Падежи, времена, запятые...

Знаете такой падеж? Не знаете, что знаете.

Читая дочке «Мойдодыра», я споткнулся на строках: «Что такое? Что случилось? Отчего же всё кругом…». По всей сказке рифмы стоят через каждые два-три слова, а то и подряд: «Одеяло убежало… И подушка, как лягушка… Я за книжку, та бежать и вприпрыжку под кровать». И вдруг два довольно длинных «голых» стиха.

Между тем рифма напрашивается: «Боже, боже… Отчего же…». Не иначе, вмешался бдительный редактор-атеист. Проверить предположение тогда было негде, и всё-таки при следующих чтениях я «исправлял классика».

Потом настали новые времена, Чуковского стали печатать в первозданном виде. И точно, было: «Боже, Боже…»! У него с прописных букв, я-то пишу со строчных, потому что считаю: с большой пишется Шарик, чтобы не перепутать, а всё громадное с маленьких – вселенная, космос, природа. Бог – не имя, и если с большой, то похоже на богохульство, вроде бы он наравне с Шариком. Но это мой личный пунктик, не буду отвлекаться.

А что за форма – «боже»? Бог – понятно, именительный падеж. Бога, богу, богом… Но что за категория – «боже»? Впрочем, нечего делать вид, будто не знаю, – это звательный падеж. Или называют звательной формой. Ещё примеры: «Чего тебе надобно, старче?», «А ну, поворотись-ка, сынку…».

В дореволюционных грамматиках этот седьмой падеж присутствовал. А покопаться ещё, так найдутся и другие. Вообще, почему падежей в русском языке именно шесть?

В античные времена проводилась аналогия с игрой в кости – у кубика шесть граней, и существительное тоже может «упасть» одной из сторон. Когда создавалась русская грамматика, это сравнение и приняли за отправную точку. Само слово «падеж» – тоже перевод с греческого и латыни. Так у нас и определилось шесть падежей. Правда, седьмой всё же вынуждены были признать, но, видимо, из-за церкви, где то и дело: «Господи», «Богомати Всеблагая», «Пречистая Дево», «святый мучениче»… Чуть пришли к власти безбожники, тут же отменили звательный.

Между тем падежей у нас намного больше. Мысль о них засела у меня в мозгу, а весу в моём мозге столько, что такого веса я сам не ожидал. Первое выделенное слово стоит в местном падеже, второе – в количественно-отделительном. Замены им нет, ведь не скажешь: «Мысль засела в мозге» (предложный) – таким макаром может засесть разве что пуля.

«Встретил богатыря», «нет богатыря» – с падежами всё ясно. А «Три богатыря»? В школе задали бы вопрос: три кого? – не задумавшись о том, что число множественное и значение совсем другое, не вставишь «встретил» или «нет». Но тогда и падеж свой, отдельный. «Три девицы под окном…», «Пять минут пробегут…», «24 часа» – хочешь не хочешь, приходится учредить счётный падеж.

«И пошёл я в люди», – завершил Горький своё «Детство». Странноватое направление: раз пошёл, то вопрос должен быть «куда?» или хотя бы «в кого?». Тогда получается «пошёл в людей» (как «лицом вышел в соседа»). Почему же за предлогом «в» следует форма именительного падежа? Не может быть именительный с предлогом! Так же: «в депутаты», «в стюардессы». Человек может в них превратиться, так что падеж – превратительный.

А никого не ставит в тупик справочная, когда из трубки слышится: «Ждите ответа»? Вроде бы несомненный родительный – кого? чего? Однако «Ждите Ваню» – смысл подобный же, но кого? что? – винительный. Если два разных падежа употребляются в одной и той же роли, то естественно выделить из них ещё один – ждательный.

Как же выясним истину? Или не выясним истины? В первом случае винительный, а во втором можно считать, что родительный, но здесь тоже придуман особый, лишительный падеж.

Итак, уже получилось 13. А как-то раз я прочитал, что некоторые исследователи насчитывают 19. Между прочим, в английском всего два падежа существительных, в табасаранском (Дагестан) – 48, если не больше.

Причём здесь изложено в самом простом виде. Местный называют также вторым предложным (а что остаётся в первом, то изъяснительный), количественно-отделительный – вторым родительным, превратительный – включительным. Из творительного можно выделить инструментальный. А если называть совсем уж по науке, на латыни, то школьные шесть падежей – это номинатив, генитив, датив, аккузатив, аблатив и локатив.

В общем, не обязательно этим заморачиваться. Кто не филолог, тому достаточно знать шесть школьных падежей, а отклонения считать просто вариантами. Например, «Мы не выращиваем чая» – родительный падеж, а «Хочешь чаю?» – языковед сказал бы, что отделительный, но беды не будет, если счесть тоже родительным; главное, не дательным (кому? чему? – чаю).

Но звательный падеж всё равно остаётся. Та же дочка, которой я читал «Мойдодыра», однажды позвала с крыльца: «Дед, иди ужинать!». Мой отец, не к ночи будь помянут, устроил сцену: почему не сказала ласково «Деда-а!» – а то ему перед соседями стыдно. Без всевозможных «Вась!», «Миш!», «Лен!» не обойдёмся никогда. Самый знаменитый возглас из таких: «Людк, а Людк!».

