыто, и опозорю тебя скрытым позором! — И, когда прошло несколько дней, явилась эта девушка на собрание к одному из царских вельмож и столпов правления и знатнейших мужей халифата, и было там большое число женщин и евнухов, веления которых боялись. А среди присутствующих находился и тот юноша, так как он был связан свойством с вельможей. В собрании были и другие певицы, кроме той девушки, и, когда дошло до нее пение, она настроила свою лютню и начала петь такие древние стихи:

Газель, напоминающая полную луну, подобная солнцу, вышедшему из-под облака! Он покорил мое сердце томными взорами, а стан его похож на ветвь красотой и стройностью. Я была покорна, как покорен влюбленный, униженный, и смиренна смирением любящего без ума. Будь же близок со мной — я жертва твоя! — дозволенной близостью: я не хочу сближения запретного.

И я узнал об этом деле и сказал:

Случилось недовольстзо, и жалоба на обиду пришла от обидчика, судьи и соперника. Она пожаловалась на то, что было с ней, и не знал никто из тварей, кроме обжалованного, о чем она говорила.

Глава об указании глазом.

Потом, когда наступит согласие и единомыслие, следует за намеком словами указание взглядом глаза. Поистине, оно занимает в этом смысле похвальное место и производит действие удивительное! Им разрывают и соединяют, и угрожают и устрашают, и отгоняют и радуют, и приказывают и запрещают; глазом бьют низких и предупреждают о соглядатае, и смешат и печалят, и спрашивают и отвечают, и отказывают и дают. Для всякой из этих разновидностей есть особое выражение взгляда, но установить и определить его можно, только увидев, и нельзя изобразить и описать эти взгляды, за исключением немногих. Я опишу небольшую часть этих разновидностей: знак концом одного глаза означает запрещение чего-нибудь; опущение век — знак согласия; долгий взгляд указывает на печаль и огорчение; взгляд вниз — признак радости; поднятие зрачков к верхнему веку означает угрозу; поворот зрачков в какую-нибудь сторону и затем быстрое движение ими назад предупреждает о том, про кого упоминали; незаметный знак концом обоих глаз — просьба; быстрое движение зрачками из средины глаза в уголок свидетельствует об отказе; движение зрачками посредине глаз указывает на запрет вообще. Остальное же можно постигнуть, только увидев.

Знай, что глаз заменяет посланца и постигают им желаемое. Четыре чувства — ворота в сердце и проходы в душу, и глаз острее их всех и правильнее в своих указаниях, и охватывает он действием наибольшее пространство. Глаз — верный разведчик души и ее проводник, ведущий на прямой путь, и блестящее ее зеркало, которым воспринимает она сущность вещей, улавливает свойства и познает ощущения. Сказано ведь: передающий — не то, что зритель, — и упомянул об этом Ифли-мун [45], составитель «Чтения по лицам», и сделал он это своей опорой в суждении.

Достаточно видна тебе сила ощущения глаза из того, что если лучи его встретят другие лучи, ясные и чистые, исходящие либо от начищенного железа, либо от стекла или воды, или каких-нибудь блестящих камней, или других тел, гладких и сверкающих, имеющих блеск, яркость и сияние и примыкающих отдаленной своей стороной к телу непрозрачному, скрывающему и непропускающему свет и мутному, — они отражаются, и смотрящий видит и постигает себя воочию. Это самое видишь ты в зеркале; и подобен ты смотрящему на себя глазами другого.

Вот очевидное доказательство этого. Ты берешь два больших зеркала и держишь одно из них в правой руке, позади головы, а второе — в левой руке, напротив твоего лица; затем ты поворачиваешь их немного, пока они не встретятся и не окажутся одно против другого, и тогда ты видишь свой затылок, и все, что сзади тебя. Это происходит потому, что свет глаза отбрасывается к свету зеркала, которое сзади тебя, так как он не находит прохода в зеркале, находящемся перед тобой; когда же не найдет свет прохода и в этом втором зеркале, он возвращается к тому телу, которое напротив него. И если Салих, ученик Абу Исхака ан-Наззама, и оспаривал способность глаза к восприятию, то это слова ошибочные, и никто в этом с ним не согласится, даже если бы не было у глаза иного преимущества, кроме того, что его сущность — самая возвышенная из сущностей и выше их всех по месту, ибо она состоит из света. Не воспринимают красок ничем, кроме глаза, и ничто не бьет так далеко и не достигает столь отдаленной цели, как глаз, ибо он воспринимает тела звезд на отдаленных небосводах, и им видят небо, хотя оно очень высоко и далеко. И все это лишь потому, что глаз по природе своего создания близок к зеркалу, и он достигает неба по своему превосходству, а не потому, что пересекает пространства, останавливается в местностях и перемещается посредством движений. Этого нет ни у одного из чувств: вкусом и осязанием, например, воспринимают лишь то, что находится тут же, а слух и обоняние улавливают то, что к ним близко. Доказательство же превосходства, о котором мы упоминали, в том, что ты видишь кричащего, прежде чем слышишь голос, хотя бы старался ты воспринять то и другое вместе. А если бы восприятие обоими чувствами было одинаковым, глаз, наверное, не опередил бы слуха.

Глава об обмене посланиями.

Потом, когда влюбленные сблизятся, следует пересылка друг другу писем. Письма совершают чудеса, и я видел, что люди, занятые этим, спешат порвать письма, распустить их в воде и уничтожить их след. Немало позора бывало по причине письма, и я говорю об этом:

Тяжко мне сегодня порвать ваше письмо, — но не найдется ничего, что порвет любовь. Предпочел я, чтобы осталась любовь и стерлись чернила, — ведь поистине, ветка следует за корнем. И в скольких письмах смерть для написавшего их, но не знал он об этом, когда составляли письмо его пальцы.

И подобает, чтобы была внешность письма изящной, а предмет его — прекраснейшим. Клянусь жизнью, письма, поистине, заменяют язык в некоторые минуты, если затрудняется человек в выражении или смущается, или устрашен. Да и поистине, прибытие письма к любимой и сознание любящего, что оно попало к ней в руки и она его увидела, дает дивное наслаждение, испытываемое любящим, и заступает оно место свидания. Получить ответ и смотреть на него — радость, равная встрече, и поэтому видишь ты, что влюбленный прикладывает письмо к глазам и сердцу и прижимает его к груди. Я помню одного влюбленного человека, из тех, что знают, что сказать, и умеют описывать и отлично выражают языком то, что у них в душе, и хорошо рассуждают и проникают в тонкости вещей, — и он не оставлял обмена посланиями, хотя сближение было для него возможно, и дом его был близок к любимой, и недалеко было место посещения.

Что же касается разведения чернил слезами, то я знал человека, который это делал, а его возлюбленная платила ему тем, что разбавляла чернила слюной. Об этом я говорю:

Пришел ко мне ответ на письмо, мною посланное, — он успокоил взволнованное и взволновал спокойное. Я поил чернила слезами глаз, когда писал его, как делает влюбленный, не обманщик в любви. И непрестанно стирала вода глаза строки его — о вода глаза, ты стерла его красоты! Из-за слез моих стало начало письма выразительным, а конец его из-за слез оказался исчезнувшим.

Рассказ.

Я видел письмо, которое написал любящий любимой — он порезал ножом руку, и потекла кровь, и опускал он в нее перо и написал ею все письмо целиком. Я видел это письмо, когда оно высохло, и не усомнился, что оно написано лаковой краской.

Глава о посреднике.

Бывает после этого в любви, когда установится доверие и совершенная склонность, что вводят в дело посредника. Его следует выбрать, и отыскать, и избрать, и выискать среди наилучших, ибо он — доказательство разума человека, и в его руке, после Аллаха великого, его жизнь и смерть, и защита, и позор. И подобает, чтобы был посланец человеком достойным по положению и острым, довольствовался бы знаком, попадал бы в цель за отсутствующего, умело действовал бы от себя, создавая собственным умом то, о чем забыл его пославший, сообщал бы тому, кто его отправил, обо всем, что увидит он, в точности, скрывал бы тайны, соблюдал бы условия, был бы верным, неприхотливым и искренним советчиком. А если кто отступил от этих качеств, то вред от него для пославшего соразмерен тому, насколько у него их не хватает. Об этом я скажу стихотворение, где есть такие стихи:

Твой посланный — меч в руке твоей; выбирай же лучший и не бей им, раньше чем придашь ему блеск. А если у кого меч затупился, — вред от него обратится на то, что он разумел по своей глупости.

И чаще всего пользуются любящие для посылок либо безвестным, на которого не обратят внимания и не вздумают его остерегаться из-за его молодости, или потертой одежды, или неряшливого вида, либо почтенным человеком, которого не коснутся подозрения из-за благочестия, проявленного им, или из-за далеких лет, им достигнутых. Чаще всего бывают такие между женщинами, в особенности среди тех, что с посохами и четками или одеты в две красные одежды [46]; я хорошо помню, как женщины, сокрытые за завесой, остерегались в Кордове этих признаков, когда только их увидят. Посредничают и те, кто занят делом, которое приближает к людям: среди женщин — это лекарки, кровопускательницы, разносчицы, торговки, расчесывательницы волос, плакальщицы, певицы, ворожеи, учительницы, служанки, а также занимающиеся прядением и тканьем и тем, что с этим сходно, или же родственницы получателя послания, которых допускают к нему, не скупясь.

Сколько недоступного стала легким благодаря этим качествам, сколько трудного облегчилось, сколько далеких приблизилось и своенравных стало благосклонными, и сколько бедствий поразило охраняемые завесы, и плотные занавески, и оберегаемые комнаты, и спальни, окруженные стражей, благодаря обладателям таких признаков! Если бы не желание предупредить о них, я бы их и не вспомнил, но я сделал это потому, что прекратилось за ними наблюдение и никому нельзя доверять. Счастлив тот, кто наставляется благодаря другому, ему противоположному! Да опустит Аллах на нас и на всех мусульман свой покров, и да не снимет он со всех нас сени здоровья!

Рассказ.

Я знаю людей, между которыми был посланцем обученный голубь, и письмо привязывали к его крылу. Я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:

Избрал его Нух [47] , и не обманулся он в своей мысли о нем — он возвратился к нему с доброй вестью. Я поручу ему свои письма к тебе — вот послания, которые дойдут до тебя на перьях птичьих крыльев.

Глава о сокрытии тайны.

Одно из свойств любви — сокрытие ее языком и отрицание любящего, если его спросят. И старается он выказать стойкость и хочет, чтобы казалось, что он не занят женщинами и свободен, но это тонкая тайна, и огонь любви, пылающий меж его ребрами, непременно проявляется в поведении его и в глазах — любовь ползет, как огонь в угольках или вода в сухой глине. И можно провести в начале дела того, кто не обладает тонким чувством, но, когда любовь овладеет, это невозможно. Нередко бывает причиной сокрытия любви и то, что любящий остерегается отметить себя этим клеймом в глазах людей, ибо оно, по его словам, черта людей суетных, а сам он бежит от этого и держится в стороне. Но это не способ к исправлению себя. Достаточно мужу, предавшемуся Аллаху, воздерживаться от поступков, запрещенных Аллахом, великим и славным, которые совершает он по своей воле и за которые с ним будет сведен счет в день воскресения. Что же касается до одобрения красоты и подчинения власти любви, то это природное качество, не предписанное и не запрещенное, ибо сердца — в руке вращающего ими, и для них обязательно лишь знание и способность видеть разницу между ошибочным и правильным, и чтобы был человек убежден в истине с полной несомненностью. Любовь — свойство природы, а человек владеет лишь движениями своих стяжающих членов.

Я говорю об этом:

Упрекают за тебя люди, не знающие любви, но равны для меня и хулящий из-за тебя, и молчащий. Они говорят: — Совершенно перестал ты охранять свою честь, — а ты выше их и стоек в законе. И сказал я: — Вот истинное и явное лицемерие, а подобный мне ненавидит лицемеров. Когда пришло запрещенье любви от Мухаммада, и установлено ли в ясном рассказе, что она запретна? Раз я не совершил ничего недозволенного, чтобы бояться пришествия судного дня, когда будет мой лик смущен, Не посмотрю я на речи хулящего за любовь — одинаковы, клянусь жизнью, и громогласный, и шепчущий! Обязывает ли человека что-нибудь, кроме воли его, и за сокрытое слово взыщут ли с молчащего?

Рассказ.

Я знаю человека, которого постигло кое-что из этого, и поселилась страсть между ребрами его. И стремился он отрицать это, пока не стало это дело великим, и узнавал об этом по чертам его тот, кто желал узнать и кто не желал. И того, кто чем-нибудь намекал ему, этот человек бранил и поносил так, что, наконец, те друзья, которые желали его расположения, стали ему внушать, что верят его отрицаниям и считают лжецами думающих иное, и влюбленный радовался этому. И, помню я, сидел он однажды, и с ним был один из наме кавших ему на то, что происходит у него в душе, а влюбленный отрицал сильнейшим отрицанием. И вдруг прошла мимо них та, в привязанности к кому его подозревали, и едва только упал глаз любящего на его возлюбленную, как он задрожал, и изменился его первоначальный облик, и пожелтел цвет его лица, и мысли его речей стали противоречивы, хотя раньше располагал он их стройно. И собеседник его оборвал свою речь, а потом случившееся с ним вызвало упоминание об этом, и ему сказали: — Он не ушел от того, что начал [48]. — Это то, что вы думаете, — ответил влюбленный. — Пусть простит тот, кто простит, и бранит тот, кто бранит!

Я скажу об этом стихотворение, где есть такой стих:

Он живет лишь потому, что жалеет его смерть, видя, как измучило его изнурение.

Я говорю еще:

Слезы любви изливаются, завесы любви разрываются, И сердце, когда появится она, — точно куропатка, зажатая сетью. О други, скажите же — ведь верное мнение бывает общим, - Доколе буду я скрывать любовь, — мне нет от нее убежища!

Но случается это только тогда, когда свойство скрывать тайну и охранять себя восстает против природы влюбленного и одолевает ее, и пребывает тогда скрывающий в замешательстве между двух обжигающих огней.

Нередко бывает причиной сокрытия тайны и то, что любящий жалеет любимую, и поистине, это одно из доказательств верности и благородства природы. Об этом я говорю:

Знают люди, что я юноша влюбленный, огорченный, взятый в плен, — но только кем? Видя, что со мною, убеждаются они, но начнут распытывать, и мысль берут назад. Так и надпись, начертание которой ясно видно нам, но если поищут ее смысла, он неясен; Или голос голубя в ветвях густых: повторяет он напев на все лады, И услаждают его звуки наш слух, но смысл его непонятен, неясен. Говорят они: — Ради Аллаха назови ту, любовь к кому прогоняет от тебя приятность сна! Не бывать тому! Пред тем, чего хотят они, исчезает ум и входят люди в море смуты, И постоянно сомнением они смущены; их мысли — уверенность, а уверенность — мысль.

О сокрытии тайны я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Для тайны есть у меня место, и, поселись в нем живой, не дошли бы до него превратности гибели. Я умерщвляю ее, но жизнь тайны — в ее смерти, как радость пленника любви — в любовной тоске.

А нередко бывает причиной сокрытия то, что опасается любящий для себя дурного, если объявит он о своей тайне, из-за высокого сана любимой.

Рассказ.

Один из поэтов сказал в Кордове стихотворение, в котором воспевал он свою любовь к Субх, матери аль-Муайяда, — да помилует его Аллах! И пропела это стихотворение невольница, которую привели к аль-Мансу-ру Мухаммаду ибн Абу Амиру, чтобы он купил ее, и аль-Мансур приказал убить девушку.

Рассказ.

Из— за подобного же произошло убиение Ахмада ибн Мугиса и истребление семьи Мугиса, и было постановлено, чтобы никого из них никогда не брали на службу, так что стало это причиною их гибели, и род их угас, и уцелел из них только гонимый беглец. И послужило поводом к этому то, что Ахмад ибн Мугис воспел свою любовь к одной из дочерей халифов.

Подобное этому многочисленно. Рассказывают про аль-Хасана ибн Хани [49], что он был увлечен любовью к Мухаммаду ибн Харуну, прозванному «сын Зубейды», и тот почувствовал в нем кое-что из этого и выбранил его за то, что он постоянно на него смотрит. И аль-Хасан, говорят, рассказывал, что он осмеливался долго смотреть на Мухаммада только тогда, когда того одолевало опьянение.

Нередко прибегают к сокрытию и для того, чтобы не отдалилась любимая и не была отдалена.

Я знаю человека, возлюбленная которого была ему подругой и проводила с ним время, но если бы открыл ей любящий малейшим поступком, что он ее любит, наверное, стала бы возлюбленная так же далека от него, как Плеяды — а звезды их высоко, — и такое сокрытие — способ умелого поведения. И достигала непринужденность упомянутого человека при его возлюбленной высших пределов и отдаленнейших границ, но едва лишь открыл он ей то, что испытывал, как стало для него недостижимо малое и ничтожное, и появилось высокомерие и надменность любви, и отказывалось доверие овладеть душой. И исчезла непринужденность, и началась неестественность и ложные обвинения, и был любящий братом и стал рабом, и был он равным и сделался пленником. А если бы открыл он любовь несколько более, так что узнали бы близкие любимой, — право, не увидел бы он ее иначе как во сне, и оборвалось бы малое и великое, и обратилось бы это ему во вред.

Но нередко бывает причиной сокрытия стыд, одолевающий человека, а иногда причина его в том, что любящий видит, что отвернулась от него возлюбленная и отошла, а душа его не терпит унижения, и скрывает он поэтому то, что чувствует, чтобы не обрадовать врагов и не показать им этого. Но кто действительно любит, для того ничтожно все это!

Глава о разглашении.

Случается при любви и разглашение, и порицаемо оно среди явлений, из-за нее возникающих. Разглашению есть много причин, и одна из них то, что совершающий такой поступок хочет нарядиться в наряд влюбленных и войти в их число. Это недопустимый обман, ненавистная наглость и притязание в любви легковесное!

Нередко бывает причиной разглашения и то, что любовь берет верх, и стремление объявить о ней внезапно превозмогает стыд, и не может тогда человек ничем отклонить и отвратить свою душу. Это один из отдаленнейших пределов любви, и проявление ее сильнейшей власти над разумом, и прекрасное предстает тогда в виде безобразного, и безобразное в облике прекрасного, и кажется тут добро злом, а зло добром. Со скольких людей, охраняемых завесой, закрытых покровом и защищенных покрывалом, любовь подняла покров и сделала доступным заповедное, заставив их пренебречь неприкосновенным, и стал такой человек, прежде скромный, заметен, как знамя, и сделался, после спокойствия, притчей! И любезнее всех вещей для него — выдать то, о чем наверное не дал бы ему сказать горячечный озноб, если бы представилось это ему раньше, и долго взывал бы он к Аллаху, ища защиты от этого. И ровным становится тогда то, что было крутым, и ничтожным то, что было дорогим, и легким то, что было трудным!

Я хорошо знаю юношу из мужей благородных и знатных моих друзей, которого поразила любовь к одной девушке-затворнице. И потерял он из-за нее разум, и любовь к ней оторвала его от многих полезных дел, и стали ясны признаки его страсти всякому, кто обладает зрением, так что даже сама девушка упрекала его за то, что по нему видно, к чему ведет страсть.

Рассказ.

Рассказывал мне Муса ибн Асим ибн Амр и говорил он: — Я находился перед лицом Абу-ль-Фатха, отца моего, — да помилует его Аллах! — а он приказал мне написать письмо, — и вдруг заметил глаз мой девушку, которой я увлекался. И не совладал я тогда со своей душой и, кинув письмо из рук, поспешил к этой девушке, и отец мой был поражен и подумал, что со мной случился припадок безумия. Но потом разум возвратился ко мне, и я обтер себе лицо и вернулся, оправдываясь тем, что меня одолело кровотечение из носа.

Знай, что подобные поступки побуждают любимую отдалиться и являют они дурную предусмотрительность и слабое искусство себя вести. Нет вещи среди вещей, при обращении с которой не было бы обычая и способа, и если преступит его стремящийся или будет неловок, следуя ему, его действия обратятся против него, и окажется труд его мучением, и усилия его — прахом, и старания его — излишними. И чем больше будет такой человек уклоняться от правильного пути и дальше удаляться от него в сторону, идя не по той дороге, тем отдаленнее будет он от достижения желаемого. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Не действуй с насмешкою в деле важном, но действуй старательно в малом деле, которого хочешь. Встречай перемены времени, когда они к тебе приходят — а поистине, часты посещения судьбы, - Благим рвением, им подобным, — избавит тебя от малого малое и от тяжкого тяжкое. Не видишь ли ты, что пламя светильника, когда начнет он гореть, гаснет от дуновения, Когда же разгорится огонь и пламя его, то, подув, ты его разжигаешь, и видны тогда его потоки.

Рассказ.

Мне знаком среди обитателей Кордовы один человек из сыновей писцов и знатных приближенных, имя которому Ахмад ибн Фатх. Я знал, что он очень дорожит своей честью и относится к жаждущим знания и ищущим образования и превосходит своих друзей в удалении от мира, опережая их в кротости. Он появлялся только в кружке достойных и был видим лишь в собрании одобряемом; его обычаи были похвальны, и путь его прекрасен; он уводил от людей свою душу и уходил от них ради нее.

А потом судьбы отдалили мой дом от его дома, и первая новость, застигшая меня после того как я вступил в Шатибу, была о том, что он сбросил с себя узду в любви к одному юноше из сыновей мастеров золотых дел, которого звали Ибрахим ибн Ахмад. А я знал, что его качества не заслуживают любви того, в чьей семье благо и знатность, и значительные богатства, и наследственное изобилие, и сделалось для меня достоверно, что Ахмад ибн Фатх обнажил голову и показал лицо, и сбросил повод, и открыл свои черты, и засучил рукава, и направился в сторону страсти. И стал он предметом рассказа сказочников, и сообщали друг другу о нем вестовщики, и передавали молву о нем по странам, и потекла повесть его по земле, неся с собой удивление, и не достиг Ахмад этим ничего, кроме снятия покрова, и разглашения тайны, и распространения дурной молвы. И начались о нем рассказы, и любимый бежал от него совсем и совершенно запретил ему свидания. А Ахмаду не было нужды разглашать, и он был весьма далек от этого и достаточно отдален, и если бы утаил он свою сокрытую тайну и не обнаружил бы смятения своей души, всегда был бы он одет в одежды благополучия и не износил бы облачения скромности. Встречаясь с тем, из-за кого он страдал, беседуя с ним и проводя с ним время, имел бы он надежду и достаточное развлечение, и поистине, веревка оправдания оборвана им же самим, и доказательство против него стоит крепко, если только не расстроилась его проницательность и не был поражен его разум тем великим, что его сокрушило. Нередко это ведет к действительному оправданию; но если сохранился остаток рассудка и держится стойкость, — тогда он не прав, посягая на то, к чему любимый, как знает он, чувствует отвращение и чем тяготится. Не таковы свойства людей любви, и это встретится и будет разъяснено в главе о покорности, если захочет Аллах великий.

А есть и третий вид причин разглашения — и это, но мнению людей разума, вид презренный и поступок низкий. И заключается он в том, что любящий видит со стороны любимой ревность, пресыщение или отвращение и не находит иного пути к мести, кроме открытия и разглашения любви, вред от которого обратится скорее на него самого, чем на ту, кому он хотел повредить. Это величайший позор и наихудший стыд, и сильнейшее свидетельство отсутствия разума и наличия малоумия.

Нередко происходит открытие любви из-за распространившихся разговоров и разнесшихся сплетен, когда совпадают они с пренебрежением к этому любящего, который согласен, чтобы его тайна объявилась, — либо из самодовольства, либо потому, что он отчасти достиг желаемого. Я видел такой поступок со стороны одного моего друга из сыновей военачальников.

Я читал в каких-то рассказах про кочевых арабов, что их женщины не удовлетворяются и не верят страсти любящего, пока не разгласит он и не откроет своей любви к ним и не объявит с ней во весь голос. Я не знаю, что это означает, раз о них говорят, что они целомудренны. Какое же целомудрие у женщины, когда предел ее мечты и радости — стать знаменитою в этом смысле?

Глава о покорности.

Одно из удивительных явлений, случающихся при любви — покорность любимой любящего, который насильно применяет свойства своей природы к свойствам той в кого он влюблен. И видишь ты, что человек суров нравом, тугоузд, норовист, обладает решимостью, пылок в гордости, не терпит несправедливости, но едва только почувствует он веянье любви и кинется в ее пучины, и поплывет в ее море, как суровость обращается в мягкость, тяжелое становится легким, острое тупым, и непокорность сменяется послушанием. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Будет ли близости к нам возвращенье, и есть ли предел переменам судьбы? Ведь стал теперь меч рабом тростинки, а пленная газель превратилась во льва.

Я скажу еще стихотворение, где есть такие стихи:

Поистине, если ты недоволен, я ничтожнейший из погибающих, — я подобен легковесной монете, что скользит из рук отбирающего. Но быть убитым в любви к тебе — наслаждение; дивись же тому, кто гибнет и наслаждается!

Оттуда же:

И если бы увидели лучи твоего лица персы, не нужен был бы им Хурмузан и мобед [50] .

А иногда любимая не терпит выражения жалобы и тяготится, слыша о любовной тоске, и видишь ты тогда, что любящий скрывает свою печаль и сдерживает грусть, храня свой недуг про себя.

Возлюбленный, поистине, клеветник, и, когда обвиняет он, начинаются извинения за любой грех и признания в преступлениях, хотя человек в них и неповинен, но соглашается он со словами возлюбленного и отказывается ему перечить.

Я хорошо знаю человека, которому на беду была послана такая возлюбленная, и она не переставала приписывать ему провинности, хотя за ним не было вины, и обрушивать на него упреки и гнев, хотя кожа его была чиста от греха.

Я скажу стихотворение к одному моему другу — оно приближается к тому, чем мы заняты, хотя и не принадлежит к этому:

Ты встречал меня с лицом, близость к которому — униженье, а уйдешь от близости к нему, — будет гнев. Природе моей не противны легкие.укоры, хотя и порицают в волосах проседь. Человек утомляет размышлением свою душу, но родинки и пятнышки на лице прекрасны. Они украшают, когда их мало, но дурно дело их, когда перейдут они меру, и разве бывает чрезмерность похвальна?

Оттуда же:

Помоги ему: от крайних забот своих заставляет он плакать бумагу, чернила и почерк.

Но пусть не говорит говорящий, что терпение влюбленного, когда его унижает любимая, — низость души: он ошибется. Мы знаем, что любимая не ровня любящему и не подобна ему, чтобы отплачивать за ее обиды; не относится ее брань и грубость к тому, за что хулят человека, и не остается память о них на долгие годы. Это ведь происходит не в приемных залах халифов и покоях предводителей, где терпеливость навлекла бы презренье, а кротость привела бы к унижению. Ты видишь, что человек увлекается своей рабыней, неволя которой в его власти, и никакое препятствие не мешает ему ее обидеть, — какая же может быть от нее защита?

Что же касается причин гнева из-за оскорбления, то они не таковы. Это бывает лишь между знатными мужами, каждый вздох которых считают и за смыслом речей которых следят, приписывая им отдаленные причины, так как вельможи не роняют слов впустую и не бросают их зря. А любимая — это молодой тростник и гибкая ветка, она проявляет суровость и прощает, когда захочет, а не по какой-нибудь причине. Об этом я говорю:

Унижение в любви не порицается — ведь при любви и гордый проявляет смирение. Не дивитесь, что я унизился в таком положении, в каком унизился прежде меня аль-Мустансир [51] . Любимая не подобна и не равна тебе, чтобы была терпеливость твоя унижением, когда ты терпишь. Яблоко упало, и больно от падения его, но если разрезать его, — разве это защита, о которой упоминают?

Рассказывал мне Абу Дулаф, переписчик, со слов Масламы ибн Ахмада, философа, прозванного аль-Маджрити [52], что тот говорил в мечети, которая стоит в восточной стороне кладбища корейшитов в Кордове, напротив дома везира Абу Омара Ахмада ибн Мухам-мада ибн Худейра, да помилует его Аллах: — В этой мечети постоянно находился мукаддам Ибн аль-Асфар [53] в дни своей юности, так как он был влюблен в Аджиба, молодого слугу упомянутого везира Абу Омара. Ибн аль-Асфар покидал молитву в мечети Масрура, где было его жилище, и отправлялся ночью и днем в ту мечеть ради Аджиба, так что стража не раз забирала его по ночам, когда он уходил с последней вечерней молитвы. Он сидел и смотрел оттуда на Аджиба, пока юноша не начинал сердиться и досадовать, и, подойдя к Ибн аль-Асфару, он больно бил его и ударял по щекам и по глазам, а Ибн аль-Асфар радовался и говорил: — В этом, клянусь Аллахом, отдаленнейшее мое желание, и теперь прохладились мои глаза! — И, несмотря на побои, он долго за ним ухаживал.

Говорил Абу Дулаф: — И Маслама рассказывал нам эту историю не однажды, в присутствии Аджиба, хотя он видел, каким мукаддам Ибн аль-Асфар пользуется уважением и как значителен его сан и благополучие. Ведь положение мукаддама Ибн аль-Асфара было очень высокое, и он был весьма отличен аль-Музаффаром ибн Абу Амиром и близок к его родительнице и семье. Его руками было построено немало мечетей и водохранилищ, и множество всяких благ пожертвовал он на путь Аллаха, занимаясь при этом всем тем, чем занимаются сподвижники султана в отношении забот о народе и других дел.

Рассказ.

Вот нечто еще более отвратительное. У Сайд ибн Мунзира ибн Сайда, предстоятеля на молитве в соборной мечети Кордовы во дни аль-Хакама аль-Мустансира-биллаха — да помилует его Аллах! — была невольница, которую он сильно любил. Он предложил ей освободить ее и на ней жениться, и девушка сказала ему, издеваясь (а у него была большая борода): — Меня ужасает длина твоей бороды; если ты ее укоротишь, будет то, чего ты желаешь. — И Сайд ибн Мунзир стал работать над бородой ножницами, пока она не поредела, а потом он призвал множество свидетелей и засвидетельствовал перед ними, что невольница освобождена, и посватался за девушку, но она не согласилась. А в числе присутствующих был брат Сайда, Хакам ибн Мунзир, и он сказал тем, кто был при этом: — Я сам предложу ей себя и посватаюсь за нее! — И он сделал это, и девушка согласилась, и Хакам женился на ней в этом же самом собрании, а Сайд принял этот сокрушительный позор, несмотря на свою набожность, благочестие и рвение в делах веры. Я застал этого Сайда; его убили берберы в тот день, когда они силой вошли в Кордову и ее разграбили [54]. А упомянутый Хакам, его брат, — глава мутазилитов в Андалусии, их старшина, наставник и оратор, и при этом он был хороший стихотворец и законовед. Его брата Абд аль-Малика ибн Мунзира тоже подозревали в приверженности к этому толку. Он занимал должность главного судьи во дни аль-Хакама — да будет доволен им Аллах! — это тот, которого распял аль-Мансур ибн Абу Амир, когда заподозрил его, вместе со многими законоведами и судьями Кордовы, в том, что они тайно присягают Абд ар-Рахману ибн Убейдаллаху, внуку повелителя правоверных ан-Насира — да будет доволен им Аллах [55]. Абд ар-Рахман был убит, а Абд аль-Малика ибн Мунзира распяли, и рассеяли всех, кто был под подозрением. Отца их, судью судей Мунзира ибн Сайда, тоже подозревали в мутази-литстве. Это был красноречивейший из людей, самый сведущий во всех науках, наиболее набожный и больше всех шутивший и забавлявшийся. Упомянутый Лакам жив в то время, как я пишу тебе это послание; он утратил зрение и сделался очень стар.

Рассказ.

Вот удивительный случай покорности любящего возлюбленной. Я знаю человека, который не спал много ночей и испытывал тяжелые мучения, и разрывали сердце его все виды страсти. Потом он овладел той, кого любил, и возлюбленная ему не отказывала и не отталкивала его, но, когда увидел в ней любящий некоторое отвращение к тому, чего он желал, он оставил ее и от нее удалился — не из-за воздержанности и не вследствие страха, но для того чтобы остановиться на том, что соответствует желанию любимой. И не нашел он в своей душе помощи, чтобы совершить то, к чему не видел у возлюбленной охоты, хотя и испытывал он то, что испытывал.

Я знаю одного человека, который совершил такой поступок, но после раскаивался, так как выяснилась измена любимой. Я сказал об этом:

Хватай удобный случай и знай, что, как бежит молния, так проходят и случаи. Сколько дел возможных я откладывал, а уйдя, оставили они горечь сожаления! Спеши к сокровищу, тобою найденному; хватай добычу, как ловящий в когти сокол.

Это же самое случилось с Абу-ль-Музаффаром Абд гр-Рахманом ибн Ахмадом ибн Махмудом, другом нашим. И я сказал ему одни свои стихи, и он полетел с ними повсюду и заимствовал их у меня, и произносить их стало его привычкой.

Рассказ.

Однажды расспрашивал меня Абу Абдаллах Мухам-мад ибн Кулейб, из жителей Кайравана [56], во дни моего пребывания в «Городе» [57] (а это был человек с очень длинным языком, хорошо наученный задавать вопросы во всех отраслях), и сказал он мне, когда речь зашла о любви и ее свойствах: — Если отвратительно той, кого я люблю, меня встречать, и сторонится она близости со мною, — что мне делать? — Я считаю, — ответил я, — что тебе следует стараться привести в свою душу радость, встречаясь с любимой, даже если это ей отвратительно. — А я не считаю этого, — молвил Абу Абдаллах. — Напротив, я предпочту любовь к ней любви к самому себе и ее желания — своему желанию, и буду терпеть и терпеть, хотя бы была в этом гибель. — Я полюбил возлюбленную только ради своей души и для того, чтобы наслаждалась она ее образом, — отвечал я, — и я последую своему побуждению, и подчинюсь своей природе, и пойду по своему пути, желая для души радости. — Это неправое побуждение! — молвил Абу Абдаллах. — Сильнее, чем смерть, то, из-за чего желаешь смерти, и дороже души то, ради чего отдают душу. — Ты отдаешь свою душу не по доброй воле, а по принуждению, — отвечал я, — и если бы было для тебя созможно не отдать ее, ты бы, наверное, ее не отдал. А за добровольный отказ от встречи с любимой достоин ты порицания, так как принуждаешь свою душу и приводишь к ней гибель. — Ты человек доводов, — сказал Абу Абдаллах, — а нет доводов в любви, на которые бы обращали внимание. — Когда приводящий доводы поражен бедствием, — ответил я, и Абу Абдаллах молвил: — А какое бедствие больше любви?

Глава об ослушании.

Но нередко любящий следовал своей страсти, и слушался своей головы, и достигал удовлетворения с любимой, стремясь добиться радости всяким путем, будь возлюбленная гневна или милостива. И тот, кому помогло в этом время, кто тверд душой и кому благоприятны были судьбы, получал наслаждение свое полностью, и исчезали его огорчения, и прекращались его заботы, и видел он то, на что надеялся, и добивался того, чего хотел. Я видывал людей с такими качествами и скажу об этом стихи, среди которых есть такие:

Если привел я душу к тому, чего желал от газеленка, что вечно делал меня больным, Не посмотрю я, насильно было это или добровольно, не посмотрю на гнев или милость. Если нашел я воду, обязательно погашу я ею пламя угля гада [58] !

Глава о хулителе.

Любви присущи многие бедствия, и первое из них — хулитель. Хулителей бывает несколько видов, и корень их всех — это друг, когда отброшена между ним и тобою забота об осторожности. Его порицания лучше многой помощи, и в них счастье и предостережение. Они — дивное наставление душе и тонкое для нее ободрение, которое, возникнув, производит действие и заключает в себе лекарство, усиливающее страсть, в особенности если хулящий мягок в речах и хорошо достигает словами тех мыслей, которые хочет выразить, и если знает он, в какое время усилить запреты, в какую минуту умножить приказание и в какой час остановиться меж тем и другим, сообразно тому, что он видит от любящего — облегчение, затруднение, согласие или ослушание.

Затем есть хулитель порицающий, который бранит, никогда не отдыхая. Это великая беда и тяжкая ноша; мне выпало нечто подобное, и если это и не относится к предмету книги, то сходно с ним. А именно: Абу-с-Сирри Аммар ибн Зияд, друг наш, часто порицал меня за тот путь, которым я следовал, и поддерживал некоторых из тех, кто тоже порицал меня за это, — а думал я, что он останется со мной, ошибусь ли я, или буду прав, из-за нашей крепкой с ним дружбы и моей истинной привязанности к нему.

Я видел людей, страсть которых так усилилась и увлечение настолько увеличилось, что упреки стали им милее всего, так как могли они показать хулителю свое непослушание, насладиться, прекословя ему, добиться отпора и осуждения и преодолеть его, подобно царю, обращающему в бегство врага, или искусному спорщику, одолевающему противника. И радуется любящий тому, что делает он при этом, и нередко он сам навлекает упреки хулителя, говоря вещи, заставляющие начать укоры.

Об этом я скажу стихи, среди которых есть такие:

Милее всего для меня хула и упреки, так как могу я услышать имя той, о ком я мечтаю вспомнить. И как будто я пью при упреках неразбавленное вино, а именем моей госпожи, выпив, закусываю.

Глава о помощнике из друзей.

Одна из желательных вещей при любви, — чтобы подарил человеку Аллах, великий и славный, преданного друга, мягкого в словах, широкого на милости, умеющего взяться, тонко-проницательного, овладевшего красноречием, с отточенным языком, с большой кротостью и обширным знанием, мало прекословящего, великого в помощи, много выносящего, терпящего надменность, вполне согласного, прекрасного в дружбе, совершенно подходящего, с похвальными свойствами, огражденного от несправедливости, предназначенного к помощи, не терпящего отдаления, благородно поступающего, отвращенного от несчастья и с глубокими мыслями, знающего желания, с приятными свойствами, высокого происхождения, скрывающего тайны, обильного благодеяниями, истинно верного, не грозящего обманом, с благородной душой, проникающим чувством, верной догадкой, обеспечивающего помощь, безупречно оберегающего, известного верностью, явно удовлетворенного, с твердыми основами, щедрого на советы, несомненно любящего, легко подчиняющегося, с хорошими убеждениями, правдивым языком, живым сердцем, целомудренного по природе, широкого на руку, с вместительной грудью, усвоившего терпение, преданного чистой дружбе и не знающего отдаления, которому доверяет любящий свои заботы, разделяет с ним уединение бедности и посвящает его в свои тайны. Поистине, в этом для любящего величайшая отрада — но где она? — и если овладеют таким человеком твои руки, сожми его в них, как сжимает скупой, и схвати, как схватывает жадный, и оберегай его твоим достоянием — и приобретенным, и наследственным. Совершенна будет с ним дружба, рассеются печали, сократится время, и прекрасны станут обстоятельства, и не лишится человек от обладателя этих свойств прекрасной помощи и хорошего совета.

