Пальцы китайским веером.

Глава 1.

Мужчины делятся на два типа: на тех, кто услужливо относит старую шубу жены в химчистку, и тех, кто покупает супруге новое манто.

Я отвернулась к подоконнику и включила электрочайник. Может, заглянув без приглашения на огонек, девица сообразит наконец, что ей давно пора уходить? Право слово, сил уже нет слушать ее стоны.

– Дашенька, как считаешь, – продолжала тем временем незваная гостья, – что главное в будущем супруге? Умение зарабатывать или неконфликтный характер?

– Лучше всего, если избранник добывает приличные деньги и при этом является добрым, нежадным человеком, – ответила я. И, демонстративно посмотрев на часы, воскликнула: – Ого! Как незаметно полдня пролетело, а у меня еще столько дел!

– Заботы никуда не денутся, – отмахнулась гостья, – в особенности домашние. Как тебе кажется, почему у меня никогда более двух свиданий с одним парнем не бывает? Что я делаю не так? Налей, пожалуйста, еще чашечку кофейку.

Я молча потянулась за банкой, в которой хранятся зерна.

Верно говорят, нет ничего проще, чем усложнить себе жизнь. Неделю назад ко мне примчалась старинная знакомая Рита Гребнева и прямо с порога, не успев снять сапожки, затараторила:

– Если ты не поможешь, мое счастье рухнет, и я умру под его обломками!

Я знаю, что Рита живет в крохотной однушке, где будет тесно даже не особо тучному кролику. Но у Гребневой есть старшая сестра Зинаида, проживающая за Уральскими горами, которая искренне считает, что родственники должны видеться как можно чаще, и раз в полгода, в конце зимы и в августе, прикатывает в столицу, чтобы обнять младшенькую. А поскольку Зина женщина семейная, нежно любящая мужа, троих детей и свекра со свекровью, то она непременно прихватывает с собой все семейство в полном составе.

Как такое количество людей умещается на двадцати пяти квадратных метрах? Ну, сестра с супругом спят на диване в комнате, там же, на полу, устраивается родня мужа. Детки укладываются штабелем в кухоньке – сынишка заползает под стол, а дочки-лапочки похрапывают у плиты и мойки (хорошо, что племянники Гребневой еще не ходят в школу, а вот когда они подрастут, возникнет проблема). Сама же Рита уютно располагается в ванне. Правда, сантехника в квартире, если применить автомобильный термин, малолитражная, но это же сущая ерунда.

В прежние века во Франции аристократия считала, что спать надо исключительно в полусидячей позе, которая очень полезна для здоровья. Об этом рассказал экскурсовод в Версальском дворце, и я, помнится, чуть не зарыдала от жалости к несчастной королеве Марии-Антуанетте, увидев ее постельку. С тех пор меня мучает мысль: что, если все рекомендации современных врачей столь же ошибочны, как и советы их коллег времен Людовика Шестнадцатого? Может, не следует худеть, питаться обезжиренными продуктами и мучить себя спортивными занятиями? Вдруг спустя двести-триста лет какая-нибудь стопятидесятикилограммовая Дашенька Васильева, поедая пирожные со взбитыми сливками, обольется слезами от сочувствия к своей тезке из двадцать первого века, узнав, что та питалась листьями салата и гремела гантелями, желая сохранить здоровье, поскольку наука будущего докажет: полнота и волчий аппетит – прямой путь к бессмертию? Ведь знаем же мы теперь, что почивать нужно лежа, а не сидя. Хотя Мария-Антуанетта скончалась вполне себе здоровой[1]. Ну да я отвлеклась от основной темы рассказа, простите.

Как правило, Зинаида живет у сестры около месяца. Она и ее супруг работают веб-дизайнерами, на службу им ходить нет надобности, главное, чтобы под рукой был ноутбук. После отъезда любимой родственницы с чадами и домочадцами у Риточки еще пару недель дергается правое веко.

Прошлым летом через день после очередного нашествия уральских половцев соседка Гребневой забыла закрыть кран в своей ванной, и квартирка Маргариты оказалась затоплена. Подруга позвонила мне в пять утра и, перемежая слова всхлипываниями, попросила:

– Умоляю, приюти нас на денек. Стоим на улице с маленькими детьми и двумя стариками.

А теперь оцените положение. Я в тот момент жила одна в огромном доме в поселке Ложкино. Основная часть моей семьи, вместе с собаками-кошками, перебралась во Францию, где у нас в небольшом местечке под Парижем есть коттедж. Правда, я совершенно случайно обзавелась новыми домашними любимцами[2] и наняла в домработницы украинку Анжелу, но моя спальня намного больше всей квартиры Риты, и в подмосковном особняке много пустующих комнат. Поставьте себя на мое место: повернулся бы у вас язык отказать в гостеприимстве оставшейся без крова семье с тремя детьми мал мала меньше? Конечно же я привезла всех «утопленников» в Ложкино, где им так понравилось, что табор задержался у меня на три месяца.

Потом я отвезла шумное семейство в аэропорт и, помахав ему вслед платочком, впала в эйфорию. Лишь присутствие Риты удержало меня от того, чтобы сплясать джигу прямо возле стойки регистрации. Потом я пригласила уборщиц, и они отмыли дом, купила новый сервиз взамен разбитого, сменила ковер на лестнице, который детишки прожгли с помощью набора «Юный химик», выбросила постельное белье, основательно покрытое коричневыми пятнами (свекровь Зины большая любительница вкушать кофе в кровати), приобрела новое зеркало вместо того, что случайно разбил свекор подруги… Ну, не стану сейчас перечислять весь ущерб, это мелочно.

Через полтора месяца после отъезда Зинаиды дом в Ложкине приобрел прежний вид. Я на конец-то спокойно выдохнула, жизнь потекла привычным порядком. И вот неделю назад Ритуля нагрянула ко мне и затвердила как заведенная:

– Только от тебя зависит мое счастье!

Надеюсь, вы, зная о том, как в моем доме гостило семейство ее уральских родственников, не осудите меня за то, что я моментально сказала Гребневой:

– Ритуля, извини, не могу сейчас обсуждать твои проблемы, мне надо срочно паковать сумки.

– Ты уезжаешь? – ахнула она. – В Париж?

Вообще-то я не умею быстро придумывать веские причины для отказа в нужный момент, но в тот день отличилась потрясающей сообразительностью. Мозг заработал, как мощный суперкомпьютер, и за долю секунды просчитал все варианты. Так, сейчас самый конец зимы, следовательно, Зинаида опять намылилась в Москву. Сестре Риты очень понравилось в Ложкине, она хочет вновь осчастливить меня визитом. То-то ее свекровь перед отъездом сказала: «У вас прекрасный участок, почему огород не разведете? Вот вернемся в Москву весной, и я вскопаю на полянке с десяток грядок. Там солнечно, огурцы живо в рост пойдут…».

Едва мне вспомнились ее слова, как язык сам собой ляпнул про отъезд. Вот только Рита решила не сдаваться и поинтересовалась, не в Париж ли я улетаю. И что будет, если я отвечу, мол, да, как всегда, рейсом в двенадцать тридцать из аэропорта Шереметьево? Точно ведь Гребнева закричит: «Пожалуйста, разреши моим пожить в твоем доме! Они никому не помешают, все равно особняк пустовать будет!» И что тогда прикажете мне делать?

Решение пришло в секунду. Я опустила глаза и начала врать с вдохновением, которому мог бы позавидовать барон Мюнхгаузен:

– Какой Париж? Я затеяла ремонт коттеджа. Сюда приезжает бригада строителей. Представляешь ужас? Я не могу принимать гостей, самой некуда деваться.

Я ожидала, что Рита начнет причитать, и приготовилась жестко держать оборону. Но на лице Гребневой совершенно неожиданно засияла радостная улыбка.

– Тебе негде жить пару месяцев? – уточнила она.

– Да, да! – подтвердила я. – Ничего радикального я не затеваю, просто косметическое обновление, думаю… э… к началу осени закончить.

– А животные? – не успокаивалась Рита. – Афину с Гектором куда денешь?

Этот вопрос меня изрядно удивил. Гребнева не принадлежит к людям, которые любят собак-кошек. Нет, она никогда не обидит никого из братьев меньших, но дома у себя ни щенка, ни котенка не заведет. Тогда с чего она проявляет заботу о моих питомцах? Подумай я на эту тему чуть подольше, может, и избегла бы грядущих неприятностей, но суперкомпьютер, устав от работы, снова превратился в мозг простой блондинки, поэтому я заявила:

– Они отправятся в Париж. А мне, несчастной, придется ютиться на съемной квартире, в ужасных условиях. Ведь на короткий срок, сама понимаешь, приличное жилье не сдают.

Высказавшись, я подумала, что спасла себя от очередного визита Зинаиды с табором, и изо всех сил постаралась сохранить на лице удрученное выражение.

– Вот здорово! – неожиданно воскликнула Ритуля. – Лучше не бывает! Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Полное совпадение интересов. Господи, я думала, придется тебя целый день на коленях умолять, и вдруг такая удача!

Я поняла, что совершила роковую ошибку, соврав про ремонт. А Гребнева, сияя, словно майское солнышко, быстро ввела меня в курс дела. Но прежде чем передать ее рассказ, придется кое-что объяснить.

У меня есть приятель Сергей Николаев. Его отец, бывший главврач крупной психиатрической больницы, давно скончался. А вот мать, Майя Михайловна, всю жизнь проработавшая бок о бок с мужем, здравствует и до сих пор, несмотря на далеко не юный возраст, продолжает трудиться. Сергей был женат, но отношения в браке у него не сложились, супруги разъехались, некоторое время жили врозь, затем сходили в загс и стали свободными людьми. Риту я тоже хорошо знаю, мы приятельствуем не первый год. И нет ничего удивительного в том, что Сергей, приехав как-то раз в Ложкино, столкнулся у меня в доме с Гребневой. Они сразу понравились друг другу, и у них завязался роман.

Конфетно-букетный период у них давно прошел, и все стали воспринимать Риту и Сергея как супругов. Все, кроме Майи Михайловны, которая не желала иметь ничего общего с Гребневой. Пожилая дама вбила себе в голову, что Маргарита Николаевна (так она именовала мою подружку) является причиной развода ее сына, наивного Сереженьки, павшего жертвой наглой особы, которая отбила его у законной жены, и потому считала Риту своим злейшим врагом. Сергей пытался объяснить матушке, что его брачный союз лопнул задолго до знакомства с Ритой, но Майя Михайловна сурово говорила:

– Ты уже не ребенок, и я не имею права ругать взрослого мужчину, живи с кем хочешь, вот только в дом к матери шалаву не приводи.

Но полгода назад мадам Николаева неожиданно сменила гнев на милость и разрешила Рите заглянуть на чашечку кефира. Гребнева сделала все, чтобы понравиться потенциальной свекрови, и достигла успеха – Майя Михайловна растаяла. Теперь она называет гражданскую жену сына «деточкой» и обожает болтать с ней по телефону. Но у пожилой дамы бессонница, в силу возраста ей хватает для отдыха нескольких часов, поэтому беседы, как правило, затягиваются за полночь. А Рита работает врачом в кардиологическом центре, в восемь утра уже должна совершать обход больных, вот и привыкла падать в кровать не позднее десяти вечера. После того как Майя Михайловна воспылала к Гребневой любовью, последняя катастрофически не высыпается. Честно сказать матери Сергея: «Простите, мне завтра в несусветную рань подниматься» – она не способна, не хочет злить даму. Тем более сейчас, когда Сергей предложил Рите отправиться в загс – свадьбу они решили сыграть в июне.

Кроме любимого сына у Майи Михайловны есть обожаемый кот по кличке Рудольф Иванович, некогда подобранный ею на помойке. Кошак давно позабыл времена, когда спал на трубах в подвале, а бачок с отбросами считал рестораном с тремя мишленовскими звездами[3]. Теперь он вкушает лишь особым образом приготовленные яства, спит на тщательно взбитой перинке. И упаси вас бог позвать его:

– Руди! Иди сюда!

В лучшем случае он вас проигнорирует, в худшем – написает в тапки тому, кто посмел столь панибратски обратиться к его высочеству. Кота следует величать почтительно:

– Рудольф Иванович, будьте любезны, проследуйте пить чай с булочками.

А еще лучше подать ему чашку прямо в обитую бархатом корзинку. Вас удивляет, что тринадцатикилограммовый котище любит чай? Вы просто не знаете Рудольфа Ивановича! Он еще и жвачкой пользуется, чтобы иметь свежее дыхание.

У Риты на кошек аллергия, но она, наглотавшись антигистаминных таблеток, гладит котяру. И тот – вот уж изумление! – весьма мил с ней.

Сейчас Гребневой предстоит улетать в командировку в Екатеринбург, она проведет в этом городе около трех недель. А Сергей позавчера отбыл в тур по России – будущий муж Ритули начальник пиар-службы крупного бизнесмена, которому отчаянно захотелось стать депутатом. Впереди выборы, нужно склонить на свою сторону избирателей, так что раньше конца марта Николаев в Москву не вернется. И все было бы ничего, если бы вчера Майя Михайловна не поскользнулась. Старушка упала и сломала ногу. Рита в секунду поместила ее в самую лучшую столичную клинику и наняла сиделку. Мать Сергея лежит в частном медцентре «Хирургия», в отдельной, прекрасно оборудованной палате, которая смахивает на номер дорогого отеля, еду ей доставляют из ресторана, заботливый медперсонал готов удовлетворить любую прихоть пациентки. Однако есть одно «но»: кота ей с собой взять не разрешили.