Сколько времён в русском языке.

Всякий скажет – три. Их и вообще, в жизни, три: прошедшее, настоящее, будущее. В самом деле, что же ещё может быть, кроме того, что было, что есть и что будет?

А может быть многое. Вот хотя бы слово «было». Понятно, что это прошедшее время. Но есть ещё «бывало». Тоже прошедшее. Чем они различаются?

В одной песне звучало: «Я по свету немало хаживал…». И это прошедшее. Но почему поэт не сказал просто «ходил»?

В старину наш язык знал больше времён. Сейчас об этом забыли даже учебники, утверждающие, что «видел» – литературная форма, а «видал» – разговорная. Как же тогда понять И. Гончарова во «Фрегате Паллада»: «Не видали, а видели капитана»? Н. Некрасов, увидев наказание крестьянки кнутом (стихотворение входит в школьную программу), написал: «Лишь бич свистал, играя». Почему «свистал», а не «свистел»? Правда, случается слышать толкование, будто так амплитуда больше – «свиста-а-ал».

На самом деле, изначально, «видел» – это о том, что произошло один раз. Долго ли, коротко ли оно происходило, но один раз. То же самое «я с ним виделся», «увиделся» – однажды. А «я его видал», «я с ним видался» – несколько раз, иногда, время от времени. И ещё есть «видывал» – несколько раз давно.

Кнут именно свистал – много раз. Он свистел бы, только если бы его крутили над головой. Точно так же о соловье нельзя сказать, будто он свистит. Он же не паровоз, который может непрерывно издавать звук, пока не кончится пар. Соловью надо набирать воздуха, поэтому он свистал и свищет.

Не все глаголы имеют по три формы. «Слышал», «слыхал», «слыхивал» – налицо и прошедшее время, и прошедшее многократное, и давнопрошедшее многократное. А вот «ходил» и «хаживал» существуют, но «хожал» между ними нет. «Спал» – вообще единственный вариант.

Некоторые глаголы, не имея многократных форм, получают их, когда приобретают приставки. То же «спал» – «недосыпал». «Гулял» не продолжается как «гуливал», зато есть «погуливал» и «прогуливал». «Писал», «читал» – «пописывал», «почитывал».

Нам ещё не сложнее всех в мире. У англичан – 18 времён. Правда, пользуются не всеми. Но у них хотя бы в учебниках написано, как есть. А у нас учебники и словари утверждают, будто «видел» и «видал», – по смыслу одно и то же, и якобы между теми, кто употребляет одно и кто другое, всего лишь разница в культуре.

Любопытно получается. Гончаров и Некрасов некультурные, а от тех, кто по ним учился и по ним же составлял словари, так и несёт культурой. И они обвиняют своих учителей в отсутствии культуры.

Такая урезанная теория не позволяет по-настоящему понимать и получать удовольствие от писателей, которые глубоко знали русский язык. И тем, кто сейчас пишет, приходится вместо одного слова употреблять несколько, чтобы сказать то же самое. У Ю. Тынянова в романе «Кюхля» старушка говорит, что «отродясь у арапов не живывала». Сколько юмора в одном слове, и бабку описывать уже не надо, она сразу видна. А что было бы в песне вместо «Я по свету немало хаживал», если бы поэт не знал этой формы глагола, и как объяснить смысл читателю, который не знает? Иного выхода не осталось бы, кроме как написать: «Я по свету давным-давно много раз ходил». И всё, песни нет, одни лишние слова.

Без смонига сюда не входить, или Где не нужны запятые?

Один начинающий заявил мне в блоге: не напишу ли «для просвящения» статью о том, зачем нужно правописание. А то он не видит необходимости в таковом. Предприятие поначалу показалось мне лишённым смысла. Знакомый газетчик, которому надоело исправлять одни и те же ошибки, когда-то составил памятку с объяснением их и распространил в коллективе и среди внештатников. Ну и что? – как писали «орден Боевого Красного Знамени», так и продолжали писать. Существуют ордена Красного Знамени и Трудового Красного Знамени; никакого Боевого никогда не было, хотя орден действительно боевой. Так и здесь: выражу недовольство тем, что мне режет глаз, – эффекта либо не последует, либо скажется ненадолго, потом статья затеряется среди тысяч других.

Мне самому как-то раз автор-непрофессионал принёс сочинение, которое я не мог пропустить в печать, засмеяли бы. Но тема была ко времени, поэтому я дня три переделывал и привёл в приличный вид. Автор взъерепенился: его править не надо, у него свой стиль, а это мой. Убеждение в своей безупречной грамотности он вынес полжизни назад из школы, потому что правильно писал слова. Но получалось примерно так: «Работа, на которой работает работник, – это работа, где он работает, а где не работает – это не работа, и он там не работник». Согласия мы не достигли, материал вместе с тремя днями моей жизни полетел в корзину.