Поэтому и брали себе цари везирей и наперсников, чтобы облегчали они частью бремя их великих дел и возложенных на их шею сокрушительных тяжестей и чтобы могли правители обогащаться их советами и искать подкрепления в их способностях. А иначе — не под силу природе человека противостоять всему, что ее постигает, не прибегая к помощи того, что с ней сходно и одного с ней рода.

Некоторые влюбленные не имеют друзей с такими свойствами и мало им доверяют из-за того, что испытали они от людей, хотя и находились друзья, которым открыли они отчасти свои тайны, и происходит это по одной из двух причин — либо друзья посмеялись над их мнениями, либо разгласили их тайны. И тогда ставят они одиночество на место дружбы, и уединяются в местах, отдаленных от друга, и поверяют свои тайны воздуху, и разговаривают с землей, находя в этом отдых, как находит его больной в стенаниях и опечаленный во вздохах. И поистине, когда приходят заботы одна за другою в сердце, становится оно тесным для них, и если не обнаружит человек чего-нибудь языком и не станет искать облегчения в жалобах, вскоре погибнет он от горестей и умрет от огорчения.

Я нигде не видел большей помощи, чем среди женщин. Они так осторожны в подобных делах, поручая друг другу хранить их в тайне, и сговариваются их замалчивать, узнавши о них, как не делают этого мужчины, и видел я, что всякая женщина, которая открыла тайну двух влюбленных, ненавистна и тягостна другим женщинам, и все мечут в нее стрелы как из одного лука. У старух находят в этом отношении то, чего не находят у молодых женщин, — молодые иногда обнаруживают то, что знают, из ревности, хотя бывает это лишь редко, а старухи потеряли надежду для себя, и заботы их целиком обратились на других.

Рассказ.

Я знаю состоятельную женщину, обладательницу рабынь и слуг. Про одну из ее невольниц разнеслись слухи, что она любит юношу из родных ее госпожи, и он ее тоже любит, и что между ними происходят дурные вещи. И владелице девушки сказали: — Твоя невольница, такая-то, знает об этом, и дела их известны ей в точности, — и ее госпожа взяла эту девушку (а она была сурова при наказании) и заставила ее вкусить всевозможные побои и мучения, подобных которым не выдержат и стойкие мужчины. Она надеялась, что невольница откроет ей что-нибудь из того, о чем ей говорили, но девушка совершенно не сделала этого.

Рассказ.

Я хорошо знаю одну благородную женщину, хранящую в памяти книгу Аллаха, великого, славного, благочестивую, обратившуюся к благу. Она завладела письмом одного юноши к девушке, которой он увлекался (а юноша не был подвластен этой женщине), и осведомила его об этом деле. И хотел он отрицать, но это ему не удалось, и женщина сказала: — Что с тобой! Кто же от этого защищен? Не думай об этом! Клянусь Аллахом, я никогда никого не осведомлю о вашей тайне, и если бы ты мне дозволил купить эту девушку для тебя на мои деньги, даже если бы охватило это их все, я бы, право, поместила ее для тебя в такое место, где бы ты мог с ней сблизиться, и не знал бы об этом ни один человек.

Ты часто видишь женщину праведную, уже пожилую и пресекшую надежды на мужчин, и самое приятное для нее дело, на которое легче всего можно ожидать ее согласия, — это постараться выдать сироту замуж и одолжить свои платья и украшения небогатой невесте. Я не знаю иной причины власти этого свойства над женщинами, кроме того, что мысли их ничем не заполнены, исключая сношений и побуждений к ним, любовных стихов и их причин и любви с ее проявлениями. У них нет дела, кроме этого, и они не созданы ни для чего другого; мужчины же делят свое время между наживой денег, близостью к султану, стремлением к науке, заботами о семье, тяготами путешествий, охотой, всевозможными ремеслами, ведением войн, участием в смутах, перенесением опасностей и устроением земель — все это уменьшает праздность и отводит от путей суеты.

Я читал в жизнеописаниях царей чернокожих, что владыки их поручали своих женщин верному человеку, и тот задавал им повинность — прясть пряжу, — которой они были заняты весь век, ибо их цари говорят, что, когда женщина остается без дела, она только тоскует по мужчинам и вздыхает по сношениям.

Я видел женщин и узнал из их тайн то, что едва ли знает кто-нибудь другой, так как я был воспитан у них на коленях и вырос перед руками их, никого, кроме них, не зная, и стал проводить время с мужчинами только в пору юности, когда обросло у меня лицо. Женщины научили меня Корану, заставили запомнить множество стихов и обучили меня письму.

И была у меня лишь одна забота и дело для ума, едва только стал я понимать, будучи в годах раннего детства, — узнавать женские дела, искать о них новостей и получать сведения об этом. Я ничего не забываю из того, что вижу от женщин, и причиной этому великая ревность, свойственная мне от природы, и подозрительность к женщинам, с которою был я создан. Я испытал из-за них немалое, и это встретится и будет разъяснено в своих главах, если захочет великий Аллах.

Глава о соглядатае.

Одно из бедствий любви — соглядатай, и поистине, это скрытая горячка, и неотвязное воспаление, и угнетающая мысль. Соглядатаи делятся на несколько видов, и первый из них тот, кто надоедает без умысла, сидя в том месте, где встретился человек со своей возлюбленной, и решили они высказать затаенное, и открыть друг другу страсть, и уединиться для беседы. Такое свойство причиняет любящему столько тревоги, сколько не причинит и нечто более тяжкое, и подобное обстоятельство, хотя оно и быстро прекращается, все же препятствие, вставшее на пути к желаемому, и пресекает оно обильные надежды.

Рассказ.

Я видел однажды в одном месте двух влюбленных, которые думали, что находятся там одни. Они приготовились сетовать и наслаждались одиночеством, но это место не было недоступно, и сейчас же появился перед ними человек, которым они тяготились. И он увидел меня и свернул ко мне и долго сидел со мною, и если бы видел ты того влюбленного, на лице которого видимая печаль смешалась с яростью, — поистине, видел бы ты диво. Я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:

Долго сидит он — а он — самый тягостный из сидящих — и заводит беседу, предметы которой не нравятся мне. Пусть бы стояли перед ним Шамам и Радва, и аль-Луккам, и Язбуль, и Ливан, и ас-Самман, и аль-Хазн [59] !

Затем бывает соглядатай, который заметил кончик дела влюбленных, и услышал кое-что об их поведении, и хочет доискаться в этом истины, и постоянно сидит он с ними, и подолгу просиживает, усердно следя за движениями любящих, наблюдая их лица и считая их вздохи. Подобный человек враждебнее смерти, и я знаю влюбленного, который хотел броситься на соглядатая с такими свойствами. Я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:

Вот близкий; умышленно он от меня не уходит, — о, как велика от такой близости твоя забота! Он так упорно не покидает меня, что стали мы с ним подобны названию и названному.

Затем бывает соглядатай над любимой, — тут нет другой хитрости, как умилостивить его, и если сделаешь его довольным, то это предел наслаждения. Такой соглядатай — тот, о котором упоминают поэты в своих стихотворениях, и я видел человека, который так тонко сумел умилостивить соглядатая, что соглядатай против него стал соглядатаем за него, и притворялся он невнимательным в час невнимания, и защищал влюбленного, и старался для него. Я говорю об этом:

Многих поставили соглядатаями, и постоянно смотрели они за моим господином, чтобы отдалить меня от него. Но непрестанно улучшали подарки дело их, пока не превратился мой страх в безопасность. И был соглядатай мечом, обнаженным, чтобы свалить меня, и стал он любящим, милость которого беспредельна!

Я скажу еще отрывок, где есть такой стих:

Стал он жизнью, а был стрелой гибели, и был он ядом, а стал противоядием.

Я знаю человека, который поставил над тою, о ком заботился, соглядатая, внушавшего ему доверие, и был этот соглядатай для любимой величайшим из бедствий и корнем испытаний ее.

Если же нет с соглядатаем хитрости и не находишь пути, чтобы умилостивить его, — нельзя желать ничего, кроме неслышного знака глазом или иногда бровью и осторожного намека словами, — в этом есть наслаждение и достаточная, до времени, польза, которою удовлетворяется тоскующий. Я скажу об этом стихотворение; вот начало его:

Над госпожой моей есть от меня соглядатай, охраняющий, верный тому, кто поставил его, не обманщик,

Оттуда же:

Он разрывает связи заботы в любви и действует на нее, как превратность рока. И как будто у него в сердце — показывающий дух, а в каждом глазу — доносчик о происшествиях.

Оттуда же:

Над всеми, кто вокруг меня, поставлены два соглядатая, а меня выделил господь престола третьим.

И ужаснее всего соглядатай тогда, когда он из тех, кто испытан был прежде любовью и кого поразила она, продлив над ним свой срок, а затем освободился он от нее, хорошо узнав ее свойства, и желает уберечь того, над кем он поставлен. Благословен Аллах! Какой из него выходит соглядатай и какое тяжкое бедствие постигает из-за него людей любви!

Я говорю об этом:

Вот соглядатай — долго знал он любовь и терпел страсть, отказываясь от сна. Он испытал в любви болезненное страдание, и едва не привела его любовь к гибели. Хорошо узнал он хитрости влюбленного пленника и не внимал словам и указаниям. И после пришло к нему утешенье, и стал он считать любовь позором и недостатком. И был он над тою, кого я люблю, соглядатаем, чтобы отдалить от нее любящего безумно. И какое бедствие излилось на нас, и какое несчастье постигло нас разом!

Вот необычная разновидность соглядатаев. Я знаю двух влюбленных, которые одинаково любили одну и ту же возлюбленную, и хорошо помню я, как каждый из них был соглядатаем над другим. Я говорю об этом:

Вот два влюбленных, обезумевших от любви к одной и той же, — каждый из них отворачивается от своего друга. Так и собака в стойле — не ест корма и не дает ослу есть его.

Глава о доносчике.

К бедствиям любви принадлежат и доносчики, и их бывает два вида. Одни доносчики хотят только разрыва между влюбленными, и поистине, такой доносчик менее вредоносен, хотя это смертельный яд, горький колоквинт, направляющаяся гибель и приходящее бедствие, но не приносят иногда пользы его расписывания. Чаще всего бывают доносчики любимой; что же касается любящего, то далеко до этого! — мешает огорченье сказать стихотворение [60], и препятствует беда ликованию! Любовь занимает влюбленного и не дает ему слушать сплетника; доносчики знают это, и идут они только к тому, чей ум свободен, кто приходит в ярость с жестокостью царей и разражается упреками при малейшей причине.

У доносчиков бывают разные сплетни; так, например, говорят любимой про любящего, что тот не скрывает тайны. Это положение трудно терпимое, и медленно исцеление от этого, если только не встретит доносчик человека, одинакового с любящим в любви. Такое дело вызывает неприязнь, и нет облегчения для любимой, если не помогут ей судьбы узнать какие-нибудь тайны любящего, когда обладает любимая разумом и долей проницательности. Затем оставляет она это и выжидает, и если донос сплетника окажется, по ее мнению, ложным и любящий вместе с этим проявит умение скрывать и осторожность и не вместит в себе разглашения тайны, — тогда узнает любимая, что сплетник расписал ей ложное, и разрушается то, что возникло у нее в душе.

Я видел это самое у одного из любящих с кем-то, кого он любил, и был любящий весьма бдителен и обладал великою скрытностью. И сплетники участили доносы между ними, так что проявились признаки этого на лице возлюбленной, и оказалась она в такой любви, которой не бывало, и оседлала ее грусть, и покрыло ее своей тенью раздумье, и налетело на нее сомненье. И, наконец, стеснилась у нее грудь, и открыла она то, что донесли ей, и если бы видел ты состояние любящего при извинениях его, ты бы, наверное, понял, что любовь — султан, которому повинуются, и постройка из крепко связанных кольев, и пронзающее копье. И переходил любящий от покорности к признанию, и отрицанию, и раскаянию, и бросал он любимой ключи этого дела, и через некоторое время исправились их дела.

А иногда говорит сплетник, что любовь, которую проявляет влюбленный, — не настоящая и что стремится он в этом к исцелению своей души и удовлетворению желания. Сплетни этого рода, хотя и тягостны они, переносятся легче того, что упоминалось раньше; состояние любящего иное, чем состояние ищущего услады, и свидетельства их страсти разделяют их. Достаточная доля этого встретилась в главе о покорности.

Нередко доносит сплетник, что любовь любящего делится между несколькими, — вот это обжигающий огонь и боль, расходящаяся по членам. И если поможет передающему такие слова то, что любящий прекрасен лицом, мягок в поведении, вызывает желание, склонен к наслаждениям и от природы предан мирскому, а возлюбленная — женщина великого сана и знатного положения, тогда ближе всего к ней старание его погубить и стремление причинить ему смерть. Сколько было поверженных по этой причине, и скольких напоили ядом, и порвались их кишки!

Такова была смерть Мервана ибн Ахмада ибн Ху-дейра, отца Ахмада-святоши, и Мусы, и Абд ар-Рахма-на, прозванных «сыновьями Аубны», — из-за Катр ан-Нада, его невольницы. Я говорю об этом, предостерегая одного из моих друзей, отрывок, где есть такие стихи:

Доверяет ли женщинам кто-нибудь, кроме простаков, не ведающих причин гибели, тяжеловесных? Сколько людей приходят к черному водоему смерти и пьют ее в белом приятном напитке!

Другой сплетник доносит, чтобы разъединить влюбленных и остаться с любимой одному и получить ее только для себя. Это — самая жестокая вещь и самая острая; сильнее всего укрепляет она сплетника в его рвении и дает наибольшую пользу от стараний его.

Есть и третий вид сплетников — это сплетники, которые доносят обоим влюбленным сразу и раскрывают их тайны. На такого человека не обращают внимания, если слов любящего слушают.

Я говорю об этом:

Дивлюсь я на сплетника, который раскрывает наше дело, и ничем, кроме слухов о нас, он не дышит. Что ему до моих трудов и моей печали — «я ем гранат, а у детей на зубах оскомина» [61] .

Я непременно должен привести здесь нечто сходное с тем, чем мы заняты, хотя оно и стоит вне этого. Это будет кое-что в изъяснение доносов и ябед, — одно слово ведь призывает другое, как установили мы в начале послания.

Нет среди всех людей никого хуже доносчиков, то есть ябедников. Ябедничать — поистине, свойство, указывающее на зловонный корень, испорченную ветвь, дурную природу и скверное воспитание, и тому, кто ябедничает, не избежать лжи. Ябеда — ветвь среди ветвей лжи и одна из ее разновидностей, и всякий ябедник — лжец. Я никогда не любил лжецов, и я допускаю, что могу быть другом всякого, кто обладает пороком, даже если велик он, и поручаю его дело творцу его — велик он и возвышен! — беря для себя те из его свойств, которые чисты, — но только не того, про кого я знаю, что он лжет, — это, по-моему, стирает все его хорошие качества, уничтожает без следа его свойства и губит все, что в нем есть. Я совершенно не жду от него блага, и это потому, что о всяком грехе совершивший его пожалеет, и все позорное можно скрыть и во всем покаяться, кроме лжи. Нет пути, чтобы от нее возвратиться или скрыть ее, где бы она ни была, и я никогда не видел, и никто никогда не рассказывал мне, что он видел лжеца, который оставил лганье и к нему не возвратился. Я никогда первый не порываю со знакомым, если только не узнаю про него, что он лжец, — тогда я стану стремиться к удалению от него и буду желать его оставить.

Ложь — черта, которой я не видел ни у одного человека, в чьей душе не подозревали бы трещины и на кого не указывали бы из-за злой болезни в его душе. У Аллаха ищем защиты от оставления без помощи!

Сказал некий мудрец: — Дружи с кем хочешь, но сторонись троих: глупца — он желает помочь тебе и вредит; склонного к пресыщению — как бы ни доверял ты ему из-за долгой и укрепившейся дружбы, он тебя покинет, и лжеца — как бы ты ему ни верил, он будет на тебя клеветать, так что ты и не узнаешь.

А вот изречение, передаваемое со слов посланника Аллаха, — да благословит его Аллах и да приветствует: — Соблюдение завета принадлежит к вере, — и с его же слов, — мир над ним! — говорят: — Не верит человек полной верой, пока не оставил он лганья в шутку. — Оба эти изречения передал нам Абу Омар Ахмад ибн Мухаммад со слов Мухаммада ибн Али ибн Рифаа, ссылавшегося на Али ибн Абд аль-Азиза, который ссылался на Абу Убейда аль-Касима ибн Салляма, говорившего со слов своих наставников, а последний из них опирается на Омара ибн аль-Хаттаба [62] и сына его Абд-Аллаха — -да будет доволен Аллах ими обоими!

А Аллах — велик он и славен! — говорит: «О те, кто уверовали, почему говорите вы то, чего не делаете? Велика ненависть Аллаха, когда говорите вы то, чего не делаете» [63].

Передают о посланнике Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — что его спросили: — Бывает ли человек правоверный скупым? — и сказал он: — Да! — И спросили его: — А бывает ли правоверный трусом? — и он отвечал: — Да! — И спросили: — А бывает ли правоверный лжецом? — и ответил он: — Нет. — Это передал нам Ахмад ибн Мухаммад ибн Ахмад со слов Ахмада ибн Сайда, ссылавшегося на Убейд-аллаха ибн Яхью, который говорил со слов своего отца, ссылавшегося на Малика ибн Анаса, передававшего слова Сафвана ибн Сулейма. С таким же иснадом передают, что посланник Аллаха, — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Нет добра во лжи; — это сказал он в хадисе, когда его об этом спросили. С тем же иснадом и ссылкой на Малика передают, что до Малика дошло со слов Ибн Масуда, что пророк говаривал: — Не перестает раб лгать, и образуются в сердце его черные точки, пока не почернеет сердце его, и тогда бывает он записан у Аллаха среди лжецов. — С подобным же иснадом передают, со слов Ибн Масуда, — да будет доволен им Аллах! — что пророк говорил: — Будьте правдивы — правдивость ведет к благочестию, а благочестие ведет в рай — и берегитесь лжи — она ведет к нечестью, а нечестье ведет в огонь.

Рассказывают, что пришел к нему — да благословит его Аллах и да приветствует! — человек и сказал: — О посланник Аллаха, я предаюсь трем вещам — вину, блуду и лжи; прикажи мне — что из этого мне оставить? — Оставь ложь, — сказал ему посланник Аллаха, и этот человек ушел от него. А потом захотелось ему совершить блуд, но он подумал и сказал: — Я приду к посланнику Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — и он спросит меня: — Ты прелюбодействовал? — и, если я скажу: — Да, — он меня накажет, а если я скажу: — Нет, — то нарушу обещание. — И оставил он блуд, а после так же было и с вином, и этот человек возвратился к посланнику Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — и сказал ему: — О посланник Аллаха, я оставил все три греха.

Ложь — корень всякой мерзости: она собирает в себе все злое и навлекает ненависть Аллаха, великого, славного. Со слов Абу Бекра Правдивого — да будет доволен им Аллах! — передают, что пророк сказал: — Нет веры у того, у кого нет верности, — а со слов Ибн Масуда — да будет доволен им Аллах! — сообщают, что пророк говорил: — Правоверный создан со всеми качествами, кроме обмана и лжи. — Со слов посланника Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — передают, что он сказал: — Вот три свойства, обладатели которых — лицемеры, — это те, кто, обещав, нарушают обещание, кто рассказывает и лжет и кто, пользуясь доверием, обманывает.

А разве неверие — не ложь на Аллаха, великого, славного? Аллах — истинный, и любезна ему истина, и на истине стоят небеса и земля, и не видел я никого более посрамленного, чем лжец. Не погибали династии, не гибли царства, не проливалась неправедно кровь и не разрывались завесы из-за чего-нибудь, кроме ябеды и лжи; не укрепляется ненависть и гнусная злоба ничем, кроме ябед, и достанется передающему их лишь ненависть, позор и унижение, а тот, кому он доносит, не говоря о других, будет смотреть на него такими глазами, какими смотрит на пса.

Аллах — велик он и славен! — говорит: «Горе всякому злослову, клеветнику!» [64] — и говорит он, великий среди говорящих: «О те, кто уверовал, если придет к вам развратник с известием, — разъясните!» [65] — и назвал он переносящего сплетни именем разврата.

И говорит он: «Не слушайся всякого, кто клянется, ничтожного, злословящего, ходящего со сплетней, препятствующего добру, преступника, грешника, жестокого, затем и низкого!» [66].

А посланник — мир с ним! — говорит: — Не войдет в рай злословящий, — и говорит он: — Берегитесь убивающего троих, то есть: доносящего, того, кому доносят, и того, о ком доносят. — Аль-Ахная говорит: — Достойный доверия не доносит, и доля того, у кого два лица, — не иметь уважения у Аллаха, а то, что его побуждает, — свойство низкое и гнусное.

От меня отвернулись близкие Абу Исхака Ибрахима ибн Исы ас-Сакафи, поэта — да помилует его Аллах! — так как один из моих друзей передал ему обо мне, шутя, ложное, а этот поэт был очень склонен к подозрению, и рассердился, и поверил ему. И тот и другой был моим другом, и передававший не принадлежал к людям, имеющим свойство лгать, но он был шутником и много забавлялся. И я написал Абу Исхаку (а он говорил об этой истории) стихи, среди которых есть такие:

Не изменяйся из-за слова, услышав, что его говорят, — ты не знаешь истины в том, что знаешь. Ты подобен тому, кто выливает воду, если появилось марево, и находит гибель в пустыне, безводной, обширно раскинувшейся.

А тому, кто донес обо мне, я написал стихотворение, где есть такие стихи:

Не говори в важном деле шуток, уподобляясь тому, кто вводит в душу, леча ее, вредное вместе с тем, что для нее полезно. Тот, чье острейшее оружие — передача ложного, подобен дрофе, которая защищается испражнениями [67] .

Был у меня однажды друг, и участились происки между нами, так что, наконец, это его уязвило, и сделалось это видно по его лицу и по взглядам. И я стал медлить и выжидать и старался, как мог, помириться, и нашел, принижаясь, путь к возвращению дружбы. И тогда я написал ему стихотворение, где есть такой стих:

В том, что я обнаруживаю, у меня такие цели, что, будь они видимы, не притязал бы Вахриз [68] на уменье бить в цель.

Вот что говорю я, обращаясь к Убейдаллаху ибн Яхье аль-Джазири, который хранит в памяти красноречивые послания своего дяди (а свойство лжи взяло над ним власть и одолело его разум, и он привязался к нему, как привязывается душа к надежде, и подкреплял свои сплетни и ложь твердыми, крепкими клятвами, громогласно их произнося. Он был более лжив, чем марево, и страстно предавался лганью, увлекаясь им, и постоянно разговаривал с теми, о ком наверное знал, что они ему не верят, и не препятствовало ему это говорить ложь):

Выяснили всё, что скрывал ты, передающие и обстоятельства, которые показали мне ясно, как дурна твоя вера. Сколько обстоятельств стали ясны из других обстоятельств, подобно тому как закон устанавливает блуд по беременности!

Я скажу о нем отрывок, где есть такие стихи:

Он клевещет сильнее зеркала о всем, что знает, и режет связь между людьми лучше индийских мечей. Я думаю, смерть и время научились у него хитростям, чтобы разъединять людей дружбы.

О нем же скажу я такие стихи из длинной поэмы:

Его разговор более лжив, чем хорошие мысли о людях, — он хуже долгов и непокидающей бедности. Повеления господа престола. пропадают для него, и бесполезнее они, чем жалоба немилостивому. В нем собран весь срам и позор, и не оставляет он брани для слов бранящего. Он тягостнее, чем упреки тому, кто не принимает их, и холоднее по стуже, чем Город Салима [69] . Он ненавистнее отдаления, разлуки и страха, когда соберутся они над жаждущими, смущенными, блуждающими.

Но тот, кто предупреждает беспечного, или дает советы другу, или предостерегает мусульманина, или говорит о развратнике, или рассказывает о враге, — пока он не лжет и не уличен во лжи и не старается вызвать ненависть, — не доносчик, и разве не от того погибли слабые и пали не имеющие разума, что они плохо отличали советчика от доносящего? Это два качества, близкие по внешности, расходящиеся по внутренней сущности; одно из них — болезнь, другое — лекарство, и от того, кто остер по природе, не будет сокрыто это дело. Доносчик — тот, чьи доносы не одобряются религией, и кто желает разлучить ими друзей, разбить связь между братьями, натравить их друг на друга, и разжечь их вражду, и расписать ложное. А если кто боится, что, следуя по пути добрых советов, он попадет на путь клеветы, и не доверяет остроте своей зоркости и проницательности своих предположений в делах, приходящих к нему в земной жизни и в общении с людьми своего времени, — тот пусть сделает веру для себя проводником и светильником, которым будет он освещаться, и, куда поведет его вера, пусть идет он туда, а если она его остановит, ручаясь за верный взгляд, обеспечивая правильность догадки и служа порукой за спасение, то установивший закон, пославший посланника — мир над ним! — и утвердивший веления и запрещения, лучше знает путь истины и более сведущ в последствиях, приводящих к сохранению, и исходах, ведущих к спасению, чем всякий, кто утверждает, что видит для себя сам, и думает, что поступает по своему разумению.

Глава о единении.

Одна из сторон любви — единение. Это высокий удел, великая степень, возвышенная ступень и счастливое предзнаменование, — нет, это обновленное бытие и блестящая жизнь, вечная радость и великая милость Аллаха! И если бы не была земная жизнь обителью преходящей, полной испытаний и смут, а рай — обителью воздаяния и безопасности от дел порицаемых, — право, сказали бы мы, что единение с любимой и есть чистое блаженство, ничем не замутненное, и радость без примеси, с которой нет печали, и завершение мечтаний, и предел надежд. Я испытал наслаждения с их изменчивостью и познал виды счастья, при их разнообразии, но ни приближение к султану, ни деньги, доставшиеся в прибыль, ни находка после потери, ни возвращение после долгого отсутствия, ни безопасность после страха и отдаления от убежища не западают так в душу, как единение; в особенности после долгих отказов, когда наступила разлука и разгорелось из-за нее волнение и вспыхнуло пламя тоски и запылал огонь надежды. Ни растения, распускающиеся, когда выпадет роса, ни цветы, расцветающие, когда прорвутся облака в час предрассветный, ни журчание воды, что пробирается ко всевозможным цветам, ни великолепие белых дворцов, окруженных зелеными садами, — ничто из этого не более прекрасно, чем сближение с любимой, качества которой угодны Аллаху, свойства которой достохвальны, черты которой соответствуют одна другой по красоте. Поистине, делает это слабым язык речистых и бессильно тут красноречие умеющих говорить; восхищается этим разум и восторгаются умы. Я говорю об этом:

Часто спрашивал меня вопрощающий, сколько прожил я жизни, — а видел он седину у меня на висках и щеках. И отвечал я: — Минуту — ничего не считаю я жизнью иного, — так судит разум и взгляд. И говорил он: — Как это? Скажи мне яснее — сказал ты ужасную новость и весть. И отвечал я: — Ту, к кому сердце мое привязалось, поцеловал ее однажды одним поцелуем — опасно то было, И поистине, жизнью, хотя мои годы продлились, только эту минутку считаю я.

Одно из сладостных свойств близости — обещания, и поистине, обещание, исполнения которого ждешь, занимает нежное место в оболочке сердца! Они разделяются на два отдела, и первый из них — обещание любимой посетить любящего. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Беседую я с луной, когда медлит любимая, и вижу я — в свете луны является мне ее блеск. И провожу я ночь, похваляясь, а любовь — как помешанная, и близость радуется, а разлука грустит.

А второй вид — когда ждут, что исполнит любящий обещание и посетит любимую.

Поистине, начало близости и первые признаки согласия проникают в душу, как ничто другое. Я хорошо знаю человека, который был испытан любовью в жилище, недалеком от любимой, и приближался к ней, когда хотел, без препятствия, но не было у него долгое время пути ни к чему, кроме взгляда и беседы, — ночью, если захочет он, или днем. И, наконец, помогли ему судьбы согласием любимой и позволили овладеть ее благоволением после того, как отчаялся он из-за долгого срока, и хорошо помню я, как он чуть не помешался от радости, и едва мог связывать слова от счастья. И я сказал об этом:

Клянусь молитвой моей! Когда бы я к господу с ней обратился, наверное бы, были грехи пред Аллахом мои прощены. А если бы воззвал я с такою молитвой ко львам из пустыни, стал бы вред от них меньше для всех людей. Подарила она поцелуй после долгих отказов, и взволновалась во мне печаль, бывшая раньше сокрытой. Я, как тот, что пил воду, чтобы угасить свою жажду, и подавился, и стал погребенным в могилах.

И еще я сказал:

Текла любовь моя, как текут вздохи, и отдал я глазам коня поводья. Владычица моя меня избегает, но иногда она щедра при беглом случае. Поцеловал я ее, ища себе отдыха, но лишь сильнее застонала сушь в моем сердце. И была душа моя, как сгоревшие, сухие травы, в которые бросил бросающий головню.

Оттуда же:

О жемчужина Китая, прочь! — Я богат яхонтом Андалусии.

Рассказ.

Я хорошо знаю девушку, которая сильно полюбила одного юношу из сыновей предводителей, а тому не было ведомо, что с ней. И умножились ее заботы, и продлилась ее печаль, так что изнурена она была любовью, но юноша, по молодой гордости, не замечал этого, а от крыть ему свое дело мешал девушке стыд перед ним, так как она была невинная, еще с печатью, и слишком его почитала, чтобы к нему броситься, не зная, будет ли это ему приятно. И когда затянулось это дело, а уверенность только еще подрастала, девушка пожаловалась одной женщине с мудрым мнением, которой она доверяла, так как этой женщине было поручено ее воспитание, и та сказала ей: — Намекни ему стихами. — И девушка делала так раз за разом, но юноша не обращал на все это внимания — а он был сообразителен и остер умом, но не предполагал этого и не стремился к* тому, чтобы доискаться смысла ее слов воображением. И, наконец, ослабла стойкость этой девушки, и стеснилась у нее грудь, и не удержалась она, сидя с ним наедине однажды вечером (а юноша знал Аллаха и был целомудрен; он соблюдал свою честь и был далек от грехов). И, когда настало ей время уходить, она поспешно подошла к нему и поцеловала его в рот и повернулась в тот же миг, не сказав ему ни слова, и она так покачивалась на ходу, как я сказал об этом в моих стихах:

Когда она идет и раскачивается, она — как гибкий стебель нарцисса в саду. И кажется, вечно живет она в сердце влюбленного, и там от бытия ее — волнение и беспокойство. Ее походка, как походка голубки, — ни торопливости нет в ней, достойной упрека, ни дурной медлительности.

И юноша был поражен и раскаялся, и ослабели его руки, и почувствовал он боль в сердце, и напало на него уныние. И едва только скрылась девушка у него из глаз, как попал он в сети гибели, и вспыхнул в его сердце огонь, и тяжелы сделались его вздохи, и сменяли друг друга его страхи, и умножилась его тревога, и продлилась его бессонница, и не смежил он глаз в эту ночь. И было это началом любви между ними, продолжавшейся долгий век, пока не разорвала их близости рука отдаления.

И поистине, это одна из ловушек Иблиса [70], и относится это к треволнениям любви, перед которыми не устоит никто, кроме тех, кого охраняет Аллах — велик он и славен!

Некоторые люди говорят, что долгая близость губит любовь, но это слово ошибочное, и так бывает лишь у людей пресыщенных. Напротив, чем дольше близость, тем больше сближение, и про себя я скажу тебе, что я никогда не мог напиться водою близости досыта, и она лишь увеличивала мою жажду. Так судят те, кто искал лекарства в своем недуге, хоть и быстро отпускал он его.

Я достигал в обладании любимой самых отдаленных пределов, за которыми не найдет человек цели, но всегда видел ты меня желающим большего. Это долго продолжалось со мной, но я не чувствовал отвращения, и не приблизилось ко мне ослабление.

Одно собрание объединило меня с той, кого я любил, и, когда пускал я свой ум бродить по разным способам сближения, они все казались мне слишком слабыми для моих желаний, не утоляющими моей страсти и не прекращающими малейшей моей заботы, и видел ты, что чем больше я сближался, тем сильнее мучился от любви, и высекало огниво тоски огонь страсти между моими ребрами. В этом собрании я сказал:

Хотел бы я, чтобы разрезали мне ножом сердце и ввели бы тебя туда, а потом в груди закрыли бы. И пребывала б ты там, не живя в ином месте, пока не окончится день воскресения и сбора [71] . Будь в сердце моем, пока я жив, а когда умру я, поселись в оболочке его, во тьме могил.

Ничто в мире не равно состоянию двух любящих, когда нет над ними соглядатая и не угрожают им сплетники и когда в безопасности они от разлуки, и не желают разрыва, и далеки от пресыщения, не зная хулителей, и сошлись они качествами, и одинаково.любят, и даровал им Аллах обильный удел, и жизнь в довольстве, и спокойное время, и близость их такова, как угодно господу, и продлилась их дружба, не прерываясь до времени наступления смерти, которой не отвратить и не избежать. Это дар, не доставшийся никому, и нужда, исполняющаяся не для всех, кто просит, и если бы не было при этом опасения внезапных ударов судьбы, что суждены в неведомом Аллахом, великим и славным, — наступления нежеланной разлуки, похищения смертью в пору юности или чего-нибудь с этим сходного, — право, сказал бы я, что это состояние, далекое от всякой беды и свободное от всякого несчастья.

Я видел человека, для которого соединилось все это, но только был он испытан в той, кого любил, суровым нравом и надменностью знающего, что его любят. И они не наслаждались жизнью, и не всходило над ними в какой-нибудь день солнце без того, чтобы не возник между ними в этот день спор, и обоим было свойственно это качество, так как каждый из них был уверен в любви другого, пока не отдалила их друг от друга разлука и не разлучила их смерть, предназначенная для сего мира. Я говорю об этом:

Как стану я порицать разлуку и буду несправедлив к ней, когда в каждом свойстве любимой — разлука? Уже достаточно тесно было мне от любви, — как же быть мне, если постигла меня и любовь и разлука?

Передают о Зияде, сыне Абу Суфьяна [72], — да помилует его Аллах! — что он спросил своих приближенных: — Кто счастливей всех людей в жизни? — Повелитель правоверных, — ответили ему. — А как же быть с тем, что терпит он от корейшитов? — спросил Зияд. — Ну, так ты, о эмир, — сказали ему. — А как же с тем, что я терплю от хариджитов и на границах? — сказал Зияд. И спросили его: — А кто же, о эмир? — И Зияд молвил: — Человек-мусульманин, у которого жена мусульманка, если в жизни у них достаток и довольна она мужем, и он доволен ею, и не знает он нас, и мы не знаем его.

И есть ли среди всего, что приятно тщеславию созданий, что проясняет сердце, подчиняет чувства, покоряет души, овладевает страстями, терзает умы и похищает рассудок, нечто столь прекрасное, как забота любящего о любимой? Я видел это свойство многократно, и поистине, это зрелище дивное, указывающее на чистую нежность, в особенности если это любовь, которую скрывают. И если бы видел ты любимую, когда вопрошает ее любящий намеком о причине гнева ее, и видел бы, как смущается влюбленный, стараясь выйти оттуда, куда попал, оправданиями и обращает их не в ту сторону, стремясь подыскать для своих слов смысл, который он мог бы выставить перед собеседниками, — ты, поистине, видел бы диво и скрытую усладу, с которой не сравнится никакое наслаждение. Я не видел ничего более привлекающего сердца, глубже проникающего в их жизнь и лучше пропивающего уязвимые места, чем подобное дело, и имеют любящие при сближении оправдания, которые делают слабыми людей с острым умом и сильными мыслями. Я увидел это как-то раз и сказал:

Когда я смешаю правду и ложь, я заставлю беспечного принять все, что желаю. Но между ними есть истинное различие, и признак его виден разумному. Так золото, если прибавить к нему серебра, покажется настоящим глупому юноше; Но если встретишь ты искусного ювелира, отличит он чистое от поддельного.

Знаю я юношу и девушку, которые любили друг друга. И лежали они, когда был у них кто-нибудь, и была между ними большая подушка, из тех, что кладутся за спину знатных людей на коврах, и встречались их головы за подушкой, и они целовали друг друга и не были видимы, и казалось, что они только потягиваются от утомления. И одинаковость их любви достигла степени великой, так что влюбленный юноша даже иногда обижал девушку. Об этом я говорю.

Одно из чудес времени — ошеломляет оно и слышащего и говорящего - Желание коня иметь всадника, и унижение спрошенного перед вопрошающим, И милость пленного к берущему в плен, и стремление убитого к убивающему. Хотя никогда прежде не слышали мы средь людей о покорности желаемого желающему. И можно ли это иначе понять, как смирение терпящего действие перед действующим?

Рассказывала мне женщина, которой я доверяю, что она видела юношу и девушку и оба они любили друг друга избыточной любовью. И сошлись они в одном месте для веселья, и был у юноши в руке нож, которым он резал какие-то плоды, и потянул он нож слишком сильно и обрезал себе слегка большой палец, так что показалась на нем кровь. А на девушке было дорогое платье с золотым шитьем, имевшее цену, и она пожертвовала своим рукавом и, разорвав его, вынула оттуда кусок полотна, которым юноша завязал себе палец. Но такой поступок для любящего — малость в сравнении с тем, что он должен делать; это для него обязательное предписание и ниспосланный закон, — как же нет, когда он пожертвовал собою и подарил любимой свою душу? В чем же откажешь после этого?

Рассказ.