Майя Михайловна сказала Рите:

– Деточка, ты же меня выручишь? Откажешься от командировки и поживешь с мальчиком? Я буду век тебе благодарна. Если нет, я уйду из больницы. Пусть нога перестанет двигаться, значит, сяду в инвалидное кресло, а Рудольфа Ивановича ни за что не брошу. Он один умрет! Кто ему приготовит паровое суфле из телятинки с нежными артишоками и савойской капустой?

Присутствовавшие при беседе врачи чуть не скончались, услышав про блюдо, которым кормят кота, но твердо заявили:

– Госпоже Николаевой лучше находиться у нас, в таком возрасте перелом – опасная вещь.

Что оставалось делать Рите? Она клятвенно пообещала наплевать на свою работу, поселиться в квартире будущей свекрови, дабы лелеять кошака и каждый вечер ровно в двадцать два ноль-ноль докладывать даме о том, как ее «сыночек» провел день. Слава богу, Майя Михайловна не умеет пользоваться компьютером, программа скайп ей недоступна, и она не потребовала демонстрировать ей шесть раз в день наглую морду Рудольфа Ивановича.

Оцениваете сложившуюся ситуацию? Сергей не может вернуться в Москву, поскольку лишится работы, если бросит бизнесмена. В Екатеринбурге столичного доктора Гребневу ждут больные, она не имеет права кинуть их на произвол судьбы. И что делать? Нанять человека, который будет приглядывать за котом, никак нельзя – Рудольф Иванович терпеть не может посторонних и вмиг выживет из дома даже самую распрекрасную няньку. А если вдруг Майя Михайловна узнает, что котяра жил один и его навещали лишь для кормления и мойки лотка, она мигом снова возненавидит будущую невестку…

Вот Ритуля и примчалась ко мне в Ложкино с предложением пожить в квартире болезной мадам. Чем не решение проблемы? Рудольф Иванович благосклонно относится ко мне, я ему не чужая, помню день, когда он жалким тощим котенком появился в семье Николаевых. Гребнева приготовилась падать ниц передо мной, биться головой о пол, обещая за услугу все, что угодно. И что услышала, не успев изложить просьбу? Подруга задумала делать ремонт, собирается снять какую-то халупу, чтобы перекантоваться там на время покраски стен и циклевки полов, переживает заранее из-за плохих условий, в которых окажется. Ну надо же, как все отлично устроилось! Ура! Ура! Бьют барабаны! Звучат литавры!

Риточка прыгала от счастья и повторяла:

– Вот шикарно вышло! Майя, конечно, вредина, обожает держать пальцы китайским веером, вечно твердит, что у нее и сын, и кот, и дом, и вообще все-все самое лучшее, а я дворняжка, которую с улицы погреться пустили. Но мне на это наплевать. Главное, чтобы Майя до нашей с Сергеем свадьбы скандалов не устраивала. А там посмотрим, чей китайский веер покруче будет, ее или мой!

Мне оставалось лишь молча моргать, наблюдая за ликованием Риты. Путей к отступлению не было, я сама загнала себя в угол.

Глава 2.

В огромной, шумной, никогда не засыпающей Москве есть заповедные райские уголки, о которых не осведомлены многие коренные столичные жители. Майе Михайловне повезло устроиться именно в таком местечке. Она живет в небольшом, смахивающем на пряничный, домике, который стоит в старом парке, куда не пускают никого из посторонних, потому что оазис с деревьями и клумбами является территорией, принадлежащей психиатрической больнице. Вернее, клиника именовалась так ранее, в советские годы, когда отец Сергея, Олег Михайлович, был ее главврачом. Старший Николаев считал работу самым главным в жизни и жил рядом с больницей в специально построенном коттедже, который Майя Михайловна в 1993 году ухитрилась оформить в собственность.

В середине девяностых психиатрическая лечебница неведомым образом стала частным заведением, где за большие деньги лечат неврозы. Борис Павлович, нынешний владелец клиники, а заодно и ее главврач, разогнал прежних докто ров и средний медперсонал, но Майю Михайловну не тронул, потому что некогда учился в аспирантуре у Олега Михайловича и испытывает благодарность к научному руководителю. Вдова бывшего главврача еще какое-то время работала медсестрой, а потом ее назначили кастеляншей, ответственной за белье-подушки-одеяла-халаты-тапочки и прочее. Борис Павлович не мог сделать лучшего выбора – старушка честна до идиотизма, по сию пору считает больницу детищем покойного мужа и рьяно следит за хозяйством. Вот только я не знала о том, что еще она работает внештатным психотерапевтом.

Не успела я войти в домик и оглядеться, как в дверь постучали, появилась девушка лет этак под тридцать и разочарованно воскликнула:

– Вы кто? А где Майечка Михална?

Узнав, что хозяйка домика вчера сломала ногу, гостья заахала, потом бесцеремонно уселась в кресло и заявила:

– Меня зовут Эля, мы с Майечкой лучшие подруги. А ты зачем тут?

Я испугалась, как бы неожиданная гостья при первом же удобном случае не рассказала старухе о том, что в ее домике поселилась не Рита, а я. Поэтому быстро застрекотала:

– Здесь будет ночевать и заботиться о Рудольфе Ивановиче Риточка Гребнева, моя ближайшая подруга, а меня она попросила находиться тут днем, чтобы котик не страдал от одиночества.

Но Эля, похоже, пропустила мою речь мимо ушей.

– Майечка всегда готова дать человеку ценный совет, но раз ее нет, вероятно, ты сможешь разобраться в моей тяжелой жизненной ситуации, – заявила она.

И пришлось мне выслушивать стоны Эли на тему: «Ну почему все подруги давно замужем, а я одна никому не нужна?».

– Я готовлю лучше любого повара, – причитала она, – за собой слежу, лишнего веса ни грамма, маникюр-педикюр-прическа, у меня хороший оклад, собственная квартира – от бабушки досталась большая двушка, я москвичка в сто двадцать пятом поколении, умная, интеллигентная. Не женщина, а просто слиток золота! Нет, платины!

– Тогда лучше сказать – родия[4], – пробормотала я.

– Что? – не поняла Эля. И через секунду продолжила: – Да я ангел, а не человек! Но вот мужчины рядом нет. Думаешь, я капризничаю? Завыбиралась прямо? Хочу богатого, знаменитого, с депутатским значком? Нет, не нужен мне такой! Дайте обыкновенного! И что получается? На первом свидании все идет отлично. На втором, у меня дома, тоже вроде сначала все прекрасно. Но когда зовешь мужчину к себе, угощаешь приготовленным тобой потрясающим ужином, то он, конечно, понимает, что после кофе с пирожными надо перейти к новому этапу отношений. И вот я ухожу в ванную, возвращаюсь вся такая ароматная, сексуальная, грудь четвертого размера, причем родная, не силиконовая, а кавалера и след простыл. Сбежал! Начинаю ему звонить – трубку не берет. А на следующий день слышу из телефона: «Данный номер не обслуживается…» Знаешь, позавчера уборщица наша, Фарида, замуж вышла. Таджичка, в Москву недавно приехала, ножом-вилкой пользоваться не умеет, а ведь нашла, нашла, нашла себе парня! Он в клинике компьютерами заведует, с высшим образованием, с жилплощадью, машиной, сирота круглый. Почему Фариде, которая трех слов по-русски связать не может, повезло, а мне нет? Ответь, пожалуйста!

– Может, потому, что она не способна безостановочно болтать два часа подряд? – снова не сдержалась я.

Но Эля, кажется, совершенно не умела слушать собеседника и задала следующий вопрос:

– Ты замужем?

– Нет, – честно ответила я.

– Но хоть разок-то выходила? – не успокаивалась гостья.

– Четырежды пробовала завести семью, – призналась я, – а потом поняла, что мне лучше живется без штампа в паспорте.

– Четыре мужа… – с завистью протянула Эля. – Как же ты их заставила в загс пойти?

– Сами туда побежали, – улыбнулась я, – никого на аркане я не тащила. И после первого развода была уверена, что мне не стоит никогда идти в загс. Но видишь, как получилось.

– А сейчас кто-нибудь есть? – жадно поинтересовалась болтунья.

– Да, – призналась я, – очень приятный человек, профессор Маневин.

– И что, он тебя тоже замуж зовет? – не успокаивалась она.

Я улыбнулась.

– Да, предложение делал, но я пока не готова сменить статус свободной женщины на ярмо замужней дамы. Хотя, если уж совсем честно, Феликс мне нравится. У него два мопса. Замечательные собачки, одна черного окраса.

– Вот ты-то мне и нужна! – подпрыгнула Эля. – Помоги, пожалуйста!

– Рада бы, но как? – удивилась я.

Собеседница понизила голос:

– Майя Михайловна с удовольствием советы раздает, но что она о мужчинах знает? Сразу после школы выскочила замуж и жила счастливо сто лет. На всякий вопрос отвечает фразой: «Вот мой Олег Михайлович…» Конечно, Майечка умная, но у меня такое впечатление, что ей феноменально повезло. Они с супругом жуть как похожи были, даже отчество имели одинаковое. Я использовала Майины советы, но они не срабатывают! Понимаешь?

– М-м-м… – протянула я, опять демонстративно глядя на большие ярко-красные часы, украшавшие стену кухни. – Время просто галопом несется, а мне еще столько надо сделать. В супермаркет за продуктами, например, сходить.

И тут ожил городской телефон. Я схватила трубку и услышала мужской голос:

– Майечка! Обзвонился вам на мобильный, а вы не отзываетесь. Уже волноваться начал. Как наша договоренность? В силе?

– Простите, пожалуйста, – остановила я незнакомца, – Майя Михайловна вчера сломала ногу…

– Как? – воскликнули, перебив меня, на том конце провода. – Где?

– На улице, – вздохнула я. – Поскользнулась, упала и…

– Я имел в виду, в каком месте травмирована нога? – снова перебил незнакомец. – Помощь нужна? Куда отвезли Николаеву?

– Все под контролем, – успокоила я собеседника, – перелом лодыжки, не шейки бедра. Майя Михайловна лежит в прекрасном месте, в частном медцентре «Хирургия», пробудет там до полного выздоровления.

– А вы кто? – задал новый вопрос мужчина.

– Даша Васильева, – представилась я, – знакомая госпожи Николаевой, буду на время ее отсутствия ухаживать за котом Рудольфом. Простите, с кем я разговариваю?

Но из трубки вместо ответа полетели короткие частые гудки.

– То, что рекомендует Майя, подходит исключительно для ее мужа, – громко вещала Эля. – Я только сейчас это сообразила! Она мне посоветовала: «Сделай мужчине шоколадный торт, и он твой». Я послушалась, а Кирилл его даже не попробовал. Или это был Василий? А, неважно. И я, дура, этот торт раз семь пекла. Нет бы сразу понять: Олег Михайлович все с какао любил, а остальным парням, может, лимонный кекс подавай. Твои к чаю что требовали?

– У меня было четыре мужа, – напомнила я, – каждый имел свои пристрастия.

– Вот! – закричала Эля. – Как же хорошо, что мы подружились! Майечка Михайловна замечательная, но в личной жизни она уж очень скромная, а мне нужен совет от вампы.

– От кого? – не поняла я.

– Женщина, которая шагает по мужикам, как по грязи, называется вампа, – пояснила Эля. – Неужели никогда не слышала? Парни к вампе, как мухи на варенье, слетаются, наперебой в загс зовут, а она не соглашается, коллекционирует женихов. Скажи, как мне стать образцовой вампой? С чего начать? Поделись своим опытом.

– Никогда не была женщиной-вамп, – пытаясь не рассмеяться, возразила я. – Просто влюблялась в человека, и если он отвечал мне взаимностью, мы шли в загс.

Эля неожиданно схватила меня за руку:

– Умоляю, объясни, что я не так делаю? Отчего ни разу не вышла замуж? Мне ведь уже тридцать восемь!

– Правда? – удивилась я. – Вам столько не дашь!

– Ой, пожалуйста, давай без «вы», мы же лучшие подруги! – воскликнула гостья.

Я опять покосилась на часы. Путь от совершенно незнакомых женщин до «лучших подруг» мы проделали за три часа десять минут. До Парижа и то лететь дольше. Этак к полднику превратимся в сестер.

– Ну, скорей говори! – поторопила Эля.

– Рада бы помочь, но ведь я не знаю, как ты ведешь себя на свиданиях, – ответила я.

– Точно, – пробормотала Эля, – вероятно, дело в неких мелочах. Я их не вижу, зато мужчина примечает и улепетывает. Слушай! У меня сегодня назначена встреча со Степаном. Парень перспективный, не хочется его упустить. Я поэтому к Майе и примчалась – думала инструкции получить. А тут ты… И это здорово, что именно ты, а не она. Короче, приходи сегодня в семь ко мне. Идти недалеко, я живу через дорогу, сейчас адресок напишу. Посмотришь, как я со Степой общаюсь, и скорректируешь мое поведение. О’кей? Отлично. Жду!

Эля вскочила и хотела ринуться к двери, но я остановила ее:

– Погоди! Спасибо за приглашение, однако я вынуждена отказаться.

– Почему? – воскликнула гостья. – Неужели не хочешь помочь лучшей подруге? Заодно и поешь вкусно. Не хвастаясь, скажу: я готовлю так, что ты тарелку проглотишь.

Мне не хотелось обижать глупенькую Элю, поэтому я постаралась придумать железобетонную причину, не позволяющую мне сегодня совершать визиты.

– Рита… ну, та девушка, которая здесь будет ночевать… работает врачом, сегодня придет очень поздно, а Рудольфа Ивановича нельзя оставить одного, у него болит живот.

Эля нахмурилась.

– Скажу по секрету, отвратительный у Майи кот – капризный, избалованный. Ладно, тогда мы с парнем к тебе сами прирулим.

Я судорожно закашлялась, потом промямлила:

– Прости, я не собиралась принимать гостей.