С профессионалами тоже всякое бывает. Знаю автора 50 книг, одну из них я готовил, так кое-где еле уразумел. Вот догадайтесь: «Туда нельзя без смонигов». Оказались смокинги. А книга интересная, иногда перечитываю: ещё бы, он с учёной степенью, мастер спорта, художник и киноактёр, а сколько повидал и с какими людьми знаком... Насчёт грамотности – не дано ему. Но, в отличие от интернет-авторов, он не выносит тексты сразу на всемирное обозрение, проводит через корректоров и редакторов.

Кстати, о случаях, когда его вытаскивали в консерваторию, он отозвался: изнывал, рассматривая лысины и недоумевая, зачем мелодию пиликать сразу на десяти скрипках. У кого-то нет музыкального слуха, у других языкового чутья, с ними бесполезно беседовать на эти темы. Кто в ладу с русским языком, тому моя статья не нужна, а кто не в ладу, для того есть ли смысл писать, всё равно не поймёт. Тем не менее пишу: как ни наивно надеяться, будто от моих усилий что-нибудь в мире изменится, но если махнуть на всё рукой, то уж точно не изменится.

Есть орфографическая грамотность, её значение пора было понять в начальных классах. Не стану приводить детские примеры вроде «отворить» или «отварить». Скажу лишь о «просвящении», поскольку с него начал. «Комната слабо освящена» – это значит, поп схалтурил? Да нет, имелось в виду всего-навсего, что требуются лампочки поярче. С такой орфографией крещение детей надо поручать электромонтёру. Однажды проходил мимо церкви, на меня налетела выскочившая из машины деваха: «Сегодня здесь светют?» Пойми, что она хотела освятить свою колымагу…

О стилистической неграмотности вскользь сказано выше. А есть ещё пунктуационная, которая особенно распространена. Даже в Word какой-то высокоумный программист ввёл подчёркивание «тем не менее» зелёным, если после него не стоит запятая. Да не ставится она (разумеется, если не следует что-нибудь само по себе обособленное – например, обращение: «Тем не менее, рыбка моя, денежки тю-тю»). Кстати, союз «тем более что» также не имеет внутри себя запятой.

Кстати о «кстати». Только что я в одном случае поставил после него запятую, в другом нет. В первом оно вводное, без него можно обойтись. Во втором – член предложения: что-то говорится кстати, что-то некстати, то есть к месту или не к месту. «Твоя реплика очень кстати» – тут ведь не выбросишь. Однажды рецензент в известном всем журнале терпел-терпел, что я пишу «сантименты», например (а не «сентименты», как он считал), его добило именно «кстати», и он зарезал рукопись.

Есть авторы, которые лепят запятые там, куда и нарочно-то не придумаешь всунуть. «Мусор валяется, практически, везде». «Мы, вообще, химию не проходили». «И, в то же время, хочется замуж». Знаки препинания, употребляемые в излишке, перестают что-либо значить. Между тем Бернард Шоу сказал: «Есть пятьдесят способов сказать «да» и пятьсот способов сказать «нет», и только один способ это написать». Пунктуация и так бедна, она не может точно передать интонации. Зачем же лишать силы и то, что есть? Сошлюсь ещё на приведённый Паустовским в «Золотой розе» случай из жизни: «раздёрганный, спутанный» рассказ, который невозможно было опубликовать, превратился в «прозрачный, литой, выпуклый, ясный». В нём не было изменено ни единого слова, корректор всего лишь правильно расставил знаки препинания.

В предыдущем абзаце употреблено «между тем». Думаю, кое-кто сейчас наскоро дочитывает статью, чтобы в комментарии уколоть меня: а запятую-то пропустил! Разочарую, она после «между тем» не ставится. Никогда. Само собой, кроме случаев с обособлением чего-либо рядом. Не ставится также после «причём», «притом», «к тому же», «потому», «поэтому». А то встречается даже после «хотя», «однако», «но». С чего?.. Только что в комментарии увидел: «Недавно, роман переиздан». Не стану перечислять все слова, которые не являются вводными: в статье ни к чему переписывать учебники. Грамматические сайты легко найти, и минутное дело – проверить себя.

Так зачем же они – правописание и вообще грамотность? Да они нужны не больше, чем правила дорожного движения. Сами автомобили тоже почему бы не изготавливать по принципу «лишь бы ездили», и неважно, что стёкла треснуты, сиденья изрезаны. Оркестрам можно играть не по нотам, песни исполнять приблизительно: у кого нет слуха, тому всё равно. И эта статья не убедит тех, кто глух к языку. Но так же на дороге: один раз проскочишь на красный, другой, а потом… Попадётся: «Он показал в заключении» – и всё понятно, из человека в тюрьме выбили показания. А он в заключение концерта показал коронный номер.

Как стать поэтом? Просто. Но трудно.

Вопреки мнению, будто поэтами рождаются, а не становятся, сделаться поэтом можно. Не поверите, но достаточно выполнить одно упражнение и освоить один принцип. Вопрос о том, получится ли поэт или умелый ремесленник, оставим за рамками рассмотрения, так как граница очень расплывчата. Даже в классики порой попадают неизвестно за что, как заметил Ян Парандовский в «Алхимии слова».