Я застал в живых дочь Закарии, сына Яхьи ат-Тамими, прозванного Ибн Берталь; ее дядя, Мухаммад ибн Яхья, был судьей мусульманской общины в Кордове, и братом его был везир-военачальник, которого убил Галиб [73] в знаменитой стычке у границы, вместе с двумя своими военачальниками — Мерваном ибн Ахмадом ибн Шахидом и Юсуфом ибн Саидом аль-Акки. Дочь Закарии была замужем за Яхьей ибн Мухаммадом, внуком везира Яхьи ибн Исхака. Гибель поспешила поразить его, когда они жили счастливейшей жизнью, в самой светлой радости, и горе его жены дошло до того, что она проспала с ним под одной простыней ночь, когда он умер, и сделала это последней памятью о муже и о близости с ним. И потом не оставляло ее горе до времени ее смерти.

И поистине, проявление сближения украдкой, при котором обманывают соглядатая и остерегаются присутствующих, как например скрытый смех, покашливанье, движение руками по телу, прижиманье боками и пожатие рукой или ногой, западает в душу сладостным образом. Я говорю об этом:

Сближению сокрытому принадлежит место, которого нет у сближений возможных, не скрытых. То сладость, смешанная со страхом, как соленые рыбки на белом хлебе.

Рассказ.

Рассказывал мне человек верный из друзей моих, благородный, из знатного дома, что в юности привязался он к девушке, жившей в одном из домов его семьи. А ему не давали к ней доступа, и блуждал из-за нее его разум. — И однажды, — говорил он мне, — пошли мы гулять в одно из наших поместий на равнине, к западу от Кордовы, с несколькими братьями моего отца, и стали ходить по садам, и удалились от жилищ, и развлекались мы у каналов, пока небо не покрылось облаками и не пошел дождь. А под рукой не было достаточно покрывал, и мой дядя, — говорил рассказчик, — приказал подать одно покрывало и накинул его на меня, и велел ей укрыться со мною, — и думай что хочешь о возможностях сближения на глазах людей, когда они этого не знали. О, как прекрасно собрание, подобное уединению, и многолюдство, сходное с одиночеством!… И клянусь Аллахом, я никогда не забуду этого дня, — говорил он мне, и я хорошо помню, как он рассказывал эту историю, и все его члены смеялись, и он трясся от радости, несмотря на отдаленность встречи и длительность времени.

Я скажу об этом стихотворение, где есть такой стих:

Смеется сад, и плачут облака — подобно любимому, которого видит влюбленный, плененный.

Рассказ.

Вот диковинное сближение, о котором рассказал мне какой-то мой друг. В одном из домов, находившихся поблизости, была у него возлюбленная, и было в обоих домах место, с которого один из любящих видел Другого. И девушка становилась на это место (а между ними было некоторое расстояние) и приветствовала юношу, и была рука ее обернута ее рубашкой. И юноша заговорил с нею и спросил ее об этом, и она отвечала: — Может быть, узнают что-нибудь о нашем деле, и встанет сюда для тебя кто-нибудь другой, и будет тебя приветствовать, и ответишь ты ему, и оправдается предположение. Это знак между мною и тобою, и если увидишь ты непокрытую руку, делающую тебе знак приветствия, — это не моя рука, и ты не отвечай.

И нередко наслажденье близостью и согласие сердец таково, что появляется в сближении дерзость и не смотрят влюбленные на хулящих, не скрываются от наблюдающего и не думают о доносящем, — напротив, упреки тогда подзадоривают. Описывая сближение, я скажу стихи, среди которых есть такой:

Сколько кружил ты вокруг любви, и досталось тебе то же, что достается бабочкам.

Оттуда же:

Треволненья любви идут к близости, как идет на свет огня ночной путешественник.

Оттуда же:

Он утолил меня близостью с госпожой моей, как утоляют жажду сильно жаждущего.

Оттуда же:

Не останавливай глаз у предела: красота его все увеличивается и распространяется.

Я скажу еще из одной моей поэмы:

За кровь убитого страстью дадут ли плату? За плененного страстью заплатят ли выкуп? И будет ли на веку моем к ней возвращенье, подобное минувшему дню в долине! Я был тогда плывущим и жаждущим — о великое диво плывущий и жаждущий. Изнурен я, владычица моя, от страсти, но не увидят меня глаза посетителей. Как приведет страсть к тому, кто скрыт от глаз оседлого и кочующего? Наскучило врачу лечить меня, и жалеют меня из-за недуга завистники.

Глава о разрыве.

К бедствиям любви относится и разрыв. Он бывает нескольких видов, и первый из них — разрыв, вызванный осторожностью из-за присутствующего соглядатая. Такой разрыв слаще всякого сближения, и если бы внешность слова и законы наименования не требовали включения его в эту главу, я, наверное, устранил бы его из нее и счел бы его слишком высоким, чтобы быть в ней начертанным. И видишь ты тогда, что любимая отворачивается от любящего, обращается с речью к другому и двусмысленно отвечает намекающему, чтобы не настигли его предположения и не опередили его подозрения. Ты видишь, что и любящий поступает так же, но природа увлекает его к возлюбленной и душа его к ней направляет вопреки ему, и видишь ты тогда, что, отворачиваясь, подобен он идущему навстречу и, молча, как бы говорит, и смотрит он на самого себя, глядя в другую сторону.

И когда человек, острый и догадливый, раскроет воображением тайный смысл их речей, поймет он, что скрытое отличается от явного и высказанное громко не есть суть дела. Поистине, это зрелище, навлекающее смуту, и вид, приводящий в движение спокойное, волнующий умы, возбуждающий душу и влекущий к мужеству. У меня есть стихи кое о чем из этого, и я приведу их, как мы условились, хотя в них и выражена другая мысль. Вот один из них:

Бранится Абу-ль-Аббас, не зная его природы, как порицает рыба страуса за жажду.

Оттуда же:

Скольким друзьям оказывал я почет — не добровольно и не по принуждению, но ради чего-нибудь и умышленно. И делалась милость эта ради другого, как расставляют силки с зернами для птиц.

Я скажу еще стихи из поэмы, заключающей различные изречения и всевозможные свойства природы.

Радость моего сердца — тому, кого я избрал; радость улыбки зубов — тем, кого я сторонюсь. Ведь пьют колоквинт противный, если болезнь есть, и оставляют чистый мед, хотя и любим он. Отвернулся я, принуждая душу, от того, кого я хочу, хоть я несчастен и терплю тяготы. Видел ли ты, чтобы жемчужины скрытые и всякий жемчуг вообще можно было искать, не погружаясь в море? Отклоняю я душу от разных ее свойств, если в ином действительно то, чего я желаю. Так и Аллах прежде нас изменил свои законы на то, что ближе и скорей ведет к исправлению. Встречаю я качества всякой твари подобными им, а названия моих свойств — здравые, безупречные. Так и вода принимает цвет своего сосуда, а в основе цвет воды — белый, приятный.

Оттуда же:

Я поставил владык любви моей на место моих качеств, — жизнь моя в них и смерть из-за них страшна.

Оттуда же:

Я не из тех, кого располагает улыбка, и отчуждение не выражает того, что в моей душе. Внутренне хочу я бежать от атого человека, а наружно — «семья, приют и простор» [74] . Я видел: высоко вздымается пламя войны, но сначала начинается она игрою. На пестрой змее узоры, и дивен цвет ее, а под узорами — яд, в нее вложенный. Поистине, блеск меча прекраснее всего видом, но когда взмахивают им, в нем острая гибель. Униженье души считаю я гордостью ее обладателей, если достигнет она им того, чего хочет. Ведь кладет человек лик свой на землю, а назавтра приходит хранимый и взысканный милостью. Позор, что гонит пред собой величие, лучше для юноши, чем величие, если идет за ним конь унижения. Сколько раз после скудости видим мы пиршество, и нередко приводит голод за собой изобилие. Не вкусил тот величия души, кто ее не унижает, и не наслаждался отдыхом тот, кто не уставал. Найти немного воды после жажды — слаще и приятней тебе, чем дважды напиться, когда возможно.

Оттуда же:

Во всякой твари ты видишь различие, проси же хорошего, если не даровано тебе лучшее. Соглашайся идти к воде мутной только при необходимости, когда нет на земле кроме нее питья. Не приближайся к соленым водам — они застревают в горле, и жажда свободному достойней и обязательней.

Оттуда же:

Бери же от даров ее сколько придется, довольствуйся малым — не будь занят мыслью о том, кто одолевает. Ведь нет у тебя для нее ни руки, ни условия; ни мать она, если достигнешь успеха, ни отец.

Оттуда же:

Не теряй надежды на то, что достается с помощью хитрости, если и далека она, — бывает ведь дело далеким и трудным. Не доверяй мраку — заря поднимается; не думай о свете — солнце ведь заходит.

Оттуда же:

Будь настойчив — вода точит скалу, когда долго набегает она на нее и уходит. Делай чисто и не будь ленивым; действуй понемногу, как бы часто ни делал ты, — ведь моросящий дождь не обилен, но просачивается в землю. И если бы мог человек кормиться ядом, яд бы питал его и была бы в нем для него пища испытанная.

Затем бывает разрыв, вызванный любовной надменностью. Он слаще многих сближений, и поэтому случается он только при уверенности каждого из влюбленных в другом, когда утвердится доказательство действительности его договора. Тогда-то и делает возлюбленная вид, что порвала, желая видеть стойкость любящего, и чтобы не была его жизнь вполне ясной и опечалился бы он от этого, если чрезмерна его любовь, — не из-за того, что случилось, но боясь, что возвысится это дело до чего-нибудь более значительного и будет разрыв причиною иного, — или же опасаясь, что наступит беда от случившегося пресыщения.

Мне пришлось в юности порвать таким образом с кем-то, кого я любил, и разногласие немедленно проходило и снова возвращалось. И когда это участилось, я сказал для шутки стихотворение, сочиненное тут же, каждый стих которого я заключил полустишием из начала «Подвешенной» поэмы Тарафы ибн аль-Абда [75], — это та, которую мы читали с объяснениями под руководством Абу-Саида аль-Фата аль-Джафари, со слов Абу Бекра аль-Мукри, ссылавшегося на Абу Джафара ан-Наххаса — да помилует их всех Аллах! — в соборной мечети Кордовы. Вот оно:

Я вспоминаю дружбу любимого — подобна она следам кочевья Хаулы на сверкающих камнях Самхада. Я помню дружбу мою с ним, крепкую — блестит она, как следы разрисовки на поверхности руки. Я стоял с ним, неуверенный в возвращенье его, но и не потерявший надежды, и плакал, и плакал до утра. Пока не продлили люди упреков мне и не участили их, говоря: — Не погибай от горя и будь твердым! И разные виды гнева того, кого я люблю, были точно большие корабли среди потоков в долине Дада. И повороты от разрыва к близости были подобны лодке, то отклоняемой мореходом, то идущей прямым путем. За временем прощения следует время гнева — так разделяет кучку земли рукою играющий. И улыбается она мне, а сама в гневе и отвернулась, и как бы кладет она одну на другую две нити — жемчуг и изумруд.

Затем бывает разрыв, вызванный недовольством за проступок, который совершил любящий, — в этом некоторое бедствие, но радость возвращения и счастье прощения уравновешивают то, что прошло. Поистине, благоволение любимой после гнева дает усладу сердцу и занимает в душе место, выше которого не будет никакое из дел мирских! И разве наблюдал наблюдающий, видели глаза и возникало в мысли что-нибудь более усладительное и желанное, чем место, откуда ушли все соглядатаи, удалились все ненавистники, и скрылись все сплетники, и встретились там двое влюбленных, которые порвали между собою из-за проступка, совершенного любящим, и продлилось это немного, и началось некоторое отчуждение. И нет в этом месте препятствия для долгого разговора, и начинает любящий оправдания, проявляя смирение и покорность и, приводя явные доказательства, — то смелеет, то унижается и бранит себя за минувшее, то доказывает свою невиновность, то хочет извинения и взывает о прощении, то признается в проступке, хотя вины за ним нет. А любимая, при всем этом, глядит в землю и украдкою, незаметно, бросает на него взгляд, а иногда и смотрит на него долго, а потом улыбается, пряча улыбку, — и это признак прощения. И затем обнаруживается в беседе их принятие извинения и внимание к словам, и стираются грехи, созданные доносом, и исчезают следы гнева, и начинаются тут ответы: — Хорошо! — и — Твой проступок прощен, если он и был, как же иначе, если и нет проступка. — И заключают они свое дело возможным сближением и прекращением упреков и согласием, и расходятся любящие па этом. Вот положение, для которого слабы прилагательные, и бессилен язык определить его! Я попирал ногами ковры халифов и присутствовал на собраниях царей, и не видел я благоговения, равного благоговению любящего перед любимым. Я видел власть насильников над вельможами, и могущество везирей, и увеселения правителей государства, но не видел я более счастливого и сильней радующегося своей жизни, чем любящий, убежденный, что сердце любимой с ним, и уверенный в ее склонности и действительной любви.

И бывал я при том, как стояли оправдывающиеся перед султанами, и становились люди, заподозренные в великих грехах, перед непреклонными и несправедливыми, и не видел я никого смиреннее, чем влюбленный обезумевший, когда стоит он меж рук гневной возлюбленной, которая исполнилась негодования, и одолела ее жестокость.

Я испытал и то и другое, и в первом положении был я крепче железа и пронзительней меча, не отвечая на униженность и не помогая в смирении, а во втором — послушнее плаща и мягче шерсти, — я спешу к отдаленнейшим пределам покорности, если есть от этого польза, и ловлю случай быть смиренным, если производит это действие. Я стараюсь смягчить любимую языком и погружаюсь красноречием в тончайшие мысли, стараясь всячески разнообразить речь и усердствуя во всем, что вызывает благоволение.

Клевета — одно из явлений, вызывающих разрыв, и бывает она в начале любви и в конце. В начале любви — это признак истинной влюбленности, а в конце — признак ослабления любви и врата к забвению.

Рассказ.

Я вспоминаю, говоря о подобном этому, что проходил я в какой-то день в Кордове по кладбищу у ворот Ами-ра с толпою ищущих знания и знатоков предания. Мы шли на собрание в ар-Русафу [76] к шейху Абу-ль-Касиму Абд ар-Рахману ибн Абу Язиду, египтянину, наставнику моему — да будет доволен им Аллах! — и с нами был Абу Бекр Абд ар-Рахман ибн Сулейман аль-Балави, из жителей Сеуты [77] (а это был чудесный поэт). И он говорил про себя свои стихи об одном знакомом нам клеветнике, среди которых были такие:

Спешит он по хребту дороги, и к тому, чтобы расплести веревки дружбы, спешит он.
Долгим покажется нам штопать с ним дружбу, если во время штопанья будет она разрываться.

И в то время как произносил он первый из этих двух стихов, как раз проходил Абу-ль-Хусейн ибн Али аль-Фаси. — да помилует его Аллах! — а он тоже направлялся на собрание к Ибн Абу Язиду. И услышал он этот стих и улыбнулся нам — помилуй его Аллах! — и прошел мимо нас, говоря: — Нет, — «к тому, чтобы завязать дружбу», если захочет Аллах, — это достойнее! — И было это, несмотря на степенность Абу-ль-Ху-сейна — помилуй его Аллах! — на его достоинства, праведность, превосходство, благочестие, постничество и знания. И я сказал об этом:

Оставь попытки умышленно расплести мою дружбу и связывай веревки сближения, о неправедный!
Ты, право, отступишься, — хочешь ли, иль не хочешь, вопреки себе, из-за того, что сказал факих знающий.

Бывают при разрыве и укоры, и, клянусь жизнью, когда их немного, — в них сладость, а если станут они значительными, то это предзнаменование непохвальное, знак из дурного источника и злая примета. А в общем, упреки — верховой конь разлуки, разведчик разрыва, плод клеветы, признак обременения, посланник расхождения, вестник ненависти и предисловие к отдалению. Они приятны, только когда невелики и если корень их — благорасположение. Я говорю об этом:

Быть может, после упреков ты и подаришь то, из-за чего упрекала, и увеличишь? Сколько было дней, когда видели мы ясность, а в конце их услышали мы гром. Но возвращалась ясность потом, как мы знаем, и ты также, надеемся мы, вернешься.

И было причиною произнесения мною этих стихов недовольство, возникшее в день, подобный описанному из дней весенних, и произнес я их в это время.

Были у меня некогда два друга, братья, и отсутствовали они, путешествуя, и затем прибыли. А меня поразило воспаление глаз, но братья медлили посетить меня, и я написал им, обращаясь к старшему, стихотворение, где есть такие стихи:

Пересчитывал я брату упреки, болезненные для слышащего,
Но, когда покроет мрак солнце, что подумать о восходящей луне?

Затем следует разрыв, вызванный сплетниками, и предшествовала уже речь о них и о том, что рождается от ползанья их скорпионов; иногда бывает оно причиной разрыва окончательного.

Затем бывает разрыв из-за пресыщения. Пресыщение — одно из свойств, вложенных в человека природой, и лучше для того, кто испытан этим, чтобы не был предан ему друг и не имел бы он истинных приятелей. Он не тверд в обещании, не стоек в дружбе, недолго длится его внимание к любящему, и не верят его любви или ненависти, и наиболее подобает людям не считать его в их числе и избегать общения и встречи с ним, — не получат они от него пользы. Поэтому отдалили мы это качество от любящих и отнесли его к любимым — они вообще люди клеветы и подозрения и идут навстречу разрыву. Что же касается того, кто украшает себя именем любви, а сам склонен к пресыщению, то он не из любящих и заслуживает, чтобы объявили бесценный его позолоту, и изгнали его из среды людей с этим свойством, и не входил бы он в их число. Я никогда не видел, чтобы это качество одолевало кого-нибудь сильнее, чем Абу Амира Мухаммада ибн Абу Амира [78], — да помилует его Аллах! — и если бы описал мне описывающий часть того, что я знал о нем, я бы, наверное, ему не поверил. Люди такой природы скорее всех тварей влюбляются и наименее стойки против любезного и неприятного — наоборот, отвращение их от любви соразмерно их поспешности к ней. Не доверяй же склонному к пресыщению, не занимай им своей души и не помогай ей надеждой на его верность. А если толкнет тебя на любовь к нему необходимость, считай его сыном часа и обходись с ним по-новому каждый миг, сообразно тому, что увидишь ты из его изменчивости, и отвечай ему подобным же. А Абу Амир, о котором шла речь, видел девушку и не мог терпеть без нее, и охватывали его огорчение и забота, едва его не губившие, пока он ею не овладеет, хотя бы и преграждали к этому путь шипы трагаканта [79]. Когда же убеждался он, что девушка перешла к нему, любовь становилась отчуждением, и прежнее расположение — бегством, и тревога без этой девушки — тревогою при ней, и влечение к ней — влечением от нее, и продавал он ее за ничтожнейшую цену. И таков был его обычай, так что сгубил он на то, о чем мы говорили, большое число десятков тысяч динаров, а он — да помилует его Аллах! — был при этом из людей образованных, острых, проницательных, благородных, мягких и сметливых и пользовался великим почетом, знатным положением и высоким саном. Что же касается красоты его лица и совершенства его внешности, то перед этим останавливаются определения и изнемогает воображение, описывая малейшую его часть, так что не берется никто описать его. И улицы становились бедны прохожими, так как люди старались пройти мимо ворот его дома в той улице, что начинается от Малого канала у ворот нашего дома, в восточной стороне Кордовы, и продолжается до улицы, примыкающей к дворцу в аз-Захире [80]. А на этой улице был дом Абу Амира — помилуй его Аллах! — смежный с нами, и ходили по ней только для того, чтобы на него посмотреть. И умерло от любви к нему много девушек, которые привязывались к нему воображением и плакали о нем, но обманул он их в их надежде, и стали они наложницами несчастья, и убило их одиночество.

Я знал одну девушку из числа их, которую звали Афра, и помню я, что она не скрывала своей любви к Абу Амиру, где бы ни сидела, и не высыхали у нее слезы. И она перешла из его дома к Баракату-всаднику, содержателю девушек [81].

Абу Амир — помилуй его Аллах! — рассказывал мне про себя, что ему надоело его собственное имя, не говоря о другом, а что касается его друзей, то он менял их много раз в жизни, несмотря на ее краткость. И он не мог остановиться на какой-нибудь одной одежде, точно Абу Баракиш [82], — иногда он был в одежде царей, а иногда — в одежде гуляк.

И надлежит тому, кто испытан общением с человеком подобных качеств, как бы то ни было, не отдавать всего своего рвения любви к нему, и выставить утрату надежды на его постоянство противником своей душе. И если увидит он признаки скуки, пусть порвет с ним на несколько дней, чтобы оживился его ум и удалилось от него пресыщение, а затем пусть вернется к нему — иногда любовь бывает при этом долгой. Об этом я говорю:

Не надейся на пресыщенного — пресыщенный — не защита. Любовь пресыщенного — оставь ее: это заем без отдачи, потребованный назад.

Есть еще вид разрыва, который берет на себя любящий, и бывает это, когда видит он, что любимая жестока и склоняется не к нему, а к другому, или же если не покидает его человек докучливый, — видит тогда влюбленный смерть, и глотает он горе и печали, а откусить едкий колоквинт легче, чем видеть неприятное. И удаляется он, а печень его разрывается, и об этом я говорю:

Я покинул любимую не из ненависти — дивное диво влюбленный, который покинул! Но глаз мой не мог бросить взора на черты газеленка-изменника. Смерть приятнее вкусить, чем любовь, доступную приходящему и уходящему. В душе — огонь ярко пылающий — дивись же влюбленному, что печален, но стоек! Позволил Аллах в вере своей, чтобы плененный боялся пленившего. И разрешил он неверие из страха пред гибелью [83] , так что видишь ты правоверных, подобных неверному.

Рассказ.

Вот нечто удивительное и ужасное из того, что бывает при этом. Я знаю человека, сердце которого охватило безумие из-за любимой, от него удалившейся и его избегавшей, и терпел он страсть некоторое время. И потом послали ему дни дивное предзнаменование близости, которое приблизило его к осуществлению надежды, и когда между ним и пределом его мечтаний оставалось лишь время сказать «нет!», — вернулись разрыв и отдаление еще большее, нежели прежде.

Я сказал об этом:

До судьбы моей была у меня нужда — сочетало ее отдаленье с Юпитером, И привел ее Аллах ко мне по милости, но только лишь она приблизилась на полет камня, Отдалил он ее от меня, и как будто она не являлась глазам и видна не была.

Я сказал еще:

Приблизилась надежда, и протянул я, чтоб взять ее. руку, но отвернулась она, направляясь к небесным воротам. И стал я лишенным надежды, а был я уверен, и пребывает надежда со звездами, а она близ меня обитала. И был я внушавшим зависть, а стал я завистником, и надеялись на меня, а теперь я сам надеюсь. Такова уж судьба с возвращеньем своим и движеньем — пусть не питает доверья к судьбе тот, кто разумен.

Затем следует разрыв из ненависти, и тут заблуждаются сказания, и истощаются ухищрения, и великим становится бедствие. Вот что оставляет умы смущенными, и тот, кого поразила такая беда, пусть присматривается к возлюбленному его возлюбленной и стремится к тому, что приятно любимой, и надлежит ему избегать того, что, как он знает, любимой неприятно. Иногда это смягчает любимую к любящему, если любимая из тех, кто знает цену согласию и тому, что ее желают, а кто не знает цены этому, того нет надежды вернуть, — напротив, твои добрые дела для него проступки. И если не может человек вернуть любимую, пусть стремится он к забвению и пусть взыскивает со своей души за беды свои— и неудачи и старается достичь желаемого, каким только возможно способом. Я видел человека с таким свойством, и скажу об этом отрывок, который начинается так:

Послан в испытание мне человек, — когда бы поставил я перед ним смерть, наверное молвил бы он: — О, если бы был я в могиле!

Оттуда же:

Не виновен я, если гоню своих верблюдов к водопою, а жизнь делает дурным мое возвращенье. Что за дело солнцу, светящему на заре, если не замечают его слабые зрением?

Я говорю:

Как ужасна разлука после близости, как прекрасна близость после разлуки! Таково изобилие после бедности, и бедность, что приходит к тебе после изобилия.

Я говорю еще:

Известные свойства твои двояки, и жизнь в тебе сегодня двойная. Подобна ты ан-Нуману в прошлом — ведь было у ан-Нумана два дня: День благоволения — в нем для людей отрада, и день гнева и враждебности к людям [84] . День милости твоей достается другому, а мой день от тебя — день зла и разлуки. Но разве любовь моя к тебе недостойна того, чтобы воздала ты за нее милостью?

Я скажу еще отрывок, где есть такие стихи:

О ты, в ком нанизана вся красота, как нанизан жемчуг в ожерелье, - Отчего это гибель приходит ко мне от тебя с умыслом, когда лик твой — взошедшая звезда счастья?

И еще скажу я поэму, которая начинается так:

Час ли это прощанья с тобой или час собранья [85] ; ночь ли разлуки с тобой или ночь воскресенья? А разлука с тобой — наказание ли единобожника — оно кончится и надеется он на день встречи [86] — или муки людей нечестивых?

Оттуда же:

Да напоит Аллах дни, что минули, и ночи — напоминают они ненюфары, блестящие, расцветшие. Листья их — дни, что прекрасны и ярко сияют; стебель их — ночи, что сокращают нам жизнь. Мы наслаждались ими, живя в дружбе и близком общенье; уходили дни — мы не знали, приходили — не знали мы также. А за ними настало для нас время — похоже оно, несомненно, на прекрасную верность, которой пришла вслед измена.

Оттуда же:

Не отчаивайся, о душа! Быть может, вернется к нам время, и к нам обратится лицом, не спиною, оно. Так возвратил, милосердый, обратно власть роду Омейи, ищи же защиты, душа, у стойкости ты и терпения. В этой поэме восхваляю я Абу Бекра Хишама ибн Мухаммада, брата повелителя правоверных Абд ар-Рах-мана аль-Муртады [87] , — помилуй его Аллах!

Я скажу еще:

Душа не объемлет ли в нас всего, что далеко иль близко, хоть она за преградой груди? Так и вся жизнь — она тело, а любимая в жизни — дух ее, охвативший в ней все; если хочешь, распытывай это.

Оттуда же:

Ее дань доставляют к ней и милость, но, когда она ее от них примет, отвечают ей благодарностью. Так и всякий канал на земле, — хоть до краев он полон водою, все же изольется она в пучину морей.

Глава о верности.

К числу похвальных склонностей, благородных " свойств и достойных качеств в любви и в другом относится верность. Поистине, это сильнейшее доказательство и самое ясное свидетельство хорошего происхождения и чистоты стихии, и верность бывает различна, сообразно различию, обязательному для тварей. Я скажу об этом отрывок, где есть такой стих:

Дела всякого мужа вещают о стихии его, и самая вещь избавляет тебя от нужды искать ее след.

Оттуда же:

Видишь ли ты когда-нибудь, чтоб олеандры взрастили виноград, и собирают ли пчелы в улья свои сок мирры?

И первая степень верности, чтобы был верен человек тому, кто ему верен. Это обязательная заповедь и непременный долг любящего и любимой, и отступает от него лишь скверный по природе — нет ему благой доли в будущей жизни, и нет в нем добра! И если бы не отказались мы в этом нашем послании говорить о качествах женщин и природных их свойствах, и о притворстве их, и о том, как усиливается естественное от притворного и исчезает неестественное при отсутствии природного, — право, добавил бы я в этом месте то, что надлежит поместить в подобном ему. Но мы намеревались говорить лишь о том, что я хотел высказать о делах любви, и только, а дела эти весьма долгие, ибо речь о них очень разветвляется.

Рассказ.

Вот ужасное проявление верности в этом смысле, которое я наблюдал, и устрашающее по обстоятельствам — это история, виденная мною воочию. Я знал одного человека, который согласился порвать со своей возлюбленной, самой для него дорогой среди людей, и хотя смерть казалась ему слаще, чем разлука с ней на одну минуту, это было ничто в сравнении с сокрытием тайны, ему доверенной. И возлюбленная обязалась жестокими клятвами, что никогда не заговорит с любящим и между ними не будет никакого дела, или влюбленный откроет ей эту тайну, и, хотя доверивший ее был в отсутствии, любящий отказался от этого, и продолжал один скрывать, а другая — держаться в отдалении, пока не разлучили их дни.

Затем следует вторая степень — это верность тому, кто изменяет. Она относится к любящему, а не к любимой, и нет для возлюбленной здесь пути, и это для нее не обязательно. Это положение, которое может вынести лишь человек стойкий и сильный, с широким сердцем, свободной душой, великой рассудительностью, значительным терпением, правильным суждением, благородным нравом и безупречными намерениями. Тот, кто отвечает на измену подобным же, заслуживает упрека, но поведение, о котором мы упомянули прежде, значительно это превышает и далеко опережает. Предел верности здесь в том, чтобы не воздавать за обиду подобным же, воздерживаться от дурной оплаты делом или словом и не спешить, натягивая веревку дружбы, доколе возможно это, и есть надежда на благосклонность любимой, и уповают на ее возвращение, пока виднеется ничтожнейший признак того, что она вернется, и существует хоть слабый проблеск этого или можно отыскать этому малейший знак. Когда же наступит отчаяние и укрепится гнев, тогда избавишься ты от обмана, окажешься в безопасности от несчастья и спасешься от обид. И хотя воспоминание о прошедшем мешает утолить гнев из-за того, что случилось, соблюдение обязательства — твердая обязанность людей разумных — и тоска о минувшем и невозможность забыть о том, с чем покончено и чему истекло время, — самое устойчивое доказательство истинной верности. Подобное качество весьма прекрасно, и надлежит применять его при всех видах общения людей меж собою, как бы оно ни проявлялось.

Рассказ.

Я помню одного человека из числа искренних друзей моих. Он привязался к одной девушке, и укрепилась между ними любовь, но потом девушка обманула его, и нарушилась их дружба, и стала известна повесть их, и печалился он из-за этого сильной печалью.

Рассказ.

Был у меня один приятель, и дурными стали его намерения после крепкой дружбы, от которой не отрекаются. И каждый из нас знал тайны другого, и отпали заботы об осторожности; когда же мой друг ко мне переменился, он разгласил то, что узнал обо мне, хотя я знал о нем во много раз больше. А затем дошло до него, что его слова про меня стали мне известны, и опечалился он из-за этого и испугался, что я воздам ему за его скверный поступок тем же. И дошло это до меня, и написал я ему стихотворение, в котором успокаивал его и извещал о том, что не буду ему отплачивать.

Рассказ.

Вот нечто подходящее к содержанию книги, хотя и не принадлежит к нему (предыдущий отдел тоже не относится к предмету послания и этой главы, но он с ним сходен, как говорили мы и условливались). Мухаммад ибн ал-Валид ибн Максир, писец, был со мной близок и предан мне во дни везирства отца моего — помилуй его Аллах! Когда же случилось в Кордове то, что случилось [88], и изменились обстоятельства, он выехал в одну из областей и сблизился с ее правителем, и возвысился его сан, и пришла к нему власть и хорошее положение. И поселился я в той стороне, при одной из своих поездок, но не воздал он мне должного, — напротив, его тяготило мое пребывание там, и он обошелся со мной дурно, как плохой друг.

Я попросил его в это время об одном деле, но не встал он для него и не сел и отвлекся от него тем, что не должно отвлекать. И я написал ему стихотворение, в котором бранил его, и он ответил мне исполнением моей просьбы, но я не просил его ни о каком деле после этого.

Мною сказаны в этом смысле стихи, которые не относятся к предмету главы, но сходны с ним. Вот часть их:

Похвально не сокрытие тайны скрывающего, но сокрытие тобою того, что разгласил разглашающий. Так и щедрый дар от обилия прекрасней всего тогда, когда редко найдешь ты даримое или скупится дающий.

Затем следует третья степень — это верность при совершенной безнадежности, после того как поразила любимого гибель и внезапная превратность судьбы, и поистине, верность при таких обстоятельствах выше и прекраснее, чем при жизни, когда есть надежда на встречу.

Рассказ.

Рассказывала мне женщина, которой я доверяю, что она видела в доме Мухаммада ибн Ахмада ибн Вахба, прозванного Ибн ар-Ракиза, потомка Бедра [89], пришедшего с имамом Абд ар-Рахманом ибн Муавией — да бу— 4 дет доволен им Аллах! — одну невольницу, прекрасную и красивую. У нее был господин, и пришла к нему гибель, и продали эту девушку среди его наследства, и отказывалась она допустить к себе мужчин после своего хозяина, и не познал ее ни один человек, пока не встретилась она с Аллахом — велик он и славен! А эта девушка хорошо пела, но отреклась она от знания в этом деле и согласилась работать и выйти из числа тех, кого берут для потомства и для наслаждения, и уйти от хорошей жизни — все это из верности тому, кого засыпали прахом и похоронили в земле и над кем соединились могильные плиты.

А названный господин этой девушки хотел приблизить ее к своему ложу вместе с остальными своими невольницами и вывести ее из той жизни, которой она жила, но девушка отказывалась. И хозяин бил ее не раз и подвергал мучениям, но она вытерпела все это и осталась при своем отказе. И поистине, это— проявление верности весьма необычное!

Знай, что верность более обязательна для любящего, нежели для любимой, и соблюдение условий ее для него более необходимо, ибо влюбленный первый привязывается к любимой и идет навстречу принятию обязанности; он стремится укрепить любовь, призывает к истинной дружбе и стоит первым в числе ищущих искренней любви. Он опережает любимую, ища услады в достижении дружбы, и связывает свою душу поводьями любви, опутав ее вернейшими путами и взнуздав ее крепчайшей уздой. Но кто принуждал его ко всему атому, если он не хотел этого довершить, и кто заставил его привлекать к себе любовь, если не был он намерен заключить ее верностью тому, от кого он ее добивался?

Любимая же — только человек, к которому чувствуют влечение и к которому направляются. Она выбирает, принять или оставить, и, если приняла она, — это предел надежд, а если отвергла, то не заслуживает порицания.

Но стремление навстречу близости, и настойчивость и сближении, и готовность ко всему, чем привлекает человека согласие и искренность в присутствии и в отсутствии, — все это никак не относится к верности. Ведь для себя хочет счастья ищущий этого, и для своей радости он старается и ради нее трудится. Любовь зовет его к этому и подгоняет, хочет или не хочет он, а верность похвальна лишь у того, кто мог бы пренебречь ею.

У верности есть условия, для любящих обязательные, и первое из них, чтобы сохранял влюбленный свои обещания возлюбленной, уважал бы ее отсутствие и был бы одинаков и в явном и в тайном. Он должен скрывать зло любимой и распространять ее добро, прикрывая ее недостатки, украшая дела ее и не замечая того, что она делает по ошибке; ему надлежит принимать то, что на него возложено, и не учащать того, чего возлюбленная избегает; появление его не должно вызывать зевоту, и скука из-за него не должна стучаться в дверь. Возлюбленной же, если она любит одинаково, следует воздавать ему в любви тем же самым, а если она любит меньше, то любящий не должен заставлять ее подняться на ту же ступень, и не подобает ему воспламенять возлюбленную, принуждая ее возвыситься до одинаковой с ним степени любви.

Достаточно с него тогда скрывать свое дело, не отвечая любимой тем, что ей отвратительно, и не устрашая ее этим. Когда же случается третий исход, то есть возлюбленная вполне свободна от того, что испытывает любящий, пусть довольствуется влюбленный тем, что находит он, и пусть берет в этом деле то, что легко дается, не ставя условий и не требуя должного. Ему принадлежит лишь то, что доставило ему его рвение и что пришло к нему благодаря старанию.

Знай, что неприглядность поступков не видна тем, кто совершает их, и поэтому кажутся они вдвойне скверными людям, так не поступающим. Я говорю эти слова, не похваляясь, но следуя наставлению Аллаха, великого, славного: «Но о милости господа твоего, — вещай!» [90]. Наделил меня Аллах — велик он и славен! — верностью тем, кто связан со мной хотя бы одной встречей, и одарил меня бережностью к тому, кто встает под мою защиту, хотя бы разговаривал я с ним всего час, — и наделил в такой доле, что я благодарю и прославляю его, прося подкрепить меня и усилить во мне это свойство. Ничто так не тяготит меня, как измена, и, клянусь жизнью, никогда не позволяла мне душа и в мыслях повредить кому-нибудь, с кем была у меня малейшая связь, хотя бы и был велик грех его предо мною и многочисленны были его проступки. Меня поразило из-за этого немало бедствий, но не воздавал я за злое иначе, нежели добром, — да будет за это великая слава Аллаху!

Верностью похваляюсь я и в длинной поэме, где упомянул я о превратностях, нас поразивших, и об остановках, отъездах и разъездах по странам, постигших нас. Она начинается так:

Ушла она, и ушла вслед ей благая стойкость, и открыли слезы то, что скрывали ребра. Вот усталое тело и сердце любящее, — когда постигнет его разлука, больно ему от нее. Не находит покоя любящий в доме и ни в какой земле, и не согрето им никогда его ложе. Как будто из бегущих облаков сделан он, и не перестает ветер толкать его к краям неба. Или единобожие он — и тесна для него душа нечестивого, и отвергает она его, когда он в нее вложен. Или звезда, что движется, стремясь к горизонту, и в беге заходит она иногда и восходит? Думаю я, что если бы рок наказал его или дал ему помощь, послал бы он ему вслед поток струящихся слез.

Верностью также похваляюсь я в длинной моей поэме, которую я приведу целиком [91], хотя большая часть ее не относится к предмету книги. И было причиной произнесения ее то, что некоторые мои противники подавились из-за меня и злобно упрекали меня в лицо, забрасывая меня камнями за то, что я поддерживаю своими доказательствами ложное, — они были бессильны возразить на то, что я сказал, поддерживая истину и людей ее, и завидовали мне. И я сказал свою поэму, обращаясь в ней к одному из друзей моих, человеку с умом. Вот стих из нее:

Возьми меня, как жезл Моисея, и подай сюда их всех, хоть бы были они змеями, в кустах извивающимися [92] .

Оттуда же:

Они распускают, когда меня нет, чудеса в изобилии; ведь хочется встретить льва, когда лев лежит притаившись.

Оттуда же:

Они надеются на то, чего не достигнут, как думают невозможное об имаме рафидиты [93] .

Оттуда же:

И будь моя стойкость во всех сердцах и душах, не действовали бы на них глаза томные. Душа моя не приемлет низких по качествам, как не приемлют глагола частицы понижающие [94] .

Оттуда же:

Мнение мое для него путь во всем, что скрыто; он идет по нему, как идут по телу жилы бьющиеся. Видны следы муравьев в деле незапутанном, а от них сокрыты и логовища слонов.