– Не волнуйся, – защебетала Эля, – я все принесу: еду, выпивку, полотенца, постельное белье.

– Полотенца, постельное белье? – растерянно повторила я.

– У нас же второе свидание, – понизила голос Эля, – пора и того… самого… Значит, жди в девятнадцать ноль-ноль.

В первую секунду я обомлела – мне на жизненном пути до сих пор как-то не попадались особы, напролом шагающие к своей цели и не обращающие ни малейшего внимания на такие мелочи, как желания и чувства других людей. Потом я пришла в себя и поняла: Эля точно притопает сюда вечером с туго набитыми сумками и неким Степаном.

– Спасибо за приглашение, мы не опоздаем! – прочирикала гостья.

– Нет уж, лучше я к вам, – помимо воли вырвалось у меня.

– Отлично! – захлопала в ладоши Эля и бросилась в холл.

Я так разозлилась на себя, что даже не пошла провожать «лучшую подругу», осталась на кухне. Меня вывело из ступора пронзительное мяуканье Рудольфа Ивановича. Кот, похоже, тоже был доволен уходом чрезмерно назойливой и беспардонной гостьи и сейчас явно просил есть.

Я открыла баночку консервов «Кролик в нежном соусе», аккуратно наполнила розовую пластиковую мисочку, найденную в одном из кухонных шкафчиков, и сделала приглашающий жест рукой.

– Силь ву пле, месье!

Кошак легко вспрыгнул на разделочный столик, глянул на еду, повернулся ко мне и произнес с недоумением:

– Мяу?

Почему-то мне сразу стало понятно: Рудольф Иванович спрашивает, что это за дрянь подана ему на обед.

Я посмотрела на лист бумаги, пришпиленный на самом видном месте на стене, около электрочайника, и в очередной раз прочитала расписание дня любимого «сыночка» Майи Михайловны. Только не подумайте, что я имею в виду Сергея, своего старинного друга и жениха Риты. Нет, речь идет о коте.

Итак… «Подъем в шесть утра. Прогулка во дворе. Завтрак в шесть пятнадцать. Утром надо приготовить паровой омлет с добавлением натурального, не консервированного лосося. Рыбу брать дикую, а не выращенную в водоеме, иначе у котика возникнет аллергия. К омлету можно добавить овощи (проследить, чтобы в них не было ГМО и прочей гадости) или самостоятельно сделанные сухарики из ржаного хлеба. Буханку для крутонов покупать исключительно в магазине на улице Олеко Дундича, там выпекают хлеб по старинной технологии. От другого у Рудольфа Ивановича появляется метеоризм и колики. Внимание! Форточка на кухне не закрывается. Она специально сделана так, чтобы не захлопнулась. Рудольфу Ивановичу необходим свежий воздух, на кухне стоит газовая плита, при ее включении сжирается кислород».

Я посмотрела на окно, поежилась и опять уставилась на педантично составленную инструкцию. Можно не приводить замечательный документ полностью? Скажу лишь, что ровно в четыре часа дня котяру следовало угостить котлеткой из куриной печени, обжаренной в оливковом масле холодного отжима, исключительно испанского производства – от греческих же оливок кот, видите ли, впадает в меланхолию.

Ну, а теперь признаюсь: ознакомившись с написанным каллиграфическим почерком Майи Михайловны распорядком дня Рудольфа, я поняла, что не могу его соблюдать. Во-первых, мне жаль своего времени. Во-вторых, я не умею готовить парфэ из судака (кто бы мне объяснил, что это такое?) и не стану плясать под дудку вконец обнаглевшего Рудольфа. Кроме того, котяра чудовищных размеров, живот его буквально подметает пол, а хвост не обхватить и двумя ладонями. Конечно, толстый мурлыка смотрится умильно и кажется донельзя добродушным. Но последнее, как правило, ошибочно, у любого представителя кошачьих есть острые, как хорошо заточенные лезвия, когти. А насчет полноты могу сказать: ожирение – это прямой путь к скорой смерти.

Я погладила любимца Майи по спине.

– Ешь, что дали. Наша задача слегка сбавить вес.

Рудольф Иванович вывернулся из-под моей руки и разразился серией коротких звуков, которые следовало расшифровать так:

«Не пошла бы ты, Дарья, со своей диетой туда, куда хорошо воспитанный человек даже дворовую собачонку не пошлет».

Я рассердилась.

– Рудольф, запомни! Люди на Земле существуют отнюдь не для обслуживания обнаглевших животных. Коты же созданы природой, чтобы ловить мышей и крыс, то есть помогать людям. А вовсе не наоборот.

– Он не любит розовую миску, – вдруг произнес за моей спиной приятный тенор. – И Рудольф Иванович очень обижается, если к нему обращаются без отчества.

От неожиданности я вскрикнула. Повернулась и задела локтем красивую, похоже, старинную фарфоровую чашку. Та шлепнулась на плиточный пол и развалилась на несколько осколков.

Глава 3.

– Извините, пожалуйста, я не хотел вас напугать, – расстроился паренек, тихо вошедший в кухню.

Мальчику было на вид лет четырнадцать-пятнадцать, симпатичный, с ямочкой на подбородке. Приятное впечатление портил хмурый вид и длинные, раздвоенные мочки ушей.

– Лучше всего у человека, как правило, получается то, чего он делать не собирался, – мрачно произнесла я, разглядывая осколки.

Надеюсь, это не самая любимая чашка хозяйки. В противном случае будущая свекровь смертельно обидится на Риту.

– Это самая любимая чашка Майи Михайловны! – воскликнул юноша. – Неловко получилось!

– Вы кто? – наконец-то сообразила поинтересоваться я. – Как проникли в дом?

– Майечка Михайловна никогда дверь не запирает, – пояснил парень. – Вся клиника знает: если нужен совет или просто пожаловаться на судьбу хочешь, после обеда беги сюда. Майя Михайловна у нас психотерапевт. Ой, я не так сказал! Она не врач, но лучше любого доктора. С ее громадным жизненным опытом и…

– Понятно, – бесцеремонно перебила я посетителя, сменившего Элю. И повторила: – А вы кто?

– Ваня Лавров, – смутился гость. – Лежу в десятой палате. То есть не лежу, хожу повсюду, просто глагол «лежать» принято употреблять, когда речь заходит о больнице.

Я навесила на лицо приветливое выражение. Так, похоже, Гребнева забыла предупредить меня о некоторых нюансах. Мать Сергея не только кастелянша, но и доморощенный психолог, к которому обращаются как сотрудники лечебницы, так и пациенты. Похоже, капризный привереда Рудольф будет не самой большой моей проблемой. Я давно вошла в коттедж, но так и не успела распаковать чемодан, потому что примчалась Эля. А теперь, здравствуйте, появился Ваня. Надо остановить поток особ, нуждающихся в моральной поддержке. Я улыбнулась.

– Меня зовут Даша, я буду приглядывать за котом днем, а ночевать здесь будет Маргарита Гребнева. К сожалению, Майя Михайловна попала в больницу – она сломала ногу.

– Ой-ой! – испугался Иван. – Вот беда!

– Приятного мало, – согласилась я. – Но, к счастью, травма самая обычная, без осложнений. Однако учитывая возраст пациентки, ее продержат в палате до полного выздоровления. Не могли бы вы предупредить народ в лечебнице об отсутствии Николаевой? Мне не хочется, чтобы сюда постоянно заявлялись незнакомые люди. Ваня, вы меня слышите?

– А? – встрепенулся ушедший в свои мысли парнишка. – Я ей позвонил на сотовый, а она не отвечает. Теперь понятно почему.

Я удивилась:

– Разве в больнице не слышали о том, что случилось с Майей Михайловной? Очень странно. Неужели никто не забеспокоился, когда кастелянша не появилась на работе? Сегодня сюда уже заглядывала одна девушка и тоже поразилась, узнав, что Николаевой нет.

Иван сгорбился и, прислонившись к стене, пояснил:

– Майечка взяла ради меня недельный отпуск. И клиника-то большая. Хозчасть находится в подвале, туда не все сотрудники спускаются. В нашем коридоре, например, никто про перелом не слышал. И в рабочее время не поговоришь, лучше домой прибежать. О господи! А как она получила травму?

– Упала на улице, поскользнулась, – ответила я. – Хорошо, под машину не угодила, рухнула-то с тротуара прямо на проезжую часть.

Понятно, почему до Эли не дошло известие о происшествии, Майечка, оказывается, решила отдохнуть от нее во время отпуска.

– Можно сесть? – прошептал Лавров. Затем, не дождавшись разрешения, шлепнулся на стул.

– Вам плохо? – испугалась я. – Позвать врача?

– Нет, ни в коем случае, – все так же шепотом откликнулся Ваня. – Так я и знал! Кожей чувствовал опасность, отговаривал Майечку, просил ее не вмешиваться, предупреждал – он убийца. Но она такая заводная, увлекающаяся… Ее специально толкнули, из-за меня. Хотели… Ой! Не буду произносить вслух страшное слово.

– Кто убийца? – удивилась я.

– Николай Петрович, – выдавил из себя юноша. – Точно, это его рук дело. Сначала он уничтожил мою сестру, затем, когда сообразил, что Майя Михайловна идет по следу…

Парень закрыл лицо руками. Мне стало не по себе.

– Ванечка, вы лечитесь в клинике неврозов? А что с вами случилось? Устали от учебы? Или перенесли стресс?

Странный гость потер глаза кулаками.

– Меня сюда Николай Петрович определил. После того, как от мамы избавился.

– Чьей мамы? – не поняла я.

– Моей, – грустно пояснил Иван. – Ее Регина Львовна звали. Разве она могла умереть от сердечного приступа? Ведь была же не старой.

– Всякое случается, – ответила я.

Иван молитвенно сложил ладони, вытянул руки вперед и жалобно произнес:

– Пожалуйста, найдите ее!

Я снова впала в недоумение.

– Майю Михайловну? Она лежит в очень хорошей больнице, беспокоиться за нее не стоит.

– Я говорю о папке с документами, – лихорадочно зашептал Ваня. – Майя Михайловна позавчера прислала мне эсэмэску. Сейчас… Где же она? Ага, вот. Читайте…

Прямо перед моим носом очутился самый дешевый телефон. Странно: подросток хорошо одет, пострижен явно у дорогого парикмахера, находится в клинике, услуги которой стоят больших денег, и пользуется копеечной трубкой? Будь Иван взрослым мужчиной в костюме за десять тысяч долларов, я б не удивилась. Многие весьма обеспеченные люди пользуются зажигалками, купленными на кассе в супермаркете, и электронными часами, приобретенными в мелкой лавке. Но для тинейджера крайне важно, какой гаджет у него в кармане, ведь чем круче модель, тем больше твой авторитет у ровесников. Может, родственники не хотят баловать парнишку? Одевают его дорого, а на сотовом решили сэкономить?

– Ну, читайте же! – поторопил меня Лавров.

Я сосредоточилась на эсэмэске. Текст был такой: «Знаю все. Расскажу при встрече. Осталось побеседовать с одним мужчиной. Приходи во вторник, около четырех».

– Видите? – грустно сказал Ваня. – Майя Михайловна – гений сыска… а он ее толкнул… хотел убить, как Анечку… не получилось… Зачем ему двое? Он и меня, наверное, собирался… но мамочка…

Парнишка вцепился пальцами в край стола, а я попятилась в сторону двери. Вроде в клинике неврозов не должны содержаться буйнопомешанные? Насколько я знаю, в частных лечебных заведениях находятся люди, которые устали от тяжелой работы, или те, кому довелось пережить сильный стресс. Рита рассказывала, что пациентов никак не ограничивают в передвижении по зданию и парку, прекрасно кормят, развлекают и стараются не пичкать большим количеством таблеток. Здешние врачи увлекаются гомеопатией, предписывают всем посещать спортзал, не разрешают пользоваться мобильными, резко отрицательно относятся к телевизору, компьютеру и уповают на психотерапию. В больнице прекрасная бальнеолечебница с огромным бассейном, обширная библиотека и шеф-повар итальянец. Все это вместе больше напоминает фешенебельный санаторий, чем больницу, на соблюдение режима дня здесь смотрят сквозь пальцы и палаты подопечных не обыскивают. Если кто-то из дорогих клиентов категорично заявит, что не представляет себе жизни без айпада, лечащий доктор разведет руками и ответит:

– Рекомендую оставить планшетник дома, но если вы настаиваете, спорить не стану.

Вот Ивану, например, можно пользоваться сотовым.

Умалишенных, способных причинить вред себе или другим людям, здесь быть не должно. У мальчика просто сдали нервы, мне не стоит его опасаться.

Пытаясь таким образом убедить себя в безобидности гостя, я пятилась к двери и в конце концов уперлась спиной в стену около буфета.

– Не бойтесь, – вдруг вполне внятно произнес юноша, – я не псих. Просто ужасно расстроился из-за того, что разгадка тайны опять отодвигается. Прямо рок какой-то! Мне нужен номер мобильного Майечки. Вы его знаете?

Я чуть успокоилась и сказала:

– В вашем телефоне эсэмэска от Майи Михайловны. Значит, там есть и номер, с которого ее послали.

Ваня заморгал.

– Я же не дурак! Звоню, но автомат бубнит: «Абонент недоступен». Вот я и подумал, вдруг у Майечки еще контакт есть, о котором я не знаю. Что мне делать? Куда пойти? Я очень боюсь! Только не думайте глупости, я совершенно здоров. Сюда попал по желанию Николая Петровича, боюсь с ним спорить. Я в полном отчаянии. Как дальше жить? Вернуться домой? Так отчим убьет меня непременно! В больницу отправил специально, чтобы потом, когда меня с балкона скинет, сказать: «Сын после кончины матери от горя рехнулся, вот и решился на суицид. Я его в клинику неврозов уложил, но там не помогли». И мне никто не верит, вы в том числе. Одна Майечка поверила, решила помочь, а он ее под машину толкнул. Извините, я говорю путано…

Иван обхватил себя руками и затрясся.