Творчество, как и любая деятельность, имеет свои законы. Множество приёмов, ходов, украшений давно исследовано, разложено по полочкам, закреплено в словарях. А кто думает, будто поэзия состоит в закатывании глаз с придыханием: «Ах, цветочки!», – тот может дальше не читать.

Правила стихосложения – это элементарная арифметика. «Буря мглою небо кроет» – четыре стопы по два слога, то есть 4 х 2. Распространяться о стихотворной технике здесь ни к чему, она преподаётся в школе, информации полно в Интернете. Нелишне только напомнить, что нежелательны рифмы на одних и тех же частях речи в одной и той же форме, прежде всего на глаголах. Ведь в таких случаях созвучны не слова, а одни и те же окончания сами с собой. «С днём рожденья поздравляем, счастья, радости желаем» – мастерства никакого, о поэзии речь не идёт.

Овладеть техникой несложно, было бы желание. На прогулке, когда голова ничем не занята и шаги подсказывают ритм, сочиняйте стихи о чём угодно. Особенно заботиться о смысле поначалу не нужно – главное, чтобы соблюдался размер и рифмы были достойными. Запоминать не обязательно. Постепенно процесс будет происходить всё быстрее.

Начинающим авторам форма очень мешает: хочется сказать одно, а слово не вмещается и подходящей рифмы нет. Те, что есть, уводят в сторону. Так и получается, что многое пишется для рифмы, ни к селу ни к городу. Чуть только строчка кое-как соорудилась, автор вытирает лоб и другого варианта не ищет. А хорошему поэту рифма помогает, подсказывая развитие мысли. Предложенное упражнение даёт свободное владение формой, и неожиданные повороты становятся естественными. Порой при чтении стихов думается: как автора озарило – гений, да и только! А его рифма привела.

Итак, техника освоена, приобретена способность к лёгкому сочинению стихов, а по заданным рифмам (буриме) – даже к мгновенному. Но надо сказать, что настоящие произведения, не какие-нибудь поздравительные экспромты, всё равно будут требовать труда. К тому же предмет бесконечен: кроме размеров и рифм, форма включает в себя ещё столько всего… Аллитерацию, в частности: «Перестукивали стыки: на восток, восток, восток» – Антокольский изобразил звук поезда.

Теперь о содержании. Как ни возмутит следующее утверждение сторонников «ах, цветочков», но содержание тоже подчинено арифметике.

Ставились такие эксперименты. Кому-либо называлась первая буква стихотворения и предлагалось угадать вторую. Попал или не попал – записывалась единица или ноль. Затем произносилась вторая буква – и какая будет третья? И так далее. Казалось бы, поэзия должна быть легко предсказуема. Ведь она втиснута в прокрустово ложе стихотворных размеров, а уж концы строк и вовсе известны заранее, так как рифмуются с предыдущими.

Как ни странно, поэзия – самый неожиданный вид речи (не считая бреда сумасшедшего, но его никто и не отнесёт к литературе). Чем больше средняя информационная нагрузка буквы, тем выше автор. У рядового стихотворца она составляет 1,8 бита, то есть новостей негусто. У Пушкина – 4,2. Наиболее предвидимы газетные передовицы и разговоры девушек.

Вот первая строчка стихотворения: «Я давно живу на свете». Попробуйте предсказать вторую. Чтобы не помешать вам оценить свои задатки, ответ помещён в конце – подумайте пока. Строка, которая напросится первой, – вряд ли лучшая. Ильф и Петров, хотя они не поэты, вычёркивали фразы, пришедшие в голову им обоим: если двое придумали, то и тысяча сочинит.

Сказанное не означает, будто можно по формулам стать творцом. Роден объяснил, как он создаёт скульптуры: от глыбы мрамора отсекает лишнее. Вот и тут изложено примерно так же. Есть и второй способ, его обрисовал чеховский капитан, объясняя барышне, как изготавливаются пушки: берётся дыра и со всех сторон обливается чугуном. Получится ли шедевр или пустота – зависит далеко не от одного лишь знания принципа.

И уж совсем не имеются здесь в виду слава и гонорары. Даже солнцем русской поэзии мог бы считаться не Пушкин, а Бенедиктов, который был знаменитее, и только статьи Белинского, затем Добролюбова сбросили его с пьедестала. Пушкина уже при жизни перестали ценить, он и сам говорил, что надоел читателям. При нём «тактично» не упоминали поэму «Домик в Коломне», чтобы не травить автора его неудачей. Кстати, Коломна – район Петербурга, в котором жил поэт, слово означает «окраина». А то вот на сайте подмосковной Коломны вывешено, будто в поэме описаны нравы этого города.

И вообще лучше не браться за такое неблагодарное занятие – сочинение стихов.

Так вот, о строке «Я давно живу на свете». Обычно продолжают: «Мне уже за шестьдесят» или «Много видел на веку», или «У меня большие дети». На самом деле – «Мне уже семнадцать лет». Вроде бы противоречит началу, но в то же время срок действительно немалый. И неожиданно, и не возразишь.

Как ловят простодушных. Авторы, остерегайтесь!