Глава об измене.

Как верность — одно из благородных качеств и достойных свойств, так и измена принадлежит к качествам порицаемым и неприятным. Изменником называется лишь тот, кто изменил первый, а тот, что платит изменой за подобное же, хоть и равен ему по сущности дела, — не изменник и не достоин за это порицания. Аллах — велик и славен! — говорит: «Воздается за дурное дело делом дурным, подобным ему» [95], — и мы знаем, что второй поступок не есть дурное дело, но так как он однороден с первым по сходству, дал ему Аллах такое же название. Это встретится и будет разъяснено в главе о забвении, если захочет Аллах.

Так как измена часто исходит от любимых, верность их считается необычной, и то малое, что проявляют они, уравновешивает многое, исходящее от других. Я говорю об этом:

Малая верность любимой велика, и великая верность любящего мала. Так редкая храбрость труса выше, чем то, что свершает доблестный и могучий.

Дурной вид измены, когда у любящего есть посланец к любимой, которому он доверяет свои тайны, и посланец этот старается расположить любимую к себе, чтобы та предпочла его любящему.

О таком человеке я говорю:

Я взял посланца, чтоб ходил он с тем, что мне нужно, и доверился я неразумно ему, и поссорил он нас. И расплел он веревки любви моей, а свою любовь укрепил, и все от меня удалил он, что было возможно. И стал свидетелем я, а раньше свидетелей звал я, и сделался гостем я, а раньше он был нашим гостем.

Рассказ.

Рассказывал мне кади Юнус ибн Абдаллах и говорил он: — Помню, видел я в юности невольницу в одной из опочивален, и любил ее юноша из людей образованных и сынов вельмож. И она также любила его, и они посылали друг другу послания, а посредником между ними и посланцем с их письмами был юноша, сверстник влюбленного, имевший к девушке доступ. И когда предложили невольницу для продажи, захотел тот, кто любил ее, ее купить, но поспешил посланец и купил ее. И однажды вошел он к ней и увидел, что открыла она ларец и ищет там какие-то свои вещи. И подошел он и стал рыться в ларце и нашел там письмо от того юноши, который любил ее, надушенное галией, хранимое с почтением. И рассердился он и спросил:— Откуда это, развратница? -и отвечала она: — Ты сам принес его ко мне. — Может быть, оно новое, после того времени? — спросил юноша, и она сказала: — Нет, оно из тех старых, которые ты знаешь. — И как будто вложила она ему в рот камень, — говорил кади, — и раскаялся он и умолк.

Глава о разлуке.

Мы знаем, что при всякой встрече неизбежна разлука и все, что близко, должно отдалиться, — таков обычай Аллаха для рабов его и для стран, пока не наследует Аллах землю и то, что есть на ней, — а Аллах лучший из наследующих. Нет бедствия среди бедствий сей жизни, равного разлуке, и если бы изливались из-за нее души, кроме слез, этого было бы мало. Услышал один мудрец, как сказал кто-то:-Разлука — сестра смерти, — и возразил он: — Нет, смерть — сестра разлуки.

Разлука разделяется на несколько видов, и первый из них — разлука на срок, когда уверены в окончании ее и в скором возвращении. Это, поистине, горечь в душе и кусок, застревающий в горле, который исчезает только при возвращении. Я знаю одного человека, — когда та, кого он любил, скрывалась с глаз его на один день, нападали на него беспокойство, и забота, и печаль и сменялись в нем огорчения, едва его не губившие.

Затем бывает разлука из-за запрещения встреч, когда не позволяют любимой видеться с любящим, и хотя бы была та, кого ты любишь, с тобою в одном доме, — это все же разлука, так как она разлучена с тобою. И поистине, порождает это грусть и немалую печаль, и мы испытали это, и было это горько. Об этом я говорю:

Я вижу дом ее каждый час и минуту, но та, что живет в доме, от меня сокрыта.

И будет ли польза мне от близости дома, когда тех, кто в нем есть, охраняет от сближения со мной соглядатай? Как прекрасен сосед, живущий бок о бок! Я слышу шорох его, но знаю я, что Китай не дальше, чем он, а ближе. Я точно жаждущий, что видит глазами воду в колодце, но нет пути, чтобы дойти до нее. Так же и тот, кто в могиле, — сокрыт он от тебя, но перед ним только камень, над могилой поставленный.

Я скажу еще из длинной поэмы:

Когда душа исцелится, измученная тоской, — если близок дом, но его обитателей увело отдаленье? Помню я Хинд — была она нашему дому соседкой, но ближе, чем Хинд, к ищущему ее — Индия. Да, поистине, близость жилья дает успокоенье; так поддерживает жизнь в жаждущем приближение к воде.

Затем бывает разлука умышленная — прибегает к ней любящий, чтобы удалиться от слов сплетников, боясь, что, если останется он, будет это причиной запрещения встреч и поводом к распространению речей, и падет меж влюбленными плотная завеса. Затем бывает разлука, к которой прибегает любящий из-за каких-либо бедствий времени, к этому зовущих, и оправданья его принимаются или отбрасываются, сообразно тому, что толкает его к отъезду.

Рассказ.

Помню я одного моего друга. Дом его находился в Альмерии, и случились у него дела в Шатибе, и направился он туда и поселился на время пребывания там в моем доме. А в Альмерии была у него привязанность -величайшая из его забот и сильнейшее его огорчение, и надеялся он освободиться, и покончить со своими делами, и быстро вернуться, и ускорить возвращение. Но прошло лишь небольшое время после того как поселился он у меня, и собрал аль-Муваффак Абу-ль-Джайш Муджахид, владыка Островов [96], свои войска, и созвал свои отряды, и пошел войной на Хайрана, правителя Альмерии, намереваясь уничтожить его, и пресеклись пути из-за этой войны, и сделались недоступными дороги, и охранялось море флотами. И во много раз умножилась скорбь моего друга, ибо не находил он к отъезду никакого способа, и едва не угас он от печали и дружил только с уединеньем, находя убежище во вздохах и безмолвии. А он, клянусь жизнью, был из тех, о ком никогда бы не предположил я, что его сердце покорится любви, и не отвечала страсти суровость его нрава.

Я помню, что приехал я в Кордову, после отъезда моего оттуда, а затем выехал, удаляясь из нее, и соединила меня дорога с человеком из писцов, который отправился в путь по важному делу и оставил за собою любимую и сгорал из-за этого.

Хорошо знал я и человека, который привязался к своей возлюбленной; она жила в трудных обстоятельствах, а его пути на земле были широки и дороги просторны, и пользовался он жизнью со многих сторон, но показалось это ему ничтожным, и предпочел он остаться с тою, кого любил. Я скажу об этом стихотворение, где есть такой стих:

Для тебя есть просторы земные известные, и меч лишь тяготит, пока не удалятся от него ножны.

Затем бывает разлука из-за отъезда и отдаленности жилищ, когда нет верных вестей о возвращении и неизвестно, случится ли вновь встреча. Это дело болезненное и ужасная забота, тягостная случайность и тяжкий недуг, и чаще всего возникает тут беспокойство, когда удалившаяся — это возлюбленная. Об этом-то говорили так много поэты, и я скажу о том же поэму, где есть такие стихи:

Вот болезнь, лечение которой не дается лекарю, — несомненно, меня приведет она к водопою погибели. Согласен я стать убитым из-за любви к ней, как тот, кто глотает яд в вине, разведенном водою. Что с ночами моими — как мало у них стыда! — они жаждут души моей больше, чем всякий влюбленный. Как будто судьба моя Абшамит [97] , и вообразил он, что помогал я против Османа людям из приверженцев Алия.

Я скажу еще из одной поэмы:

Я думаю, ты — изображение рая; сделал его Аллах доступным ревностному богомольцу из друзей своих.

И еще скажу я из поэмы:

Чтобы мог охладить я встречей пламя любви, безумье ее ожидает огней гада в моем сердце.

Я скажу еще стихотворение, где есть такие стихи:

Я скрыт для взоров, а любовь моя явственна. Дивись же, что свойства видны, а не сам человек. Вращающийся небосвод стал кружком того перстня, что окружает его, а ты — его камень,

Я скажу еще из поэмы:

Не нуждаешься ты в сравненьях по красоте и блеску, как не нуждается солнце на небе в уборах. Дивлюсь я душе, — как она не умрет, когда нет ее с нею, — разлука ведь с ней — погребенье мое, и утрата ее — плач о смерти моей. Дивлюсь я и телу, мягкому, нежному, — как не расплавят его суровые руки судьбы.

Поистине, когда потеряла душа надежду из-за далекого расстояния и почти отчаялась, что любимая вернется, причиняет возвращение после разлуки испуг, доходящий до предела, дальше которого нет ничего, а иногда оно и убивает. Об этом я говорю:

Встреча после разлуки — радость, как радость того, кто очнется, когда наступает смерть. Эта радость ошеломляет сердца и оживляет того, к кому приблизилась гибель из-за разлуки. И нередко приводит налетевшая радость к тем, кого постигает она, бедствие смерти. Сколько раз видели мы, что пьет жаждущий воду залпом, и тогда посещает его смерть, хоть в воде — его жизнь.

Я хорошо знаю одного человека. Жилище его возлюбленной на время от него отдалилось, а затем случилось ей вернуться, но едва смог любящий начать привет и окончить его, как призвало любимую отдаление второй раз, и влюбленный едва не погиб. Я говорю об этом:

Продлила ты срок разлуки, но когда привело время даль к близости, вернулась ты к отдалению. И была близость к вам лишь единым взором — и вернулось к вам отдаление, и вернулась ко мне страсть. Таков заблудившийся ночью, для которого стеснились пути, и видит он молнию в чернеющем мраке ночи. Но обманывает его надежда, что продлится блеск ее, — иногда ведь нет пользы от надежд или выгоды.

О возвращении после разлуки я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Прохладились глаза от близости с вами, как горели они во дни, когда унесла вас даль. Аллаху угодно терпение и радость при том, что было; Аллаху за то, что судил он, хвала и благодарение.

Рассказ.

Передали мне из дальнего города весть о кончине одного человека, которого я любил, и поднялся я, убегая с душою своей к могилам, и начал ходить среди них, говоря:

Хотел бы я, чтобы стала спина земли ее брюхом и чтобы брюхо ее стало спиною. И чтобы умер я прежде прибытия вести, которая пришла и разожгла в сердце угли. И чтоб была кровь моя ушедшему омовеньем, а ребра моей груди — ему могилой.

А затем прибыло, спустя некоторое время, сообщение, что была эта весть ложной, и сказал я:

Пришла весть благая, когда укрепилось отчаяние, и было сердце мое в семи подземельях крепких. Одела она душу зеленью, после того как оделась душа в одеяние скорби. Рассеялся надо мною мрак заботы, как исчезает от света солнца цвет черный. Но при том не надеюсь я на сближение иное, чем верность старой дружбе. Ведь облачка просят не для дождя, а только для тени, прохладной, раскинувшейся.

И бывает при этих двух видах разлуки, то есть при отъезде любящего или отъезде любимой, прощание. Поистине, это одно из устрашающих зрелищ и тягостных положений, при которых бывает разбита решимость всех твердых решимостью и исчезает при ней сила всех проницательных. Льют при этом слезы все застывшие глаза, и становится явной тоска любви скрытая.

Прощание — отдел из отделов разлуки, и надлежит здесь говорить о нем, как об упреках в главе о разрыве, и клянусь жизнью, если бы умер разумный человек в минуту прощанья, право, было бы ему простительно, ибо подумал он, что постигнет его через минуту прекращение надежды, и поселятся в нем страхи, и заменится радость печалью; поистине, это мгновение смягчает жестокие сердца и делает кроткими грубые души. Кивки головою и долгие взгляды и вздохи после прощания разрывают завесы сердца и приводят к нему волнение в такой же мере, как делают это, при противоположных обстоятельствах, другие движения лица — знак глазом, улыбка и проявления согласия.

Прощание разделяется на два вида. При первом из них можно только смотреть и делать знаки, а при втором возможны объятия и пребывание вместе, — а нередко, из-за какой-нибудь причины, это было совершенно недостижимо раньше, несмотря на соседство жилищ и возможность встречи. Поэтому и желали некоторые поэты разлуки и хвалили день отдаления, но это нехорошо, и неправильно такое мнение, и неосновательно подобное воззрение. Не равен час радости и нескольким часам печали; как же будет, если разлука продлится дни и месяцы, а нередко и годы? Это дурной взгляд и искривленное суждение, и я восхвалил разлуку в своих стихах лишь из желания, чтобы вернулся день разлуки, и случались бы каждый день встреча и прощание, хотя бы пришлось терпеть горести, заключающиеся в этом противном слове. И хочется этого, когда проходят дни, в которые не бывает встречи, и тогда-то начинает любящий желать дня разлуки, если бы это было возможно, хоть каждый день. О первом виде прощания я скажу стихи, среди которых есть такой:

Прелесть его заменяет прелесть цветов, как заменяют мои вздохи огонь.

А о втором виде прощания скажу я стихи, среди которых есть такие:

Вот лик, перед которым падают ниц цветы, и лик этот совершенен — не ухудшается и не улучшается. Жарок он, когда солнце нисходит в созвездие Козерога, но прохладен и нежен, когда солнце в созвездии Льва.

Оттуда же:

День разлуки, жизнью клянусь, совсем он мне не противен, хотя дух мой и расстается с телом, В этот день я любимую обнял, не зная печали, а раньше, когда я просил ее, не была она щедрой. Не удивительно ли, что хотя потекли ее слезы, день единения завидует дню разлуки?

И разве появляется в мыслях и возникает в думах что-нибудь более ужасное и болезненное, чем разрыв из-за ссоры, наступившей между любящими, когда приходит к ним затем внезапная разлука, прежде чем поселился меж ними мир и был развязан узел разрыва. И поднимаются они для прощания, и забыты упреки, и пришло к ним то, что превосходит силы и заставляет улететь сон. Об этом я скажу стихотворение, где есть такие стихи:

Отпали упреки, бывшие прежде, и стерлись, и пришли войска разлуки — они бегут и спешат. Разлука испугала неприязнь и устрашила ее — отвернулась она, уходя, и не знают сегодня ей места. Таков и волк, когда остался он один с добычей и покрыл его своей тенью лев, смотрящий на него из заросли. Хоть и обрадовала меня разлука, прогнав разрыв, больно мне, что отдалила она любимую. Неизбежно бывает пред смертью всегда облегченье — задним же следует смерть, быстрая, повергающая.

Знаю я человека, который пришел проститься со своей возлюбленной, но увидел, что та уже удалилась. И постоял он немного над следами ее и несколько раз возвращался к месту, где была любимая, а потом ушел, огорченный, с изменившимся видом и затмившимся умом. И прошло лишь немного дней, как заболел он и умер, — помилуй его Аллах!

Поистине, разлуке присуще дивное действие в обнаруживании сокрытых тайн. Я видел человека, который таил свою любовь и скрывал то, что чувствует, пока не пришла случайность разлуки, — тогда открылось затаенное, и сокрытое стало явным. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Ты подарила любовь, в которой прежде отказывала, и дала ты мне ее даром, Но нет мне нужды в ней сейчас, а если бы дала ты ее прежде, ты проникла бы в глубину сердца. Нет пользы от врачевания, когда пришла смерть, хоть полезно оно раньше смерти тому, кто ее встречает.

Я скажу еще:

Теперь, когда наступила разлука, ты одаряешь меня проявлением любви, хотя прежде выказывала скупость. Ты умножила печаль мою намного! Горе мне! Если бы было то прежде!

Это напомнило мне, что я пользовался некогда расположением одного из везиров султана, во дни его знатности, и проявил он некоторую сдержанность, и оставил я его. Но прошли его дни, и окончилось его правление, и проявил он ко мне дружбу и братские чувства в доле немалой, и сказал я:

Ты дарил мне неприязнь, когда судьба была благоприятна, и проявляешь приязнь ко мне, когда рок от тебя отвернулся. Ты приветлив со мной, когда бесполезна твоя приветливость; о, если бы проявил ты приветливость, когда был неприветлив!

Затем бывает разлука смерти — это уже конец, и нет тут надежды на возвращенье. Это беда постигающая, спину сокрушающая, это напасть судьбы и горе, и затмевает она мрак ночи. Она пресекает все мечты, уничтожает всякое желание и лишает надежды на встречу; тут смущается язык и обрывается веревка лечения, и нет здесь хитрости, кроме терпения, волей или неволей. Это самое значительное, что постигает влюбленных, и нет для того, кого это поразило, ничего, кроме рыданий и плача, пока не погибнет он или это ему не наскучит. Вот язва, которую не бередят, боль, которая не проходит, и забота, становящаяся все новее по мере того как истлевает зарытый тобою в земле. Об этом я говорю:

При всякой разлуке можно надеяться, и это еще не конец. Не торопись отчаиваться — кто не умер, не ушел совсем, А тот, кто умер, — о нем отчаяние держится твердо.

И часто видели мы людей, с которыми это случилось. А про себя я расскажу тебе, что я один из тех, кого постигло это несчастье и к кому поспешила такая беда. Я больше всех любил и сильнее всех увлекался одной из невольниц, бывших у меня в прошлом, которую звали Нум. Это была мечта желающего и предел красоты и внешностью, и нравом, и по согласию со мною; я был отцом ее невинности, и мы одинаково любили друг друга. Но поразила меня в ней судьба, и похитили ее ночи и течение дней, и стала она третьей между прахом и камнями, и было мне в пору ее кончины меньше двадцати лет, а она уступала мне в годах. И я провел после нее семь месяцев, не обнажая себя от одежды, и не уставали течь мои слезы, несмотря на застылость глаз моих и малую помощь их в этом, и, клянусь Аллахом, не утешился я до сего времени, и если бы был принят выкуп, я бы, право, выкупил ее всем, что имею из наследственного и нажитого, и каким-нибудь из членов моего тела, дорогих для меня, — поспешно и охотно. Никогда не была жизнь мне после нее приятна, и я не забыл ее памяти и не сближался с другой женщиной, и любовь к ней стерла все, что было прежде, и сделала запретным все, что было после нее.

Вот часть того, что я про нее сказал:

Безупречная, светлая, — она солнце, когда появится, а другие владелицы браслетов — звезды. Любовь к ней заставила взлететь с места сердце, и, ненадолго спустившись, оно снова парит. А среди стихотворений, в которых я ее оплакивал, есть поэма, заключающая такие стихи: Кажется не насладился я словами твоими, которые дуют на узлы сердца [98] . И не властвовал я над мечтами, словно я забавлялся им, получив слишком много власти.

Оттуда же:

Проявляют они неприязнь, хоть они и друзья, и клянутся порвать со мной, но нарушают клятву.

И еще говорю я в поэме, с которой обращаюсь к моему двоюродному брату, Абу-ль-Мугире Абд аль-Вах-хабу Ахмаду ибн Абд ар-Рахману, внуку Хазма, сына Талиба [99], отвечая ему:

Остановитесь, спросите следы кочевья, где его обитатели: пронеслось ли над ними разрушение ночи и дня. Постойте над исчезающими, пустынными, оголенными, — кажется, что жилища их столь же сокрыты, как мысли.

Люди не согласны насчет того, что тяжелее — разлука или разрыв. И то и другое — тягостное восхождение, красная смерть, черная беда и серый год, и всякий считает из этого ужасным то, что противоположно его природе.

Кто обладает душою гордой, любвеобильной, мягкой, доступной и устойчивой в обещании, для того ничто не сравнится с бедствием разлуки, так как она пришла намеренно, и замыслили ее превратности рока умышленно. Поэтому не видит он, чем утешить свою душу, и, обращая думы свои к какой-нибудь мысли из мыслей, постоянно находит в ней оживление своей страсти, и возбуждает она печали, причиняя ему страдания и побуждая его плакать о друге. А разрыв — это вестник забвения и разведчик прекращения любви.

Что же касается человека с душою томящейся, постоянно влекомой и обращающей взоры к любимой, беспокойной и переменчивой, то разрыв для него болезнь, влекущая гибель, а разлука — средство забвения и утешения. Я же считаю, что смерть легче разлуки, а разрыв навлекает одну горесть — и только, а если продлится он, то скорее всего вызовет усиление. Об этом я говорю:

Сказали они: — Уезжай! — может быть, утешение наступит, и захочется тебе его желать! И ответил я: — Смерть будет мне прежде утешения! Кто выпьет яд, раз его попробовав?

Я говорю еще:

Пленила душу любовь к ней; погубило ее отдаленье, И как будто страсть моя — гость, а душа — ему угощенье.

Я видел людей, которые прибегали к разрыву с влюбленными и добивались его умышленно, боясь горечи дня разлуки, и страданий, и грусти, возникающей при расставанье. Такое поведение, хоть оно, по-моему, и не принадлежит к обычаям, угодным Аллаху, все же решительное доказательство того, что разлука тягостнее разрыва, — как же нет, если среди людей есть такие, которые прибегают к разрыву, боясь разлуки? Я не нашел никого в мире, кто бы прибегал к разлуке, боясь разрыва, а люди всегда избирают более легкое и берут на себя менее значительное, и мы сказали, что это не относится к похвальным обычаям только потому, что поступающие так ускоряют беду, прежде чем она опустится, и глотают горечь мирры раньше времени. Ведь может быть, того, чего они боятся, и не будет, и, может быть, тот, кто ускоряет неприятное, не зная наверное, что ему суждено, ускоряет свой приговор. Об этом я говорю:

Любящий не расстается с любовью — не из нас тот, кто избегает друзей. Так богатый живет жизнью бедняка, боясь бедности, а бедность его близ него поселилась.

Я вспоминаю, что у моего двоюродного брата Абу-ль-Мугиры есть стихи с той мыслью, что разлука тяжелее разрыва. Эти стихи из поэмы, с которой он обратился ко мне, когда ему было семнадцать лет или около этого. Вот они:

Или не терпится тебе, чтобы близок стал отъезд, и жаждешь ты, чтобы погнали медленного верблюда? Нет, беда твоя сокрушительна, и поистине, расставаться тяжело. Солгали те, кто утверждает, что пастбище разрыва вредоносно! Они не изведали глубины страсти, — ведь берут люди на себя всякое бремя. А разлука, поистине, если я люблю, — вожак к смерти.

У меня есть об этом длинная поэма, которая начинается так:

Нет равного дню с тобой и утру наслаждения прекрасным зрелищем и полным счастьем. Был этот день редким плодом бесплодной почвы, исправлением ошибки, сыном от бездетной. Вот дни молний сближения, для меня не обманчивых, когда сад любви еще не высох, И есть в нем красавица, чей сосок говорит ей: — Иди вперед! — а изар [100] говорит: — Останься! И тот и другой ее тянут, и алеет щека ее оттого, что ей стыдно пойти назад иль вперед. Ничто не несет мне недуга, кроме этих глаз, но ничто в мире, кроме них, не ручается за мое исцеление. Так и гадюки — ни в чем, кроме тела их, нет верного излеченья от их укусов.

Разлука заставляла поэтов плакать на местах свиданий, и проливали они над следами потоки слез, и поили землю водою томления, вспоминая, что было с ними там, и завывали и рыдали, и оживляли следы любимых их погребенную страсть, и принимались они стонать и плакать.

Рассказывал мне один прибывший из Кордовы, которого я расспрашивал о ней, что он видел наши дома в Палатах Мугиса на западной стороне города [101], и стерлись следы их, и исчезли их признаки, и скрылись места свиданий, и изменило их бедствие. И стали они бесплодными пустынями, после того как были населены, и безлюдными равнинами после толпы друзей; это одинокие развалины, что были прежде прекрасны, и страшные ущелья, раньше безопасные; там убежище волков, где раздается свист гулей, там игралище джинов и приют диких зверей после мужей, словно львы, и красавиц, подобных изваяньям, пред которыми расточали обильные богатства; рассеяно теперь единенье их, и оказались они в разных странах, подобные племени Саба [102]. И кажется, что эти разубранные опочивальни и украшенные покои, сиявшие, как сияет солнце, и рассеивавшие прекрасным видом своим заботы, когда объяло их разорение и охватило их разрушение, стали подобны разинутым пастям львов, возвещающим конец мира, и показывают они тебе, каков исход жизни его обитателей, и рассказывают, куда идет всякий, кого ты видишь стоящим. И становишься ты воздержанным в стремлении к благам мира, после того как долго воздерживался от пренебрежения ими.

И вспомнил я дни мои в Кордове и мои наслаждения там и месяцы моей молодости, проведенные с полногрудыми, к которым стремился и муж рассудительный, и вообразил я в душе, что находятся они под землей, в странах дальних и в краях отдаленных, и рассеяла их рука изгнания и растерзали их длани отдаления; и представилось моему взору, что разрушена та беседка, которую знал я столь прекрасной и благоустроенной, и пропали крепкие троны, около которых я вырос, и пусты дворы, где прежде теснились люди, — и явились слуху моему крики сов и филинов, что разносятся теперь над ними, после того как двигались по ним толпы народа, среди которых я был воспитан. И, бывало, ночи подражали дням, и растекались по дому его обитатели, и встречались его жители, а теперь дни подражают ночам в своей тишине и безлюдности.

И заставило это плакать мои глаза, и сделало больно моему сердцу, и ударило камнем по печени моей, и усилило страдания ума, и я сказал стихотворение, где есть такой стих:

Поистине, если теперь это вызвало жажду, то долго прежде поило это нас, и если теперь это нас огорчило, то долго прежде радовало!

Разлука порождает тоску, волнение и воспоминанье, и об этом я говорю:

О, если бы ворон отдаленья вернулся сегодня ко мне, быть может, отдалил бы он меня от разлуки, — она остановилась.

Я говорю, а ночь уже опустила покровы свои, и поклялась она, что не кончится, и исполнила клятву.

И недоумевает звезда на краю неба, — не поднимается в недоумении и не уходит.

О, если бы ворон отдаленья вернулся сегодня ко мне, быть может, отдалил бы он меня от разлуки, — она остановилась. Я говорю, а ночь уже опустила покровы свои, и поклялась она, что не кончится, и исполнила клятву. И недоумевает звезда на краю неба, — не поднимается в недоумении и не уходит. Подумаешь ты, что это стрелок, промахнувшийся или испуганный и устрашенный, иль человек заподозренный, под угрозой, или влюбленный, больной.

Глава об удовлетворенности.

Неизбежно для влюбленного, когда запретно сближение, довольствоваться тем, что обретает он, и поистине в этом развлечение душе, занятие надежде, обновление желаний и некоторый отдых.

Удовлетворенность имеет несколько степеней, сообразно тому, что достижимо и возможно, и первая из них, — когда довольствуются посещением. Поистине, в этом надежда из надежд, и возвышенно это среди того, что дарует судьба, хотя и проявляется при этом застенчивость и смущение, ибо каждый из любящих знает, что у другого в душе.

Посещение бывает двух видов. Первый из них, — когда любящий посещает любимую, и это вид обширный, а второй вид, когда любимая посещает любящего, но нет пути ни к чему, кроме взгляда и внешнего разговора.

Об этом я говорю:

Если отдалишь от меня ты сближенье, я удовлетворюсь взглядом глаз, хоть и не будет это близостью. Достаточно мне тебя встретить в день один раз, а раньше не принимал я от тебя и вдвое большего. Так помыслы вали [103] бывают возвышенны, но согласен он на спасение души, когда падет на него отставка.

Что же касается ответа на приветствие и на обращенные речи, то в этом надежда из надежд, хотя и говорю я в моей поэме:

Вот скрываю я это, и стану неприхотлив, довольный ответом на приветствие, если будет порой он возможен.

Но так чувствует лишь тот, кто переходит от высшей степени к низшей, а отличие созданий друг от друга, во всех их качествах, состоит в том, насколько они переходят к более высокому или более низкому. Я знаю человека, который говорил своей возлюбленной: — Обещай мне и солги! — удовлетворяясь тем, чтобы утешить свою душу ее обещанием, хотя бы и неправдивым. Я сказал об этом:

Если сближения с тобой желать нечего и близость воспрещена, — обещай мне и солги! Может быть, мечта о встрече с тобою удержит жизнь в сердце, разлукой измученном. Ведь утешаются те, кто поражен недородом, видя, как сверкает на небе блеск молнии, не несущей дождя.

Вот нечто, относящееся к этой главе, — это видел я сам и видел со мною другой человек. Одного из моих друзей ранила ножом та, кого он любил, и видел я, как влюбленный целовал раненое место и плакал над ним снова и снова.

Я сказал об этом:

Говорили они: — Ранен ты той, кого любишь безумно, — и ответил я: — Клянусь жизнью, она меня не ранила! Но почуяла моя кровь, что она близко, и полетела к ней, и не вернулась. О мой убийца, обидчик, благодетель! Я — выкуп за тебя как обидчика, благодетеля!

Неприхотливость также и в том, что радуется человек и удовлетворен он, если обладает какой-нибудь вещью возлюбленной. Поистине, это имеет в душе прекрасное место, хотя бы и не было в этом ничего, кроме того, что рассказал наш Аллах великий о возвращении зрения к Якубу, когда понюхал он рубаху Юсуфа — мир с ними обоими! Об этом я говорю:

Когда отказала мне в близости моя госпожа и настояла на разлуке, не будучи справедлива, Стал довольствоваться я видом ее одежд или чего-нибудь, к чему она прикасалась. Так и Якуб, пророк прямого пути, — когда изнурен он был печалью по Юсуфу [104] , Понюхал рубаху он, от него принесенную, и был он слепым, и от того исцелился.

Я никогда не видел влюбленных, которые бы не дарили друг другу прядей волос, окуренных амброй, опрысканных розовой водой; концы их соединяют мастикой или белым очищенным воском и завертывают их в ку-( ки расшитой ткани, шелка или чего-нибудь похожего, чтобы было это памятью при разлуке. Что же касается дарения зубочисток, после того как их пожуют, или мастики, после ее потребления, то это часто бывает у всякой пары влюбленных, для которых недоступна встреча. Об этом я скажу отрывок, где есть такой стих:

Я считаю слюну ее водой жизни и твердо в этом уверен, хоть и не оставляет любовь к ней живым во мне сердце.

Рассказ.

Рассказывал один из моих друзей, со слов Сулеймана-ибн Ахмада, поэта, что тот видел Ибн Сахля, хаджиба на острове Сикиллии [105] (а говорят, что Ибн Сахль был красив до предела). И увидел он его в одном из мест увеселения, и Ибн Сахль шел, а за ним шла женщина и смотрела на него. И когда он отдалился, женщина подошла к тому месту, на котором оставил Ибн Сахль след, проходя, и стала его целовать и лобызать землю там, где остался след его ноги. Я скажу об этом отрывок; он начинается так:

Они меня порицают за то, что вступил я на след его сапога, но если бы они знали, стал бы хулящий завистником. О жители земли, где не щедро облако, примите совет мой — будете сильны, хвалимы! Возьмите земли с того места, куда он ступил, и ручаюсь я, что отдалится от вас недород. Всякая земля, на которую падет нога его, — земля прекрасная, не скупая. Таков и поступок Самарянина [106] — явился глазом его прославленный след Джибриля, И сделал он тельца из этой земли, и раздался из него протяжный рев.

Я говорю еще:

Благословенна земля, в которой ты обитаешь, благословен тот, кто есть там, — поселилось в ней счастье! Ее камни — жемчужины, и тернии — ее розы; вода ее — мед, и песок ее — недд.

Один из видов неприхотливости — когда удовлетворяются посещением призрака во сне и приветствием видения; приходит это лишь от воспоминаний непокидающих, обетов неизменных и нескончаемых мыслей; и когда засыпают глаза и успокаиваются движения, прилетает призрак. Об этом я говорю:

Посетило видение юношу, чья любовь продлилась, хоть охраняли его сторожившие и оберегавшие. И провел я ночь веселый и радостный — услада видения сонного заставляет забыть сладость яви.

Я говорю еще:

Пришел призрак Нум к моему ложу, когда миновала часть ночи, и получила ночь власть, и распространился мрак. И знал я, что под землей любимая пребывает, но пришла она такой, какой знал я ее прежде, И стали мы снова такими, как были, и вернулось к нам время, каким мы знали его, а возвращенье более прекрасно.

Поэтами сказаны о посещении призрака слова диковинные, далеко бьющие, ими изобретенные, и каждый опережает другого, высказывая какую-либо мысль. Так, Абу Исхак ибн Сайяр ан-Наззам [107], глава мутазилитов, считает причиною посещения призрака страх души перед соглядатаями, поставленными над прекрасным телом; Абу Теммам Хабиб ибн Аус ат-Таи считал причиной этого то, что соитие с призраком не вносит порчи в любовь, а соитие с подлинным созданием вносит в нее порчу; аль-Бухтури видел причину прихода призрака в том, что он освещается огнем страсти влюбленного, а ухода его — в опасении утонуть в слезах любящего. А я, не сравнивая своих стихов с их стихами — у них преимущество предшествования и первенства, и мы только подбираем, а они были жнецами, — но подражая им и идя по их ристалищу и следуя по пути, который они проложили и осветили, — скажу отрывок в стихах, где изъяснил я посещение призрака:

Я ревную тебя ко взору моего глаза и боюсь, что растаешь ты от прикосновения моей руки. И отказываюсь я от встречи, этого опасаясь, и стремлюсь встретиться с тобой, когда сплю. И душа моя, когда сплю я, с тобою уединяется, — от членов сокрыта она и не видна им. Сближение с душой для тебя приятнее, чем сближение с телом, в тысячу раз.

В положении того, кто посещен во сне, различаются четыре разновидности. Первая из них — это влюбленный покинутый, огорчение которого продлилось, и затем увидел он в дремоте, что возлюбленная сблизилась с ним, и обрадовался этому и возвеселился. А потом проснулся он, и грустит, и печалится, поняв, что то, что было, — мечтания души и ее внушения,

Об этом я говорю:

При сиянии дня ты скупишься, а когда ночь опустилась, ты щедра. Ты считаешь, что солнце мне тебя заменяет, — далеко это! Неправедны такие твои поступки. Навестил меня твой далекий призрак, и приходит он как друг, посетитель и сотрапезник. Но отказала ты мне в полном счастье и позволила только его понюхать. И подобен я людям преграды [108] , — не в раю дом мой и не страшусь я огня.

Во-вторых, это влюбленный, близкий к любимой, но озабоченный случившейся переменой. И увидел он, задремав, что любимая его покидает, и огорчился из-за этого сильным огорчением, но затем пробудился он от сна, и понял, что это неправда и некое наваждение заботы.

В-третьих, это любящий, дом которого близок, и видит он во сне, что поразило его отдаленье, и озабочен этим и испуган, а затем пробуждается он, и исчезает то, что с ним было, и становится он снова радостным.

Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Увидел я во сне, что ты отъезжаешь, и поднялись мы, чтобы проститься, и слезы льются, как дождь. Но покинул меня сон, и ты меня обнимаешь, и когда вижу я это, забота моя проходит. И снова я обнял тебя и сжал, как будто к тебе возвращаюсь я после разлуки и отдаления.

В-четвертых, — когда живет возлюбленный далеко и видит он, что приблизилось место посещения и жилища стали соседними, и веселится, и радуется, утратив печаль. А затем поднимается он после сна и видит, что это неправда, и возвращается к более сильной, чем прежде, заботе.

В одном из сказанных мною стихотворений я выставил причиною отхода ко сну желание, чтобы явился призрак. Я сказал:

Навестил призрак страстно влюбленного, — если б не ждал он посещения призрака, то не заснул бы. Не дивитесь, что прилетел он, когда ночь темна, — ведь свет призрака пугает мрак на земле.

Один из видов неприхотливости, когда довольствуется влюбленный тем, что смотрит на стены и видит ограды, которые окружают его возлюбленную. Мы видели людей с такими качествами, и говорил мне Абу-ль-Валид Ахмад ибн Мухаммад ибн Исхак аль-Хазин — да помилует его Аллах! — что один знатный человек рассказывал о себе подобное этому.

Неприхотливость проявляется и в том, что любящему приятно видеть тех, кто видел его возлюбленную, и дружить с ними, а также и с теми, кто прибыл из ее страны. Это бывает часто, и об этом я говорю:

Опустел он от обитателей, и похожи дома их на жилище адитов, за которыми последовали самудяне [109] .

К этой главе относятся и мои стихи, вот чем вызванные. Я гулял с несколькими моими друзьями, из людей образованных и благородных, в саду одного из наших приятелей. Мы походили немного, а затем желание посидеть привело нас к такому месту, что и о менее прекрасном только мечтают, и разлеглись мы в обширном саду, на широкой земле, где мог разгуляться взор и могла разойтись душа, и были мы среди бегущих ручьев, подобных серебряным кувшинам, и птиц, распевающих напевы, которые глумились над тем, что создали Мабад и аль-Гарид, и висящих плодов, смиренных перед руками и спускающихся к берущему, и осеняли нас облака, сквозь которые глядело на нас солнце, рисуя перед нами поля шахматной доски. И одежды были расшиты, и нежная вода показывала тебе истинный вкус жизни, и полноводные ручьи скользили, как туловища змей, и то поднималось журчанье их, то понижалось. И прекрасны были разноцветные цветы, качаемые благовонным ветром, и воздух был ровный, и сидели тут люди превосходные. И было все это в весенний день с робким солнцем, которое то скрывалось за нежными облаками и тонкими тучами, то появлялось, подобно смущенной невесте или стыдливой красавице, что показывается влюбленному из-за занавесок и потом скрывается за ними, боясь следящего глаза.

А один из нас сидел, опустив голову, как будто беседует с кем-то другим, — и это потому, что у него была тайна. И мне указали на него, и мы пошутили немного, а потом меня заставили сказать что-нибудь об этом как бы его языком, и я произнес стихи, сочиненные тут же, которые записали по памяти только после, когда мы ушли. Вот они:

Мы отдыхали под сенью сада, где низко висели ветви над влажной землей. И смеялись там цветы, и венчики их благоухали, покрытые протянувшейся тенью. И показывали нам птицы, как прекрасно пение их, и одни сетовали на горе, другие — щебетали. И воде среди нас было где разгуляться, и могли разойтись там взор и рука. И какие желаешь ты люди там были — степенные, славные, благородной природы, укрепленные для похвальбы. Но огорчает меня все то, что описал я, и неприятно это мне, когда нет со мной моего господина. О, если бы был я в темнице и она обнимала бы меня, а вы вместе были бы во дворце дома Обновленного [110] ! И тот из нас, кто захочет сменить участь свою на участь своего брата или на вечную власть, - Пусть не живет он иначе, как в горе и бедствии, и пусть будет он постоянно в беде и позоре, к нему возвращающемся.