– Давай попьем чайку, – предложила я. – А ты постараешься успокоиться и объяснить внятно, что случилось.

– Вы мне поможете? – с надеждой спросил парнишка. – Жутко быть совсем одному в мире! Могу я вам довериться? Не пойдете к Николаю?

Я включила чайник.

– Я умею хранить тайны. И понятия не имею, кто такой Николай, значит, не смогу к нему обратиться. Рассказывай все. Иногда стоит поговорить с незнакомым человеком. Глядишь, и я смогу дать совет.

Иван начал ломать пальцы и кусать губы. Я достала из пачки пакетик, опустила его в кружку и залила кипятком. Мальчик, наверное, ходит в девятый или десятый класс…

Мне очень жаль современных подростков, они находятся под тяжелым прессингом как учителей, так и родителей. Многие панически боятся ЕГЭ, но пытаются скрыть свой страх. Добавьте сюда личные неприятности, переживания по поводу внешности, полноты-худобы или неуклюжести, немодной одежды, отсутствия всяких гаджетов, и станет понятно, почему у подростков случаются нервные срывы. Большинство родителей озабочено лишь отметками чада, о том же, какие демоны раздирают его душу, не задумывается. Мало кого волнует, что думают их дети о жизни и смерти, чего они боятся, чему радуются, от чего могут заплакать. В принципе, понять подростка легко, надо лишь вспомнить, каким ты сам был в его возрасте, восстановить в памяти свои собственные глупости, обиды, претензии к папе-маме, товарищам и учителям. Только честно! Все повторяется, у вашего ребенка примерно те же проблемы. Но ему труднее, чем вам, ведь поток информации, который усваивает сегодняшний школьник, намного больше, а в обществе слишком много злобы, агрессии, зависти.

Мне лет этак в семнадцать некому было рассказать о своих душевных переживаниях. Разве бабушка могла понять внучку? А подружки, если узнают о том, что тебя тревожит, тут же разболтают об этом… Похоже, у Вани та же ситуация. И у него сильно расшатаны нервы. Вон как у паренька трясутся пальцы, а по лицу расползаются красные пятна.

Я пододвинула к нему чашку, достала из холодильника сыр, быстро соорудила бутерброд и сказала:

– Давай ешь. На сытый желудок жизнь кажется веселей.

Лавров вздохнул.

– Вы говорите, как моя покойная мама. Прямо ее слова про желудок. И вообще, вы на нее похожи. Очень. И фигурой, и прической. И глаза почти такие же. Если чуть прищуриться, то кажется, что она вернулась. Я вам доверюсь. Вы не можете меня обмануть. Если человек на кого-то похож внешне, то и души будут родственные.

– Не всегда так, – тихо произнесла я.

Но Иван не услышал моих слов, заговорил дальше…

Он шел домой из школы, решил купить мороженое, забежал на рынок, увидел ларек, протянул продавщице деньги, а та вдруг спрашивает:

– Твою маму случайно не Региной Львовной зовут?

Мальчик очень удивился:

– Да. А как вы догадались?

Торговка показала на цепь родинок, охватывающих запястье Вани.

– Приметный «браслет». Больше ни у кого такого не видела, только у Регинки и ее дочки Ани. Вот и поинтересовалась.

– У моей мамы такие же, – подтвердил Ванечка. – А вот у папы их нет.

– Юрка красавец… – мечтательно протянула продавщица. – По нему весь наш двор сох, бабы Регинке завидовали – такого мужика отхватила. Хорош собой, не пьет, не курит, жену на руках носит, дочку балует, зарабатывает много. Не чета нашим мужьям, которые лишь о бутылке думают. Я всегда знала: Юра из нищеты беспросветной вырвется. И точно! Он квартиру купил, и уехали вы из нашего дома. Как мать-то живет? А Анечка? Небось твоя сестра совсем уж невеста.

– Простите, вы ошиблись, – пролепетал ошарашенный Ваня, – моего отца зовут Николай, и я один ребенок в семье.

– Погоди, погоди… Что ты сказал? Какой Николай? Забыл, как родителя кличут? Юрка Бибиков был дальнобойщиком, фуры гонял за границу, дома редко бывал, зато семью обеспечивал хорошо и из нашего Ново-Дрондунова увез. Перебрались вы, как все до сих пор думают, в престижный район, – хрипло протянула тетка.

– Ново-Дрондуново? – окончательно растерялся Ваня. – Родители никогда не говорили, что жили в таком месте.

– Шутка! – засмеялась мороженщица. – Это я так нашу улицу называю, на самом деле она Новодонская была, теперь переименована в бульвар Коваленко. Но от смены таблички ничего не изменилось, по-прежнему на задворках общества обитаем. Так как Анечка поживает?

– Кто? – напрягся Иван.

– Сестричка твоя, – пояснила продавщица. – Ей годика три-четыре стукнуло, когда твои родители съехали. А ты, значит, у них уже на новой жилплощади родился. Ну и правильно! Юра умный, сначала хоромы приобрел, а уж потом сынишку сделал. Ха-ха!

– Вы меня с кем-то перепутали! – воскликнул Иван. – С другим мальчиком, у которого тоже на запястье браслет из родинок есть. Сестры у меня никогда не было. Родители познакомились в институте. Папа не водил трейлеры, он хирург. Мама стоматолог.

– Точно, – кивнула тетка, – Регина зубы людям лечила. К ней в очередь записывались, совсем не больно сверлила и пломбы ставила навек. А отец твой Юра Бибиков. И сестру я распрекрасно знала, очень бойкая девочка была, вечно бегала и громко кричала во дворе. Скажи матери, что Светка Перепечкина привет ей передает. Фамилия у меня смешная, ты запомнишь. Дай-ка карандаш и бумагу…

Окончательно сбитый с толку Ваня порылся в портфеле и протянул торговке ручку с блокнотом. Она, сильно нажимая, написала ряд цифр.

– Во, мой мобильный. Может, мать звякнет. Пообщаться охота. Она где сейчас работает?

– В стоматологической лечебнице доктора Темкина, – ответил подросток.

– Здорово! – обрадовалась продавщица и вдруг закашлялась.

Ваня, ощутив сильный запах перегара, отступил на шаг.

– Продиктуй-ка мамкин номер, – потребовала Перепечкина. – Мне давно пора виниры сделать, авось Регинка по старой дружбе скидку даст.

– Я его наизусть не помню, а свой сотовый в школе потерял, – соврал Иван. – Извините, не назову телефоны родителей. Они вместе с трубкой пропали.

Глава 4.

Ваня пришел домой и вечером поведал о разговоре с продавщицей мороженого маме. Та засмеялась.

– В Москве полно сумасшедших. Забудь про нее. Твой папа Николай Лавров, замечательный хирург. И у нас нет других детей, кроме тебя. Никаких девочек в семье не было. Правильно сделал, что мой телефон женщине не дал.

– Но Светлана знает твое имя и отчество, – напомнил Ваня. – И она обратила внимание на родинки, сказала: «У Регины такой же «браслет» на руке». Значит, вы встречались.

– Вполне вероятно, – без тени волнения ответила мама. – Ко мне приходит много пациентов, они часто обращают внимание на внешность врача. Очевидно, я лечила эту Перепевкину.

– Перепечкину, – поправил Иван.

– Подожди-ка! – воскликнула мать. Затем, схватив трубку городского телефона, куда-то позвонила и сказала: – Леночка? Регина беспокоит. Не в службу, а в дружбу, глянь в нашей базе, приходила ли когда-нибудь в поликлинику некая Светлана Перепечкина. Ой, да, очень надо! Хорошо…

Потом она посмотрела на сына.

– Побеспокоила заведующую регистратурой со своего прежнего места работы. Хотя столкнуться со мной продавщица могла где угодно. Забудь о ней. Скорей всего она не в себе. Или просто алкоголичка. Сам же говорил, от нее перегаром несло.

Через час мать постучалась в комнату к Ване.

– Тайна раскрыта. Десять лет назад я лечила зубы Перепечкиной, которая пришла в поликлинику по страховке от предприятия. Но когда наша бухгалтерия выставила счет, выяснилось, что полис поддельный. Короче, Светлана – мошенница. Сделай одолжение, не ходи больше на рынок, не покупай у мерзавки мороженое, не общайся с ней. Перепечкина плохой человек. Увидела родинки на твоей руке и напридумывала невесть чего.

Иван хотел было сказать: «Если человек не заплатил за услуги дантиста, очень глупо затевать разговор с его сыном, да еще просить передать матери свой номер». Но почему-то промолчал. А мама воскликнула:

– Передам-ка я телефон сей особы на свое прежнее место работы! Пусть отдел безопасности с нахалкой разберется. Пообещай никогда не заглядывать на базар и не покупать там сладости, лучше зайди в супермаркет.

Ване всегда, даже летом, бывает зябко, поэтому он редко открывает окно. В ту ночь он никак не мог уснуть, вертелся с боку на бок. И в конце концов распахнул окно, понадеявшись, что свежий воздух подействует как снотворное. Но ожидания его не оправдались, Иван лежал, не смыкая глаз. Внезапно до его носа долетел запах сигаретного дыма, и он понял, что отец вышел на балкон покурить.

У Лавровых большая двухэтажная квартира, все окна которой выходят на одну сторону. Спальню родителей от детской отделяет библиотека. В любую пору года Николай Петрович выходит подымить на лоджию. И любит в это время говорить по телефону. Пару раз до Вани доносился его голос, но отец, конечно, не догадывался, что сын может слышать его беседы.

В ту ночь лежавший без сна Иван услышал сначала голос матери:

– Что же делать?

– Заткнуться! – резко ответил всегда вежливый отец. – Закрой рот навсегда. Об Ане все давно позабыли. Мы сделали все, чтобы так произошло. Ванька носит мою фамилию, остальное похоронено. Мы смогли сохранить полную тайну. Выкрутились.

– Выкрутиться хотел ты, – заплакала Регина Львовна. – Кто принял решение убить Анечку? Бедная моя девочка, ее больше нет…

– Идиотка! Дура! Кретинка! – пошел вразнос отец. – Девчонки никогда не существовало на свете. Точка!

– Она была, – зарыдала мама. – Я двадцать седьмого января, в годовщину ее смерти, и шестнадцатого марта, в день рождения, всегда езжу на могилку и…

– Куда ты ездишь? – ахнул Николай Петрович.

Регина Львовна замолчала.

– Живо говори правду, пока я тебя, дебилку, не убил! – взревел он.

Ваня окаменел. Никогда ранее отец не позволял себе подобных выражений. Он всегда нежно говорил с женой, не спорил с ней. А вот мама, наоборот, могла устроить ему скандал по пустяковому поводу. Иван, очень любивший своих родителей, всегда считал папу излишне мягкотелым, подкаблучником, не способным возразить матери. И вдруг такая агрессия!

– Прости, Коленька, но как же без могилки? – простонала мать. – После того, как… как Валентина Гавриловна очутилась в доме престарелых…

– Умереть не встать! – перебил ее муж. – Сегодня просто день счастливых открытий… Откуда ты знаешь, что происходит с твоей матерью?

– Мила рассказала, – смущенно призналась Регина Львовна.

– Час от часу не легче! – повысил голос Николай Петрович. – Ты забыла, какое условие тебе при рождении Ани выдвинули родители? Неужто выкинула из памяти слова своей младшей сестрицы? А вот я помню, как ты плакала, передавая мне речь Людмилы, которая встала на сторону Валентины Гавриловны и Льва Юрьевича, и помню, что она заявила: Горкины навсегда вычеркнули из семьи Регину, прокляли ее новорожденного малыша. И после этого ты общаешься втайне от меня с матерью и Людмилой? У меня нет слов!

– Я их голоса почти пятнадцать лет не слышала, – принялась оправдываться Регина Львовна. – Но года три назад мне внезапно на работу позвонила Мила и сказала, что нашла меня через Гугл – мои данные есть на сайте клиники. Сестра сообщила следующее: «Мать страдает старческим слабоумием, находится в частном доме престарелых. Я замужем за богатым человеком, мы уезжаем на ПМЖ в Лондон. Понимаю, что ты не захочешь навещать маму и навряд ли после всего ею сделанного тебя волнует ее судьба, но все же хочу поставить тебя в известность – она живет в комфортных условиях, о ней прекрасно заботятся, и так будет продолжаться до ее смерти. Прости меня, пожалуйста, за то, что много лет назад я была жестока по отношению к тебе и малышу. Теперь я сама мать и понимаю, как гадко тогда поступила. Если ты испытываешь материальные трудности, только скажи, мой муж купит тебе квартиру, даст денег на обучение ребенка».

– Как мило! – с сарказмом воскликнул Николай Петрович. – И как благородно! Пристроив мать в комфортабельный приют и собираясь сбежать из нестабильной России в сытую Англию, твоя сестричка, жена богатенького Буратино, вознамерилась сбросить пару крошек со своего барского стола в нищие ручонки ближайшей родственницы… И что ты ей ответила?

– Правду, – твердо произнесла Регина Львовна. – Сказала, что ни в чем не нуждаюсь и прошу забыть мой номер телефона. Это все. Более Людмила на моем горизонте не появлялась. Понятия не имею, что с ней и с… Валентиной Гавриловной. Но я подумала… раз больше никто не будет ходить на кладбище… ну… э… в общем, на могиле отца есть табличка: «Анечка Лаврова». Мне делается легче, когда посижу у оградки, положу букетик.