Когда-то давно в американских газетах появилось объявление: «Китайский шёлк по доллару за метр!». Цена невероятно низкая, многие соблазнились.

Выслав деньги, они получили… вы думаете, отрезы на платья? Или рулоны, вагоны? Нет, конверты с шёлковой ниткой. Подавать в суд было бесполезно: сколько метров заказали, столько и прислано.

Или ещё реклама: «Радиоприёмник в ухе». Ламповые приёмники тогда были вроде напольных часов, и вдруг такой размер! Устройство действительно держалось в ухе. Ведь нужны всего-то моток тонкой проволоки и штучка под названием детектор. Делать миниатюрные наушники ещё не умели, поэтому получалось – с одной стороны из головы торчит катушка, к другой стороне прижимай тарелку. Но главное, требовались антенна высотой 30 метров и заземление (глубоко воткнутый штырь). И сиди, слушай.

В 90-е годы, когда в России закрывались предприятия и о зарплатах пришлось забыть, ушлые люди находили, как прожить. Один объявил в газете, будто иностранная фирма (придумал заковыристое название) ищет способных и очаровательных девушек, они должны прислать видеозаписи того, как танцуют, поют и читают стихи, причём всё на разных кассетах, потому что якобы оценивать будут три комиссии.

Почта доставила посылки… и он, не просматривая, сдал кассеты за полцены тем, кто зарабатывал копированием фильмов. Претендентки, не получив ответа, решили, что не приглянулись, и ни одна не пожаловалась. А в другой раз он объявил конкурс умельцев, те завалили его сувенирами, игрушками и лакированными пеньками, которые он тоже сдал – в магазин.

Творческие люди – благодатная почва для жуликов, так как, будучи не от мира сего, но желая сему же миру многое поведать, они легко ловятся на призрачную приманку славы. Расскажу об историях, произошедших с моими знакомыми. Сведения даю приблизительные, чтобы мошенники, даже узнав себя, не затаскали меня по судам. Если какой-то факт окажется точным – это случайность.

Собрат по перу получил внушительно оформленное письмо: требуется биографическая справка о нём для включения в энциклопедический словарь «1000 гениев». Если желает иметь экземпляр, то цена – 2000 рублей. Он ночей не спал от радости, красиво сочинил про себя и, сняв ковёр со стены, продал, чтобы заплатить. И ведь не обманули, прислали словарь. «Гений» держит его на видном месте, и когда, например, протекает труба, он идёт в домоуправление с этой книгой. Ведь он наравне с Пушкиным, пора бы памятник при жизни…

А теперь механизм. Заранее отпечатаны заготовки словаря – сразу много, так дешевле. Когда очередной великий творец присылает 2000, с одной из страниц выбрасывается, скажем, Пирогов, на его место вставляется Пильмень. Этот лист выводится на принтере, жулик заменяет им прежний и переплетает изделие. Пильмень счастлив и не подозревает, что его фамилия присутствует только в одном экземпляре. Проверить он не может, потому что второго такого словаря не увидит, мошенник рассылает письма в далёкие друг от друга города. Самоделка обходится в копейки. Остальное – доход «издателя».

Однако это довольно мелкий случай. Бывает, ворочают миллионами и обманывают одним махом многих. На группу заштатных стихотворцев вышло издательство, выпускающее книги на нескольких языках. Список редколлегии впечатляет, её члены живут по всему свету. Издания выставляются на крупнейших книжных ярмарках в Европе и за океаном. Что же требовалось для международного прославления провинциалов? Всего-то 100 000 рублей. Сумму выпросили у предпринимателя, который – судя хотя бы по этой же сумме – знает толк в деньгах, его вроде бы не проведёшь. Альманах увидел свет, авторы едва не свихнулись от предвкушения мировой известности. К ним приехал главарь издательства, состоялась презентация, все лучились любовью друг к другу.

И опять же механизм. Наивные провинциалы не поняли, что заплатили не за издание всего альманаха, а только за свои страницы, которых заняли с десяток. То есть по 10 000 за каждую! Другие авторы, естественно, тоже печатались за деньги. А страниц в альманахе – 200. Посчитайте-ка, сколько набегает… Два миллиона. Притом тираж – 1000 экземпляров. Он обошёлся тысяч в 100. Где остальные 1 900 000? На них издатели живут припеваючи и ездят по свету: то на ярмарке в Вене пристроят экземпляр на полку, то в Париже, то во Франкфурте. Кто его увидит среди сотен тысяч книг? И что такое 1000 экземпляров для планеты?.. Можно вообразить, с какой насмешкой и презрением главарь смотрел на простаков, певших ему дифирамбы. Ради такого удовольствия и снизошёл, приехал.

Один мой давно уже бывший друг много лет живёт тем, что отыскивает начинающих авторов и «помогает» им: давай рукопись и деньги, остальное сделаю – получишь готовую книгу. Ему по первому разу верят, ведь он – директор издательства (сейчас каждый вправе учредить издательство), но, кроме самолично заполненного удостоверения, которое к тому же никто не спрашивает, у него ничего нет – абсолютно ненужный посредник.