И сказал он и те, кто присутствовал: — Аминь, аминь!

Вот каковы виды истинной неприхотливости, находимые у людей любви, которые я перечислил, не преувеличивая и не преступая меры. А у поэтов есть особый вид удовлетворенности, в котором хотят они показать свои стремления и проявить способность к глубоким мыслям и метанию в далекую цель. Каждый из них говорил по мере силы своей природы, но только это произвол языка, излишество в речах и злоупотребление красноречием, и то, что они говорят, неверно в корне. Один из них удовлетворялся тем, что небо осеняет его и его возлюбленную и что земля носит их обоих, другой — тем, что обоих их одинаково покрывают ночь и день или чем-нибудь подобным, и всякий спешил достигнуть предела углубленности и заполучить тростник первенства в тонкости. А мне принадлежат в этом смысле такие слова, что последующие не смогут найти после них, за что взяться, и не увидят позади них места, и вместе с тем я изъяснил причину близости далекого расстояния. Вот они:

Сказали: — Она далеко! — Сказал я: — Довольно мне того, что она со мною во времени и не может уйти. Проходит надо мной солнце, как проходит над нею; каждый день освещается она им снова. И та, кого от меня отдаляет лишь путь, проходимый в один день, — разве может она быть далеко? И знание господа тварей объединяет нас — довольно мне такой близости, я не хочу большего.

И изъяснил я, как ты видишь, что я удовлетворяюсь единением с той, кого люблю, в знании Аллаха, от которого происходят и небеса, и своды, и все миры, и все существующее, и ни в чем не дробится оно, и ничто его не минует. Затем ограничился я из знания Аллаха тем, что любимая живет во времени, — это более всеобъемлюще, нежели то, что сказали другие об окружении любимой днем и ночью, хотя по внешности оно сначала кажется слышащему одним и тем же. Ибо все, что создано, подпадает под время, и время лишь условное название прохождения часов, течения небосвода и движения его тел; ночь и день зарождаются от восхода солнца и заката его, и оканчиваются они где-то в вышнем мире, а время не таково, и они — часть времени. И если какому-то философу и принадлежат слова, что мрак продолжается бесконечно, то очевидность опровергает это, и причины возражения ему ясны, но здесь им не место.

Затем изъяснил я, что если любимая находится в отдаленнейшем конце мира на Востоке, а я — в отдаленнейшем конце его на Западе (а такова длина обитаемой земли), то между ею и мною лишь расстояние в один день, так как солнце восходит в начале дня на начальном Востоке и закатывается в конце дня на конечном Западе.

Есть один вид удовлетворенности, о котором я упомяну, прося у Аллаха защиты от него и от людей, которым она свойственна, и восхваляя его за то, что он научил наши души избегать этого. И состоит он в том, что разум совершенно заблуждается, и портится естество, и гибнет проницательность, и легким становится тяжелое, и исчезает ревность, и пропадает гордость, и соглашается человек делиться с другими той, кого он любит. Это случалось со многими людьми (да защитит нас Аллах от испытаний!), и бывает это истинным только тогда, когда в природе человека свойства пса и пал разум, — и он мерило того, что под ним, — и слабы чувства, и подкрепляется это сильной, всеохватывающей любовью. И когда соединятся эти вещи и оплодотворят смешение составов, входящих один в другой, зарождается среди них это низкое свойство, и родится это дурное качество, и возникает из-за него этот грязный и скверный поступок. А если обладает человек малейшим благородством и ничтожнейшей мужественностью, тогда это дальше от него, чем Плеяды, хотя бы умер он от страсти и растерзала бы его любовь. Я говорю об этом, насмехаясь над одним из тех, кто был снисходителен в этом отношении:

Я вижу, сердце у тебя широкое, — согласен ты на то, что пришло, и лучше всего, чтобы ты был снисходителен и мягок. Обладать хоть частью оросительной машины для тебя лучше, чем владеть всем ее колесом. Половина верблюда по весу вдвое больше того, что предполагаешь ты в козленке; не слушай же того, кто укоряет. Дивно играет с двумя мечами та, кого любишь ты; иди же в ее направлении, куда бы ни шла она.

Глава об изнурении.

Всякий любящий, который искренне любит и лишен близости из-за разлуки, или разрыва, или сокрытия любви, случившегося по какой-нибудь причине, неизбежно доходит до границы недугов, и изнурения, и похудания, и нередко заставляет его это слечь. Это дело весьма частое, находимое постоянно, и явления, возникающие. Из-за любви, — иные, чем признаки налетевшей болезни, так что различит их острый лекарь и внимательный чтец по лицам.

Об этом я говорю:

Говорит мне лекарь неразумно: — Лечись, ибо ты, о такой-то, болен! Но болезни моей никто не знает, кроме меня и господа, могучего, славного владыки. Или скрываю я недуг, и раскрывают его стоны, не оставляющие меня, и долгое молчанье, И лицо, на котором свидетельства печали, и тело, точно призрак, изнуренное, худое? Но крепче всего бывает тогда это дело, без сомнения, когда верен признак. И сказал я лекарю: — Разъясни мне немного; клянусь Аллахом, — не знаешь, что говоришь ты. И сказал он: — Я вижу великое похуданье, и недуг, на который ты жалуешься, — сухотка. И сказал я: — Сухоткой заболевают члены, и горячка это, что нас изменяет. Но — клянусь жизнью Аллаха! — не жалуюсь я на горячку, и поистине, жар невелик в моем теле. И сказал он: — Я вижу оглядки, и выжиданья, и мысли, и молчанье, которое не проходит, И думаю я, что это черная немочь, — смотри же за собой — то недуг тяжелый. И сказал я ему: — Эти речи нелепы! Почему же из глаз моих льются слезы? И умолк он, смущенный тем, что увидел, и разве не смутится из-за этого одаренный? И сказал я: — Лекарство мое — недуг мой, — не заблудится разве от этого разум? И свидетельство слов моих видно воочию — ветви растений, когда повернут их вниз, — корни. И от яда гадюки тех, кто ею ужален, ничем излечить не поручатся, кроме него же.

В моих стихах, упомянутых в этом послании, уже предшествовали обстоятельные описания худобы, так что я удовольствуюсь ими и не стану приводить здесь ничего, кроме них, опасаясь затянуть речи. Аллах же помощник нам, и к нему взывают о помощи!

И иногда признаки изнурения возвышаются до того, что разум человека бывает побежден, и возникает преграда между ним и умом его, так что становится он безумным.

Рассказ.

Я хорошо знаю одну девушку, обладательницу высоких степеней красоты и благородства, из дочерей военачальников; ее сильная любовь к одному юноше, моему Другу, сыну писца, привела к разлитию желчи, и девушка едва не помешалась, и стало дело ее известно и очень распространилось, так что знали о нем мы и знали далекие, пока ее не поправили лечением.

Это происходит лишь из-за постоянных мыслей, и когда одолевает мысль и получает силу черная влага, дело выходит из границ любви в пределы безумия и одержимости, и если пренебрегают врачеванием сначала и до излечения, болезнь очень усиливается, и для нее не находят лекарства, кроме сближения.

Среди того, что она написала этому юноше, есть один отрывок; вот часть его: Ты похитил украдкою мою душу, — какая тварь проживет без души? Помоги же ей близостью, — будешь жить благородным и получишь награду в день возвращения. Я вижу, что если продлится это, поменяется душа с браслетами ног украшеньем цепочек. Поистине, ты возлюбленный солнца, и любовь его к тебе среди людей видна ясно.

Рассказ.

Рассказывал мне Джафар, вольноотпущенник Ахмада ибн Мухаммада ибн Худейра, прозванного аль-Бальбинни, что причиною помешательства Мервана ибн Яхьи ибн Ахмада ибн Худейра и исчезновения его ума была любовь его к невольнице его брата, который отказался отдать ему девушку и продал ее другому, хотя не было среди его братьев подобного Мервану и более совершенного по образованию, чем он.

Рассказывал мне Абу-ль-Афия, вольноотпущенник Мухаммада ибн Аббаса ибн Абу Абды, что причиною безумия Яхьи ибн Мухаммада ибн Ахмада ибн Аббаса ибн Абу Абды была продажа его невольницы, к которой он испытывал сильную любовь. Его мать продала эту девушку, и она перешла к его родственницам из Амкридов. Вот два человека, знатных и знаменитых, которые потеряли разум, и помешались, и оказались в цепях и ошейниках. Что касается Мервана, то его поразил нечаянный удар в день, когда берберы вступили в Кордову [111] и достигли ее, и он преставился — помилуй его Аллах! — а Яхья ибн Мухаммад жив и находится в упомянутом состоянии, когда я пишу это послание. Я видел его неоднократно и сиживал с ним во дворце, пока его не постигло это испытание, и моим наставником, и его также, был факих Абу-ль-Хияр аль-Лугави, и Яхья — клянусь жизнью! — был свободен от расстройства ума и одарен высокими качествами.

Что же касается тех, кто ниже этого разряда, то мы видели из них многих, но не называем их из-за их безвестности.

Эта ступень такова, что если достигнет ее влюбленный, отрезаны надежды и прекратились чаяния. Нет для него лекарства ни в сближении, ни в чем другом, так как утвердилась порча в мозгу, погибло знание и одолело несчастье — да спасет нас Аллах от беды своею властью и да избавит нас от кары своею милостью!

Глава о забвении.

Мы знаем, что все, что имеет начало, неизбежно должно иметь конец, кроме милости Аллаха, великого, славного, в раю для друзей его, и наказания огнем для врагов его. Что же касается явлений здешнего мира, то они кончаются, проходят, прекращаются и исчезают. Исход всякой любви ведет к одному из двух — или к похищению смертью, или к забвению возникающему. Мы находим, что душу одолевают какие-нибудь из сил, управляющих вместе с нею телом, и как видим мы душу, которая отказывается от утех и наслаждений, следуя разуму в повиновении Аллаху великому, или из лицемерия в мирской жизни, чтобы прославиться постничеством, — так же видим мы и душу, которая отвращается от желания встречать подобие свое из-за укрепившейся гордости, бегущей от измены или от постоянной отплаты злом в тайных помыслах. Это наиболее безупречное забвение; если же оно происходит не от этих двух вещей, оно не иначе как порицаемо. Забвение же, зарождающееся из-за разлуки и ее длительности, подобно утрате душою надежды на достижение желаемого, — когда она входит в душу, ослабевает влечение ее и не усиливается ее желание.

У меня есть поэма с порицанием забвения. Вот часть ее:

Когда она взглянет, живой мертв от взора ее, а если заговорит, ты скажешь: — Камни влажны. Любовь — как бы гость, посетивший мое сердце, — мясо мое для него угощение, а кровь — питье.

Оттуда же:

Он терпит бедность, если за нею величие, хотя бы пролили на него облака огонь, Но скорбит при отрадах, что приносят безвестность ему, — ведь иногда в наслажденье мученье.

Утешение, говоря вообще, делится на два разряда. Первый — утешение естественное; его называют забвением, и при нем становится пустым сердце и освобождается ум, и человек делается таким, как будто он совсем не любил. Утешение такого рода иногда приводит к утешившемуся упреки, так как оно возникает из качеств порицаемых и от причин, не вызывающих нужды в забвении, — это встретится и будет разъяснено, если захочет Аллах великий, — а иногда не навлекает оно упрека из-за действительного оправдания. Второй вид — утешение неестественное, вопреки душе, — его называют притворной стойкостью, и ты видишь, что человек высказывает твердость, а сердце его ужалено сильнее, чем от укола шилом, но полагает он, что одно зло легче, чем другое, или сводит счеты со своей душой, приводя доводы, которых не отвести и не разбить. Это такой вид утешения, за который не порицают утешившегося и не упрекают того, кто так делает, ибо возникает оно лишь из-за великого бедствия и случается только от сокрушительной беды, — либо по причине дела, которого не могут стерпеть свободные, либо из-за несчастья неотвратимого, что послано судьбами. Достаточно тебе знать о том, кому это приписывают, что он совсем не забыл, но помнит, и испытывает влечение, и стоит на том, что обещал, глотая горечь терпения. Вот обычная разница между забывшим и внешне стойким, — ты видишь, что если стойкий и проявляет крайнюю твердость и для вида бранит любимую и нападает на нее, он не потерпит этого от других. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Оставьте меня бранить возлюбленную, — поистине, если и порвал я с ней внешне, я ей не враждебен. И упреки мои любимой подобны вашим словам: — Поступал он прекрасно, и ниспослал ему бог бедствия.

А забывший — противоположность этому, и все это бывает в соответствии с природой человека и сообразно тому, насколько она соглашается или отказывает, и сильна ли власть любви над сердцем или слаба. Об этом я говорю такие стихи, называя в них утешившегося притворно стойким:

Забывший любимых не таков, как утешающийся,. — суждение о неспособном иное, чем о том, кто не сделал умышленно. Подчиняющий душу не равен тому, кто ей внемлет, и стойкий от природы — не таков, как стойкий притворно.

Причины, которые вызывают утешение, делящееся на эти два вида, многочисленны, и в соответствии с ними и по мере того, что из-за них случается, оправдывают утешившегося или порицают. К ним принадлежит пресыщение, речь о котором мы вели раньше, и поистине, любовь того, кто утешился из-за пресыщения, — не настоящая, и украсивший себя ею предъявляет притязание легковесное. Он только ищет услады и спешит навстречу страсти, и утешившийся таким образом забыл и достоин порицания.

Относится к ним также и переменчивость. Она сходна с пресыщением, но в ней есть добавочный смысл, и из-за этого смысла она более дурна, чем предшествующее, и человек переменчивый более достоин порицания.

К тем же причинам относится стыд, вложенный природою, который бывает у любящего и становится преградою между ним и намеком на то, что он испытывает. И дело длится, и вяло тянется срок, и изнашивается новизна дружбы, и возникает утешение. И если утешившийся таким образом окажется забывшим, он никак не справедлив, ибо от него пришла причина неудачи; если же он будет выказывать стойкость, то его нельзя порицать, так как он предпочел стыд усладе своей души. А о посланнике Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — дошло, что он сказал: — Стыд относится к вере, а распущенность относится к ослушанию. Передавал нам Ахмад ибн Мухаммад, со слов Ахмада ибн Муттарифа, Абдаллаха ибн Яхьи и его отца, и Малика, и Саламы ибн Сафвана аз-Зарки, который говорил со слов Зейда ибн Тальхи ибн Рикана, возводя иснад к посланнику Аллаха, — да благословит его Аллах и да приветствует! — и говорил он, что тот сказал: — У всякой веры есть свое качество, и качество ислама — стыд.

Эти три причины коренятся в любящем и начинаются от него, и к нему пристает порицание за то, что забывает он из-за них ту, кого любит. Затем есть четыре причины, исходящие от возлюбленной, корень которых в ней. К ним относится разрыв; объяснение его свойств уже приводилось, но для нас неизбежно сказать о нем кое-что и в настоящей главе, к которой это подходит.

Разрыв, если продлится он, и участятся укоры, и станет непрерывна жизнь в разлуке, бывает воротами к забвению. Когда кто-нибудь был к тебе близок и затем порвал с тобой из-за другого, это никак не относится к главе о разрыве, ибо здесь подлинная измена; если кто-нибудь почувствовал склонность к другому, не имев прежде с тобой близости, это тоже ни в чем не касается разрыва, и тут только неприязнь. Об этих двух разновидностях будет речь потом, если пожелает великий Аллах. Разрыв же бывает со стороны того, кто был к тебе близок, а затем порвал с тобою из-за доносов сплетника, или совершенного проступка, или по причине чего-нибудь, что возникло в душе, но не почувствовал склонности к другому и не поставил никого иного на твое место. И тот из любящих, кто забыл подобным образом, достоин упрека скорее, чем при других делах, исходящих от любимой, ибо не произошло таких обстоятельств, которые могли бы оправдать забвение, и любимая не желает близости с тобою, а это нечто для нее необязательное. Выше ведь уже говорилось о долге близости и об обязанностях, налагаемых ее днями, — они заставляют помнить о возлюбленной и принуждают к верности обету дружбы. Но кто утешился и проявляет внешнюю стойкость и твердость, тот здесь оправдан ибо видит он, что разрыв длится, и не замечает признака сближения и знака возвращения. Многие люди считают допустимым называть этот вид забвения изменой так как внешность их одна; причины их, однако, различны, и поэтому разделили мы их в действительности.

Я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи:

Будьте же как люди, которых совсем я не знаю, — поистине, подобен я тому, кого вы не знаете и с кем вы не близки. Я точно отголосок, — что скажет всякий, на то отвечаю, и что хотите сегодня, то задумайте.

Я скажу еще такой отрывок (три стиха из него сказал во сне, а проснувшись, я добавил четвертый стих):

Разве не угодно было Аллаху то время, когда казалась ты мне дороже души и близких? Но не замедлила рука разрыва, и свернули тебя ее пальцы, как свертывают свиток. Напоила меня терпеньем разлука с вами, как поила меня любовью близость из полного ведра. Нашел я, что близость, поистине, корень страсти, а долгая разлука — корень утешения.

Я скажу также часть отрывка:

Когда б сказали мне раньше: — Позабудешь ты ту, кого любишь, - Я бы поклялся тысячей клятв, что не будет этого вовеки. Но вдруг наступил долгий разрыв — при нем утешиться неизбежно. Угодна Аллаху разлука с тобой — усердно помогает она моему исцелению, И теперь дивлюсь я утешению, а прежде дивился я стойкости. И вижу я, что любовь твоя — уголек под пеплом, который тлеет долго.

И еще я скажу:

Была геенна в сердце от любви к вам, а теперь вижу я — это огонь Ибрахима [112] .

Затем следуют три остальные причины, которые исходят от любимой, и люди, проявляющие при них стойкость, не заслуживают порицания вследствие того, о чем скажем мы, если Аллах пожелает, говоря о каждой из них.

К ним относится отчужденность, проявляемая любимой, и уклонение, пресекающее надежды.

Рассказ.

Я расскажу тебе про себя, что я привязался в дни юности привязанностью любви к одной девушке, которая выросла в нашем доме. Она была в это время дочерью шестнадцати лет, и достигла она предела в красоте лица и разуме, целомудрии и чистоте, стыдливости и кротости. Она не знала шуток, отказывала в дарах, дивная ликом, срывала с людей завесы, была лишена недостатков, мало говорила, опускала взор книзу, была очень осторожна, чиста от пороков и постоянно хмурилась, но, отворачиваясь, была мягка, грустная от природы. Отдаляясь, она была прекрасна, сидела степенно, с большим достоинством, и находила сладость, избегая людей. К ней не направлялись надежды, и не останавливались желания подле нее; для мечты не было около нее привала, и лицо ее влекло все сердца, но поведение ее отгоняло направляющегося; отказ и скупость украшали ее, как украшают другую великодушие и щедрость. И была она склонна к серьезному в делах своих, не желая развлечений, хотя хорошо умела играть на лютне. Я почувствовал к ней склонность и полюбил ее любовью чрезмерной и сильной, и два года или около этого старался я с величайшим рвением, чтобы ответила она мне единым словом, и стремился услышать от нее единый звук, кроме того, что выпадает при внешнем разговоре всякому слышащему, но не достиг из этого совершенно ничего. И хорошо помню я одно празднество, бывшее у нас в доме по поводу чего-то, из-за чего устраивают празднества в домах вельмож, и собрались тогда женщины из нашей семьи и семьи моего брата — помилуй его Аллах! — и жены наших челядинцев и близких нам слуг из тех, чье место было угодно и положение значительно. И они просидели первую часть дня, а затем перешли в беседку, бывшую в нашем доме, которая выходила в сад; из нее можно было видеть всю Кордову и предместья, и двери ее были открыты. И женщины стали смотреть сквозь решетки, и я был между ними, и хорошо помню я, как я направлялся к тем дверям, у которых стояла девушка, ища ее близости и стремясь подойти к ней поближе, но едва лишь она замечала меня в соседстве с собой, как тотчас же оставляла эти двери и, легко подвигаясь, шла к другим. И я хотел направиться к тем дверям, к которым подошла девушка, но она снова поступала таким же образом и уходила к другим дверям. А она знала, что я увлечен ею, но прочие женщины не замечали, чем мы заняты, так как их было большое количество, и они переходили от дверей к дверям, чтобы посмотреть из одних дверей на те стороны города, которых не было видно из других. И знай, что женщины всматриваются в того, кто их любит, пристальнее, чем всматривается в следы путешествующий ночью!

А затем мы спустились в сад, и пожилые влиятельные женщины среди нас попросили госпожу этой девушки дать им послушать ее пение. И госпожа приказала девушке, и та взяла лютню и настроила ее, со стыдом и смущеньем, подобного которому я не видывал, — а поистине, прелесть вещи удваивается в глазах того, кто находит ее прекрасной, — и затем она начала петь стихи аль-Аббаса ибн аль-Ахнафа [113], в которых он говорит:

Я томлюсь по солнцу, — когда закатывается оно, и место его заката — внутренность комнат. Это солнце, изображенное во внешности девушки, члены которой — точно свернутый свиток. Она из людей лишь потому, что одного с ними рода, а из джиннов она лишь по образу. Ее лик — жемчужина, и тело — нарцисс; дыханье ее — амбра, а вся она — из света. И когда ходит она в своей нательной рубашке, кажется, что ступает она по яйцам или по острию стекла.

И, клянусь жизнью, перышко лютни как будто падало мне на сердце, и не забыл я этого дня и не забуду его до дня разлуки с земною жизнью. И было это наибольшим, чего я достиг из возможности ее видеть и слышать ее слова.

Я говорю об этом:

Не кори ее за то, что она бежит и отказывает в близости, — это для вас в ней не порицаемо. Разве бывает месяц не далеким, и есть разве газель, не убегающая?

Я говорю еще:

Ты лишила мои зрачки прелести твоего лика, и на слова свои ты для меня поскупилась. Я вижу, дала ты обет милосердому поститься и не разговариваешь сегодня с живым. Ты пропела стихи аль-Аббаса — во здравие это аль-Аббасу, во здравие! И если бы встретил тебя аль-Аббас, бессонным стал бы он от удачи и по вас тосковал бы.

Потом переехал везир, отец мой, — помилуй его Аллах! — из вновь отстроенного дома нашего на восточной стороне Кордовы, в предместье аз-Захира, в старый наш дом на западной стороне Кордовы, в Палатах Мугиса, в третий день по восшествии повелителя правоверных Мухаммада аль-Махди на халифат [114], и я переехал с ним, и было это во второй джумаде года триста девяносто девятого. А девушка не переехала при нашем переезде из-за обстоятельств, сделавших это необходимым.

А затем отвлекли нас, после восшествия повелителя правоверных Хишама аль-Муайяда, превратности судьбы и вражда вельмож его правления, и были мы испытаны заточением, и охраной, и сокрушительными взысканиями, и скрывались, и загремело междоусобие, и набросило руки свои, охватив всех людей и выделив нас особо. И, наконец, преставился отец мой, везир, — помилуй его Аллах! — когда мы были в таких обстоятельствах, после полуденной молитвы в день субботы, когда оставалось две ночи от месяца зуль-када года четыреста второго [115]. И продолжалось для нас подобное состояние после него, и были у нас однажды похороны кого-то из семьи нашей, и я увидел ту девушку, когда поднялись вопли, стоящею в этом печальном собрании, среди женщин, в числе прочих плакальщиц и причитальщиц. И оживила она погребенную страсть и привела в движение неподвижное, и напомнила старое время» и давнишнюю любовь, и век минувший, и исчезнувшие времена, и месяцы прошедшие, и истлевшие сказания, и дни, что ушли, и следы, которые стерлись. Она возобновила мои горести и взволновала во мне заботы, и хотя я потерял в этот день близкого человека и был поражен бедою с многих сторон, я не забыл ее, но усилилась моя грусть, и вспыхнули страдания, и окрепла печаль, и удвоилась скорбь, и призвала любовь ту часть свою, что была скрыта, и ответила она ей: — Я здесь!

И сказал я тогда отрывок, где есть такие стихи:

Она плачет о мертвом, что умер в почете, но поистине, живой достойней льющихся слез. Дивись же той, что горюет о муже погребенном, а о том, кто убит неправедно, не горюет.

А затем нанесла судьба свой удар, и переселились мы из нашего жилища, и взяли над нами власть войска берберов, и вышел я из Кордовы в первый день мухаррема года четыреста четвертого [116], и скрылась та девушка от моего взора после этого единого свидания на шесть лет и больше. Но потом вступил я в Кордову, в шаввале года четыреста девятого [117], и поселился у одной из наших женщин, и увидел там эту девушку, но едва мог узнать ее, пока мне не сказали: — Это такая-то. И изменилась большая часть ее прелестей, и исчезла ее свежесть, и пропало ее сияние, и уменьшился блеск лица ее, который был видим как начищенный меч или индийское зеркало. И завяли те цветы, к которым направлялся взор, ища света, и бродил среди них, выбирая, и удалялся от них, смущенный, и осталась только часть, вещающая о целом, и повесть, повествующая о том, каково было все, и случилось это из-за малой заботы девушки о себе и утраты попечения, на котором она была вскормлена во дни нашей власти, когда простиралась наша тень, и теперь она не жалела себя, выходя для того, что ей было необходимо, а раньше ее охраняли иотстраняли от этого. Женщины ведь цветы, которые без ухода не дорастают, и постройки, разрушающиеся, когда за ними нет присмотра. Поэтому и сказал тот, кто сказал: — Поистине, красота мужчин более верна, крепче корнями и превосходнее по достоинству, так как она выносит то, от чего сильнейшей переменой переменились бы лица женщин, если бы пришлось им выстрадать что-нибудь из этого, например зной, песчаный вихрь, ветер, перемену воздуха и отсутствие покрывала.

И если бы получил я от той девушки малейшую близость и проявила бы она ко мне некоторую дружбу, я бы, наверное, помешался от восторга и умер бы от радости, но именно эта отчужденность и сделала меня терпеливым и заставила меня утешиться.

При такого рода причинах утешения утешившийся, в обоих случаях, оправдан и не достоин упрека, так как здесь не было ни утверждения любви, обязывающего к верности, ни обета, который надлежит соблюдать, ни обязанностей прошлого, ни крайнего взаимного доверия, погубить и забыть которое считается дурным.

К причинам забвения относится и жестокость любимой. Когда она достигнет в ней крайности и перейдет меру и встретит в душе любящего некоторую гордость и величие, любящий забудет ее.

Когда жестокость невелика и проявляется с перерывами или постоянно, либо когда она велика и проявляется с перерывами, ее можно стерпеть и на нее закрывают глаза; если же она становится частой и постоянной, против нее не устоишь, и не порицают человека, который забыл при подобных обстоятельствах любимую.

Одна из причин забвения — измена; это то, чего никто не стерпит, и не станет благородный закрывать на нее глаза. Вот истинное орудие утешения, и утешившегося из-за неверности не порицают, каким бы он ни был — забывшим или внешне стойким. Напротив, упрек постигает того, кто терпит измену, и если бы не были сердца в руках вращающего их (нет бога, кроме него!), — так что человек не обязан отклонять свое сердце и изменять предпочтение его, — если бы не это, я бы, право, сказал, что проявляющий внешнюю стойкость в своем утешении после измены едва ли не заслуживает упрека и порицания.

Ничто так не призывает к утешению людей свободных, обладающих честью и благородными качествами, как измена, и терпит ее только низкий мужеством, обладатель ничтожной души, презренных помыслов и низкой гордости.

Об этом я скажу отрывок; вот часть его:

Любовь твоя — я подойду к ней близко! — обманчива, — и ты для всякого, кто приходит, ложе. И если ты терпишь разлуку с одним любимым, то вокруг тебя их число большое. И если бы была ты эмиром, право, не взялся бы встретить тебя эмир, боясь их множества. Я вижу, ты, как желанье, — тем, кто приходит к нему, даже если много их, нет обмана, И нет для него от приходящих защиты, хотя бы собрал против них людей звук трубный.

Затем — восьмая причина: она ни от любящего, ни от любимой, но от Аллаха великого, — и это утрата надежды. Разновидностей ее три — или смерть, или разлука, при которой нет надежды на возвращение, или несчастье, приводящее к влюбленным болезнь любящего; возлюбленная из-за нее спокойна, но она изменяет ее.

Все эти виды относятся к причинам забвения и внешней стойкости, но на любящем, который забыл любимую при подобных обстоятельствах, разделяющихся на три разряда, лежит поношение и хула немалая, и заслуженно называется он дурным и изменником.

Поистине, утрате надежды присуще дивное действие па душу, и она — великий снег для жара сердца.

При всех этих видах, упомянутых сначала и в конце, обязательна неторопливость, и прекрасно с такими забывшими выжидание, когда возможно медлить, и правильно будет выжидать. Когда же оборвутся чаяния и прекратятся надежды, тогда возникает оправдание.

У поэтов есть особый вид стихотворений, где они порицают тех, кто плачет над следами кочевья, и восхваляют людей, продолжающих предаваться наслаждениям, — а это входит в главу о забвении. Аль-Хасан ибн Хани был изобилен в этом отношении, хвалился этим и часто приписывал себе в своих стихах явную измену, по произволу своего языка и по способности к слову. О подобном этому я скажу стихотворение, где есть такие стихи:

Оставь это и спеши навстречу жизни! Седлай в холмистых садах коней вина! Подгоняй их дивными песнями лютни, чтобы не ускорили они шаг от звуков флейты. Поистине, лучше, чем стоять у жилища, остановить пальцы около струи, Когда появился нарцисс дивный, подобный влюбленному, — взор его томен, качается он как в дурмане. Цветом своим он подобен влюбленному до безумия, и влюблен, нет сомнения, он в бехар [118] .

Но защити Аллах от того, чтобы забвение исчезнувшего стало нашим свойством, и ослушание Аллаха, в опьянении вином, — нашим качеством, и застой в помыслах — присущей нам чертою! Достаточно нам слова Аллаха о поэтах, — а кто правдивее его по слову? «Не видишь ты разве, что они во всякой долине блуждают и что говорят они то, чего не делают?» [119] Вот свидетельство Аллаха, великого, властного, о поэтах, но отделять сказавшего стихотворение от достоинства его стихов — ошибка.

А причиною появления этих стихов было то, что Дана-амиридка, одна из любимиц аль-Музаффара Абд аль-Мелика ибн Абу Амира, заставила меня их сложить, и я согласился, — а я уважал ее. Ей принадлежит подражание моим стихам, в виде песни размером басит, весьма прекрасное. Я продекламировал эти стихи одному моему Другу из людей образованных, и он воскликнул, радуясь им: — Их следует поместить среди чудес мира!

Всех разрядов в этой главе, как видишь, восемь, и три из них — от любящего. Из этих трех два навлекают на забывшего порицание со всех сторон — это пресыщение и переменчивость, а при одном из них порицают забывшего и не порицают внешне стойкого, и это позор, как сказали мы раньше.

Четыре разряда — от любимой. При одном из них порицают забывающую и не порицают внешне стойкую — это разрыв, длящийся постоянно, а при трех утешившуюся не порицают, какой бы она ни была — забывшей или внешне стойкой, — это отчужденность, жестокость и измена. Восьмой разряд — от Аллаха, великого, славного, — это утрата надежды из-за смерти, или разлуки, пли длительного несчастья, и выказывающая стойкость тут оправдана.

А про себя я расскажу тебе, что я создан с двумя качествами, из-за которых мне никогда не бывает приятно существование, и встреча их во мне заставляет меня тяготиться жизнью; мне хотелось бы иногда скрыться от своей души, чтобы утратить ту горесть, которую я из-за них терплю. Эти два качества — верность, без примеси изменчивости, когда равны и присутствие, и отсутствие, и явное, и тайное, — ее порождает дружба, при которой не отказывается душа от того, к чему привыкла, и не ожидает исчезновения того, с кем дружна, — и гордость души: она не допускает несправедливости, и заботит ее малейшая перемена в знакомых, доходящая до нее, и предпочитает она этому смерть. И каждое из этих свойств зовет к себе.

Поистине, со мною поступают жестоко, но я терплю и прибегаю к долгому отдалению и такой осторожности в обращении, на которую едва ли способен кто-нибудь, но когда переходит дело границу и распаляется душа, тогда я смиряюсь и терплю, а в сердце то, что в сердце.

Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Два качества есть во мне — из-за них пью печаль я глотками; они смущают мне жизнь и стойкость губят мою. Каждое зовет меня к своему собранию, и я — точно пойманная добыча между волком и львом. Это — истинная верность — не покидал я любимую, и печаль моя о ней прекращалась с концом века - И гордость — не живет обида в равнинах ее, и порывает из-за нее душа с богатством и саном.

Вот нечто похожее на то, чем мы заняты, хотя оно и не принадлежит к этому.

Одного человека из друзей моих поселил я на месте моей души и отбросил между нами осторожность и берег его как драгоценность и сокровище. А он часто слушал всякого, кто говорит, и заползали между нами сплетники, и подействовали на него, и привело их рвение к успеху. И стал он воздерживаться от того, что я знал прежде, и выждал я с ним такой срок, в который вернется отсутствующий и простит недовольный, но его сдержанность только увеличилась, и оставил я его с его положением.

Глава о смерти.

Но иногда усиливается дело, и слабеет природа, и увеличивается забота, и бывает это причиной смерти и разлуки со здешним миром. Дошло в предании: — Кто любил, и был воздержан, и умер, тот мученик, — и я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:

Если погибну я от любви, погибну мучеником, а если будешь ты милостив, прохладятся мои глаза. Передали это нам люди верные, утвердившиеся в правде, далекие от хулы и лжи.

Рассказывал мне Абу-с-Сирри Аммар ибн Зияд, друг наш, со слов человека, которому он доверял, что писец Ибн Кузман был испытан любовью к Асламу ибн Асламу ибн Абд аль-Азизу, брату хаджиба Хашима ибн Абд аль-Азиза (а Аслам был пределом красоты), и заставило Ибн Кузмана слечь то, что было с ним, и ввергло его в дела гибельные. Аслам часто ходил к нему и навещал era, и не знал ои, что в нем корень недуга ибн Кузмана, пока тот не скончался от горя и болезни. — И рассказал я Асламу после его кончины о причине болезни и смерти его, — говорил рассказчик, — и Аслам опечалился и воскликнул: — Почему не осведомил ты меня раньше? — А для чего? — спросил я, и Аслам молвил: — Клянусь Аллахом, я увеличил бы близость к нему и почти бы с ним не расставался, — для меня бы не было от этого беды.

А этот Аслам был человек превосходно и разносторонне образованный, с обильной долей знания в фикхе и глубокими сведениями о поэзии. У него есть прекрасные стихи, и он знает песни и различные способы их исполнять. Ему принадлежит сочинение о мелодиях песен Зирьяба [120], с рассказами о нем, — это диван весьма удивительный.

Аслам был одним из прекраснейших людей по внешности и по свойствам; он отец Абу-ль-Джада, который жил в западной стороне Кордовы.

Я знаю невольницу, принадлежавшую одному вельможе: он отказался от нее из-за чего-то, что узнал про нее (а из-за этого не следовало гневаться), и продал девушку, и опечалилась она поэтому великой печалью, и не расставалась с ней худоба и горе, и не уходили слезы из глаз ее, пока не сделалась у нее сухотка, и было это причиной смерти ее. Она прожила после ухода от своего господина лишь немногие месяцы, и одна женщина, которой я доверяю, рассказывала мне про эту девушку, что она встретила ее (а та сделалась точно призрак — такой она стала худой и тонкой) и сказала ей: — Я думаю, это случилось с тобой от любви к такому-то? — И девушка тяжело вздохнула и воскликнула: — Клянусь Аллахом, я никогда не забуду его, хотя он и был жесток со мной без причины! — И прожила она после этих слов лишь недолго.

Я расскажу тебе кое-что про Абу Бекра, брата моего — да помилует его Аллах! Он был женат на Атике, дочери Калда, начальника Верхней границы [121] во дни аль-Мансура Абу Амира Мухаммада ибн Абу Амира. Это была женщина столь прекрасная и благородная по качествам, что дальше ее не было цели для красоты и благородных качеств, и не создавал мир ей подобной по достоинствам. Мой брат и жена его были в поре юности, когда власть ее владела ими: обоих сердило всякое словечко, которому нет цены, и они, не переставая, гневались друг на друга и обменивались укорами в течение восьми лет. Атику иссушила любовь к мужу, и изнурила ее страсть, и похудела она от сильной влюбленности, так что сделалась похожа на воображаемый призрак из-за долгого недуга. Ничто в жизни ее не веселило и не радовало ее из ее богатств, хотя были они обильны и многочисленны, ни малое, ни великое, так как миновало согласие ее с мужем и его доброта к ней. И так продолжалось это, пока брат мой не умер — помилуй его Аллах! — во время моровой язвы, случившейся в Кордове в месяце зуль-када года четыреста первого [122] (а было ему двадцать два года), и с тех пор как он ушел от жены, не оставлял ее внутренний недуг, и болезнь, и сухотка, пока она не умерла через год после него, в тот день, когда завершил он год под землею. И рассказывали мне про нее ее мать и все ее невольницы, что она говорила после смерти мужа: — Ничто не укрепило бы моего терпения и не удержало бы моего духа в этой жизни, даже на один час после кончины его, кроме радости и уверенности, что никогда не соединит его с женщиной ложе. Я в безопасности от этого, а не страшило меня ничто другое, и теперь мое самое большое желание — присоединиться к нему. — А не было у моего брата, ни до нее, ни при ней, другой женщины, и у нее также не было никого, кроме него, и случилось так, как она думала, — да простит ей Аллах и да будет он ею доволен! Что же касается истории друга нашего Абдаллаха Мухаммада ибн Яхьи ибн Мухаммада ибн аль-Хусейна ат-Тамими, прозванного Ибн ат-Тубни — помилуй его Аллах! — то казалось, что красота создана по подобию его или что сотворен он из вздохов всех тех, кто его видел. Я не видывал ему равного по красоте, прелести, нраву, целомудрию, скромности, образованности, понятливости, рассудительности, верности, величию, чистоте, благородству, кротости, нежности, сговорчивости, терпеливости, снисходительности, разуму, мужеству, благочестию, знаниям и памяти на Коран, предания, грамматику и язык. Он был чудесным поэтом, красиво писал и обладал разносторонним красноречием, владея изрядной долей в диалектике и искусстве спорить. Он принадлежал к ученикам Абу-ль-Касима Абд ар-Рахмана ибн Абу Язида аль-Азди, моего наставника в этом деле, и между ним и его отцом было двенадцать лет разницы. Мы с ним близки по годам и были неразлучными друзьями и столь искренними приятелями, что не могла пробежать между нами вода. Потом налегла смута грудью и развязала бурдюки, и случилось разграбление войском берберов наших жилищ в Палатах Мугиса на западной стороне Кордовы, и расположились они в них, — а дом Абдаллаха был в восточной стороне Кордовы [123]. А затем повернули меня дела к выезду из Кор-? довы, и поселился я в городе Альмерии, и мы часто обменивались нанизанным и рассыпанным [124]. Последнее, с чем обратился он ко мне, было послание, в тексте которого есть такие стихи:

О, если бы знал я, остается ли веревка твоей дружбы для меня новой, не стершейся! О, если бы видел я, что увижу когда-нибудь черты твои и буду беседовать с тобой в Палатах Мугиса. Если бы могло терпенье поднять жилища, пришли бы к тебе Палаты, как просящий о помощи. Если бы могли сердца ходить, направилось бы к тебе мое сердце шагами спешащего. Будь со мной, каким хочешь, — я любящий, и нет у меня ни о чем, кроме вас, разговора. Если ты и забыл, храню я тебе обещание в глубине сердца, его не нарушая.