– Анечка Лаврова… – зло повторил Николай Петрович. – Тебе следовало бы написать Бибикова. Забыла, что твоим мужем тогда был Юрий? Анну я не удочерял, усыновил только Ивана.

– Не первый год мое сердце рвется на части, – снова заплакала Регина Львовна. – Как ты мог убить мою дочь?

До слуха Вани донеслись несколько сочных шлепков, затем отец гаркнул:

– Опять завела ту же песню? Наслушался я твоих стонов! Ах, ах, оденем ее в платьице, завяжем бантики… Вспомни, какой пакостницей была твоя дочурка! Кто избаловал ее до безобразия?

– Я, – прошептала мать, – одна я. Потому что знала: скоро ты ее убьешь.

– Анны Бибиковой больше нет! – отрезал отец.

– Нет, – еле слышно произнесла мать.

– У нас есть Ваня, и он не Бибиков, а Лавров, – уже спокойнее произнес Николай Петрович, – забудь про Анну, радуйся мальчику. Вспомни, сколько проблем я разгреб, чтобы его усыновить и чтобы никто ничего не заподозрил. Забыла о моих стараниях?

– Прости меня, Коленька, – вновь всхлипнула Регина Львовна, – я скотина неблагодарная. Завтра же могилку Ани уничтожу, сниму табличку.

– Не стоит, – сказал муж. – Если ты успокаиваешься, когда ходишь на кладбище, значит, пусть все так и останется. Но по-моему, глупо себя обманывать, тела-то там нет.

– Нет, Николенька, – эхом отозвалась мама.

– И его там никогда не было, – безжалостно закончил отец. – Мы с тобой хорошо знаем, где Анна. Верно?

– Да, – промямлила мать.

– Девочки у нас не было, – жестко повторил, как отрубил, отец, – хватит. Вычеркни из памяти все, что связано с Бибиковым. Пойми, наконец, Аня не могла жить. Мы бы все равно ее лишились – лет в двенадцать-тринадцать, когда пубертатные изменения начинаются. И вот тогда это стало бы трагедией. А в четыре года? Ребенок в этом возрасте еще не человек, так, личинка. Он себя как личность не осознает. Все прошло гладко, безболезненно для девочки, она умерла, ничего не поняв. Давай ее наконец-то забудем. У нас есть Ваня, мы оба очень его любим. Ваня Лавров. Он никогда не был Бибиковым.

– Но где гарантия, что мальчик не встретит других людей, которые ему сообщат про Анну? – спросила Регина Львовна.

– А кто в курсе-то? – усмехнулся Николай Петрович. – Валентина Гавриловна, как ты сейчас сказала, совсем лишилась ума, у нее старческая деменция[5], бабку содержат в психиатрической лечебнице. Кто ей поверит? Людмила в Лондоне. Кто еще? Юрка? Он будет молчать. И что, в конце концов, знает Бибиков? Расскажет правду о вашем браке? Сейчас это уже никого не волнует. Проехали. Живем счастливо дальше.

– Ты забыл про дом на Новодонской! – вдруг закричала Регина Львовна. – Кое-кто еще вполне нормален, не все старухи безумны. Свидетелей тьма! Все помнят Аню!

– Новодонская теперь называется бульваром Коваленко, – попытался успокоить ее муж. – Учитывая привычки аборигенов, думаю, девять десятых из тех, кто видел Анну, давно спились, а выжившие забыли, как их самих зовут.

– Светка-то опознала Ванечку, – напомнила ему супруга, – по родинкам. Вдруг еще кто-то таким же глазастым окажется? Телефон она свой дала, сказала, хочет зубы лечить.

– Забудь! – буркнул муж. – Я с ней разберусь, она к нам никогда не сунется. Конец разговорам! Завтра же отвезу парня в свою клинику, пусть ему эти чертовы отметины удалят. И все. Никаких проблем. И подумай, ну что страшного, если кто-то вспомнит Аню? Девочка умерла от неизлечимой болезни, есть документ. Что нам грозит? Ваня никогда ничего не заподозрит.

– Нет, – перебила Регина Львовна, – так нельзя. Я решила рассказать Ване правду.

– Офонарела? – выпалил отец. – Совсем…

Иван вздрогнул. Николай Петрович никогда не употреблял матерных слов и вдруг выругался в лицо любимой супруге.

– Не могу я вечно жить в страхе, – продолжала мама. – В день смерти Ани ты убеждал меня, что истина никогда не выплывет на свет.

– Правильно, и не всплывет, если сами глупостей не наделаем, – перебил ее Николай Петрович. – Хватит истерик. Устал от твоих постоянных слез по ночам, от нытья и припева: «Девочку убили». Возьми себя в руки! А может, тебе опять таблеток попить? Только не тех, что раньше, сейчас есть препараты получше. И я тебя не обманывал, все концы утоплены в глубокой воде.

– А Светлана Перепечкина? – снова захныкала мать. – Она, по твоему мнению, дура, зато внимательная. Узнала «браслет», наговорила Ване всякого, жонглировала фамилией Бибиков. Баба помнит и Юру, и Анечку мою несчастную. Сегодня прозвенел первый звонок. Светка…

– Сказано, забудь о твари! – взревел муж.

– Тише, – взмолилась мама, – мы на балконе.

– Два часа ночи, все давно спят, – возразил Николай, но орать перестал. – Запомни, дура: если посмеешь рот открыть, я тебя в порошок сотру. Ты никакого права не имеешь самостоятельно что-то решать.

Мать зарыдала, послышались странные звуки, словно по полу прыгает гигантская лягушка. Затем через открытое окно в спальню Вани вновь потянулся запах дыма. Ваня перегнулся над подоконником и увидел отца. Он остался один, смотрел вдаль, стоя в профиль к сыну. Мальчик не мог как следует рассмотреть его лицо, но щека отца казалась окаменевшей. Он глубоко затянулся, затем швырнул сигарету вниз, произнес сквозь зубы: «Сука!» – и выпрямился. Испуганный Иван живо спрятался, и через пару секунд до его ушей долетел характерный скрип – человек, которого Иван всю жизнь считал родным отцом, закрыл дверь балкона изнутри супружеской спальни.

Глава 5.

На следующий день Николай Петрович разбудил сына около шести утра.

Лавров работал главврачом в частном медицинском центре, сам оперировал, на работу он укатывал без пятнадцати семь. А Ваня уходил в школу около девяти, первый урок в его гимназии начинается в десять. И еще вчера, приди отцу в голову идея вытащить сына из-под одеяла в несусветную рань, мальчик бы начал ныть: «Зачем? Спать хочу! Отстань!».

Но подслушанный ночью разговор так испугал Ивана, что его вымело из теплого гнездышка за секунду.

– Сегодня на занятия не пойдешь, – приказным тоном заявил отец, – едем ко мне в клинику. Завтракать нельзя.

Ваня молча кинулся в ванную.

– Эй, почему ты ничего не спрашиваешь? – удивился отец.

Ваня понял, что его послушание выглядит подозрительно, но не сообразил, что ответить. Слава богу, на помощь пришла мама.

– Да он же еще спит! Всегда такой, когда из-под одеяла выбирается. Сейчас умоется и оживет.

Иван мысленно поблагодарил ее и, сев в машину отца, постарался вести себя как обычно – стал интересоваться, куда и зачем его везут, и даже слегка покапризничал.

Николай Петрович спокойно объяснил:

– Меня беспокоят родинки на твоем запястье, а сегодня в клинике принимает профессор Вуколов. Он редкий гость в столице, давно живет в США, в Россию прилетает лишь по приглашению богатых пациентов. Вуколов лучший специалист по родимым пятнам, у нас есть уникальная возможность проконсультироваться у гения. Если он велит удалить «браслет», сразу проведем операцию, поэтому я просил тебя не завтракать.

Ваня вцепился в сиденье.

– Испугался? – улыбнулся отец. – Не стоит дрожать. Общего наркоза не предвидится, применим местное обезболивание. Даю честное слово, ты не испытаешь неприятных ощущений. Пустяковое дело, через неделю позабудешь о том, что родинки были, шрамов не останется. Ну, подай гудок! Думаешь об онкологии? У тебя ее стопроцентно нет.

– Ага, папа, – выдавил из себя Ваня, который отлично понимал, что в его-то случае дело вовсе не в раке кожи.

Николай Петрович не обманул сына. Родинки быстро и безболезненно убрали каким-то аппаратом, запястье забинтовали, велели не мочить руку и оставили Ваню в палате до вечера. Отец неоднократно заглядывал к нему, Ване принесли вкусную еду, замечательные пирожные из местного буфета, можно было смотреть телевизор, играть в игрушки на айпаде. Отвези его папа в клинику неделей ранее, Ваня пришел бы в полный восторг и провел время в свое удовольствие. Но сегодня его душил страх.

Значит, правда то, о чем говорили отец с матерью? У него была сестра Аня, которую в четырехлетнем возрасте убил отец? Причем – сестра-близняшка? Мама упомянула день рождения дочки, шестнадцатое марта, а это ведь дата появления на свет его самого, Ивана. И вообще, оказывается, Николай Петрович ему совсем даже не родной папа, а отчим. Мама ранее была замужем за неким Юрием Бибиковым, Лавров потом усыновил мальчика. Значит, родители всю жизнь лгали ему? По рассказам мамы, она очень рано стала сиротой – ее предки скончались, когда дочь закончила десятый класс. Тогда она отправилась из украинского села, что близ городка Артемовска, в Москву. Поступила в медвуз, встретила там Николая, и некоторое время они жили в гражданском браке. Официально союз они оформили лишь после рождения единственного обожаемого сына…

На следующий день утром Ваня сказал, что у него болит рука, и попросил оставить его дома.

– Вдруг инфекцию занесли? – всполошилась мама.

– Нет, – засмеялся муж-хирург, – у нашего Ваньки другая тяжелая напасть, которая называется воспаление хитрости. Что, сегодня у тебя, сын, контрольная по английскому? Ладно, прогуливай.

Едва родители уехали на службу, Иван кинулся в их спальню и сделал то, что никогда ранее не приходило ему в голову, – нашел паспорт отца и посмотрел на штамп, поставленный в загсе. И сделал малоприятное открытие: брак Николая Петровича Лаврова был зарегистрирован всего десять лет назад.

Как все счастливые дети, Ванечка не интересовался жизнью папы и мамы до своего рождения. И он был не любопытен, не совал нос в ящик, где мать хранила всякие бумаги. Но на сей раз он учинил настоящий обыск. Увы, ничего особо значимого там не нашлось, кроме его метрики, из которой следовало, что Иван появился на свет в Москве у Регины Львовны Горкиной и Николая Петровича Лаврова. Ваня решил, что документ фальшивый. Если хирург, судя по штампу в паспорте, повел в загс свою избранницу на пять лет позднее, а их сын через некоторое время справит пятнадцатилетие, то после проведения самого простого арифметического действия становится понятно: мальчику исполнилось четыре года, когда его родители зарегистрировали брак. Чего ж они так долго ждали, если, по словам матери, обожали друг друга со студенческой скамьи? Ответ один: Регина была замужем за Юрием Бибиковым, имела детей не от Лаврова, сменила супруга, когда сын уже ходил в детсад. Новый муж усыновил Ваню, затем договорился с тетками в нужной инстанции, и те выдали метрику, в которой слегка поправили данные.

Ване стало страшно. Неужели у Регины и Юрия Бибикова были близнецы? Лавров не испытывал желания кормить двух детей от первого брака жены и решил оставить в живых Ивана, а девочку убил. Мать Регины, зная правду, порвала все отношения с дочерью и новым зятем, младшая сестра тоже прекратила общение с ними. Но почему они не помчались в милицию, не сообщили о смерти малышки?

Ваню от этих мыслей затошнило, он решил поговорить со Светланой Перепечкиной. Она оставила в его блокноте свой мобильный телефон, мальчик отдал листочек маме. Но продавщица очень сильно нажимала на ручку, отчего на нижней страничке остались отпечатки цифр. Иван взял простой карандаш, слегка заштриховал лист, и номер проявился. Он позвонил.

– Да? – ответили ему почти мгновенно.

– Меня зовут Иван, – представился паренек. – Вы сказали, что хотите полечить зубы со скидкой. Я сын Регины Львовны и…

Тихий голос прервал его:

– Мальчик, Светланы нет.

– Передайте, пожалуйста, что ей звонил Ваня, – попросил паренек, – это насчет посещения дантиста.

– Иван, – сурово произнесла женщина, – Светлане дантист больше не понадобится. Она умерла.

– Я же ее совсем недавно видел, – обомлел Ванечка, – мороженое у нее покупал.

– Такова жизнь, – вздохнула незнакомка, – сегодня ты жив, а завтра в морге. Светлана в среду под машину угодила. Так что не трезвонь, у нас хлопот с похоронами выше ушей.

Вот когда Иван перепугался по-настоящему. Он мигом вспомнил, как Николай Петрович во вторник ночью буркнул: «Я с ней разберусь. Она к нам никогда не сунется». Мальчик от ужаса покрылся потом, затрясся, рухнул на диван и – неожиданно заснул.

Следующую неделю Ваня провел, как под наркозом. Он пытался делать вид, будто ничего не случилось, ходил в школу, сидел у компьютера, вот только не очень хорошо получалось общаться с отцом и матерью. Раньше Ваня с большим удовольствием проводил время с родителями за ужином, в отличие от большинства тинейджеров он не пытался под любым предлогом удрать из дома. Но сейчас его передергивало от одной мысли, что придется разговаривать с теми, кто его так беззастенчиво обманывал.