Он выбрасывает из рукописи как можно больше страниц: мол, он профессионал и знает, как лучше, – и вместо мерещившегося автору роскошного тома выпускает брошюрку в грязно-шершавой бумажной обложке. Начинающие, которым неизвестны типографские расценки, не разумеют, что он почти все деньги забрал себе. Однажды нарвался: тянул, тянул с изданием, полагая, что безобидная старушка ничего против него не сможет предпринять, а она наслала на него бандитов, те выбили и её деньги, и свой «гонорар».

Один его фокус, правда, меня позабавил: он ухитрился за кругленькую сумму продать авторское право на книгу… самому же автору. Но тот – ворюга, так ему и надо.

В общем, авторы, не попадайтесь на приманки. Творчество – занятие высокое, но и на землю посматривайте, охотников на ваш карман много.

От чего авторы входят в штопор.

Попались на глаза сетования журнального редактора на графоманов и плагиаторов, очень приставучих и раздражающих. Я – и редактор, и автор, так что смотрю с обеих сторон. Есть даровитые и честные сочинители, которые тем не менее выводят редакторов из себя. Почему?

Было дело, я написал научно-популярную брошюру. Причём издательство само ко мне обратилось, то есть выбрало того, кто знает предмет, я не с улицы пришёл. Но дальше – песня! Редакторша торопила, и я ценой бессонных ночей сдал рукопись в срок. Редакторша сунула её в стол… и уехала в отпуск. Вернувшись, прочитала и сказала, что я молодец, она сдаёт в набор. Только получив готовую брошюру, я обнаружил, сколько ляпов насовано без моего ведома! Например, в тексте упоминалась расшифрованная с клинописных табличек легенда о всемирном потопе, только Ной у ассирийцев носил другое имя – Зиусудра. Кухонная баба (извините, у меня и через годы не отгорело, к тому же баба и женщина – не одно и то же) вставила: «А у шумеров – Гильгамеш». Хоть бы меня спросила! У шумеров – Утнапиштим. А где шла речь о серебре, художница нарисовала слиток… и на нём химический знак золота. Потом редакторша обижалась, почему я не отблагодарил её каким-нибудь подарком. Да я видеть её не мог.

Случился в моей жизни странный период: куда ни ехал, попадал в отделение милиции. Народу полвагона, но если идёт наряд, то устремляется именно ко мне: «Предъявите документы». И просто на улице – то же самое. (Потом, правда, у них возникала проблема, как от меня избавиться, чтобы не поднял шума.) Причину я понял: им надо составлять протоколы, а кого задерживать? В милицию поступали, чтобы откосить от армии, то есть не самые сильные и храбрые, с пьяным амбалом таким не справиться. А по мне видно, что в драку не полезу (хотя раскинуть с дороги двоих малорослых – не вопрос, но это было бы нападением на представителей власти). К тому же на лбу написано высшее образование, и троечникам лестно показать, что хозяева жизни – они. Мне это надоело, я послал письмо в газету. Его опубликовали… но со вставкой, будто меня то и дело доставляют в вытрезвитель. Я в жизни там не бывал! И каково потом было ходить по городу, в котором каждая собака меня знает?

В издательстве, где я работал, повесть довольно известного писателя зарезали по политической причине. На заседании главной редакции мне было заявлено: «Почему же вы ему написали, что у повести есть научное обоснование, когда она политически неправильна?» Я удивился: «То наука, а то политика». Все засмеялись: какой же я младенец в идеологии, философии и прочем таком. Не меньше часа я доказывал, что дважды два – четыре при любом строе и что солнце – беспартийное. Вы не поверите, но там не поняли. И это был высший совет издательства!

В юмористическом стихотворении я написал – «Ван-Гоген». В редакции строго спросили: «Вы знаете, что Ван-Гог и Гоген – разные художники?» А в пародии у меня была строка: «Стал редок в морях крокодил». В голову не могло прийти, что кто-то заподозрит, будто мне неизвестно – крокодилы водятся в реках. Меня не раз поучали по поводу этой пародии и напечатали её, заменив «в морях» на «теперь». Тогда я сам внёс исправление: «Стал редок в тайге крокодил» – и то не уверен, что никто не сочтёт меня обалдуем.

Россия до революции была страной сплошной неграмотности, и не мной сказано, что стала страной сплошной полуграмотности, тем более теперь, когда «аффтар жжот». Откуда же редактору знать, что пришедший к нему автор – не такой же недоучка, как многие и как он сам? И начинается «работа над ошибками».

В газете я опубликовал заметку о том, как устроить настольный фонтан (одно из применений моего же изобретения). Меня, наверно, прокляли тысячи пионеров, потому что сделали, а фонтан не бьёт: заведующий отделом переписал за меня, как считал правильнее. Потом устройство было кем-то описано в журнале, теперь статья висит в Сети. Этот сочинитель ещё добавил глупости: не только фонтана не будет, но и вообще невозможно в установку налить воду. Поэтому крыть меня на все корки продолжат до скончания веков. Правда, я там оставил комментарий, так что отчасти сами окажутся виноваты, если не прочитают.