И жили мы так, пока не прекратилось правление сынов Мервана, и убили Сулеймана аз-Зафира, повелителя правоверных, и выступил род Талибитов, и присягнули на халифат Али ибн Хаммуду аль-Хасани, прозванному ан-Насиром [125]. И захватил он Кордову, и овладел ею, и искал помощи, воюя с городом, у войск насильников и повстанцев в разных местах Андалусии, а вслед затем лишил меня милости Хайран, владыка Альмерии, так как донесли ему злодеи, которые не боятся Аллаха, великого, славного — уже отомстил им Аллах! — что мы с Мухаммадом ибн Исхаком, другом моим, стараемся на пользу приверженцев рода Омейядов, и он продержал нас в заточении несколько месяцев, а затем выпустил, подвергнув изгнанию. И отправились мы в Хисн аль-Каср [126], и встретил нас начальник этой крепости Абу-ль-Касим Абдаллах ибн Мухаммад ибн Хузейль ат-Туджиби, по прозвищу Ибн аль-Мукаффаль, и пробыли мы у него несколько месяцев в наилучшей обители пребывания, среди лучших людей и соседей, возле мужей с возвышенными помыслами, совершеннейших по милости и обладателей наибольшей власти. А затем мы поехали по морю, направляясь в Валенсию, когда появился повелитель правоверных аль-Муртада Абд ар-Рахман ибн Мухаммад и жил там. И нашел я в Валенсии Абу Шакира Абд ар-Рахмана ибн Мухаммада ибн Маухиба аль-Анбари, друга нашего, и сообщил он мне несть о смерти Абу Абдаллаха ибн ат-Тубни и рассказал мне о кончине его — да помилует его Аллах! А затем, через недолгое время после этого, рассказали мне кади Абу-ль-Валид Юнус ибн Мухаммад аль-Муради и Лбу Амир Ахмад ибн Мухарриз, что Абу Бекр Мусаб ибн Абдаллах аль-Азди, по прозванию Ибн аль-Фаради, передавал им следующее (а отец этого Мусаба был кади Валенсии во дни повелителя правоверных аль-Махди, и аль-Мусаб был нашим другом, братом и приятелем, когда мы изучали предание под руководством его отца и других наставников и знатоков преданий в Кордове). — Аль-Мусаб, — рассказывали они, — говорил нам: — Я спрашивал Абу Абдаллаха ибн ат-Тубни о причине его болезни, — а он исхудал, и скрыло изнурение красоту лица его, так что осталась лишь самая ее сущность, повествующая о былых ее качествах, и едва не излетал он от вздохов и почти перегибался пополам, и забота была видна на лице его, — и были мы одни, и сказал мне: — Хорошо, я расскажу тебе! Я стоял у порот своего дома в квартале Дьякона, когда вступал в Кордову Али ибн Хаммуд и войска приходили туда со всех сторон толпами. И увидел я среди них юношу (не думал я, что красота имеет столь живой образ, пока не увидел его!), и он победил мой разум, и обезумело из-за него мое сердце. И я спросил про него, и мне сказали: — Это такой-то, сын такого-то, из жителей такой-то стороны, в краю, отдаленном от Кордовы, до которого не достанешь, — и потерял я надежду увидеть его после этого. И, клянусь жизнью, о Абу Бекр, любовь к нему не расстанется со мной, пока не приведет она меня в могилу. — Так и случилось.

Мне известен этот юноша, и я знаю его и видел, но я опустил здесь его имя, так как он уже умер, и оба они встретились перед Аллахом, великим и славным, — да простит им всем Аллах! — и было это, несмотря на то| что Абу Абдаллах — да приютит его Аллах с почетом!: — был из тех, кто совершенно не смущен любовью, и он не оставлял примерного пути, не делал ничего запретного, не приближался к порицаемому и не совершал запрещенного дела, которое бы уменьшило его веру или мужество. Он не отплачивал тем, кто был с ним жесток, и не было в нашем кругу ему подобного.

Потом я прибыл в Кордову, в халифат аль-Касима ибн Хаммуда аль-Мамуна, и ничего не сделал, раньше чем направиться к Абу Амру аль-Касиму ибн Яхье ат-Тамми, брату Абу Абдаллаха, — помилуй его Аллах! Я спросил его, как он поживает, и стал утешать его в потере его брата, — а он был достоин утешения не больше, чем я, — и затем я спросил про стихи и послания умершего, так как то, что было у меня из этого, пропало во время разграбления по причине, о которой я упоминал в начале этого рассказа. И Абу Амр рассказал мне про своего брата, что, когда приблизилась к нему кончина и он убедился, что пришла гибель, и перестал сомневаться в своей смерти, он потребовал все свои стихи и письма, с которыми я к нему обратился, и порвал их, а затем приказал их закопать. — И я сказал ему, — говорил Абу Амр: — О брат мой, пусть они останутся, — но он ответил: — Я рву их и знаю, что рву с ними многие наставления, и если бы Абу Мухаммад (то есть я) был здесь, я бы отдал их ему, чтобы были они для него напоминанием о моей дружбе, но не знаю я какая страна его скрывает, и жив ли он или мертв (а весть о моем несчастье дошла до него, и он не знал, где мое местопребывание и к чему привело мое дело).

Среди моих поминальных стихотворений о нем есть одна поэма; вот часть ее:

Если скрыли тебя недра могилы, то тоска моя по тебе не сокрыта. Я стремился к жилью твоему, как стремится тоскующий, — а судьба идет мимо нас и снова к нам возвращается, - И нашел я жилье опустевшим, тобою покинутым, и пролил я по тебе из глаз слезы.

Рассказывал мне Абу-ль-Касим аль-Хамадани — помилуй его Аллах — и говорил он: — Был с нами в Багдаде один из братьев Абдаллаха ибн Яхьи ибн Ахмада ибн Даххуна, факиха, который распоряжался фетвами в Кордове. А он был ученее своего брата и выше его по достоинству, и не было среди наших друзей в Багдаде такого, как он. И однажды шел он по улице, оканчивающейся непроходным переулком, и вошел в него и увидел на дальнем конце его девушку, которая стояла с открытым лицом. И она сказала ему: — Эй, ты, улица не проходная! — И он посмотрел на нее, — говорил рассказчик, — и потерял из-за нее ум. И он ушел к нам, и усилилась над ним власть этой девушки, и стал он опасаться смятения, и выехал в Басру, и умер там от любви, помилуй его Аллах. А был он, как говорят, из праведных.

Вот рассказ про одного из царей берберов, который я постоянно слышу. Один человек из Андалусии продал одному жителю того города из-за поразившей его нужды невольницу, которую он сильно любил, и не думал продающий ее, что душа его так неотступно за нею последует. И когда оказалась девушка у купившего, душа андалусца едва не изошла, и отправился он к тому, кто купил девушку, и предложил ему все свои деньги и самого себя, но тот отказался. И андалусец прибег к посредничеству жителей города, но не помог из них никто, и едва не пропал его разум. И решил он направиться к царю, и явился к нему и начал кричать, и царь услышал и приказал ввести его. А царь сидел на высоком балконе, выдававшемся вперед, и человек пришел к нему, и, встав меж его рук, рассказал ему свое дело, и стал просить и умолять его о помощи. И царь пожалел его и велел привести того человека, который купил девушку, и, когда тот явился, сказал ему: — Вот человек-чужестранец, и он таков, как ты видишь, и я ходатай за него перед тобой. — Но купивший отказался и сказал: — Я больше люблю ее, чем он, и боюсь, что, если и отдам ему девушку, я приду к тебе завтра просить о помощи в еще худшем, чем он, положении. — И царь с теми, кто был вокруг него, стал его соблазнять деньгами, но он отказался и уперся, оправдываясь любовью к девушке. И когда собрание затянулось и не видели у купившего никакой склонности к согласию, царь сказал андалусцу: — Эй, ты, нет в моих руках большего, чем то, что ты видишь; я старался для тебя с самым большим усердием, а он, видишь, оправдывается тем, что больше тебя любит девушку, и боится для себя худшего, чем то, что с тобою. Терпи же то, что судил тебе Аллах.

— Значит, в твоих руках нет для меня хитрости? — спросил андалусец. — А разве есть здесь что-нибудь, кроме просьб и щедрости? Я не могу для тебя ничего больше, — молвил царь, и, когда андалусец потерял надежду получить девушку, он подобрал ноги и руки и бросился с высоты балкона на землю. И царь испугался и закричал, и слуги внизу поспешили к андалусцу, но было ему суждено не потерпеть большого вреда от этого падения. Его подняли к царю, и тот спросил: — Чего ты хотел этим? — О царь, — отвечал андалусец, — нет для меня пути к жизни после нее. — И он хотел броситься второй раз, но ему не дали, и царь воскликнул: — Аллах велик! Теперь стал ясен способ решить это дело! И он обратился к купившему и сказал: — Эй, ты, ты говорил, что больше любишь девушку, чем этот, и боишься оказаться в таком же состоянии, как он? — Да, — ответил купивший, — и царь сказал: — Вот твой соперник показал образец своей любви и бросился вниз, желая смерти, но только Аллах, великий и славный, сохранил его. Вставай ты тоже и докажи, что твоя любовь истинная, и бросься с этой беседки, как сделал твой соперник. Если ты умрешь, то умрешь в свой срок, а если будешь жив, — ты ближе к девушке, так как она в твоих руках, и твой соперник уйдет от тебя. Если же ты откажешься, я отниму у тебя невольницу силой и отдам ее ему.

И купивший стал отказываться, потом сказал: — Я брошусь! — но когда подошел он к двери и посмотрел в пропасть под собою, то вернулся вспять. — Клянусь Аллахом, будет так, как я сказал! — воскликнул царь, и человек решился, но потом отступил, и, когда он не осмелился, царь сказал: — Не играй с нами! Эй, слуги, возьмите его за руки и сбросьте его на землю! И, увидев твердую решимость царя, этот человек сказал: — О царь, уже успокоилась моя душа без девушки! — Да воздаст тебе Аллах благом! — воскликнул царь и купил у него девушку, и отдал ее тому, кто ее продал, и оба ушли.

Глава о мерзости ослушания.

Говорит составитель книги — помилуй его великий Аллах: — Многие люди повинуются своей душе и не слушаются разума, следуя страстям, и пренебрегают верой, и отказываются они от целомудрия, прекращения грехов и борьбы со своей страстью, хотя к этому побуждал Аллах — велик он! — и это утвердил он в здравых сердцах Они противятся Аллаху, господу своему, и помогают Иблису гибельной страстью, ему любезной, и совершают они прегрешение своею любовью.

И знаем мы, что Аллах — велик он и славен! — вложил в человека два взаимно противоположных свойства. Одно из них указывает только на добро и побуждает лишь к хорошему, и рисует оно лишь дела, угодные Аллаху, — и это разум, и вожак его — сдержанность; а второе свойство противоположно первому, и указывает оно только на страсти, и ведет лишь к гибели — это душа, и вожак ее — страсть. А Аллах — велик он! — говорит: «Поистине, душа повелевает злое» [127], — и, говоря вместо разума — сердце, сказал он: «Поистине, в этом напоминание для тех, у кого есть сердце и кто отдает свой глух, будучи свидетелем» [128]. И сказал Аллах — велик он: «И сделал он любезною вам веру и украсил ее в наших сердцах» [129], — и обратил он речь к обладателям разума. И эти два свойства — стержни в человеке и силы из сил тела, которыми оно действует, и они — место, откуда исходят лучи обеих этих сущностей, дивных, возвышенных и высоких. Во всяком теле есть от них своя доля в той мере, в какой оно им соответствует, по определению единого, вечного, — да святятся имена его! — когда он создал его и устроил. Свойства эти всегда противостоят друг другу и обычно соперничают, и, когда разум одолевает душу, сдерживает себя человек, и подчиняет вошедшие в него свойства, и освещается светом Аллаха, и следует справедливости. Когда же душа одолевает разум, слепнет проницательность и неясным становится различие между прекрасным и безобразным, и великою смутность, и низвергается человек в пучины гибели и пропасти смерти. Поэтому-то прекрасны веления и запрещения, необходимо послушание, правильно награждение и наказание и надобно воздаяние. А дух — связь между этими двумя свойствами, и соединяет он их, и осуществляет их слияние, и поистине, невозможно остановиться у пределов повиновения Аллаху без долгого упражнения, верного знания и острой проницательности, когда вместе с тем избегают вмешательства в смуты и общения с людьми вообще, и сидят дома, и скорее всего бывает спасение обеспечено, если человек бессилен и не имеет желания до женщины, и нет у него члена, который помогал ему с ними прежде. Ведь сказано: — Кто защищен от зла щелкающего, урчащего и болтающегося, тот защищен от зла всего мира целиком. — И щелкающее — это язык, урчащее — брюхо, а болтающееся — член.

Рассказывал мне Абу Хафс, писец (он из потомков Рауха ибн Зинбаа аль-Джузами), что он слышал, как один человек из тех, кто называет себя именем законоведа, — знаменитый передатчик преданий — был спрошен об этом хадисе и сказал: — Урчащее — это арбуз. Говорил нам Ахмад ибн Мухаммад ибн Ахмад: — Рассказывали нам Вахб ибн Масарра и Мухаммад ибн Абу Дулейм, со слов Мухаммада ибн Ваддаха, Яхьи ибн Яхьи, Малика ибн Анаса, Зайда ибн Аслама и Ата ибн Ясара, — что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — сказал в длинном хадисе: — Кого охранил Аллах от зла двух, тот войдет в рай. И спросили его об этом, и он сказал: — Это то, что меж его челюстями и меж его ногами.

Я часто слушаю тех, кто говорит, что защищают себя, подавляя страсть, мужчины, но не женщины, — и долго этому удивляюсь. Поистине, мне принадлежит слово, от которого не отойду я: и мужчины и женщины в склонности к этим вещам одинаковы. Всякий мужчина, когда намекнет ему прекрасная женщина о любви, и продлится это, и нет тут препятствия, попадет в сеть сатаны, и прельстят его прегрешения, и взволнует его похоть, и погубит его желание; и всякая женщина, которую призывает мужчина в подобном же положении, дает ему над собою власть по решению предопределенному и действительному приговору, от которого никак не уйти. Рассказывал мне верный друг из моих приятелей, человек совершенный в законоведении, диалектике и знании и обладающий твердостью в вере, что полюбил он девушку, знатную, образованную, наделенную выдающейся красотой. — И я намекнул ей, — говорил он, — и она испугалась; потом я намекнул снова, и она отказалась, и продолжало дело тянуться, и любовь к ней все усиливалась, но она была глуха и совершенно не слушалась. И, наконец, побудила меня моя чрезмерная любовь к ней дать, вместе с моим молодым дядей, обет, что, когда мне достанется от нее желаемое, я покаюсь Аллаху истинным раскаянием. И не прошло много дней и ночей, как подчинилась девушка, после упрямства и отдаления, и сказался тогда моему дяде: — Отец такового, ты исполнил обет? — Да, клянусь Аллахом! — ответил он, и я засмеялся и вспомнил из-за этого поступка слова, постоянно достигающие нашего слуха, что в стране берберов, соседней с нашей Андалусией, развратник искупает свой грех тем, что, удовлетворив, с кем хотел, свое желание, кается Аллаху. И ему не препятствуют в этом, и порицают того, кто намекнет ему словом, и говорят намекающему: — Разве запрещаешь ты покаяние человеку-мусульманину?

— И помню я, — говорил рассказчик, — как та девушка плакала и говорила: — Клянусь Аллахом, ты довел меня до предела, который никогда не приходил мне на ум, и не думала я, что соглашусь на это с кем-нибудь!

Я не отрицаю, что праведность у мужчин и женщин существует, и ищу защиты у Аллаха от того, чтобы думать другое, но видел я, что люди глубоко ошибаются относительно смысла этого слова, то есть «праведность». Нот верное и истинное толкование его: «Праведная женщина — это та, которая, когда ее сдерживают, сдерживается, и когда отрезаны для нее способы, — отказывается; а развратная — та, которая, когда сдерживают ее, не удерживается, и, когда встает препятствие между нею и способами, облегчающими мерзости, старается ухитриться и достигнуть их разными хитростями. А среди мужчин праведник тот, кто не вхож к людям разврата, не стремится к зрелищам, привлекающим страсти, и не поднимает взора на образы, дивно созданные, и развратник — тот, что общается с людьми порочными, тянется взором к лицам, сотворенным необычно, ищет зрелищ вредных и любит уединения гибельные. Праведные мужчины и женщины подобны огню, скрытому в пепле, — он обжигает тех, кто к нему близко, только когда пепел подвигают; а развратные подобны огню горящему, который сжигает все».

Что же касается женщины, которая пренебрегает собою, и мужчины посягающего, то они погибли и пропали; поэтому-то запретно для мусульманина наслаждаться, слушая пение посторонней женщины, и первый взгляд на нее будет тебе в пользу, а второй — во вред. Сказал посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — Кто рассматривает женщину, когда постится, и видит размер ее костей, тот нарушил пост. — А того, что дошло до нас из запрещения любви в словах ниспосланной книги, вполне достаточно. От этого слова, то есть «любовь», образовано имя с несколькими значениями, и мнения о происхождении его у арабов различны, — это признак склонности и приверженности души к подобным предметам, и тот, кто удерживается от любви, борется со своей душой и воюет с нею.

Я расскажу тебе нечто, что ты видишь воочию. Я никогда не видал, чтобы женщина, находящаяся в каком-нибудь месте, когда чувствует она, что ее видит мужчина или слышит ее шум, не сделала бы лишнего движения, от которого она далека, и не сказала бы лишнего слова, которое ей не нужно, и это движение и слово не таковы, как ее прежние слова и движения. И я видел, что забота женщины в том, как звучат ее слова и выглядят ее движения, заметна по ней и видима ясно, так что ее не скрыть. Мужчины таковы же, когда почуют женщину, а что касается желания показать уборы, выправления походки и произнесения шуток, когда женщина проходит мимо мужчины или мужчина мимо женщины, — то это видно яснее солнца во всяком месте.

И Аллах — велик он и славен! — говорит: «Скажи правоверным, чтобы опускали они свой взор и охраняли срамоту свою» [130], — и сказал он, — да святятся имена его: «И не ударяйте ногами, чтобы стало известно то, что скрываете вы из уборов наших» [131]. И если бы не знал Аллах — велик он и славен! — как тонки и глубоки старания их довести любовь до сердец и как ловко строят они козни, чтобы ухитриться и привлечь любовь, наверное, не открыл бы Аллах этой далекой и глубокой мысли, дальше которой быть некуда. Это предел назойливости; как же быть с тем, что меньше его?

Мне известны из тайных мыслей об этом мужчин и женщин дела великие, и причина этого в том, что я совершенно ни о ком не думаю хорошо в таком отношении и в меня вложена при этом сильная ревность.

Говорил нам Абу Амр Ахмад ибн Мухаммад ибн Ахмад, со слов Ахмада Мухаммада ибн Али ибн Рифаа, Али ибн Абд аль-Азиза и Абу Убейда аль-Касима ибн Салляма, ссылавшегося на своих наставников, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Ревность принадлежит к вере.

И непрестанно искал я рассказов о женщинах и узнавал тайны их, и привыкли они к тому, что я скрытен, и осведомляли меня о глубоких тайнах своих дел. И если бы не привлекал я этим внимания к вещам постыдным, от которых ищут защиты у Аллаха, право, рассказал бы я о бдительности женщин во зле и о коварстве их в этом чудеса, ошеломляющие разумных.

Я хорошо знаю и твердо усвоил это, но знает притом Аллах — достаточно его, как знающего! — что чист мой двор, цела моя кожа, здравы покровы и белы одежды. И клянусь я Аллахом и величайшей клятвой, что никогда не развязывал я плаща над запретной срамотою, и не взыщет с меня господь мой за великое прегрешение блуда, — не совершал я его с тех пор как стал разумным и до сего дня, и Аллаха должно хвалить и благодарить за прошлое, ища у него защиты на оставшийся срок.

Передавал нам кади Абу Абд ар-Рахман ибн Абдаллах ибн Абд ар-Рахман ибн Худжжаф аль-Муафири (а он достойнейший кади, виденный мною), со слов Мухаммада ибн Ибрахима ат-Тулайтыли, ссылавшегося на кади в Египте Бекра ибн аль-Ала, будто о словах Аллаха, великого, славного: «А о милости господа твоего — вещай» [132], — есть толкование кого-то из древних, что должен мусульманин рассказывать о милости, которую оказал ему Аллах, внушив ему повиновение к господу его, — а это величайшая из милостей, в особенности если относится повиновение к тому, чего обязаны мусульмане избегать или чему должны они следовать.

А причиною того, о чем я упомянул, было то, что в ту пору, когда разгорался огонь юности и пыл молодости и владела мною молодая беспечность, я жил взаперти и охраняемый среди доносчиков и доносчиц, а когда я стал властен над собой и разумен, я подружился с Абу Али аль-Хусейном ибн Али аль-Фаси в собраниях Абу-ль-Касима Абд ар-Рахмана ибн Абу Язида аль-Азди, нашего шейха и моего наставника, — да будет доволен им Аллах! — А упомянутый Абу Али был человек разумный, деятельный, ученый, из тех, кто выступил вперед в отношении праведности и истинного благочестия в воздержании от мирского и рвении ради последней жизни. Я считаю, что он был бессильный, так как у него никогда не было жены, и я вообще не видел ему подобного по знаниям, поступкам, вере и благочестию. И дал мне от него Аллах большую пользу, и узнал я действие злого дела и мерзость грехов, и умер Абу Али — да помилует его Аллах! — на пути в паломничество.

Привел меня ночлег однажды ночью, в некие времена, к одной женщине из моих знакомых, известной своей праведностью, благом и рассудительностью, и с ней была девушка, наша родственница, из тех, кого объединило со мной воспитание в юности, а затем удалился я от нее на многие годы. Я оставил ее, когда она только начинала жить, а теперь я увидел, что побежала по лицу ее влага юности, и разлилась, и растеклась, и пробились в ней ручьи красоты, и не поверил я себе, и растерялся. И взошли звезды прелести на небе лица ее, и засияли, и загорелись, и оказались на щеках ее цветы красоты, и выросли до конца, и распространились, и стала она такой, как говорю я:

Вот девушка, которую создал Аллах из света, — красота ее выше всех определений. Если бы пришли дела мои столь прекрасными, как ее облик, в день расчета, когда вострублено будет в трубу, Право, был бы я счастливее всех рабов Аллаха в садах райских, близ черноглазых дев.

И была она из дома красивых, и явился в ней образ, обессиливающий хвалителей, и распространилось описание красоты ее по всей Кордове. И я провел возле нее три ночи подряд, и ее не отделяли от меня, по прежнему обычаю воспитания, и, клянусь жизнью, мое сердце чуть не сделалось снова молодым, едва не вернулась оставленная любовь и не возвратились забытые любовные речи. И отказывался я после входить в этот дом, боясь, что возгордится от восхищения мое сердце. А эта девушка и все ее родные были из тех, к кому не переходят желания, но не безопасны ведь козни сатаны. Я говорю об этом:

Не посылай душу вслед за страстью и перестань подвергать себя испытаниям. Иблис жив, не умер он, и око — врата к соблазнам.

Я говорю еще:

Многие говорили мне: — Эта мысль хочет тебя обмануть, — и сказал я: — Брось упрекать меня, — разве Иблис не жив больше?

И лишь для того рассказал нам Аллах великий историю Юсуфа, сына Якуба, и Дауда, сына Ишая, посланников Аллаха — мир над ними! — чтобы знали мы нашу недостаточность и нужду в его защите и что построения наши порочны и слабы. Ведь Якуб и Дауд — мир с ними! — пророки, посланники, сыновья пророков и посланников, происходившие из дома пророков и посланников, были под постоянной охраной Аллаха, объятые дружбой его, окруженные его покровительством и поддержанные его защитой, и не было проложено сатане против них пути, и не было открыто дороги к ним для его наущений. И дошли они до того, о чем рассказывал нам Аллах — велик он и славен! — в своем ниспосланном Коране, по укрепившейся в них природе, человеческому естеству и вкоренившемуся свойству, а не по умышленному согрешению и не по стремлению к нему, ибо пророки свободны от всего того, что не согласно с повиновением Аллаху, великому, славному. Любовь — это прирожденное восхищение души образами, — а кто припишет себе власть над душою и возьмется сдержать ее иначе, как силою и мощью Аллаха? Первая кровь, что пролилась на земле, — кровь одного из сынов Адама, по причине соперничества из-за женщин, а посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорит: — Отдаляйте дыхание мужчин и женщин. — А женщина из арабов, когда забеременела она от родственника и ее спросили: — Что у тебя в брюхе, о Хинд? — ответила: — Близость подушки и долгий мрак.

Обо всем этом я скажу стихотворение, где есть такие стихи:

Не упрекай подвергающего душу захочет другой при испытании. He приближай аканта к пламени, — когда приблизишь его, поднимется дым. Не трать доверия ни на кого — испортились все люди и время. Созданы женщины для самца, как и самец для них, без сомнения, создан. Всякий образ желает подобия своего — не отстраняй же ни от кого подозрений. Качество праведного в том, что, когда удерживаешь его от дурного, проявляет он повиновение прекрасное, Иной же, когда наставляешь его, будет хитрить, чтобы сбросить узду.

Я знаю одного юношу, из людей себя сохраняющих, который увлекся любимой девушкой. И проходил один из его друзей и увидел, что он сидит с той, кого любит, и пригласил его к себе в дом, и юноша согласился, сказав, что придет после него. И пригласивший отправился домой и ждал его, пока ожидание не затянулось, но юноша не пришел к нему. А потом пригласивший встретился с ним и стал его бранить, долго его упрекая за то, что он нарушил обещание, и юноша оправдывался и клялся двусмысленными клятвами. И сказал я тогда тому, кто приглашал его: — Я открою ему верное оправдание в книге Аллаха, великого, славного, который говорит: «Мы нарушили уговор с тобой не своей властью, но обременили нас тяжестью украшении этих людей» [133].

И засмеялись все, кто присутствовал, и меня заставили сказать что-нибудь об этом, и я сказал:

Твои раны оставляют на мне след, и ты не достоин упрека, — но раны любви не оставляют следа. Родимые пятна на белизне его подобны ненюфару среди садов с нарциссами. Сколько раз говорил мне тот, от любви к кому я умираю, — словами развязного, издевающегося (А умножились к нему мои просьбы, — иногда пристаю я, иногда подделываюсь): — Разве моя сдержанность не охлаждает жажду и не прекращает ли она томление, распространившееся в твоем сердце? И ответил я ему: — Если бы так было, не знали бы люди вражды соседа к соседу. Ведь видят друг друга войска перед боем, а меж ними — к смерти гибельный путь.

У меня есть два стихотворения, где я сказал, намекая, — нет, ясно указывая, — на одного человека из наших друзей, который известен нам всем, мужа, ищущего знания, прилежного и богобоязненного. Он простаивал ночи и шествовал по следам благочестия, идя по пути древних суфиев [134], и был ревностным искателем, и мы воздерживались от шуток в его присутствии. И не прошло много времени, и дал он сатане овладеть душою, и предался разврату, после того как носил одежды благочестия, и отдал Иблису во власть свой повод, и соблазнил его Иблис ложным, и украсил в его глазах несчастье и бедствие; и вручил ему этот человек узду после отказов, и отдал свой тупей после непослушания, и двигался, подчиняясь ему, и тихо и резво.

И прославился он после того, о чем упомянул я, некими прегрешениями, мерзкими и грязными, и я долго упрекал его и усиленно его порицал за то, что стал он известен после сокрытия, и испортило это его расположение ко мне, и стали дурными его намерения, и ожидал он для меня злой беды. А кто-то из друзей наших соглашался с ним на словах, чтобы привлечь его к себе и стать его другом, и выказывал ко мне враждебность, но сделал Аллах явными тайные мысли его, так что узнал их и кочующий и оседлый, и упал он в глазах всех людей, после того как был целью для ученых, и постоянно возвращались к нему достойные, и сделался он ничтожен для всех своих приятелей. Да охранит нас Аллах от беспомощности, да покроет он нас своей защитой и да не отнимет от нас своей милости, которую он нам оказал! О, позор тому, кто начал с исполнения долга и не знал, что постигнет его беспомощность и покинет его защита! Нет бога, кроме Аллаха! Как ужасно это и отвратительно! Поразила его одна из дочерей беды, и бросила свой посох мать бедствий подле того, кто сначала принадлежал Аллаху, а в конце стал принадлежать сатане!

Вот часть одного из этих стихотворений:

Что до этого юноши, то пришло время позора его, и был он сокрыт, но сорван с него покров. Всегда он смеялся, дивясь людям любви, а ныне всякий глупец над ним смеется. Отстань! Не упрекай того, кто влюблен безумно и увлекся и думает, что позор в вере любви — благочестие. Целый век был он благочестивым и ревностным и считал в благочестии своем, что все мужи благочестивы. Ходил с книгою он и с чернильницей, с ними не расставаясь, к знатокам преданий спешил он, куда бы ни шел. Но сменял он коричневые перья на пальцы юноши, как будто бы созданные и вылитые из серебра. О ты, хулящий меня по неразумию за это, уменьши упреки — увидишь, что в день встречи не столкнутся из-за этого два лба. Дай мне пить из колодца, которого я ищу; отстань от меня! Это так, и не нужно мне прудов. Если откажешься ты от любви, — и любовь от тебя откажется, и если оставишь ее когда-нибудь, то любовь тебя уже оставила. И только тогда развяжешь ты узел разрыва, когда развяжешь плащ и шнурок на поясе. Утверждается власть султана лишь тогда, когда вступают на дороги гонцы, им посланные, И ничем, кроме долгого вытирания, не снять ржавчины, что покрывает железо, когда его отлили.

А упомянутый человек из друзей наших прекрасно изучил чтение Корана и составил превосходное сокращение книги аль-Анбари «Об остановках и вступлениях» [135], которое восхищало чтецов, его видевших. Он был прилежен в изучении преданий и записывании их, его разум более всего был направлен к чтению того, что слышал он от старейших знатоков преданий, и он усердно и ревностно переписывал Коран. Когда же постигло его это бедствие с каким-то юношей, оставил он то, что его занимало, и продал большую часть своих книг, и переменился полнейшей переменой — у Аллаха ищем защиты от пребывания без помощи!

Я сказал о нем стихотворение, следующее за тем, часть которого я привел в начале его истории, но потом я бросил эти стихи.

Говорил Абу-ль-Хусейн Ахмад ибн Яхья ибн Исхак ар-Рувейди в «Книге о слове и исправлении», что Ибра-хим ибн Сайяр ан-Наззам, глава мутазилитов, при своем высоком разряде в диалектике и своем владении и обладании знанием, старался получить запрещенное Аллахом от одного христианского юноши, которого он полюбил, составив для него книгу о преимуществе троичности божества перед единобожием. О помощь! Защити нас, господи, от проникновения сатаны и наступления беспомощности!

И бывает, что увеличивается бедствие, и становится бешеной страсть, и делается легко совершать дурное, и уменьшается вера до того, что согласен человек, чтобы достигнуть желаемого, на мерзости и постыдные поступки. Подобное этому поразило Убейдаллаха ибн Яхью аль-Азди, по прозванию Ибн аль-Джазири. Он был согласен пренебречь своим домом и сделать доступным заповедное и слышать намеки о своих женах — так хотелось ему получить желаемое от одного юноши, к которому он привязался, — к Аллаху прибегаем для защиты от заблуждения и просим его покровительства, чтобы сделал он прекрасными следы нашей жизни и приятными рассказы о нас.

И стал этот бедняга предметом россказней, из-за которых наполнялись людьми собрания и слагались о них стихи. Такого человека и называют, арабы «ад-дайюс» (сводник); это слово образовано от «тадьис», то есть «покорность», — а нет покорности большей, чем покорность того, кто уступает в этом деле своей душе. Отсюда и выражение — «верблюд покоренный», то есть послушный.

Клянусь жизнью, ревность находят у животных, и они так сотворены; как же не быть ревности у нас, когда ее утвердил для нас божественный закон, а дальше этого попасть уже некуда? Я знал упомянутого человека сокрытым от хулы, пока не покорил его дьявол — у Аллаха ищем защиты от беспомощности! — и о нем говорит Иса ибн Мухаммад ибн Мухаммад аль-Хаулани:

О ты, что сделал срамоту благородных жен своих сетями, чтобы ловить детенышей газелей, - Я думаю, сети иногда разрываются, и достанется тебе лишь унижение и потеря.

А я еще скажу:

Сделал доступной Абу Мерван срамоту своих женщин, чтобы достигнуть того, что он любит, от бесподобного газеленка. И стал я бранить его, сводника, за мерзость его поступка, и ответил он мне словами внимательного и стойкого: — Я достиг желаемого, но бранили меня мои родичи за то, что достиг я этого один.

Я говорю еще:

Я видел у аль-Джазири в том, что он делает, мало рассудительности, много неразумия. Он продает честь за честь и покупает — вот, клянусь счастьем твоим, дела сомнительные! Он берет «мим», отдавая «ха» [136] , — разве же таков должен быть человек совершенный? И меняет он землю, питающую растения, на землю, ' окруженную шипами боярышника. Обманулся в торговле своей тот, кто продает дуновение ветров за течение вод.

И слышал я в соборной мечети, что взывал он к Аллаху о защите от покровительства Аллаха, как взывают к нему о защите от беспомощности.

Вот нечто похожее на это. Я помню, что был я в собрании, где находились наши друзья, у одного из зажиточных обитателей нашего города, и увидел, что между кем-то из присутствующих и одной из жен хозяина собрания, тоже бывшей тут, происходят дела, для меня подозрительные, и подмигивания, мне отвратительные, и что время от времени они уединяются. А хозяин собрания словно отсутствовал или спал. И я стал будить его намеками, но он не пробуждался, и шевелить его ясными словами, но он не шевелился, и тогда начал я ему повторять одно древнее двустишие, надеясь, что, может быть, он поймет. Вот оно:

Поистине, друзья его, что вчера здесь были, пришли для блуда, а не для пения. Они сделали свое дело, а ты — осел, нагруженный глупостью и неразумием.

И я много раз произносил эти стихи, так что, наконец, хозяин собрания сказал мне: — Ты наскучил нам, заставляя их слушать. Сделай милость, оставь их или скажи другие. — И я перестал, и не знал я, — не замечает он или притворяется не замечающим, и не помню я, чтобы я потом возвращался в это собрание.

Я сказал об этом человеке поэму, где есть такие стихи:

Ты, несомненно, лучший из людей по мыслям, убеждению, намерениям и помыслам. Пробудись же! Некоторые из тех, кто сидел вчера с нами, совершают дело великое. Не всякий поклон — знай это — молитва, — нет, и не всякий, у кого глаза, — зрячий.

Рассказывал мне Салаб ибн Муса аль-Калазани: — Говорил мне Сулейман ибн Ахмад, поэт: — Вот что рассказывала мне одна женщина, по имени Хинд, которую я видел на Востоке (а она совершила пять паломничеств и была из ревностных богомолиц). Она говорила мне, — рассказывал Сулейман: — О сын моего брата, не думай хорошо ни о какой женщине! Я расскажу тебе про себя нечто такое, что знает Аллах, великий и славный! Я ехала по морю, возвращаясь из паломничества (а я уже отказалась от земной жизни), и была я пятой из пяти женщин, которые все совершили паломничество, и мы ехали по Красному морю. А среди матросов на корабле был один человек, сухощавый, по виду высокий ростом, широкоплечий и хорошо сложенный, и увидела я в первую ночь, что подошел он к одной из моих товарок. И затем он подходил ко всем женщинам в следующие ночи, и не осталось ему никого, кроме нее (она разумела самое себя), — и вот, — говорила она, — я сказала себе: — Я обязательно тебе отомщу! — И я взяла бритву и зажала ее в руке, и матрос пришел ночью, как обычно, и когда он сделал то же, что делал во все ночи, я уронила на него бритву. И он испугался и встал, чтобы уйти, и мне сделалось его жалко, — говорила женщина, — и я сказала ему, схватив его: — Не двигайся, пока я не возьму с тебя мою долю! — И он удовлетворил свое желание, — говорила старуха, — и попросил у Аллаха прощения.

У поэтов есть удивительные и тонкие намеки в переносном смысле; к этому принадлежат мои слова, когда я говорю:

Он пришел ко мне, а вода облаков лилась в воздухе, как чистое серебро, когда распластывают его и льют. Месяц темных ночей спустился с горизонта — говори же о любящем, который получил то, чего не достигнуть! Он таков, что если бы ты меня о нем спросил, был бы моим ответом один лишь смех. От чрезмерной моей радости подумал бы ты, что я его не замечаю, — о, дивись же тому, кто уверен и сомневается!

Я скажу еще отрывок, где есть такие стихи:

Ты пришел ко мне, когда месяц всходил в воздухе немного раньше, чем ударяют христиане в било. Он походил на бровь старца, которую почти покрыла седина, и был согнут и тонок, как выгиб ступни, И сверкал на горизонте лук Аллаха [137] , одетый во все цвета, как хвосты павлинов.