Впрочем, ложь насчет того, что Николай Петрович ему не родной отец, мальчик еще мог простить. Он никогда не встречался с Юрием Бибиковым, не испытывал к нему никаких чувств, всю свою жизнь считал Лаврова отцом и был готов и дальше относиться к нему так же. Иди речь только об усыновлении, Ваня бы и глазом не моргнул. Но отчим оказался убийцей, а мать женщиной, покрывавшей преступника. Как можно забыть об убитой негодяем дочери и продолжать жить с ним? Как поступит Лавров, если поймет, что Ване известна правда? С кем можно посоветоваться? Следует ли ему, Ивану, направиться в полицию и рассказать там об открывшейся ему информации? Хорошо ли доносить на Николая и мать, как Павлик Морозов? Правильно ли молчать и делать вид, будто в семье все по-прежнему?

Через три дня мучений Ваню обсыпало красными пятнами, у него поднялась температура, и родители, решив, что у сына аллергия на что-то, велели ему сидеть дома.

В четверг вечером, придя с работы, Регина заглянула в комнату сына и спросила:

– Тебе лучше?

– Немного, – ответил Иван, не отрывая взгляда от монитора компьютера.

Мама села на край письменного стола и неожиданно сказала:

– Нам надо поговорить. Вдвоем, без папы. Только дай честное слово, что никогда не расскажешь ему, о чем мы сегодня беседовали.

Ваня еще больше испугался. Похоже, мать решила открыть ему правду. Но Ване совершенно не хочется ее слушать! Пока он хоть может изображать, что все отлично, а вот если мать выложит перед ним грязное семейное белье, потребуется как-то реагировать на информацию. Придется срочно решать: продолжать жить с убийцами и обманщиками, закрыв глаза на все, совершенное ими, или уйти из дома. Но куда идти-то? На последний вопрос ответа не было.

– Ну, – поторопила мама, – согласен хранить тайну?

– Может, не надо, мам? – промямлил Ванечка. – Я вообще-то болею, голова кружится, температура вроде опять поднимается.

– Выглядишь ты нормально, – не сдалась мать. – И я хочу побеседовать, пока папа не пришел. Пусть это будет наш секрет.

– Нехорошо иметь от отца тайны, – продолжал сопротивляться Иван, – неправильно.

– Верно, сынок, – раздался из коридора знакомый голос, и в комнату вошел Николай Петрович. – В нормальной семье ничего не делают втихомолку.

Мальчика передернуло от лицемерия отчима, а застигнутая врасплох мама забормотала:

– Я хотела сделать сюрприз… э… ну… скоро твои именины, надо подготовиться, обсудить, где отмечать…

Ваня старательно не отрывал глаз от компьютера. Ну и глупость сказанула мать! День рождения отца будет через десять месяцев. Рановато думать о выборе ресторана.

Николай Петрович взял жену под руку:

– Сделай лучше мне чаю. Не мешай парню доклад писать, потом пошушукаетесь насчет подарка. Вообще-то я хотел вручить список пожеланий медведю Пафнутию. Как думаешь, Вань, он по может?

Несмотря на неприятную ситуацию и страх, теперь постоянно испытываемый перед отчимом, Иван заулыбался. В доме Лавровых существовала такая традиция – незадолго до своего дня рождения Ваня составлял перечень того, что хотел получить в подарок, и вкладывал листок в карман штанишек большого плюшевого медведя. Почему топтыгина звали Пафнутием и как завелась эта привычка, Ваня не помнил, но до сих пор прибегал к помощи игрушки. И как правило, Пафнутий его не подводил.

Глава 6.

Родители ушли, а Иван лег в кровать и притворился спящим. Минут через десять дверь в детскую приоткрылась, и отец сказал:

– Ваняша, пойдем ужинать.

Мальчик старательно засопел. Хирург подошел к постели, постоял пару секунд, потом подоткнул со всех сторон одеяло и ушел, а Ваня неожиданно быстро заснул по-настоящему.

Ночью его разбудил шум и звук голосов. Он вышел в коридор, увидел незнакомых женщин, отца, перепугался и спросил:

– Что случилось?

Николай Петрович, ничего не сказав, бросился на лестничную клетку. Одна из теток поспешила за ним, вторая ответила:

– Мы «Скорая помощь». У твоей мамы плохо с сердцем, увозим ее в больницу.

– Она не умрет? – прошептал Иван.

– Ты уже взрослый, не побоишься один остаться? – продолжала женщина, проигнорировав его вопрос. – Папа едет с нами.

– Я тоже хочу! – воскликнул Ваня.

– В машине только одно свободное место, – отрезала тетка, – Николай Петрович прекрасный врач, от него будет больше толка, чем от тебя.

Когда взрослые покинули квартиру, мальчик помчался на балкон и успел увидеть, как со двора медленно, не включив сирену, выкатывает белый микроавтобус, а за ним джип отца. Его опять обманули! Во внедорожнике полно места!

Николай Петрович явился домой часов в одиннадцать утра, и по его лицу Ваня сразу понял: случилось несчастье.

– Нашей мамы больше нет, остались мы с тобой одни, сыночек, – произнес Лавров. – Будь мужчиной, держись.

Иван умчался в свою комнату и там зарыдал.

Как прошли дни до похорон, он не помнит. Его снова обсыпало красными пятнами, которые отчаянно чесались, и он расцарапал кожу до крови. В доме постоянно толкались люди, в основном коллеги Николая Петровича. Гости не оставляли хирурга ни на минуту одного. А к Ивану буквально прилипла женщина, которую все называли Юлей. Она теребила подростка, заставляла его глотать таблетки, мазать отметины вонючим кремом, совала в рот еду и довела Ваню своими заботами почти до истерики. Единственным местом, где мальчику удавалось спрятаться от навязчивой тетки, был туалет. Поэтому он взял айпад и заперся там.

В квартире было несколько санузлов, Иван ретировался в тот, что прилегал к ванной, и, чтобы хоть как-то успокоиться, стал читать свои любимые стихи. Лавров-младший абсолютный гуманитарий. Он увлекается поэзией Серебряного века [6], сам составляет вирши, которые никому не показывает, и ничегошеньки не смыслит в физике-математике-химии.

Не успел он перевести дух, как в дверь принялась стучать Юлия:

– Ваня, открой!

Паренек проигнорировал ее просьбу, но противная тетка не ушла, наоборот, удвоила старания:

– Тебе плохо? Ответь! Ванечка! Дорогой! Котик!

От последнего словечка у Ивана снова начался зуд, он потерял терпение и хотел было заорать: «Отвалите!» Но тут какая-то женщина с той стороны двери сказала Юлии:

– Прекрати!

– Он, наверное, сознание потерял, – зачастила приставала, – надо дверь выбить.

Только Иван подумал, что, пожалуй, лучше ему выйти, как из коридора донесся шорох, а затем вдруг откуда-то с потолка долетел голос этой самой второй женщины:

– Ты что творишь, а?

Ваня не удивился. Ванная и туалет имеют общую трубу вентиляции, поэтому звуки беспрепятственно проникают из одного помещения в другое. Значит, сейчас одной из посетительниц удалось затолкать зловредную тетку-прилипалу в ванную с джакузи.

– Мальчик внезапно лишился матери, – ответила Юлия, – он нуждается в сочувствии. Вот горе-то!

– Но не для тебя, – зло перебила другая женщина.

– Господи, Лика, что за слова? – возмутилась Юлия.

– Я знаю все! – перебила ее Лика.

– Что? – с вызовом поинтересовалась «прилипла».

– Думаешь, раз Регина скончалась, Коля твой? Гадина!.. – выругалась Лика. – Я же вижу, ты давно сафари на Лаврова открыла.

– Не неси чушь! – зашипела Юлия. – Я его операционная сестра, поэтому всегда рядом. Не повторяй тупые сплетни. Я не охочусь ни на чьих мужей.

– Верно, – неожиданно согласилась Лика, – из ружья в открытую не стреляешь, змеей вползаешь в чужую семью. Отстань от мальчика, не смей делать его объектом своих манипуляций.

– Дура! – гаркнула Юлия.

– Эй, можно руки помыть? – закричали из коридора.

Женщины перестали ссориться и ушли…

Иван прервал рассказ и посмотрел на меня.

– Понимаете? Лавров убил мою маму. Понял, что она готова раскрыть мне тайну, сообщить, куда подевалась Аня, и убил. Мама никогда не жаловалась на здоровье, по врачам не бегала. С чего ей внезапно умирать? Да еще сразу после того, как решила во всем мне признаться? Я же мигом догадался, о чем она рассказать собралась. А Николай этого допустить не мог. Он и с мамулей никогда не ругался… ну, кроме того раза, на балконе. Отец казался заботливым. А вскоре после похорон у нас поселились Юлия и Настя.

Я удивилась.

– Твой отец привел в дом другую женщину? А кто такая Настя?

– Дочь Юлии, – пояснил Ваня. – Она хорошая, на год старше меня, учится в институте. Мы с ней подружились.

– И как твой отец объяснил появление в квартире Юлии? – недоумевала я.

Иван сгорбился.

– Очень просто. У нас большая квартира, двухэтажная, восемь комнат. Родительская и моя спальни наверху, между ними библиотека. А внизу гостиная, столовая, кухня и три пустые комнаты. После маминой смерти Лавров нанял дом работницу, но та воровала деньги, и пришлось ее выгнать. Наверное, он пожаловался на работе, что готовить некому, и Юлия пришла обед сварить. Сначала просто к нам в гости заруливала, по хозяйству помогала, затем у нее дома пожар случился. Денег у Юлии немного. Она медсестра, но не такая, что больным уколы делает, а операционная, им родственники ничего за уход не дают. Квартиру ей снять не по карману, а еще ведь нужно свою двушку ремонтировать, новую мебель покупать. Юлия денег у отца за готовку-стирку-уборку не брала. Вот он и предложил ей ответную помощь. И похоже, прилипала у нас надолго задержится, никак ремонт в квартире не начинает. Она такая противная!

Я посочувствовала пареньку:

– Воспитывает тебя, постоянно делает замечания, ругает и хвалит свою дочь Настю?

– Вот и не угадали, – возразил Иван, – совсем наоборот. Заботливая до жути, шагу мне ступить не дает.

Мальчик широко раскрыл глаза, глупо заулыбался и запищал, явно пытаясь сымитировать голос Юлии:

– «Ванечка, покушай пирожков, специально тебе испекла. Ванятка, надень шапочку, простудишься. Ванюша, не сиди у компьютера, глазки испортишь. Котик, почему ты не доел супчик? Не нравится? Сейчас новый сварю».

Он передернулся.

– Ни на секунду не отстает. Лучше б она меня гнобила, а то прямо как шоколад с медом и взбитыми сливками. Зато Настю свою Юлия шпыняет. «Не тронь булочки! Зачем они тебе, и так задница толстая. Для Ванюши их испекла, он сирота. Не куплю тебе новые туфли, еще старые хорошие, я Ванечке свитер приобрела, ему одежка нужнее. Немедленно выключи канал с песнями, пусть Ванятка познавательную программу смотрит». Мне перед Настей неудобно, но она молодец, не злится на мать. Хоть ей и обидно. Пару раз я замечал, как Настя после материнской взбучки в ванную бежала и душ там включала. Наверное, плакала. Вот тупая Юлька-липучка! А я, видите ли, котик Ванятка…

Иван мрачно ухмыльнулся и замолк.

– А почему ты оказался в клинике? – задала я бестактный вопрос.

Подросток съежился.

– Мне плохо стало. То в жар кинет, то в холод. Желудок взбунтовался, тошнило постоянно, сон пропал. Я Николаю Петровичу пожаловался, а тот спокойненько так ответил: «Ваня! Я знаю про твои проблемы с математикой. Мне репетитор рассказал, что ситуация с алгеброй и с геометрией совсем невеселая. Понимаю, ты боишься контрольных, которые перед концом триместра начнутся, надеешься их из-за болезни пропустить. Но это неправильно. Нельзя голову в песок прятать, перестань симулировать, начинай усердно заниматься!» Только мне все хуже делалось. Что ни съем, наружу выскакивает, голова кружится, руки трясутся. В конце концов Юлия заметила, что я загибаюсь, и Николаю настучала. Мне он не поверил, а в словах липучки сомневаться не стал. Отвез меня к себе на работу, там по кабинетам протащил, и доктора поставили диагноз: невроз. То есть, по мнению врачей, в принципе я здоров, но из-за стресса, вызванного смертью мамы, нервы расшатались, отсюда и плохое самочувствие. Через день Николай меня сюда привез. Вообще-то через неделю мне уже лучше стало, однако находиться здесь придется долго. Николай Петрович сказал, что потом я пойду в экстернат, в свой класс не вернусь, программу не догоню. Попросил, чтоб я не волновался, он так сделает, что у меня получится хороший балл по ЕГЭ, и я непременно попаду на журфак МГУ. А мне в голову разные мысли полезли. Почему дома меня тошнило, зато в клинике я прямо воскрес? По какой такой причине Лавров решил о моем ЕГЭ позаботиться? Раньше-то зудел: «Учись хорошо, сам всего добивайся, на доброго папу не рассчитывай. Ты мужчина, должен самостоятельно карьеру делать». Когда я на тошноту и головокружение пожаловался, Лавров отмахнулся, а стоило Юлии шум поднять, сразу меня в клинику запихнули. Как в тюрьму посадили – айпад, мобильник и ноутбук отняли. Хорошо, Майечка Михална тайком мне сотовый дала, чтобы нам переписываться. Почему Лавров так себя ведет? Стопудово, он мне дома в еду какую-то отраву подливал. Задумал и меня убить по-тихому. Он так маму мою на тот свет отправил. Опытный врач знает, как и какие лекарства для этого использовать. Получается, прилипала мне жизнь спасла. Она же медсестра, вот Николай Петрович и испугался, что все откроется. Живо меня в клинику поместил, хотел показать Юльке, какой он заботливый. Но я же вернусь домой, и что тогда будет? Ой!