Все издания и издательства, в которых происходили описанные выше истории, – из самых-самых известных, и могу продолжить. А что уж говорить о сегодняшних расплодившихся редакциях, когда книги и газеты выпускают все кому не лень. Малограмотность воинствует, уже преподавая себя как норму. Один из лучших, самых серьёзных телеканалов показывает в паузах свой «результат поиска»: якобы название фильма «ТАСС уполномочен заявить» не соответствует правилам, должно быть «уполномоченО», потому что агентство. Я ехидно послал туда свои «результаты поиска»: «Наше знаменитое вуз (заведение) послало студентов в ваше отсталое колхоз (хозяйство), а ССУЗ (среднее специальное) не захотело». Не поняли, так и крутят глупость.

С появлением Интернета открылись и журналы в нём. Начав сотрудничать в одном из них, я первое время был вне себя от восторга. Свою первую книжку я когда-то пробивал в печать лет восемь, а тут – едва только сочту своё сочинение готовым, и через минуту его будут читать бог знает сколько человек! Среди них непременно найдутся такие, кто подскажет что-нибудь, поправит. Автор не может знать всего на свете, редактор тоже не может, а так получается общественная редколлегия, множество рецензентов, причём все работают не по обязанности, спустя рукава, а от души, потому что интересно. О лучшей подготовке рукописи не приходится мечтать.

Но вскоре пришло разочарование. Вот в эту самую статью модераторша насовала около сотни ошибок вроде запятых после «но» и «между тем». Я возмутился. А ей казалось, будто у неё врождённая грамотность, потому взбеленилась. К дальнейшим моим текстам предъявлялись всё более идиотские придирки. Например, написал познавательную статью о том, как с малышом-попутчиком поговорил о собачках, кошечках, о Колобке. Читатели поставили высшую оценку. Но мнение модераторши – я педофил и пособник маньяков. Притом разговор происходил в наполненной маршрутке, мальчик сидел на коленях у мамы.

И как подобные цензоры не попались на пути сказок и мультфильмов, в которых Печкин? Обязательно заявили бы, будто он стал почтальоном, чтобы ходить по деревням и высматривать безнадзорных детей понятно для каких утех. Известен также мужчина в самом расцвете сил, унёсший Малыша (да ещё с его же вареньем и конфетами) в домик на крыше. Вот сластолюбец!..

Ну, охота мне тратить время на войну с дурой? В обсуждении статьи ей было высказано – не мной, – подозрение в шизофрении. А у меня нет, что ли, других выходов к читателям? Больше я для того журнала не пишу.

Так и создаётся впечатление, что редактор – малообразованный и равнодушный лодырь, который только и хочет отмахнуться от работы и презирает авторов со своей высоты. Конечно, равнодушных надо теребить, надо с ними бороться. Не в том ли одна из причин, почему авторы иногда так докучают редактору?

По себе знаю: ко мне тоже порой приходили авторы, заранее взяв штыки наперевес. Один писатель (он был также сценаристом, некоторые его фильмы всех нас переживут) побежал от меня к начальству с криком: «Избавьте от дурака редактора!». Я только на первых 40 страницах его рукописи сделал полторы сотни замечаний, а страниц было 240. Потом, прочитав дома, что я понаписал карандашом на полях, писатель прибежал обратно и полез обниматься.

Как же противостоять произволу? Закон гласит, что редакция не имеет права что-либо менять без согласия автора. Но гласит-то гласит, а если не показывают свою правку, то попробуй напомнить… Скажут: «Ах, не доверяет! Умнее нас? Мы его осчастливить хотели, а он… Да пусть катится! Других полно, сговорчивых». Отправлять изуродованную рукопись автору – это усилия и расходы, и потом ещё надо тратить время на споры с ним. А номер журнала или тем более газеты не ждёт. Проще гордо напечатать со своими «усовершенствованиями», а дальше: «Чего уж теперь, после драки… Тираж, что ли, пускать под нож из-за какого-то Утнапиштима? Да и докажи, что у тебя было не так». Не станешь же каждую заметку заранее заверять у нотариуса. Можно, конечно, подать в суд. Я хотел было за приписанный мне вытрезвитель, но как прикинул, сколько понадобится времени, поездок, денег, справок (из каждого вытрезвителя России, что я там не бывал)… А знакомый сказал: «Да ладно, народ пьяниц любит». Я и плюнул.

Так что от закона мало толку. Тем более тому, кто пишет: если даже он выиграет дело, то путь в эту редакцию будет навсегда закрыт. Кроме того, авторы – чаще всего не юристы.

Поэтому подойдём с более привычной, с человеческой стороны. Представим себе среднего редактора, который попал на своё место в общем-то случайно (нередко потому, что не получилось самому стать писателем), а мог бы, скажем, учительствовать или стоять за прилавком. Но там строгий режим работы и должности такие, что ниже только малыши или пьяные грузчики, с теми и другими морока. Совсем иное в редакции, когда ты чуть не вседержитель. Режим довольно свободный. Не забудем также, что у редактора – всё как у всех: дети-обормоты, жена толкает подрабатывать, пёс изгрыз диван (был случай, у одного собака разодрала и частью съела мою рукопись, он извинялся).