Поистине, когда видим мы, как враждуют те, кто сблизился не ради Аллаха великого после любви, и отвертываются друг от друга после близости, и порывают после дружбы, и ненавидят один другого после влюбленности, и утверждается вражда, и укрепляется ненависть в груди их, — в этом откровение и запрет, если встречает он умы безупречные, глубокие воззрения и здравую решимость. Что же думать о жестоких карах, которые уготовил Аллах тем, кто ему не повинуется, в день расчета в обители воздаяния, и о снятии покрова, в присутствии созданий его, «в тот день, когда забудут все кормилицы о тех, кого кормят, и скинут беременные бремя свое, и покажутся люди опьяненными, хотя они не опьянены, — но наказание Аллаха жестоко» [138]. Да поставит нас Аллах в число тех, кто пользуется его благоволением и достоин его милости!

Я видел одну женщину, любовь которой была не ради Аллаха, великого и славного. Я знал, что она чище воды, мягче воздуха и крепче гор, и утверждается сильнее, чем качества в телах, и была она светлее солнца, вернее, чем то, что видишь, ярче звезды, правдивей, чем пепельные ката, удивительнее, чем судьба, прекраснее милости, красивее, чем лицо Абу Амира [139], усладительнее здоровья, слаще мечты, ближе души, не дальше, чем родословная, и устойчивей, чем резьба на камне; но потом не замедлил я увидеть, что эта любовь превратилась во вражду, которая ужаснее смерти, пронзительнее стрелы, горше болезни, печальнее, чем прекращение милости, отвратительнее, чем постигшая месть, пронзительней холодного ветра, вредоносней глупости, гибельнее победы врага, тяжелее плена, тверже скалы, ненавистнее, чем снятие покрова, дальше Близнецов, труднее, чем борьба с небом, тягостнее, чем вид пораженного несчастьем, омерзительнее, чем нарушение обычаев, ужаснее внезапной беды и отвратительнее смертоносного яда, и не родится подобная вражда от желания отмстить и обиды из-за убийства отцов и пленения матерей. Таков обычай Аллаха для людей разврата, которые направляются не к нему и идут к другому, и выражено это в слове его — велик он и славен! — «О, если бы не взял я такого-то в друзья! Отклонил он меня от поминания, после того как оно пришло ко мне» [140]. И подобает разумному искать защиты у Аллаха от того, во что ввергает любовь.

Вот Халаф, вольноотпущенник Юсуфа ибн Камкама, знаменитого военачальника. Он был одним из приверженцев Хишама, сына Сулеймана, сына ан-Насира [141], и, когда Хишам был взят в плен и убит и бежали те, кто помогал ему, Халаф бежал среди них и спасся. Но, прибыв в аль-Касталят, он не мог вытерпеть без одной своей невольницы, которая была в Кордове, и вернулся обратно, и захватил его повелитель правоверных аль-Махди, и велел его распять; я еще вижу его распятым на лугу у Большой реки, и был он точно еж на стреле.

Рассказывал мне Абу Бекр Мухаммад, сын везира Абд ар-Рахмана ибн аль-Лейса, — помилуй его Аллах! — что причиною его бегства в квартал берберов во дни, когда те ушли с Сулейманом аз-Зафиром, была только невольница, которой он увлекался, перешедшая к кому-то из тех, кто был в той стороне, и он едва не погиб в этом путешествии.

Эти два события, хотя они не относятся к предмету главы, все же свидетельствуют о том, насколько любовь ведет к гибели, готовой и явной, которую одинаково могут понять и разумный и глупый; что же сказать о защите Аллаха, которой не уразумеет тот, у кого слаба проницательность?

Пусть не говорит человек: — Я один! — Если он и уединился, то все же видит и слышит его ведающий сокровенное, который «знает о взглядах украдкой и о том, что скрывает грудь» [142], и знает он «тайну и то, что еще более скрыто» [143]. «Нет тайной беседы троих, при которой он не был бы четвертым, или пятерых, где не был бы он шестым, и меньше ли того будет их или больше, всегда будет он с ними, где бы ни находились они» [144], «и знает он то, что в груди» [145], «и ведает скрытое и явное» [146].

«Скрываются от людей, но не скрыться от Аллаха, который с ними» [147], и сказал он: «Создали мы человека и знаем, что нашептывает ему душа его, и мы ближе к нему, чем яремная вена. Вот внимают два внимающие, сидящие справа и слева; не произнесет он слова без того, чтобы не был над ним соглядатай уготованный» [148]. Пусть знает тот, кто легко относится к грехам, полагаясь на отсрочку возмездия, и отворачивается от повиновения своему господу, что Иблис был в раю с ангелами, приближенными к Аллаху, но из-за одного ослушания, ему случившегося, заслужил он проклятие навсегда и наказание вечное и превратился в сатану, побитого камнями, и был удален от возвышенного места.

А вот Адам — да благословит его Аллах и да приветствует! — за одно согрешение был он выведен из рая к несчастьям мирской жизни и горестям ее, и если бы не принял он слов господа своего и не простил бы его Аллах, наверное, был бы он среди погибших.

Или считаешь ты, что тот, кто пренебрегает Аллахом, господом своим, и его сонмами, чтобы увеличились прегрешения его, думает, что он выше для творца его, чем отец его Адам, которого создал Аллах своей рукою и вдохнул в него дух свой и заставил пасть перед ним ниц ангелов, достойнейших для него созданий, или ему тяжелей наказать его, чем Адама? Нет, но когда люди считают мечты сладостными и стезю пороков гладкой и не разумны воззрения их, ведет это их к ущербу и позору. И если бы не удерживал от совершения греха запрет Аллаха великого и не ограждали от этого суровые наказания, то, поистине, дурная молва о согрешившем и великая обида, возникающая в душе того, кто так делает, были бы наибольшим препятствием и сильнее всего удерживали бы человека, смотрящего глазами истины и следующего по пути прямому. Как же иначе, когда Аллах — велик он и славен! — говорит: «…И те, кто не убивает душу, которую сделал Аллах запретною, иначе как за истинное, и не прелюбодействуют. А кто делает это, получит воздаяние: удвоится для него пытка в день воскресения и пребудет он в ней навек униженным» [149].

Передавал нам аль-Хамадани в мечети аль-Камари, на западной стороне Кордовы, в год четыреста первый: — Говорили нам Ибн Сибавейх и Абу Исхак аль-Бальхи в Хорасане, в год триста семьдесят пятый: — Передавал нам Мухаммад ибн Юсуф со слов Мухаммада ибн Исмаила, Кутейбы ибн Сайда, Джерира, аль-Ама-ша, Абу Ваиля и Амра ибн Шурахбиля, что последний говорил: — Передавал Абдаллах, то есть Ибн Мусад: — Сказал один человек: — О посланник Аллаха, какой грех самый большой для Аллаха? — Если ты молишься другому наравне с Аллахом, — ответил посланник божий. — А затем какой? — спросил человек. — Если убьешь ты свое дитя, не давая есть с тобою, — ответил посланник божий. — А затем какой? — спросил человек, и посланник божий ответил: — Если ты прелюбодействуешь с женой соседа. — Ниспослал Аллах подтверждение этому: «И те, кто не молится вместе с Аллахом другому богу и не убивают душу, которую сделал Аллах запретной, иначе как за истинное, и не прелюбодействуют…», — и дальше, до конца стиха. И сказал он, великий и славный: «И блудницу и прелюбодея — побейте каждого из них сотнею ударов, и пусть не берет вас к ним сожаление, в послушание Аллаху, если верите вы в Аллаха…» [150] — и дальше, до конца стиха.

Передавал нам аль-Хамадани со слов Абу Исхака аль-Бальхи и Ибн Сибавейха, ссылавшихся на Мухаммада ибн Юсуфа, Мухаммада ибн Исмаила, аль-Лейса, Акиля, Ибн Шихаба аз-Зухри, Абу Бекра ибн Абд ар-Рахмана ибн аль-Хариса ибн Хишама и Сайда ибн аль-Мусайяба, махзумитов, и Абу Салима ибн Абд ар-Рах-мана ибн Ауфа аз-Зухри, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Не совершит блуда прелюбодей, который прелюбодействует, будучи правоверным.

С таким же иснадом, возводимым к Мухаммаду ибн Исмаилу, Яхье ибн Бакиру, аль-Лейсу, Акилю, Ибн Ши-хабу, Абу Саляме с Саидом ибн аль-Мусайябом, и Абу Хурейре, передают, что последний говорил: — Пришел один человек к посланнику Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — когда тот был в мечети, и сказал ему: — О посланник Аллаха; я совершил блуд! — И посланник Аллаха отвернулся от него, и человек повторил эти слова четыре раза, и, когда он засвидетельствовал против себя четырьмя свидетельствами [151], пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — позвал его и спросил: — Ты одержимый? — Нет, — отвечал человек. — А ты женат? — спросил его посланник Аллаха, и, когда человек ответил: — Да, — пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — сказал: — Уведите его и побейте камнями!

Говорил Ибн Шихаб: — Рассказывали мне люди, слышавшие Джабира ибн Абдаллаха, что тот говорил: — Я был среди тех, кто побивал этого человека камнями. Мы начали бить его около молельни, и, когда камни ушибли его, он побежал, но мы догнали его около аль-Харры [152] и побили его камнями.

Передавал нам Абу Сайд, вольноотпущенник хад-жиба Джафара, в соборной мечети Кордовы, ссылясь на Абу Бекра-чтеца, Абу Джафара ибн ан-Наххаса, Сайда ибн Бишра, Омара ибн Рафи, Мансура, аль-Хасана, Хаттана ибн Абдаллаха ар-Раккаши и Убада ибн ас-Самита, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Учитесь от меня! Учитесь от меня! Установил для них Аллах путь: если совершит блуд девственник с девственницей, кара ему — бичевание и изгнание на год, познавшему с познавшей — бичевание сотней ударов и побиение камнями. — О, как ужасен грех, о котором Аллах ниспослал ясное откровение, что совершивший его будет ославлен, и виновный в нем будет порицаем, и впавший в него будет жестоко наказан, и усилил он кару тем, что грешника должно бить камнями, только когда друзья его присутствуют при наказании.

Мусульмане единодушны в согласии, которое нарушает только еретик, о том, что женатого прелюбодея должно бить камнями, пока он не умрет. О, как ужасно такое убийство, как страшно такое наказание, как жестока эта пытка и как далека она от избавления и быстрой смерти!

Некоторые из людей науки, и среди них аль-Хасан ибн Абу-ль-Хасан, и Ибн Рахавейх, и Дауд [153], и егр последователи, говорят, что такому прелюбодею вместе с побитием камнями надлежит дать сто ударов бичом, и доказывают это словами Корана и установившимся обычаем, возводимым к посланнику божьему — да благословит его Аллах и да приветствует! — а также поступком Али — да будет доволен им Аллах! — который побил замужнюю женщину камнями за прелюбодеяние, дав ей сначала сто ударов, и сказал: — Я бичевал ее согласно книге Аллаха и бил ее камнями по обычаю посланника Аллаха. — Говорить так обязательно для последователей аш-Шафии [154], ибо добавление правомочного человека к хадису принимается. По единогласному мнению народа, считается верным правило, переданное всеми, согласно которому поступают во всякой общине и среди членов всякого толка из толков людей кыблы [155], кроме маленькой общины хариджитов, не идущей в счет: кровь мужа-мусульманина дозволена лишь при неверии после веры, при убийстве души за душу, при войне против Аллаха и его посланника, когда муж обнажает меч и стремится внести на землю порчу, идя вперед [156], а не назад, а также за прелюбодеяние после женитьбы. И поистине, название тому, что поставил Аллах вместе с неверием в Аллаха — велик он и славен! — и войной против него, и прекращением доказательства его на земле, и сопротивлением его вере — великое преступление и ужасный грех, а Аллах — велик он! — говорит: «… Если избегнете вы великих грехов, которые вам возбраняются, очистим мы вас от злодеяний ваших» [157]. «А те, кто избегает великих грехов и мерзостей, за исключением малых прегрешений, — поистине, господь твой обширен для них в прощении» [158].

И если люди науки расходятся относительно наименования этих грехов, то все они согласны, о чем бы из этого они не спорили, что прелюбодеяние должно быть поставлено между ними впереди, — нет среди них расхождения в этом.

И не грозит Аллах — велик он и славен! — в книге своей огнем, после многобожия, ни за что, кроме семи грехов (а это и есть грехи великие), и прелюбодеяние — один из них. Обвинение целомудренных женщин в блуде тоже принадлежит к ним, и это все изложено в книге Аллаха — велик он и славен!

Мы уже говорили, что убиение кого-либо из сынов Адама полагается только за четыре греха, которые были раньше упомянуты. Что касается неверия, то, когда виновный в этом вернется к исламу или в число людей договора [159], если он не вероотступник, — это будет от него принято и смерть отстранена. При убийстве — если защитник убитого примет плату за его кровь, по словам некоторых правоведов, или простит убийцу, как говорят они все, — отпадет от него убиение в виде возмездия; что же касается порчи на земле, то если виновный в этом раскается прежде чем получили над ним власть, убиение его не совершается. Но невозможно, по словам кого бы то ни было, согласного или несогласного, отменить побитие камнями женатого человека, который совершил блуд, и нет никакого способа отвратить от него смерть.

На отвратительность прелюбодеяния указывает то, что передал нам кади Абу Абд ар-Рахман со слов кади Абу Исы, Абдаллаха ибн Яхьи, его отца Яхьи ибн Яхьи, аль-Лейса, аз-Зухри, аль-Касима ибн Мухаммада кбн Абу Бекра и Убейда ибн Умейра, который говорил, что Омар ибн аль-Хаттаб — да будет доволен им Аллах! — покорил во время своего правления людей из племени хузейлитов, и вышла одна девушка из них, и последовал за ней мужчина, который соблазнил ее. И она бросила в него камнем и разбила ему печень, и Омар сказал: — Это убитый Аллахом, а Аллах никогда не платит цену за кровь.

И назначил Аллах — велик он и славен! — для этого греха четырех свидетелей, а для всякого другого решения только двух, лишь потому, что заботился он, чтобы не распространилась мерзость среди рабов его, ибо велика она, ужасна и отвратительна. И как ей не быть ужасной, когда тот, кто оскорбляет этим брата своего мусульманина или сестру свою мусульманку, не имея верного сведения или уверенного знания, совершает великий грех из тех грехов, за которые достоин он огня в будущей жизни, и надлежит ему, по словам ниспосланной книги, быть побитым по коже восемьюдесятью ударами бича. Малик — да будет доволен им Аллах! — считает, что не следует налагать наказания за намек, без ясных слов, ни за что, кроме упрека в блуде. С уже упомянутым иснадом, ссылаясь на аль-Лейса ибн Сада, Яхью ибн Сайда, Мухаммада ибн Абд ар-Рахмана и его мать, Амру, дочь Абд ар-Рахмана, передают, что Омар ибн аль-Хаттаб — да будет доволен им Аллах! — велел побить бичами человека, который сказал другому: — Мой отец не блудник и моя мать не блудница, — это рассказывается в длинном хадисе. А по общему мнению всего народа, без единого несогласного, который был бы нам известен, знаем мы, что, если человек сказал другому: — О неверный! — или: — О убийца души, которую сделал Аллах запретной! — он не подлежит наказанию, — такова осторожность Аллаха — велик он и славен! — при установлении этого великого греха мусульманина или мусульманки. По словам того же Малика, — да помилует его Аллах! — нет наказания в исламе, от которого не избавляло бы убиение и которого бы оно не отменяло, кроме наказания за обвинение в блуде, — если оно полагается тому, кому полагается убиение, такого человека наказывают, а потом убивают. Сказал Аллах великий: «Кто бросит в целомудренных обвинение, а затем не приведет четырех свидетелей, тех бичуйте восемьюдесятью бичами и не принимайте от них свидетельств никогда; это они и суть развратники, кроме тех из них, кто раскаялся…» [160] — и дальше до конца стиха. И сказал он, великий: «Поистине, те, кто бросает обвинение в целомудренных, небрегущих хулой и уверовавших, прокляты в земной жизни и в последней, и будет им наказание великое» [161].

Передают о пророке — да благословит его Аллах и да приветствует, — что он сказал: «Гнев, и проклятие, упомянутые в клятве проклятием, несут погибель».

Передавал нам аль-Хамадани, ссылаясь на Абу Ис-хака, Мухаммада ибн Юсуфа, Мухаммада ибн Исмаила и Абд ль-Азиза ибн Абдаллаха, что тот говорил: — Передавал нам Сулейман, со слов Саура ибн Язида, Абу-ль-Гайса и Абу Хурейры, что пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Избегайте семи поступков, ввергающих в погибель. — А какие эти поступки, о посланник божий? — спросили его, и он сказал: — Придание Аллаху товарищей, колдовство, убиение души, которую Аллах сделал запретной, иначе как за должное взимание лихвы, проедание имущества сироты, отступление в день боя и обвинение в блуде целомудренных, небрегущих хулой, уверовавших.

Поистине, в блуде разрешение заповедного, порча потомства и разлучение супругов, которое счел Аллах великим делом, и не будет это незначительным для человека разумного или того, кто обладает малейшею долей блага. И если бы не великое место этого свойства в человеке и не опасность, что оно одолеет его, Аллах, наверное, не облегчил бы кару для девственных и не усилил бы наказание для женатых. И у нас и во всех древних законах, исходящих от Аллаха — велик он и славен! — это приговор вечный, неизменный и неотмененный; да будет же благословен взирающий на рабов своих, которого не отвлечет великое в его созданиях, и не уменьшит его силы значительное в мирах его, мешая видеть то ничтожное, что есть там! Он таков, как сказал он — великий и славный: «Живой, самосущий, не берет его дремота и сон» [162]; — и сказал он: «Он знает, что входит в землю и выходит из нее, что нисходит с неба и к нему поднимается» [163]; «Знает сокровенное и явное, не укроются от него и все пылинки, в земле и на небе» [164].

Поистине, величайшее, что совершает раб, это разрыв завесы Аллаха — велик он и славен! — перед рабами его. Дошел до нас приговор Абу Бекра Правдивого — он побил человека, который прижимал к себе мальчика, пока не испустил семя, и побил его побоями, причинившими ему гибель, — и знаем мы, как понравилось Малику — помилуй его Аллах! — рвение эмира, который побил мальчика, давшего мужчине целовать себя, пока тот не испустил семя, и он так бил его, что мальчик умер. Все это ясно указывает на силу подобных побуждений и дел и на необходимость увеличивать рвение.

Хотя мы и не видели этого, но так говорят многие ученые, за которыми следует целый мир людей; мы же придерживаемся того, что передавал нам аль-Хамадани, ссылаясь на аль-Вальхи, аль-Фарабри и аль-Бухари, который говорил: — Передавал нам Яхья ибн Сулейман, ссылаясь на ибн Вахба, Амра, Вакира, Сулеймана ибн Ясара, Абд ар-Рахмана ибн Джабира, его отца, и Абу Бурду аль-Ансари, что последний говорил: — Я слышал, как говорил посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — Должно давать свыше десяти бичей только при наказаниях из наказаний Аллаха — велик он и славен! То же говорит Абу Джафар Мухаммад ибн Али ан-Насаи, шафиит — помилуй его Аллах!

Что же касается поступков родичей Лота, то они ужасны и отвратительны. Сказал Аллах великий: «Разве совершите вы мерзость, к которой не пришел раньше вас никто из людей?» [165] — и поразил Аллах тех, кто так делал, мечеными камнями из глины.

А Малик — помилуй его Аллах! — считает, что и совершающий и терпящий такое действие должны быть побиты камнями, женаты они или не женаты, и некоторые маликиты доказывают это тем, что Аллах — велик он и славен! — говорит о побитии им камнями тех, кто так делает: «И они (камни) от неправедных недалеки» [166]. А из этого следует, что, если кто поступит неправедно теперь, совершив то же самое, они к нему тоже близки, но спорить об этом вопросе здесь не место.

Говорил Абу Исхак Ибрахим ибн ас-Сирри, что Абу Бекр — да будет доволен им Аллах! — сжег за это огнем, а Абу Убейда Мамар ибн аль-Мусанна упоминал имя сожженного и говорил, что это Шуджа ибн Варка аль-Асади, — его сжег огнем Абу Бекр Правдивый за то, что его познавали сзади, как познают женщину.

Но, поистине, широки пути для разумного вне греха, и не запретил Аллах чего-нибудь, не заменив этого для рабов своих делом дозволенным, которое лучше запретного и достойней — нет бога, кроме него! [167].

Глава о преимуществе целомудрия.

Лучшее, что может сделать человек в любви своей, — это быть целомудренным и оставить свершение греха и мерзости, не отказываясь получить воздаяние благом от творца своего в обители вечного пребывания, и не быть ослушником своего владыки, который оказал ему милость и сделал его достойным вместилищем веления своего и запрета, и посылал к нему посланников, и сделал слово свое для него твердо установленным, по заботе своей о нас и по милости к нам.

Поистине, у некоторых людей становится безумным сердце, и делаются занятыми мысли, и усиливается их влечение, и увеличивается их страсть; затем овладевают они любимой, и хочет любовь одолеть их разум, и страсть покорить их веру, но потом воздвигают они порицание души своей как крепость, и узнают, что эта душа, которая повелевает дурное, и напоминают ей о каре Аллаха — велик он! — и размышляют о дерзости своей пред создателем, который их видит, и остерегают свою душу от огня возвращения и предстояния пред царем великим, суровым в наказании, милосердым, милостивым, которому не нужны доказательства. И видят эти люди внутренним оком своим, что далек от них всякий защитник в присутствии знающего сокровенное «в тот день, когда не будет пользы от имущества и сынов никому, кроме тех, кто пришел к Аллаху с сердцем здравым» [168]; «в тот день, когда заменится земля другой землей и небеса также» [169]; «в тот день, когда найдет всякая душа уготованным все, что сделала она благого, а то злое, что сделала она, — захочется ей, чтобы было оно от нее на расстоянии далеком» [170]; «в тот день, когда поникнут лица перед живым, самосущим и обманут будет тот, кто несет на себе дела злые» [171]; «в тот день, когда найдут они то, что сделали, уготованным, и не обидит господь твои никого» [172]; в день величайшего бедствия, «в день, когда вспомнит человек о том, для чего старался, и будет показан огонь тем, кто видит; те же, кто был упорен в нечести и предпочел жизнь дольнюю, — поистине, тем приют в огне, а тем, кто убоялся сана господа своего и удерживал душу от страстей, — поистине, в раю им прибежище» [173]; в тот день, о котором сказал Аллах — велик он! — «всякому человеку на шею привязали мы птицу его, и в день воскресенья представим мы ему запись, которую найдет он развернутой; читай запись твою, довольно для тебя сегодня твоей души, чтобы с тобой сосчитаться» [174]. И скажет тут ослушник: «Горе мне! Что это за запись! Не оставит она ни малого, ни великого, не сосчитавши» [175].

А что же будет с тем, кто затаил в сердце нечто более жаркое, чем угли гада, и скрыл в боках своих более острое, чем меч, и глотает горести, горше колоквинта, и кто отвратил душу, вопреки ей, от того, чего она желала, в достижении чего была уверена и к чему приготовилась, и не отделяло ее от желаемого никакое препятствие? Поистине, достоин он того, чтобы возрадоваться завтра, в день воскресения, и среди тех, кто приближен в обители воздаяния и в мире вечного блаженства, и быть в безопасности от страха воскресения и ужаса восхождения, и достоин он, чтобы возместил ему Аллах за язву эту безопасностью в день собрания.

Рассказывал мне Абу Муса Харун ибн Муса, врач, и говорил он: — Видел я юношу, прекрасного лицом, из жителей Кордовы, который предавался поклонению Аллаху и отказывался от земной жизни; а у него был брат в Аллахе, и отпала между ними забота об осторожности. И посетил он его однажды вечером, и намерен был у него заночевать; и случилась хозяину дома нужда до одного своего знакомого, который жил в отдалении от его дома, и вышел он для этого с тем, чтобы быстро вернуться. А юноша расположился в доме с его женою — она была пределом красоты и ровесницей гостю в юности. И продлил хозяин дома пребывание в отсутствии, пока не стала ходить ночная стража, и невозможно сделалось ему уйти домой, и когда женщина узнала, что время прошло и что муж ее не может вернуться в этот вечер, ее душа устремилась к юноше, и она показалась ему и призвала его к себе, и не было с ними третьего, кроме Аллаха — велик он и славен! И юноша решил овладеть ею, но потом возвратился к нему рассудок, и он подумал об Аллахе, великом и славном. И тогда положил он свой палец на светильник, и палец полопался, и юноша сказал: — О душа, вкуси это, а куда этому огню до огня геенны! — И женщина ужаснулась тому, что увидела, но затем она опять возвратилась к юноше, и снова вернулась к нему страсть, вложенная в человека, и он еще раз сделал то же, что и раньше, и когда заблистало утро, огонь уничтожил его указательный палец. И, думаешь ты, он довел свою душу до этого предела из-за чего-нибудь, кроме чрезмерной страсти, которая на него набросилась, или считаешь, что у Аллаха великого пропадет для него такое состояние? — Нет, Аллах более великодушен и знающ!

Рассказывала мне одна женщина, которой я доверяю, что ее полюбил некий юноша, ей подобный по красоте, и она его полюбила, и распространились о них речи. И однажды они встретились, будучи одни, а юноша сказал ей: — Пойди сюда, оправдаем то, что о нас говорят! — но она отвечала: — Нет, клянусь Аллахом, этого никогда не будет, пока я произношу слово Аллаха: «Поистине, друзья, в тот день один другому враги, кроме тех, кто опасается» [176]. — И прошло лишь немного дней, — говорила женщина, — и мы соединились союзом дозволенным.

Рассказывал мне человек верный из друзей моих, что он остался однажды наедине с девушкой, которая была равна ему в юности. И она посягнула на некое из подобных дел, и юноша сказал ей: — Нет! Благодарность Аллаху, который дозволил мне сближение с тобою, — а это отдаленнейшая моя надежда, — состоит в том, чтобы отстранить от себя страсть ради его повеления. — Клянусь жизнью, это было бы диковинно и в минувшие времена; как же смотреть на это во время, подобное нашему, когда ушло благо и пришло зло?

Я придерживаюсь об этих рассказах — а они достоверны — одного из двух предположений, в которых нет сомнения. Возможно, что тут свойство природы обратилось к другому, и твердо установилось в нем знание превосходства иного дела, и не отвечает оно на призывы любовных речей ни словом, ни двумя словами, ни в один день, ни в два. Но если бы продлилось испытание этих испытанных, наверное, смутились бы свойства их и вняли бы они голосу искушения, однако защитил их Аллах, уничтожив движущую причину этого, так как заботился он о них и знал, что взывают они к нему в тайных своих помыслах о защите от скверны и молят о праведности — нет бога, кроме него! Или же произошло здесь прозрение, наступившее в это самое врерля, и явилась мысль об отказе от земного и отошли войска страсти в эту минуту, ради блага, которого желал Аллах для того, кто так поступает. Да причислит нас Аллах к тем, кто его страшится и на него надеется! Аминь!

Передавал мне Абдаллах Мухаммад ибн Омар ибн Мада со слов верных мужей из сынов Мервана, которые возводили этот рассказ к Абу-ль-Аббасу аль-Валиду ибн Ганиму, что последний говорил: — Имам Абд ар-Рах-ман ибн аль-Хакам отлучился в один из своих походов на несколько месяцев и заточил во дворце своего сына Мухаммада, который принял после него халифат. Он поместил его на крыше и велел ему проводить там ночи и сидеть там днем, не дав ему позволения никуда выходить, и назначил ему на каждую ночь везира из везиров и юношу из числа знатных юношей, которые должны были спать с ним на крыше. И Мухаммад провел там долгий срок, и отдалилось время свидания его с женами, а он был в возрасте двадцати лет или около этого. — Говорил Ибн Ганим: — И пришлось мне ночевать мою ночь в смену одного юноши из знатных юношей, который был молод годами и прекрасен лицом до предела. И сказал я про себя, — говорил Абу-ль-Аббас, — боюсь, что Мухаммад ибн Абд ар-Рахман погибнет сегодня ночью, и впадет в грех, и украсит ему Иблис прегрешение, и последует он за ним. И я устроил себе ложе на наружной крыше, — говорил он, — а Мухаммад был на внутренней крыше, с которой был виден харим [177] повелителя правоверных; юноша же находился в другом конце, близ лестницы. И я стал следить за Мухаммадом, не упуская его из виду, а он думал, что я уже заснул, и не знал, что я за ним наблюдаю. И когда прошла часть ночи, — говорил Ибн Ганим, — я увидел, что Мухаммад поднялся, и он просидел недолгое время прямо, а затем воззвал к Аллаху о защите от сатаны и вернулся ко сну. А потом, через некоторое время он поднялся, надел рубаху и приготовился встать, но затем снял с себя рубаху и опять лег. И он поднялся в третий раз, и надел рубаху, и спустил ноги с ложа, и оставался сидеть так некоторое время, а потом он позвал юношу по имени и юноша ответил ему, и Мухаммад сказал: — Спустись с крыши и оставайся в проходе, который под нею. И юноша поднялся, повинуясь ему, и когда он сошел вниз, Мухаммад встал и запер дверь изнутри и вернулся на свое ложе. И понял я с того времени, что у Аллаха есть о нем благое намерение.

Передавал нам Ахмад ибн Мухаммад ибн аль-Джа-сур со слов Ахмада ибн Мутаррифа и Убейдаллаха ибн Яхьи, который ссылался на своего отца, Малика, Хаби-ба ибн Абд ар-Рахмана аль-Ансари, Хафса ибн Асима и Абу Хурейру, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Семерых осенит Аллах своей тенью в тот день, когда не осенит ничто, кроме тени его: справедливого имама, юношу, который вырос в поклонении Аллаху — велик он и славен! — человека, сердце которого привязано к мечети, когда он выходит из нее и пока он в нее не вернется, двоих мужей, которые полюбили друг друга в Аллахе и сошлись на этом, а затем разошлись, — человека, который упомянул имя Аллаха в одиночестве, и глаза его пролили слезы, человека, которого позвала женщина красивая и прелестная, и сказал он: — Я боюсь Аллаха! — и человека, который подал милостыню и скрыл это, чтобы не знала его левая рука, что расходует правая.

Помню я, что меня позвали в одно собрание, где был человек, образом которого восхищаются, взоры и качества которого любезны сердцам, чтобы поговорить и посидеть вместе, без порицаемого и дурного. И я поспешил к нему, а было это на заре, и, когда я совершил утреннюю молитву и облачился в одежды, явилась мне мысль, и пришли мне на ум стихи. Со мной был один человек из друзей моих, и он спросил меня: — Отчего это молчание? — но я не ответил ему, пока не сложил стихов до конца, а потом я записал их и дал этому человеку, и я отказался идти туда, куда намеревался отправиться. Вот часть этих стихов:

Разве восхитила тебя красота, отсутствие которой вызывает у тебя бессонницу, и прохлаждение близостью, тайна которой сжигает? Близость жилища заставляет тебя с ним быстро расстаться — не будь близости, не было бы и разлуки, И сладость вкуса, за которой следует горечь колоквинта, и простор, который тесен, даже если он вдвое просторней.

И если бы не было воздаяния, и наказания, и награды, все же следовало бы нам проводить жизнь, и утомлять тело, и приложить всю мочь, и потратить возможное, и исчерпать силу, благодаря творца, который даровал нам милости, раньше чем мы заслужили их, облагодетельствовал нас разумом, которым мы познаем его, и одарил нас чувствами, и ученостью, и знанием, и тонкостями ремесел, и отдал нам небеса, проливающие то, что в них для нас полезно, и вложил в нас предусмотрительность, до которой мы не дошли бы, если бы владели возможностью сами себя сотворить, и не смотрели бы мы на самих себя так, как он на нас смотрит.

Аллах дал нам преимущество над большинством тварей и сделал нас вместилищем слова своего и обиталищем своей веры, и создал он для нас рай, прежде чем стали мы его достойны, но пожелал он потом, чтобы входили туда рабы его только по делам своим и чтобы были благие дела для людей обязательны. Сказал ведь Аллах великий: «Это воздаяние за то, что они делают» [178]. И привел он нас на путь в рай, и дал нам увидеть образ тени его, и сделал крайнюю милость свою и благодеяние к нам и нашим правом и долгом, для него обязательным, и мы благодарим его за дарованное нам повиновение, силу к которому он нам дал, наградил он нас своею милостью, несмотря на свое превосходство. Это щедрость, до которой не доходят умы, и не может описать ее разум. Кто знает господа своего и меру благоволения и гнева его, — ничтожны для того услады исчезающие и преходящая суета. Как же иначе, если дошли до нас угрозы, внимая которым чувствуешь, что встают волосы на теле и тает душа, и сообщил нам Аллах о мучениях, до которых не доходит мысль? Куда же уйти от повиновения этому щедрому владыке, и зачем желать проходящей услады, после которой не уходит раскаяние, и не кончается за нее наказание, и не прекращается позор испытавшему ее? Доколе будет это продление, раз уже услышали мы глашатая, и как будто уже погнал нас погонщик в обитель вечного пребывания — либо в рай, либо в огонь. О поистине, задержаться в здешнем месте — заблуждение явное! [179].

Здесь — да возвеличит тебя Аллах — кончается то, о чем я вспомнил, исполняя обязанности перед тобой, стремясь тебя обрадовать и повинуясь твоему приказанию. Я не отказывался говорить в этом послании о некоторых вещах, о которых упоминали поэты, и много говорили о них, приводя их полностью, как они есть, или разбивая их по главам, с обстоятельными толкованиями. Такова чрезмерность в описании худобы, уподобление дождю слез, которые могут напоить путешественника, совершенное отсутствие сна и отказ от всякой пищи, — но только это вещи, в которых нет истины, и ложь, ни с какой стороны не правдивая. Всякая вещь имеет пределы понятного. Бессонница продолжается ночами, но если бы человек был лишен пищи две недели, он бы, наверное, погиб, и мы говорили, что без сна можно выдержать меньшее время, чем без еды, только потому, что сон — пища души, а кушанья — пища тела; они делят между собой и то и другое, но мы говорили о том, что бывает в большинстве случаев. Что же касается воды, то я видел, что Майсур-строитель, наш сосед в Кордове, мог выдержать без воды две недели в летние жары и довольствовался той влагой, которая была в его пище, а кади Абу Абд ар-Рахман ибн Худжжаф рассказывал мне, что он знал человека, который не пил воды месяц. Я ограничился в своем послании вещами истинными и известными, кроме которых не может существовать ничего, но я упоминаю также многие из названных мной свойств, и этого было достаточно, чтобы я не отошел от пути и обычаев людей поэзии.

Многие из наших друзей увидят в этом послании рассказы о себе, где имена их скрыты, как мы условились в начале книги, и я прошу прощения у Аллаха — велик он! — за то, что запишут ангелы и насчитают соглядатаи из этого и ему подобного, — прошу прощения, как тот, кто знает, что речи его принадлежат к его деяниям, и если они не пустословие, за которое не будет взыскано с мужа, то они, если хочет того Аллах, относятся к грехам малым и простительным. А если это и не так, то они не злодеяние или мерзость, за которую следует ожидать муки, и во всяком случае они не принадлежат к великим грехам, о которых дошли до нас слова писания.

Я знаю: многие из пристрастных против меня будут меня порицать за то, что я составил подобную книгу, и скажут: — Он сошел со своего пути и отдалился от своего направления, — но никому не дозволено думать обо мне иное, чем то, на что я вознамерился, и сказал Аллах — велик он: «О те, кто уверовал, избегайте многих подозрений — поистине, некоторые подозрения — грех» [180].

Передавал мне Ахмад ибн Мухаммад ибн аль-Джа-сур, со слов Ибн Абу Дулейма, Ибн Ваддаха, Яхьи, Малика ибн Анаса, Абу Зубейра аль-Мекки и Абу Шурей-ха аль-Каби, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Берегитесь подозрения — это самая лживая ложь! — С таким же иена-дом, возводимым к Малику, Сайду ибн Абу Сайду аль-Макбари, аль-Араджу и Абу Хурейре передают, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Кто верует в Аллаха и в последний день, пусть говорит благое или молчит.

Передавал мне друг мой Абу Бекр Мухаммад ибн Исхак, со слов Абдаллаха ибн Юсуфа аль-Азди, Яхьи ибн Аиза и Абу Ади Абд аль-Азиза ибн Али ибн Мухаммада ибн Исхака ибн аль-Фараджа, имама в Египте, ссылавшегося на Абу Али аль-Хасана ибн Ка-сима ибн Духейма, египтянина, Мухаммада, сына Зака-рии аль-Алляни, Абу-ль-Аббаса, Абу Бекра и Катаду, что Сайд ибн аль-Мусайяб сказал: — Составил Омар ибн аль-Хаттаб — да будет доволен им Аллах! — для людей восемнадцать мудрых изречений, среди которых есть такое: — Полагай о деле брата твоего наилучшее, пока не придет к тебе то, что тебя заставит быть против него, и не думай о слове, вышедшем из уст мусульманина дурного, если находишь ты способ понять его хорошо.

Таково — да возвеличит тебя Аллах! — наставление Аллаха и наставление посланника его — да благословит его Аллах и да приветствует! — и наставление повелителя правоверных, и в общем не стану я говорить лицемерно и не буду благочестив благочестием иноземным. Кто исполняет обязанности предписанные и избегает дурных дел, которые запретны, и не забывает о милости в общении своем с людьми, на того падает имя блага; уволь же меня от прочего, достаточно с меня Аллаха! Речь о подобном этому ведут тогда, когда свободны силы и пусто сердце, и поистине, запомнить что-нибудь, сохранить след и вспомнить о минувшем для ума, подобного моему, — диво после того, что было и постигло меня. Ты ведь знаешь, что мой разум перевернут и ум мой разбит, так как мы далеки от наших жилищ, удалились от родных мест, и постигла нас изменчивость времени, и немилость султана, и перемена друзей, и испортились наши обстоятельства, и изменились дни, и пропало изобилие, и ушло нажитое и наследственное, и захвачено приобретенное отцами и дедами. Мы изгнаны в чужие земли, и пропало имущество и сан; занимают нас думы о том, как сохранить семью и детей, и утрачена надежда возвратиться к жилищу родных и отразить удары рока, и жду я того, что суждено судьбою. Да не сделает нас Аллах сетующими кому-нибудь, кроме него, и да приведет он нас к лучшему, чем то, к чему он нас приучил. Поистине, то, что он сохранил, значительней того, что взял он, и то, что осталось, больше, чем то, что отнято. Дары его, нас окружающие, и милости его, нас покрывающие, не имеют предела, и благодарность за них нельзя выплатить — все это им даровано и от него подарок. Нет у нас власти над самими собою, от него мы исходим, и к нему мы вернемся; все, что дано взаймы, возвращается к заимодавцу и Аллаху, да будет хвала в.чачале, и в конце, и повторно, и вновь! Я говорю:

Сделал я безнадежность крепостью и кольчугой и не облачаюсь в одежды обиженного. Значительней всех людей для меня то малое, что охраняет меня в отличие от прочих тварей. И если безупречны моя вера и честь, тогда о том, что ушло, я не забочусь. День вчерашний ушел, а завтрашний день — я не знаю, достигну ли я его, — чему же огорчаться?