Иван вдруг вскочил и занырнул под стол, накрытый свисающей до пола скатертью. Меня охватила жалость. Я нагнулась, приподняла край льняной ткани и поинтересовалась:

– Что тебя испугало?

Ваня прижал палец к губам.

– Тише, он тут.

– Кто, дружок? – осторожно осведомилась я, понимая, что паренек серьезно болен.

– Николай, – прошептал мальчик. – Мне страшно. Слышите шаги под окнами? Вы должны спасти Майю Михайловну. Николай доведет задуманное до конца. Он толкнул Николаеву под машину. Не вышло ее убить, он повторит попытку! Я вам все-все сейчас расскажу… Знаю, думаете, я псих, но это не так. Предупредите врачей там, где лежит Майка Михална, пусть вообще никого к ней не впускают. Она правду про смерть Ани раскопала.

Я залезла под стол и обняла Ваню. Он не сопротивлялся, уткнулся в мое плечо и притих. Я осторожно гладила мальчика по голове и бор мотала:

– Все будет хорошо…

Иван вытер нос кулаком и отстранился от меня.

– Ага. Мама воскреснет, вернется с того света, приведет убитую Аню, Николая Петровича накажут, Юлия уметется прочь, и мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. Вы можете мне помочь?

Я уже твердо решила обратиться в клинику, найти врача, ответственного за Ивана, и попросить внимательнее следить за ним. Навряд ли отец паренька будет доволен, узнав, что мальчик, страдающий манией преследования, отягощенной бредом, разгуливает по территории и рассказывает встречным и поперечным небылицы. Сейчас надо отвести Ваню в корпус и сдать в руки медперсонала.

– Вы можете мне помочь? – звенящим от напряжения голосом повторил несчастный ребенок.

– Конечно, дорогой, – сказала я. – Но давай сделаем глубокий вдох, задержим дыхание, досчитаем до трех и медленно выдохнем.

Иван улыбнулся:

– Вы прямо как моя мама. Он ушел?

– Сюда никто не приходил, – опрометчиво возразила я.

Лицо парня вытянулось:

– Но я слышал. Майечка всегда из-за Рудольфа Ивановича форточку открытой на кухне держит, вот звуки с улицы в дом и проникают. Значит, вы мне не верите. Думаете, что перед вами псих.

Я опомнилась.

– Извини, я неправильно выразилась. В дом не врывались посторонние. Сейчас гляну, не стоит ли кто под окном.

– Пожалуйста, – прошептал Ваня. – А еще хорошо бы проверить маленькую терраску, оттуда есть выход на улицу.

– Сиди спокойно, я скоро вернусь, – пообещала я и поспешила в спальню Майи Михайловны, где на тумбочке у кровати стоит телефон, напрямую соединяющий хозяйку коттеджа с больницей.

– Слушаю, – сказал удивленный голос, едва я поднесла трубку к уху.

– Вас беспокоит Даша Васильева, – представилась я. – Много лет дружу с Майей Михайловной, и пока она в больнице, буду приглядывать за Рудольфом Ивановичем.

– Понятненько. Уже знаю, что с Майечкой случилось, – раздалось в ответ. – Меня зовут Роза, я работаю старшей медсестрой. Подумала сначала, что Николаева сбежала из клиники, ведь этим телефоном исключительно она пользуется. У вас проблемы?

Я рассказала о визите Вани и попросила:

– Может кто-нибудь увести мальчика? Сделать это надо невзначай, чтобы у него не сложилось впечатления, будто я вызвала подмогу. Не хочется, чтобы он решил, что все взрослые предатели и лгуны. Ваня хороший паренек, но, на мой взгляд, ему необходима помощь врача.

– Не волнуйтесь, – успокоила меня Роза, – здесь все такие артисты – Голливуд рыдает. Сможете еще четверть часика продержаться? Пожалуйста, не бойтесь, Лавров не агрессивен, не опасен, он просто никак не может свыкнуться с мыслью о смерти матери.

– Мы вполне мирно беседуем, – заверила я, – но опасаюсь, что паренек, уйдя из дома Майи Михайловны, вообще сбежит. Пожалуйста, придите за ним.

– Убежать отсюда невозможно, – заверила Роза, – у всех пациентов на ноге закреплен электронный браслет, на нем есть кнопка. Клиенты уверены, что это вызов медперсонала. Станет человеку нехорошо, голова, скажем, закружится, или сердце защемит, можно сразу на помощь позвать. И это правда. Но у браслета есть еще одна функция, о которой мы подопечным не сообщаем, – это маячок. Если человек без спроса пытается пересечь границы нашей территории, у охраны срабатывает сигнал.

Глава 7.

Я вернулась на кухню, нырнула под стол и отрапортовала:

– Чужим духом не пахнет. Двери заперты. Посторонних нет. Давай вылезем, чайку попьем.

Ваня послушался. Мы снова сели на стулья, и мальчик тихо сказал:

– Теперь я здесь как арестованный. За ворота выйти не могу, потому что на ногу электронный датчик навесили. Во!

Иван задрал штанину. Я, увидев на его лодыжке черную коробочку с красной кнопкой, быстро сказала:

– Похоже на экстренный вызов медперсонала.

Парень неожиданно засмеялся:

– Ну да, тут всем так и говорят. Но я не идиот, сообразил: как только перелезу через забор, у охраны красная точка на карте вспыхнет. Лаврову не удалось меня убить, вот и запихнул в тюрьму, намерен с помощью местных таблеток в дурака превратить. Но я лекарства не ем, делаю вид, что глотаю, а сам капсулы под язык прячу и, едва медсестра уйдет, выплевываю. Если б не Майя Михайловна, я бы уже повесился!

– Как же ты познакомился с Николаевой? – удивилась я.

– Ксюша подсказала, – не стал скрывать Ваня. – Она в соседнем номере жила, попала в клинику из-за попытки самоубийства. Ее парень бросил, вот она и решила… Я с ней подружился, а Ксю сказала, что пилюли полная хрень, их лучше вышвыривать. И местным психотерапевтам доверять нельзя – они из тебя душу вытрясут и потом родственникам все-все расскажут. Врачам надо врать, тогда быстро отсюда выберешься. По-настоящему здесь лишь один хороший человек есть, кастелянша Майя Михайловна, с ней можно откровенничать. Ксю меня сюда привела, и Майечка была единственной, кто поверил, что я говорю правду. Она пообещала разобраться, выяснить все про Аню, сказала: «Дороюсь до истины. А ты пока сиди тихо, ешь с аппетитом, с персоналом не спорь, соблюдай режим. Когда отец навестить тебя придет, букой не сиди, прояви к нему любовь, сделай вид, что выздоравливаешь. Я тем временем все раскопаю, и тогда, вооруженные информацией, мы сможем победить злодея». Я ее послушался, затаился. Прямо сюсюкаю с отчимом, когда он меня навещает.

– Понятно, – остановила я вновь сильно разнервничавшегося парня.

– Давайте поищем в тайнике! – вдруг попросил Иван. – Мне Майечка сказала: «Есть в моем особняке укромное местечко, которое лучше любого сейфа. Не волнуйся, все, что найду, будет в нем сохранено». Пошли скорей, осмотрим все.

– Нет! – остановила я вскочившего Ваню. – Мы не имеем права в отсутствие хозяйки устраивать обыск.

– Там хранится то, что Майя Михайловна собрала для меня! – воскликнул мальчик.

– Все равно, – решительно заявила я, – без разрешения владелицы коттеджа нельзя тут хозяйничать.

– Пожалуйста, поезжайте в больницу к Майечке, предупредите охрану, что на нее могут напасть! – взмолился Ваня. – И пусть она вам расскажет, где папка с документами. Передайте ей: Ваня очень просит открыть вам место тайника. Ой, кто-то идет! Шаги за окном!

– Успокойся, милый, – начала я, и тут раздался звонок в дверь.

Иван испуганной мышью снова метнулся под стол.

– Ну и слух у тебя… – восхитилась я. Затем направилась в прихожую, распахнула дверь и увидела полную женщину с большим пакетом в руках.

Незнакомка вопрошающе посмотрела на меня, я махнула рукой в сторону кухни.

– Добрый день, Дашенька, – громко произнесла посетительница, – рада вас видеть. Узнали меня? Я Роза, старшая медсестра.

– Ну конечно, нас же Майечка давно познакомила, – почти закричала я. – Хорошо, что заглянули.

– Принесла чистое белье и полотенца, – голосила Роза. – Где их лучше оставить?

– Думаю, на кухне, – заорала я.

– Чайком не угостите? – подхватила она и скинула сапоги. – Погода слякотная, я совсем замерзла, пока сюда от корпуса бежала.

– Сыро очень, – согласилась я, глядя, как гостья освобождается от верхней одежды. – Проходите, пожалуйста, чаю не жалко.

– Скорей бы весна! – тоном диктора, читающего новости, продолжала Роза.

Во всю глотку вопя о погоде, мы вошли в кухню. Роза обвела ее взглядом, я указала глазами на стол. Медсестра заохала:

– Скатерка-то совсем грязная. Давайте вы стираю.

– Обойдусь такой! – воскликнула я.

– Нет, нет, нам не трудно, мы всегда Майечке белье стираем в нашей прачечной, – возразила Роза. – Не в корыте руками, включаем машинку. Ну-ка!

Быстрым движением она сдернула льняную скатерть и весьма натурально изобразила изумление:

– Ваня?! А что ты тут делаешь?

Подросток покраснел. Я спросила:

– Нашел?

Иван оказался не столь понятлив, как старшая медсестра, и растерянно спросил:

– Что?

– Серьгу, что выпала из моего уха, – подсказала я. И повернулась к Розе: – Рудольф Иванович такой безобразник! Не успела я ахнуть, как кот выскочил на улицу. Я бросилась за ним, думала, не поймаю. Но тут, на счастье, Ванечка мимо шел и беглеца схватил. Я мальчика в благодарность чайком угостила. Да вот незадача, сережку выронила!

– Ваня у нас замечательный, всегда поможет, – принялась хвалить пацана Роза. – Отыскал украшение?

– Не-а, – пробормотал тот. – Наверное, куда-то отскочило.

– Спасибо, милый, – сказала я. – Вылезай, нет больше нужды на коленях ползать, буду кухню подметать и найду потерю.

– Скоро ужин! – засуетилась Роза. – Пошли, Ванечка! У нас сегодня макароны болонез и твой любимый салат из рукколы с вялеными помидорами и белыми грибами. Еще яблочный штрудель к чаю.

– Ужин в восемь, а сейчас без пятнадцати семь, – напомнил Ваня.

– Даша только приехала, хочет вещи разложить, – выдвинула другую версию Роза. И поспешила с третьей: – Ты небось тут давно сидишь, а скоро твой папа явится, будет тебя искать.

– Сам знаю, когда в корпус возвращаться, не маленький, – уперся Иван. – И не в тюрьме сижу, не обязан есть по-вашему расписанию! Чего вы на меня налетели, замечания делаете?

Гневную речь Вани прервал писк городского телефона. Я схватила трубку:

– Коттедж Николаевой. Слушаю вас.

– И где ты? – затараторила Эля. – Степан на подходе, с дороги звонил, спрашивал, на каком перекрестке лучше повернуть.

Я вовсе не собиралась идти в гости, но сейчас обрадовалась.

– Уже одеваюсь. Напомни еще раз номер дома и квартиры.

– Выйдешь из ворот клиники, и сразу перед тобой будет здание, – ответила «лучшая подруга». – Я живу на первом этаже.

– Уходите? – поинтересовалась Роза, когда я завершила беседу.

На моем лице засияла улыбка:

– В гости позвали. Тут близко, дом через шоссе от больницы.

– Так мы с Ванечкой вас проводим, – засуетилась медсестра. – Правда, милый? Нам по дороге. Как, Ванюша? Нельзя же тебе тут, когда Даша уйдет, одному оставаться!

По лицу Ивана было видно, что он сильно нервничает – губы побелели, глаза словно провалились. В какую-то секунду я даже испугалась, что психически нездоровый парень закатит истерику, но Ваня удержался в рамках. Он молча кивнул, и мы поспешили к вешалке.

Честно говоря, я рассчитывала, что провожатые, дойдя со мной до ворот, отправятся в корпус, а я побегу назад, в домик Майи, и займусь своими делами, не реагируя на звонки Эли. Но они замерли у проходной, глядя мне в спину. Я перешла узкую улочку, взялась за ручку двери подъезда и оглянулась. Роза приветливо помахала рукой. Иван стоял без движения. На лице его застыло выражение такого отчаяния, смешанного со страхом, что мне захотелось вернуться. Но тут дверь толкнули изнутри, высунулась Эля.

– Чего тормозишь? Я увидела тебя из окна.

Пришлось войти в подъезд.

– Квартирка маленькая, но уютная, – заговорила хозяйка, едва мы переступили порог двушки. – Стандартная планировка, но я постаралась ее облагородить. Увлекаюсь живописью, вот и решила расписать мебель. Как тебе шкаф?

Я повернула голову в ту сторону, куда указывала хозяйка, и постаралась не расхохотаться во весь голос. Обычный встроенный шкаф, который можно встретить и в офисах, и в квартирах, креативная Эля превратила в нечто запредельно прекрасное. Двери-панели были неаккуратно выкрашены в белый цвет. Середину каждой украшало некое подобие герба: лошадь, отчего-то шестиногая, растения, смахивающие на фикус, и здоровенная корона. По углам красовались истошно-голубые незабудки и вроде бы лилии. Фон герба был ядовито-розовым и щедро сдобрен позолотой.

– Красота, да? – воскликнула Эля. – Эксклюзив. Существует в одном экземпляре.