Давным-давно я заметил: если написать что-нибудь обыкновенное, чего и читать-то, может, не будут (какой-нибудь отчёт о мероприятии), то никто его не тронет. Если же удалось что-то интересное, с мыслями, каких сам от себя не ожидал, – тут все просыпаются, каждый хочет либо сделать «ещё более лучше», либо вычеркнуть то, чего раньше не говорили. Даже корректоры – туда же, творить. В одной моей статье (у неё потом были такие последствия, что хвастаться неловко) типография вместо «подвиг» набрала «повиг», корректорам это оказалось «по фиг», зато на остальной текст будто высыпали знаки препинания из мешка – куда какой попадёт. А сотрудник редакции кое-что вычеркнул и хотел выбросить ещё две-три строки. Так и вижу, как он ходил вокруг них, точно кот возле горячей плошки. Но я там схитрил: построил абзац таким образом, что без этих строк его надо было бы переписывать целиком и связь с окружающим текстом пропадала. Сотрудник махнул рукой: авось пронесёт. Но уже в день выхода газеты хвалился мне, что на планёрке его отметили в первую очередь за эти строки, и рвал на себе волосы, зачем он другие-то выкинул. Волос у него оставалось немного.

Один писатель, чью книгу я готовил, потом признался: «Меня ведь никогда раньше не редактировали. Зыбин спросит: тебе за свою книгу не стыдно? И подписывает, не читая». У другого я много чего подчеркнул: «мемориальный памятник» (всё равно что «гидроводяная жидкость»), «килограмм помидор», потом «ветви абрикос» (я написал на полях: «Эта абрикоса похожа на ту помидору») и прочее. Отправил рукопись за тысячу вёрст и, когда она вернулась, обнаружил проведённую автором «работу»: он стёр замечания, даже не полюбопытствовав ознакомиться. Опытный был, понимал, что редактор не станет читать толстую кипу второй раз. Откуда он мог знать, что попал на ненормального…

Итак, посредственный редактор предпочитает рукописи, с которыми нет хлопот. Он пугается непривычных мыслей и слов, а то, чего не постигает, переписывает по своему разумению. Тут ещё и национальный характер: у нас ведь страна советов – попробуй у всех на виду начать что-нибудь делать, и каждый прохожий будет учить и поправлять. Значит, цель автора – создать у редактора впечатление, будто в рукописи – ничего особенного. Но в то же время надо дать ему возможность показать, что он работает.

Один способ упомянут выше: сколотить текст так крепко, чтобы из него было слова не выкинуть. Другой – самые необходимые мысли излагать как бы мимоходом. Можно даже предварять формулировками типа «Понятно, что…» – раз понятно, то кто же признается, что ему непонятно? А рядом сделать какую-нибудь явную ошибку, которая отвлечёт внимание. Редактор ведь порой вообще не разумеет, что читает. Одна такая сказала мне с удивлением, когда уж тираж напечатали: «Я думала, это о физике, а оказывается, о литературе». Она обманулась названием, потом ей кто-то объяснил. Если готовится сборник, то в рукопись надо включать и неудачные сочинения. Редактор их выкинет и будет доволен.

Сошлюсь на классиков. Чернышевский начал роман «Что делать?» с загадочного преступления, и цензор, лениво полистав, решил: сидит человек в крепости, от скуки сочинил детектив, отчего ж не дозволить. Только потом уразумели, в чём смысл. Гениальный ход применил Гайдай, приклеив в конце фильма «Бриллиантовая рука» атомный гриб. Чиновники на просмотре записывали: проститутку вырезать, скандал в ресторане тоже, но как увидели взрыв, который там ни к селу ни к городу, про всё забыли. Дня три уговаривали отрезать, наконец Гайдай «скрипя сердцем» согласился.

А вообще-то никогда ведь не угадаешь, на кого попадёшь. Хитрости могут даже повредить: изложишь мысли поглуше, а редактор окажется такой, что пропустил бы и в настоящем виде. Но редактор от бога – редкость: как и любым творческим человеком, редактором надо родиться. Между тем профессия крайне нужная, прилавки не были бы завалены макулатурой, если бы всякая дребедень не выпускалась зачастую не глядя – как автор настрочил, так со всеми опечатками и отшлёпали. Эта вот часть статьи – как избежать произвола – появилась благодаря редактору: я ведь хотел только написать, от чего авторы срываются в штопор, но последовала подсказка о продолжении.

Вот только безошибочного способа не знаю. Самый надёжный – иметь свою, знакомую редакцию – и тот даёт осечки. В две редакции, в которых я даже работал и не раз тыкал носом в малограмотность, я давно зарёкся ходить: обязательно придумают что-нибудь новенькое, вроде запятой в «так что», потому как «перед "что" всегда запятая». Слава богу, век бумажных изданий истекает, а в электронных очень просто ознакомить автора с правкой, и если всё же проскочила ошибка, то поправить задним числом. Будем надеяться, в новых изданиях дело будет так и поставлено.

Виктор Жигунов.