Да сделает Аллах нас с тобою терпеливыми, благодарящими, хвалящими и поминающими! Аминь! Аминь! Слава Аллаху, господу миров! Да благословит Аллах господа нашего Мухаммада и семейство его и да приветствует благим приветом!

Закончено послание, называемое «Ожерельем голубки», составленное Абу Мухаммадом Али ибн Ахмадом ибн Саидом ибн Хазмом — да будет доволен им Ал-лах — после сокращения большинства его стихов, при сохранении лучших из них, чтобы украсить его, и обнаружить его красоты, и уменьшить объем, и облегчить понимание необычайного смысла его слов, во славу Аллаха, при помощи его и благой поддержке.

Окончена переписка книги в новолуние реджеба-единого, года семьсот тридцать восьмого [181] — да будет слава Аллаху, господу миров!

Примечания.

[1] Цит. по кн.: И. Ю. Крачковский. Арабская культура в Испании. М — Л., 1937, стр. 11 — 12.

[2] Русский перевод И. П. Кузьмина (Л., 1925).

[3] Абу Мухаммад — значит «отец Мухаммада». Полное арабское имя состоит из следующих частей: 1) названия отца по имени старшего сына: Абу Мухаммад; 2) собственно имени: Али; 3) отчества: Ибн Хазм — сын Хазма; 4) этнического имени, указывающего на место рождения — аль-Андалуси, Андалусский (то есть происходящий из Андалусии, мусульманской Испании) или принадлежность к племени, например аль-Азди, то есть происходящий из племени Азд. Наиболее вежливым считается обращение к мусульманину по имени сына.

[4] Альмерия — значительный город на крайнем юго-востоке мусульманских владений в Испании. В эпоху написания «Ожерелья голубки» Альмерия была центром независимой провинции.

[5] Шатиба (Хатива) лежит в 56 километрах к юго-западу от Валенсии, значительно севернее только что упоминавшегося города Альмерии. Шатиба являлась одной из значительных крепостей Андалусии. В мусульманском мире большой популярностью пользовалась изготовленная в Шатибе бумага, которую вывозили даже в Египет. В начале XI века Шатиба входила в пределы одного из многочисленных независимых королевств, на которые разделялась тогда мусульманская Испания.

[6] Ан-Насир Победоносный — титул халифа Абд ар-Рахмана III (912-961).

[7] Словом «случайность» здесь переведен арабский философский термин, который в специальной литературе обычно передается словом «акциденция». Ибн Хазм, употребляя термин «случайность» не совсем точно, разумеет под ним все те элементы люб-пи, которые не составляют ее сущности и зависят от посторонних причин.

[8] Малик ибн Анас (умер в 795 г.) — основатель толка мали-китов — одного из четырех мусульманских правоверных толков. Учение Малика было распространено среди большинства мусульманского населения Испании.

[9] Иснад — цепь передатчиков, со слов которых сообщается тот или иной «хадис» — предание о словах и делах пророка Мухаммада. Абу-д-Дерда — один из сподвижников Мухаммада (умер около 656 г.).

[10] «Прямо ведомые халифы», или «халифы прямого пути», — титул первых четырех правителей мусульманского государства, «халифов», то есть преемников пророка Мухаммада. Слово «имам» имеет различный смысл; в данном случае оно так же, как и халиф, означает: духовный и светский глава мусульманской общины.

[11] Андалусия — арабское название Пиренейского полуострова. Происхождение этого названия не выяснено; обычно его возводят к имени германского племени вандалов, которые в течение короткого времени (с 411 по 429 г.) занимали южную оконечность Испании, древнюю Бэтику.

[12] Чтобы не повторять несколько раз дат правления отдельных султанов и халифов, которых упоминает в своей книге Ибн Хазм, приводим хронологическую таблицу правителей мусульманской Испании:

Независимые эмиры Испании.

Годы правления.

Абд ар-Рахман ибн Муавия -756 — 788.

Хишам I — 788 — 796.

Аль-Хакам I. -796 — 821.

Абд ар-Рахман II -821 — 852.

Мухаммад I — 852 — 886.

Аль-Мунзир -886 — 888.

Абдаллах — 888 — 912.

Халифы.

Абд ар-Рахман III ан-Насир -912 — 961.

Аль-Хакам II аль-Мустансир -961 — 976.

Хишам II аль-Муайяд — 976 — 1008.

Мухаммад II аль-Махди — 1008 — 1009.

Сулейман аль-Мустаин (аз-Зафир) — 1009 — 1009.

Мухаммад II (вторично) — 1009 — 1010.

Хишам II (вторично) — 1010 — 1013.

Сулейман аз-Зафир (вторично) — 1013 — 1016.

Али ибн Хаммуд — 1016 — 1018.

Абд ар-Рахман IV аль-Муртада -1018 — 1018.

Касим ибн Хаммуд — 1018 — 1021.

Яхья ибн Хаммуд — 1021 — 1023.

Касим ибн Хаммуд (вторично) — 1021 — 1023.

Абд ар-Рахман V аль-Мустазхир -1023 — 1024.

Мухаммад III аль-Мустакфи — 1024 — 1025.

Яхья ибн Хаммуд (вторично) — 1025 — 1027.

Хишам III аль-Мутадд — 1027 — 1031.

[13] Субх — любимая жена халифа аль-Хакяма II.

[14] В тексте оригинала, вероятно, описка (первое «ибн» — лишнее). По-видимому, здесь имеется в виду Абд аль-Малик ибн Абу Амир, по прозванию аль-Муэаффар, сын знаменитого временщика Ибн Абу Амира аль-Мансура, унаследовавший неограниченную власть своего отца. Подробности жизни Абд аль-Малика неизвестны. Умер он в цветущем возрасте в 1008 г.

[15] Амириды — потомки Ибн Абу Амира аль-Мансура.

[16] Низир ябн Маад — пятый представитель династии египетских халифов Фатымидов. Его сын Мансур, по прозванию аль-Хаким (996 — 1021), под конец своей жизни объявил себя воплощением божества.

[17] Убейдаллах ибн Утба ибн Масуд-факих — законовед, соединявший богословскую эрудицию со склонностью к сочинению любовных стихов. Умер он около 720 г.

[18] Фетва — юридическое разъяснение, даваемое главным судьей или знаменитым правоведом в форме ответа на вопрос судьи или частного лица. Лицо, имеющее право давать фетвы, называется «муфти». В своих ответах муфти не должен основываться на собственном мнении, а обязан руководствоваться уже имеющимися прецедентами. Ибн Аббас — передатчик преданий, живший в первые времена ислама.

[19] Абу Бекр Мухаммад ибн Дауд из Багдада (умер в 909 г.) — сын Дауда аз-Захири, основателя богословского толка захиритов, к которому, вероятно, уже в эпоху создания «Ожерелья голубки» принадлежал Ибн Хазм. Приводимая у Ибн Хазма мысль высказана Ибн Даудом в «Книге Венеры».

[20] Коран, гл. VII, стих 189.

[21] Букрат — арабская форма имени знаменитого греческого врача Гиппократа (V в. до н. э.). Арабам были известны многие сочинения Гиппократа; перевод некоторых из них на арабский язык появился уже в IX в.

[22] Ифлатуном арабы называют философа Платона. Платон оказал значительное, хотя и не прямое, влияние на арабских мыслителей. Многие произведения, приписываемые арабами Платону, в действительности ему не принадлежат. То же следует сказать о бесчисленных изречениях и рассказах, которые влагаются в уста Платона арабскими писателями.

[23] Тора — Моисеево пятикнижие. Во времена Ибн Хазма существовало уже два перевода Библии на арабский язык — перевод Саадии Гаона из Файюма (умер в 943 г.) и другой перевод (с латинского), сделанный в Испании в 956 г. Ибн Хазм, будущий историк религий, посвятивший немало усердия полемике с евреями, в юности знал их священную книгу, по-видимому, не особенно хорошо (ср. Бытие, гл. 30, стихи 31 — 42).

[24] Ибрахим ибн Сайяр ан-Наззам (умер около 845 г.) — один из выдающихся представителей религиозно-философской секты мутазилитов. Мутазилиты — буквально «удалившиеся» (от мира) — отстаивали право человека прибегать при решении религиозных вопросов к помощи разума, а не только руководствоваться словами Корана или преданиями о словах и делах пророка («хадисами»). Основными пунктами расхождения мутазилитов с так называемыми «правоверными» мусульманскими школами были вопросы о свободе воли, сущности божества и сотворенности Корана. Мутазилиты признавали человека обладающим свободной волей и считали Аллаха чисто духовным существом, которому нельзя приписывать человеческие качества. Учение о сотворенности Корана во времени, провозглашенное мутазилитами, было объявлено официальным в эпоху халифа аль-Мамуна (813 — 833). При последующих халифах приверженцы этого взгляда считались еретиками и терпели жестокие преследования.

[25] Буквы «лям» и «алиф» составляют слово «ля» — «нет».

[26] Хишам ибн Абд ар-Рахман — второй из независимых эмиров Кордовы (788 — 796).

[27] По мусульманскому поверью, камень бахт приковывает к себе взоры и вызывает веселое настроение.

[28] Битлимус — знаменитый греческий астроном Птолемей, живший во II в. Наиболее известное сочинение Птолемея «Великое собрание» (по-гречески «Megale syntaxis») содержит основы астрономии, тригонометрии. Арабские переводчики, а может быть, и сами греки, переделали заглавие этого сочинения в «Syntaxis Megiste» («Величайшее собрание»), откуда возникло арабское «Аль-Маджисти». В Европе познакомились с сочинением Птолемея через арабов в первые десятилетия XVI в. При переводе с арабского языка на латинский заглавие «Аль-Маджисти» было снова искажено и получило форму «Алмагест».

[29] Колоквинт — растение из семейства тыквенных, плод которого отличается чрезвычайно горьким вкусом.

[30] Абу Хамед Язид ибн Омар ибн Хубейра — правитель Ирака (Нижней Месопотамии) при последнем халифе из династии Омейядов, Мерване II (749 — 750). В 749 г. Язид стоял во главе армии, сражавшейся с войсками противников Омейядов — Аббаси-дов. Потерпев в августе этого года сильное поражение, Язид отступил в город Васит и после многомесячной осады должен был сдаться. Получив от Аббасидов прощение, Язид был вероломно умерщвлен в 750 г.

[31] Малага — большой город в Испании на берегу Средиземного моря, в настоящее время — центр одноименной провинции. Малага подчинилась власти мусульман в 711г. После распада Кордовского халифата Малага сделалась главным городам независимого владения, управлявшегося династией Хаммудидов (1016 — 1957),

[32] Учение ислама запрещает мусульманам изображать живые существа (в Коране это запрещение прямо не высказано). Как и запрет пить вино, запрещение изображений не всегда соблюдалось в действительности.

[33] Шерифами — буквально «благородными» — первоначально называли членов всякой знатной семьи. С X в. это название стало употребляться лишь для обозначения потомков Хасана — сына двоюродного брата пророка Мухаммада, четвертого халифа Али* женатого на дочери Мухаммада — Фатиме.

[34] Абу Амир ибн Абу Амир — сверстник Ибн Хазма, сын знаменитого «хаджиба» (первого министра) Абу Амира аль-Мансура.

[35] Ар-Рамади — один из наиболее выдающихся поэтов Андалусии (умер в 1022 г.). Существует иная, гораздо более подробная, версия приводимого здесь рассказа. Она изложена со ссылкой на Ибн Хазма в сочинении биографа ад-Дабби.

[36] Хальва — уединение.

[37] Сарагоса (Caesarea Augusta римлян), по арабскому произношению Саракуста, — город в Северной Испании, на правом берегу реки Эбро. Сарагоса была завоевана мусульманами в 712 — 713 гг. В 778 г. город был осажден войсками Карла Великого, которые, однако, отступили, так как император Карл был вынужден поспешно возвратиться на берега Рейна, где хозяйничали его враги — саксы. Наибольшего расцвета достигла Сарагоса в начале XI в., когда распался Кордовский халифат и возник ряд самостоятельных владений, управлявшихся независимыми царьками. Сарагоса сделалась тогда центром северо-восточной провинции (так называемой Верхней границы), которая находилась под властью династии Туджибидов (1017 — 1039) и Худидов (1039 — 1118), когда Сарагоса окончательно перешла в руки христиан.

[38] То есть смерть помешала ослу прыгнуть (на ослицу) — поговорка, употреблявшаяся в тех случаях, когда внезапно возникшее обстоятельство мешает осуществлению какого-нибудь дела.

[39] Мани — основатель религиозного учения, названного его именем (манихейство). По сообщениям арабских авторов, дающих о Мани наиболее полные и правдоподобные сведения, последний родился в Вавилонии около 216 г. н. э. и умер в царствование персидского царя Бахрама I (274 — 277).

Учение Мани — одна из систем, обычно объединяемых названием «гностицизм». Оно основано на представлении о вечной борьбы двух начал — добра и зла, тьмы и света. Наиболее своеобразным в манихействе является учение о происхождении человечества. Первые люди (Адам и Ева) произошли, по учению Мани, от дьяволов, которые создали их с целью заточить в них некоторую долю элементов света. Чтобы помешать этому, небесные силы послали к Адаму Иисуса, который должен был внушить ему познание рая, богов, ада, дьяволов, неба и земли, луны и солнца. Самого себя Мани считал носителем божественного откровения после Будды, Зороастра и Иисуса.

[40] Мерван ибн аль-Хакам (683 — 685) — родоначальник Мерванидов — халифов боковой ветви династии Омейядов, первые представители которых носили название Суфьянидов, по имени Абу Суфьяна — отца основателя династии, Муавии I (661 — 680).

Из рода Мервана происходит и первый самостоятельный правитель Андалусии Абд ар-Рахман — «Пришлец» (756 — 788). Даты правления его потомков, упомянутых здесь, приведены в таблице, помещенной в прим. 10.

[41] Этот поэт, потомок знаменитого халифа Абд ар-Рахмана ан-Насира, является героем популярной в арабо-испанской биографической литературе любовной истории. Соперничая со своим отцом в любви к одной невольнице, Абд аль-Малик убил его и был за это заключен в тюрьму, где провел около шестнадцати лет. Выпущенный на свободу при временщике аль-Мансуре, он и получил прозвище «отпущенного» Умер Абд аль-Малик около 1009 г., сорока семи лет отроду.

[42] Джинны — духи, как добрые, так и злые.

[43] Гули — фантастические существа, которые, по арабскому поверью, подстерегают в образе женщин одиноких путников, чтобы их пожрать.

[44] Черный цвет был цветом знамен войск Аббасидов — претендентов на халифат, которые в 750 г. свергли последнего халифа династии Омейядов на Востоке.

[45] Ифлимун (Палемон) — греческий ученый II в., один из основателей физиогномики. Его главный труд — «Чтение по лицам» — был переведен на арабский язык и пользовался в мусульманском мире большой популярностью.

[46] По-видимому, отличительный признак публичных женщин.

[47] Нух — библейский Ной. Миф о всемирном потопе, вспомнившийся Ибн Хазму, служит темой мусульманской легенды, как ссегда дополнившей упоминания о нем, содержащиеся в Коране.

[48] То есть вернулся к тому, с чего начал, — поговорка.

[49] Ибн Хани — один из выдающихся поэтов мусульманской Испании.

[50] Хурмузан — предводитель персидской армии, разбитой в битве с арабами при аль-Кадисии (в 637 г., в царствование халифа Омара). Спасшись бегством из плена, Хурмузан продолжал оказывать упорное сопротивление арабам, но в 638 г. был захвачен в плен вторично и сохранил жизнь лишь хитростью, поймав халифа Омара на слове. После смерти Омара, павшего от руки перса (в 644 г.), Хурмузан был обвинен в соучастии и убит.

Мобед — название жрецов религии парсов (огнепоклонников.

[51] Вероятно, намек на халифа аль-Хакама аль-Мустансира, о страсти которого к его жене Субх Ибн Хазм упоминал в начале своей книги.

[52] Маслама ибн Ахмад аль-Маджрити (из Мадрида) — знаменитый философ и астроном (умер около 1084 г.).

[53] Мукаддам — буквально «поставленный вперед». Так называли в мусульманской Испании военных, которые командовали сотней солдат. Из дальнейшего текста, однако, явствует, что Ибн аль-Асфар занимал более высокое положение.

[54] Берберы вступили в Кордову 19 апреля 1013 г.; город был разграблен и сожжен.

[55] Мухаммад ибн Абу Амир, известный под прозвищем аль-Мансур-биллах (европ. «Альманзор»), — первый министр (хаджиб) при халифе Хишаме II. Являясь полновластным главой государства, аль-Мансур под конец жизни добился от Хишама указа, официально передававшего ему и его потомкам ведение всех государственных дел. Недовольные сторонники Омейядов устроили в 978 г. заговор, намереваясь провозгласить халифом двоюродного брата Хишама II, Абд ар-Рахмана ибн Убейдаллаха. Заговор был раскрыт, и организаторы его казнены.

[56] Кайраван — город в Тунисе, вырос из военного лагеря арабов при завоевании последними страны в 670 г. Эпоха наибольшего расцвета Кайравана падает на IX в., когда Северная Африка находилась под властью династии Аглабидов, номинально наместников аббасидских халифов, но фактически — самостоятельных правителей.

[57] «Городом» называется древнейшая часть Кордовы.

[58] Гада — кустарник, дающий при сжигании чрезвычайно горячие угли.

[59] Шамам, Радва, Язбуль, ас-Самман и аль-Хазн — возвышенности, находящиеся в различных частях Аравийского полуострова. Аль-Луккам — горный массив, прилегающий к Ливанскому хребту.

[60] То есть забота слишком велика, чтобы думать об этом, — фраза, приписываемая доисламскому поэту Абиду ибн аль-Абрасу и обратившаяся в поговорку.

[61] Поговорка, основанная на еврейской легенде, которая рассказывает о том, как некий «незаконный» сын обратился к богу с молитвой, и когда его просьба не была исполнена, он воскликнул: «Отец ест гранат, а у детей на зубах оскомина», то есть детям приходится страдать за грехи отцов. (Ср. книги Иеремии, XXI, 29 и Иезекииля, XVIII, 2).

[62] Омар ибн аль-Хаттаб — один из первых последователей пророка Мухаммада и второй его преемник (халиф). Правил с 634 по 644 г.

[63] Коран, гл. LXI, стих 3.

[64] Коран, гл. CIV, стих 1.

[65] Коран, гл. XLIX, стих 6.

[66] Коран, гл. LXVIII, стихи 10-13.

[67] Дрофа, чуя опасность, старается защититься тем, что извергает содержимое желудка. «Чаще испражняющийся, чем дрофа» — арабская поговорка.

[68] Вахриз — начальник персидского отряда, отправленного с арабским войском под предводительством легендарного героя Сейфа Зуль-Язана, чтобы вытеснить абиссинцев из Южной Аравии (570 г.). Похождения Сейфа послужили материалом для народного сказания, до сих пор популярного среди арабов.

[69] Город Салима (по испанскому произношению Medinaceli) — город на северо-востоке Андалусии, центр так называемой Средней границы, то есть области, расположенной между долинами рек Тахо и Эбро.

[70] Иблис (греческое diabolos) — дьявол.

[71] То есть сбора всех на страшный суд.

[72] Зияд ибн Абу Суфьян — сводный брат первого омейядского халифа Муавии, был наместником Ирака (Нижней Месопотамии) с 670 г. до своей смерти в 673 г. Время его наместничества совпало с особенным усилением повстанческого движения, возглавляемого сектой хариджитов. Хариджиты (буквально — «вышедшие») — одна из старейших религиозно-политических партий в исламе. В отличие от шиитов, приверженцев халифа Али, которые утверждали, что только его потомки имеют право на халифат, хариджиты учили, что халифом может быть всякий мусульманин, «придерживающийся прямого пути», то есть ведущий безупречную жизнь. Если же халиф уклонился от «прямого пути», он перестает быть духовным главой мусульманской общины.

Долговременный успех движения хариджитов объясняется, с одной стороны, выдвинутым ими лозунгом равенства всех людей и народов, ибо единственным достоинством в этом мире должна считаться сила веры. Этот лозунг привлек под знамена хариджитов те группы населения, которые особенно страдали от раздиравшей мусульманский мир национальной розни. С другой стороны, сыграло свою роль необыкновенное искусство хариджитов в ведении партизанской войны. С появлением на арене борьбы партии Аббасидов, с ее ярко выраженными иранофильскими тенденциями, от хариджитов мало-помалу отпали их прежние союзники — персы, переходившие на сторону благосклонных к ним противников правящей династии, победа которых сулила иранцам более реальные выгоды, чем то, что могли им обещать фанатично настроенные аскеты-хариджиты. Этот-то фанатизм и погубил харид-житское движение. Не останавливавшиеся ни перед какими жесто-костями в борьбе со своими врагами, хариджиты оттолкнули от себя тех, кто еще сохранил им верность; окончательную гибель принесла им вновь вспыхнувшая национальная рознь, которую не могло уже заглушить искусственно поддерживаемое религиозное единство.

[73] Галиб — знаменитый полководец, покрывший себя славой во главе войск Абд ар-Рахмана III и его сына аль-Хакама, правитель так называемой «нижней границы», то есть пограничной полосы, проходившей по долине реки Тахо, с центром в Толедо.

[74] «Семья, приют и простор» — обычная формула приветствия у арабов.

[75] Тарафа ибн аль-Абд — один из наиболее выдающихся поэтов доисламской Аравии (умер во второй половине VI в.), автор одной из так называемых «подвешенных» поэм.

«Подвешенные» — первичное значение названия, объединяющего семь (или девять) наиболее выдающихся произведений доисламских поэтов. Почему они были так названы, — не совсем ясно. Полагают, что эпитет «подвешенные» исходит от первых собирателей поэтических произведений доисламской эпохи и означает то же самое, что «выставленные на почетное место».

[76] Ар-Русафа — северо-западное предместье Кордовы. Эта часть города начала заселяться при эмире Абд ар-Рахмане I, который назвал ее так в память об одноименной местности близ Дамаска, застроенной его дедом, халифом Хишамом (724 — 743).

[77] Сеута — крепость на побережье Северо-Западной Африки, напротив Испании.

[78] По всей вероятности, здесь имеется в виду сын знаменитого временщика Ибн Абу Амира аль-Мансура, о дружбе с которым Ибн Хазм упоминает на предшествовавших страницах «Ожерелья».

[79] Распространенная поговорка. Трагакант — род колючего кустарника — растет в Северной Аравии.

[80] Аз-Захира — город близ Кордовы, построенный неоднократно упоминавшимся аль-Мансуром (в 978 — 979 гг.). Ибн Хазм здесь и в конце «Ожерелья» говорит, что аз-Захира находилась к востоку от Кордовы; современные археологи, наоборот, полагают, что этот город был расположен к западу от столицы мусульманской Испании.

Желая оградить халифа Хишама II от возможного влияния своих врагов, аль-Мансур решил перенести резиденцию правительства за город, оставив Хишама почетным узником в халифском дворце. С этой целью и был построен новый город аз-Захира, где должны были находиться дворцы самого аль-Мансура и высших сановников. Дворец Хишама в Кордове был окружен стеной и рвом. Халиф не имел возможности выйти из своей тюрьмы, и каждое произнесенное им слово тотчас становилось известным аль-Мансуру.

После смерти аль-Мансура в аз-Захире жили его сыновья: Абд аль-Малик, по прозванию аль-Музаффар, и Абд ар-Рахман. В бою с претендентом на престол, Мухаммадом аль-Махди, аль-Музаффар потерпел поражение (в феврале 1009 г.). Новый правитель отдал бывшую резиденцию аль-Мансура на разграбление своим войскам и приказал разрушить город до основания.

[81] То есть владельцу публичного дома.

[82] Абу Баракиш — небольшая птичка из семейства жаворонковых, имеющая разноцветное оперение. Пугаясь, Абу Баракиш взъерошивает перья, которые переливаются несколькими красками.

[83] Учение ислама разрешает мусульманину не следовать предписаниям веры в случаях принуждения или угрожающей опасности и допускает даже временное вероотступничество (Коран, гл. XVI, стих 108).

[84] Имеется в виду ан-Нуман ибн аль-Мугтзир (правил с 580 по 602 г.), один из князей города-государства аль-Хиры, на нижнем Евфрате, находившегося в вассальной зависимости от персов. Согласно арабской легенде у ан-Нумана ежедневно менялось настроение: в один день он убивал всех, кого встретит, в другой день — осыпал всех милостями.

[85] То есть в час, когда все будут собраны для страшного суда.

[86] То есть с надеждой ожидает дня страшного суда, когда встретятся все умершие.

[87] Абд ар-Рахман IV, по прозванию аль-Муртада — угодный (Аллаху) — был халифом в Кордове с 30 апреля 1018 г. Процарствовав лишь в течение нескольких месяцев, он был убит своими же приверженцами.

[88] Намек на разграбление Кордовы берберами в апреле 1013г.

[89] Бедр, вольноотпущенник эмира Абд ар-Рахмана I, сопровождал своего господина при его вступлении в Испанию и успешно вел переговоры с находившимися там клиентами Омейядов об оказании Абд ар-Рахману поддержки.

[90] Коран, гл. XCIII, стих 11.

[91] Во вступительной статье уже указывалось, что при переписке текст «Ожерелья голубки» подвергся сокращению. Особенно сокращал переписчик поэтические цитаты Ибн Хазма. Разительный пример этого имеем мы в данном месте, где из длинной поэмы приведено лишь несколько стихов.

[92] Намек на чудо с жезлом Моисея, превращенным в змею, о котором рассказывается в седьмой главе Корана.

[93] Рафидиты — одна из религиозно-политических сект, объединяемых общим названием «шиитов». По учению последних, право быть верховным главой мусульманской общины («халифом» или «имамом») принадлежит лишь потомкам халифа Али, мужа дочери пророка Мухаммада, а фактические правители халифата были узурпаторами. Сан имама, согласно теории шиитов, переходит по наследству; имам безгрешен и непогрешим. Одна из шиитских сект, так называемые «дюжинники», утверждает даже, что последний имам (двенадцатый потомок Али) не умер, а скрылся и вернется в конце времен, чтобы известить о наступлении дня страшного суда.

[94] То есть грамматические частицы, ставящиеся только перед существительными.

[95] Коран, гл. XLII, стих 38.

[96] Аль-Муваффак, по прозванию Абу-ль-Джайш Муджахид — независимый правитель города Денни и Балеарских островов (1014 — 1044).

[97] Абшамиты — потомки родоначальника династии Омейядов, носившего имя Абд Шамс. Первый халиф из этой династии — Муавия (661 — 680), выступая претендентом на престол, объявил себя мстителем за халифа Османа, после убийства которого (656 г.) было бъявлен халифом противник Муавии Али.

[98] «Дующие», или «плюющие», на узлы — выражение, заимствованное из Корана (гл. CXIII, стих 4); имеются в виду колдуны.

[99] Абу-ль-Мугира Абд аль-Ваххаб, как и его двоюродный брат Али, автор «Ожерелья голубки», был везиром халифа Абд ар-Рахмана V.

[100] Изар — плащ или покрывало, в которое закутываются мусульманки, выходя на улицу.

[101] Палаты Мугиса — один из кварталов Кордовы. Название объясняется тем, что в этой части города находился дворец Мугиса-румийца, предводителя отряда мусульман, завоевавшего Кордову в 711 г.

[102] Поговорка. Саба — название древнего племени и страны в Юго-Западной Аравии, со столицей Марибом. Племя Саба рассеялось по всей территории Аравии после знаменитого в мусульманской легендарной литературе прорыва Марибской плотины в конце VI в.

[103] Вали — военный и гражданский губернатор города.

[104] Якуб и Юсуф — арабские формы имен Яков и Иосиф. Здесь имеется в виду библейский Иосиф, история которого рассказана в гл. XII Корана.

[105] Хаджиб — буквально «преграждающий» (путь к султану), в западных мусульманских странах — титул первого министра и главного везира.

Сикиллия — арабское название острова Сицилия, который находился под властью мусульман с 878 по 1090 г. Никаких сведений об упоминающемся здесь Ибн Сахле в доступных источниках не обнаружено.

[106] Самарянином (самирий) назван в Коране (гл. XX, стихи 85 — 97) тот человек, который побудил евреев поклониться золотому тельцу. Спрошенный Моисеем, самарянин говорит, что он увидел то, чего не видели другие, — след посланника божьего. Легенда добавляет, что это был след копыт коня Джибриля — архангела Гавриила.

[107] Об ан-Наззаме и мутазилитах уже говорилось выше. Абу Теммам ат-Таи и аль-Бухтури — поэты IX в., составители антологий, носящих одинаковое название «Хамаса» (Доблесть); главное место в этих сборниках отведено стихотворениям, в которых воспеваются боевые подвиги.

[108] «Люди преграды» упоминаются в гл. VII Корана, стихи 44 и 46. Под этим названием Мухаммад разумел тех смертных, которые после страшного суда пребывают на возвышенности, находящейся между раем и адом, и, не имея доступа в рай, в то же время не подвергаются адским мукам.

[109] Ад и Самуд — племена, которые, согласно Корану, были истреблены Аллахом за то, что они не послушались пророков, к ним посланных.

[110] По преданию, один из вестготских королей увидел в Кордове развалины дворца и приказал отстроить его вновь. Отсюда и произошло название «обновленный».

[111] О захвате берберами Кордовы уже говорилось выше.

[112] Арабская легенда приписывает Ибрахиму (библейский Авраам) множество чудес, и, между прочим, воскрешение одного идолопоклонника, который поднялся из гроба, охваченный огнем… Этот огонь, вечно сжигавший человека, поднятого Ибрахимом из гроба, оказался безвредным для тех, кто внял словам Ибрахима.

[113] Аль-Аббас ибн аль-Ахнаф — поэт эпохи расцвета Аббасид-ского халифата, большая часть стихов которого отличается изысканным стилем (умер в 808 г.).

[114] Здесь идет речь о первом вступлении Мухаммада аль-Махди на престол, которое состоялось 16-го числа джумады второй 399 г., по мусульманскому календарю (15 февраля 1009 г.), после вынужденного отречения халифа Хишама II.

[115] Зуль-када — название одиннадцатого месяца мусульманского года. По христианскому летосчислению, смерть отца автора «Ожерелья» произошла 21 июля 1012 г.

[116] 13 июля 1013 г.

[117] Месяц шавваль года четыреста девятого, по мусульманскому календарю, продолжался с 10 февраля по 10 марта 1019 г.

[118] Вид нарцисса.

[119] Коран, гл. XXVI, стихи 225-226.

[120] Зирьяб — придворный певец халифов Харуна ар-Рашида и аль-Мамуна, по происхождению перс. Подчиняясь воле своего учителя, знаменитого мосульца Исхака, Зирьяб в 822 г. переселился из Багдада в Кордову. Только что вступивший на престол эмир Абд ар-Рахман II приблизил к себе даровитого певца, и последний вскоре приобрел неограниченное влияние на молодого правителя. Принеся с собою последние моды Востока, Зирьяб был своего рода «arbiter elegantiarum» для высших классов андалусского общества. Несмотря на свое могущественное положение при дворе, он старался держаться вдали от политики, предоставляя управление страной ее фактическим хозяевам — любимой жене халифа — Таруб и евнуху Насру.

[121] Верхней границей называлась область, расположенная близ долины реки Тахо с центром в Сарагосе.

[122] То есть в июле 1010 г.

[123] Во время нашествия берберов на Кордову разграблению подверглись главным образом западные кварталы, где находились жилища высших сановников. Мирные жители были переселены в восточную часть города, которая осталась в стороне от уличных боев.

[124] То есть посланиями в стихах и прозе.

[125] Сулейман аз-Зафир был убит в начале июля 1016 г. по приказанию своего счастливого соперника, претендента на халифский престол, Али ибн-Хаммуда. Последний возводил свой род к двоюродному брату пророка Мухаммада, халифу Али, сыну Абу Талиба, почему он назван здесь Талибитом.

[126] Крепость в Севильском округе.

[127] Коран, гл. XII, стих 53.

[128] Коран, гл. L, стих 36.

[129] Коран, гл. XLIX, стих 7.

[130] Коран, гл. XXIV, стих 30.

[131] Коран, гл. XXIV, стих 31.

[132] Коран, гл. XCIII, стих 11.

[133] Коран, гл. XX, стих 90.

[134] Суфии — мусульманские мистики. Название их происходит от одежды из шерсти (по-арабски шерсть — «суф»), которую они имели обыкновение носить.

[135] Мухаммад аль-Анбари — грамматик и корановед (умер в 916 г.). Его «Книга разъяснения об остановках и вступлениях» касается вопросов, связанных с искусством читать Коран.

[136] Метафорические обозначения срамных частей.

[137] «Лук Аллаха» — радуга. 0 135 Коран, гл. XXII, стихи 2, 3.

[138] Коран, гл. XXII, стихи 2, 3.

[139] Абу Амир — по-видимому, тот друг Ибн Хазма, о непостоянстве которого говорилось на предыдущих страницах «Ожерелья».

[140] Коран, гл. XXV, стихи 30, 31.

[141] Неудачный соперник аль-Музаффара ибн Абу Амира, ставленник легитимистов — приверженцев Омейядов. Заговор против «ль-Музаффара, организованный ими в 1006 г., был раскрыт.

[142] Коран, гл. XL, стих 20.

[143] Коран, гл. XX, стих 6.

[144] Коран, гл. LVIII, стих 8.

[145] Коран, гл. LVII, стих 6.

[146] Коран, гл. VI, стих 73.

[147] Коран, гл. IV, стих 108.

[148] Коран, гл. L, стихи 15 — 17.

[149] Коран, гл. XXV, стихи 68 — 69.

[150] Коран, гл. XXIV, стих 2.

[151] По мусульманскому закону, для доказательства прелюбодеяния требуется свидетельство четырех «очевидцев». В данном случае их заменило четырехкратное показание одного лица.

[152] Аль-Харра — название долины, расположенной к востоку от Медины.

[153] Дауд аз-Захири — основатель религиозного толка захири-тов. Приверженцы этого толка считали единственным источником права буквальный смысл текста Корана и хадисов.

[154] Мухаммад ибн Идрис аш-Шафии — основатель толка шафиитов, одного из четырех правоверных мусульманских толков.

[155] Кыбла — направление, куда мусульманину надлежит обращать свое лицо во время молитвы. Люди кыблы — мусульмане.

[156] То есть ведя наступательную, а не оборонительную войну.

[157] Коран, гл. IV, стих 35.

[158] Коран, гл. LIII, стих 33.

[159] Люди договора — иноверцы, живущие в мусульманских странах. В первые времена завоевания взаимоотношения иноверцев с мусульманами определялись особым договором — отсюда возникло название их.

[160] Коран, гл. XXIV, стих 4.

[161] Коран, гл. XXIV, стих 23.

[162] Коран, гл. II, стих 256.

[163] Коран, гл. XXXIV, стих 2.

[164] Коран, гл. X, стих 62.

[165] Коран, гл. VII, стих 78.

[166] Коран, гл. XI, стих 84.

[167] В заключение этой главы следует стихотворный отрывок назидательного содержания в 24 строки, оставленный нами без перевода.

[168] Коран, гл. XXVI, стихи 88 — 89.

[169] Коран, гл. XIV, стих 49.

[170] Коран, гл. III, стих 28.

[171] Коран, гл. XX, стих 110.

[172] Коран, гл. XVIII, стих 48.

[173] Коран, гл. LXXIX, стихи 34-41.

[174] Коран, гл. XVII, стих 14.

[175] Коран, гл. XVIII, стих 47.

[176] Коран, гл. XLIII, стих 67.

[177] Харим (женская половина) — правильное произношение слова, известного в европейских языках в форме «гарем».

[178] Коран, гл. XXXII, стих 179.

[179] Нами выпущены здесь два стихотворных отрывка, в общей сложности — 125 строк.

[180] Коран, гл. XILX, стих 12.

[181] То есть 23 января 1338 г.

Оглавление.

Ожерелье голубки. Слово о природе любви. Рассказ. Рассказ. Глава о признаках любви. Рассказ. Рассказ. Рассказ. Глава о полюбивших во сне. Рассказ. Глава о полюбивших по описанию. Рассказ. Глава о полюбивших от одного взгляда. Рассказ. Рассказ. Глава о тех, кто влюбляется лишь после долгого срока. Глава о тех, кто полюбил какое-нибудь качество и не любит после того других, с ним не сходных. Глава о намеке словом. Глава об указании глазом. Глава об обмене посланиями. Рассказ. Глава о посреднике. Рассказ. Глава о сокрытии тайны. Рассказ. Рассказ. Рассказ. Глава о разглашении. Рассказ. Рассказ. Глава о покорности. Рассказ. Рассказ. Рассказ. Глава об ослушании. Глава о хулителе. Глава о помощнике из друзей. Рассказ. Рассказ. Глава о соглядатае. Рассказ. Глава о доносчике. Глава о единении. Рассказ. Рассказ. Рассказ. Глава о разрыве. Рассказ. Рассказ. Глава о верности. Рассказ. Рассказ. Рассказ. Рассказ. Рассказ. Глава об измене. Рассказ. Глава о разлуке. Рассказ. Рассказ. Глава об удовлетворенности. Рассказ. Глава об изнурении. Рассказ. Рассказ. Глава о забвении. Рассказ. Глава о смерти. Глава о мерзости ослушания. Глава о преимуществе целомудрия. Примечания. Независимые эмиры Испании. Годы правления. Халифы.