– Супер, – пробормотала я, – никогда такой гардероб не видела.

– Конечно! – ликовала хозяйка. – Он уникален! Двигай в гостиную, там еще круче.

Я не успела вздохнуть, как Эля схватила меня за руку и втолкнула в квадратную комнату. Вмиг зарябило в глазах.

Ярко-красный диван накрыт леденцово-розовым пледом, на нем в художественном беспорядке раскиданы зеленые подушки. Кресло у телевизора смахивает на пограничный столб из-за характерной черно-белой окраски и снабжено лимонными кружевными салфетками, брошенными на подлокотники. Стенка, состоявшая из двух глухих шкафов и застекленного серванта, напоминает перезревший апельсин из-за буйно оранжевого колера и переливающихся стекляшек. Дополняют картину небесно-голубые шторы, бордовый подоконник и фиолетово-зеленый палас.

В центре жуткой комнаты располагались иссиня-черный обеденный стол и парочка стульев. Люстры не было, на стенах висели бра и картины, изображавшие котят в корзинке, белокурую обнаженную красотку на фоне моря, крошечную девочку с цыпленком в руке и щенят возле пасторальной избушки. А еще здесь пахло чем-то странным – вроде перцем, корицей, спиртом и мятой. Вероятно, аромат издавала еда, разложенная по мисочкам и щедро засыпанная зеленью.

Я попыталась сделать вдох и закашлялась.

– Круто? – с восторгом воскликнула Эля. – Почти все, как ты, дара речи лишаются. Думают, я миллионерша, раз мебель кристаллами Сваровски украсила. Не люблю, когда мне завидуют, поэтому сразу объясняю: вы можете точно так же облагородить любую поверхность. Понадобится специальный клей и куча разбитого хрусталя. Первый без проблем приобретается на строительном рынке, а стекляшки собираем по знакомым, просим в магазинах, где посудой торгуют, не стесняемся в мусорный бачок заглянуть. Всего-то делов, потюкать их молоточком, и битте-дритте, царская стенка готова. А какая у меня спальня – закачаешься! Ну, глянь…

Слава богу, именно в этот момент раздался звонок в дверь. Эля быстро распахнула один шкаф.

– Полезай!

– Зачем? – не поняла я.

– А как же ты нас увидишь? – удивилась в свою очередь хозяйка.

– Я полагала, мы за ужином побеседуем, – ответила я.

– Тю! – хлопнула себя руками по бедрам Эля. – Нет, так нельзя. При посторонних свиданий не устраивают. Лезь в шкаф и гляди в щель между створками, она широкая, обзор шикарный, я специально проверяла.

Только моей растерянностью можно объяснить то, что я беспрекословно послушалась девицу.

Эля оказалась права, гостиная предстала передо мной как на ладони.

Хозяйка схватила с подоконника флакон и щедро опрыскалась духами. Я почуяла тот самый перечно-мятно-корично-спиртовой аромат, только в ужасающем количестве, отчего в горле запершило, и меня стал сотрясать кашель.

Звонок во второй раз залился соловьем.

– Иду, дорогой! – крикнула Эля. – Секундочку.

Она схватила со стола бутылку с минералкой и сунула ее мне в шкаф со словами:

– Пей и сиди тихо.

– Что у тебя за духи? – прохрипела я, стараясь не дышать.

– «Страстное желание», – пояснила на ходу хозяйка, направляясь в прихожую. – С феромонами, от которых мужики теряют голову и сразу хотят секса.

Я сделала пару глотков и осторожно втянула носом воздух. Все-таки сильный и слабый пол – это два разных биологических вида. У меня от такой приманки просто коклюш открылся. А еще слегка подташнивает. Но это, скорей всего, можно списать на буйство красок в комнате. Хорошо, что я сижу в шкафу и не вижу, как искрятся осколки рюмок, наклеенные на стенку. Да, надо выключить мобильный у меня в кармане. Внезапный звонок из гардероба во время романтического свидания вовсе ни к чему.

Глава 8.

– Входи, Степочка! – заговорила Эля. – Ботиночки сюда поставь, на полочку. Курточку давай в шкафчик повесим, расправь плечики… Ой, не так, сейчас поправлю. Ручки помоешь? Ванночка налево. Полотенчико розовенькое, мыльце в подставочке, оно абрикосовое. Если не нравится, возьми на ванне, там без запаха. Унитазик справа. Бумажка в держалке. Пипифакс двухслойный, с ароматом малины. Я не люблю зря деньги на ветер пускать, зачем хватать рулон из трех слоев? Он намного дороже, а по сути – то же самое. Ну, как? Ой, давай капельки на полу подотру. Сам не нагибайся, для домашних дел есть женщина, мужчина не должен ерундой заниматься, он на работу ходит. Придет усталый – а дома я со всем готовым. Сюда, дорогой, не споткнись о край коврика, устраивайся.

От болтовни Эли у меня заломило в висках, а она тараторила, как взбесившаяся сорока.

– Тебе хорошо на стульчике, Степочка? Не жестко?

Полный мужчина в костюме и рубашке с галстуком оглядел щедро накрытый дастархан и весело произнес:

– Когда такое угощенье, приятно сидеть даже на еже. Это тебе.

Эля взяла протянутую гостем одинокую гвоздику и закатила глаза:

– Спасибо! Обожаю цветы! Сейчас найду вазочку… У меня их полно, но все под огромные букетики. Обычно мне дарят много-много цветочков, но один – это так элегантно! Степочка, ты очень тонко чувствующий человек! С художественно-творческим вкусом. Мы родственные души! Я счастлива!

Эля быстрым движением воткнула хилую гвоздику в бутылку из-под шампанского, тоже оклеенную стразами из останков рюмок, затем повела плечами. Тоненькие бретельки огненно-красного атласного платья упали на предплечья, и без того глубокое декольте стало бездонным, и я, даже сидя в шкафу, поняла, что та не надела нижнего белья. Да, да, Элечка оказалась под вызывающим вечерним нарядом совершенно голая.

Степан замер. Поскольку он стоял ко мне спиной, я не видела его лица, но предположила, что мужик оцепенел, поняв, что Эля готова на все, и сейчас заключит ее в страстные объятия. Хорошо, если они уединятся в спальне! Но вдруг Степа уложит Элю на чудовищный диван? Куда мне тогда деваться? Придется закрыть глаза, зажать уши и постараться не сгореть от смущения. Я не принадлежу к категории людей, которые обожают подсматривать, как парочки веселятся в постели.

Степан издал протяжный стон. Элечка еще раз повела плечами, и скользкая ткань крохотного платья потекла вниз, но задержалась на груди. Кавалер всхлипнул, вытянул вперед руки…

Я зажмурилась, но заткнуть уши не успела, поэтому и услышала хриплый, прерывающийся от возбуждения голос гостя:

– Детка, ах, детка! Что это я вижу на столе? Неужели рулет из селедочки с яйцом?

Я открыла глаза. Степан, не обратив никакого внимания на принявшую картинно-сексуальную позу хозяйку, показывал рукой на длинное блюдо, заполненное серо-белыми кусками.

– Да, милый, – без особого восторга подтвердила Эля, – именно так.

– Не ел его после того, как бабушка умерла, – заявил Степа и уселся за стол. – М-м-м, картошечка! А в миске чего?

Элечка вернула бретельки на место и устроилась около кавалера. Стулья хитрая хозяйка поставила рядом, и мне распрекрасно были видны лица обоих.

– Там салатик из тресковой печени, – пояснила Эля.

– Обожаю! – воскликнул Степан.

На личике девушки отразилось разочарование, но она живо его стерла и начала исполнять роль заботливой хозяйки.

– Милый, вот салфеточки. Я люблю из льна, бумага портит вид празднично накрытого стола. Вообще обожаю покупать припасики, раскладывать по шкафчикам, потом вынимать и готовить вкусняшечки. Одну салфеточку я тебе на коленочки положу, вторую за воротничок заткну. Сними пиджачок, в нем жарко. И галстучек развяжи.

Степан безропотно повиновался, в глазах Эли вспыхнул огонь. Она встала, взяла стеклянную пиалушку с темно-фиолетовой массой и голосом церемониймейстера объявила:

– Лобио по-тайландски, из китайской лапши с итальянским соусом.

– Наваливай, – потер руки кавалер.

Хозяйка опять сделала быстрое движение плечами, верхняя часть платья ухнула вниз. Эля наклонилась, ее большая грудь вывалилась прямо на пустую тарелку, стоявшую перед Степаном.

Потенциальный муж с недоумением воззрился на бюст, взял нож и вилку…

На секунду я испугалась. Похоже, он собрался отрезать от персей кусочек! Но Степа не обладал замашками каннибала. Столовыми приборами он спихнул на скатерть то, чем природа столь щедро наградила хозяйку квартиры, быстро протер тарелку салфеткой и велел:

– Давай свое лобио. И рулета положи побольше. С картошечкой.

Эля подтянула платье, водрузила грудь на место и зачирикала:

– Я хорошо зарабатываю, имею личную двушку, убираю ее каждый день. Люблю, когда у каждой вещи есть свое место.

– М-м-м… – протянул Степан с набитым ртом.

– Обожаю делать мяско с рисиком, – трещала Эля. – Украшу его фигулечками-хренулечками из овощей, подам тебе, любимый, и буду смотреть, как ты ням-ням. Скажи, какое имя тебе больше нравится, Александр или Алексей?

– М-м-м… – промычал мужик.

– Лешенька? – закатила глаза Эля. – Мне тоже. Вот так и назовем нашего первенца.

Степан уронил вилку, сделал глотательное движение, подавился и закашлялся.

– Что такое, милый? Ой, возьми водички скорей! Она без газиков, от пузыриков животик пучит, – бросилась на помощь Эля. – Пей аккуратненько, не торопись. Дай подбородочек вытру… На-ка салфеточку новенькую. Сядь пряменько, не горбись, плечики расправь. Сейчас под спиночку подушечку подсуну. Мягонько? Удобненько? Уютненько? Только скажи, чего еще хочешь, я мигом устрою.

Гость наконец справился с кашлем и спросил:

– Какого мальчика?

Эля стрельнула глазами, надула губы, облизнула их и томно простонала:

– Нашего замечательного ребеночка. Я все уже распланировала. Сначала у нас появится Лешенька, затем Сашенька, потом Наташенька. Трое деток – счастливые родители. Родим Лешеньку, купим дачу, маленьким нужен свежий воздух!

Степан, успевший нацепить на вилку добрый кусок селедочного рулета, замер, а Эля вещала дальше:

– Грядочки вскопаем… У меня все всегда колосится, кустится, цветет и плодоносит. Беседочку поставим, мангальчик, чтобы шашлычок по субботам, колбаски по воскресеньям жарить. Я знаю чудненький рецептик маринада. Твоя мама вареньице сварит из клубнички, мальчику на зиму витамины закрутит из черной смородинки. А девочке – абрикосовый конфитюр.

Степа уронил вилку и перекрестился:

– Она давно умерла.

Эля заморгала.

– Кто умер?

– Маменька моя, – пояснил кавалер.

– Ой, как хорошо-то! – выпалила невеста. – То есть ужасно, что свекрови в живых нет. Но ничего, я сама джемчики сварганю. Ты только представь: через тридцать лет счастливого брака сидим мы с тобой на терраске, увитой диким виноградиком, рядом трое деток, с десяток внучат, кошки, собачки, и все весело разговаривают.

Степан икнул. Эля же продолжала рисовать картину буйного женского счастья:

– Моя мамочка вяжет, папочка в гараже возится. Эх, жаль, бабулечка до правнуков не дожила, но, с другой стороны, тогда б у меня этой чудненькой квартирочки не было.

– У тебя есть родители? – выдавил из себя Степа.

– Конечно, – удивилась Эля. – Не курочка же меня снесла! Мамулька еще молодая, папулька орел. Они помогут наших деток на ноги поставить, сэкономим на няньках. Ты кушай, миленький, кушай… Или хочешь отдохнуть? Прилечь на мягонькие подушечки?

Элино платье опять заскользило вниз.

– Чего-то меня подташнивает, – промямлил Степа.

Эля предложила кандидату в супруги:

– А ты ножки вытяни, головку вот сюда устрой. Я рядышком примощусь, сделаю тебе массажик животика.

– Нет! – испуганно отказался Степан. – Пойду домой, завтра рано на работу.

– Даже крабовый пирог не попробуешь? – поразилась Эля и кинулась на кухню.

Степан попытался вылезть из-за стола, зацепился за него смахивающим на барабан животом, засопел, закряхтел, вспотел… И тут в гостиную внеслась хозяйка с блюдом, на котором высилось нечто похожее на торт.

– Потрясный рецептик, – пропела Эля и поплыла к гостю шагом, напоминающим фирменную поступь танцевального ансамбля «Березка». Рот у нее при этом не закрывался ни на секунду. – Делается по торжественным случаям. Берутся натуральные крабики, а не замороженная фигня, еще омар, лобстер, немного черной икорки…

Степан замер. На лице его отразилась мучительная борьба: желание удрать как можно скорее от чумовой бабы, на втором свидании уже успевшей придумать имена совместным детям, построить дачу и посадить Степе на шею тестя с тещей, и искушение отведать кулинарный изыск, который, вероятно, больше никогда в жизни ему не придется попробовать.

Мне стало смешно. Именно так ловят глупых мышей – кладут в ловушку кусок ароматного сыра, грызун, забыв об опасности, бросается к деликатесу и… бац! Лучше не думать о том, что будет с полевкой, когда она схватит любезно предложенное угощенье.

– Вкуснее крабового пирожочка ничегошеньки нет, – пропела Эля, водружая кулинарный изыск в центр стола.

Степа опустился на стул, а я прикусила губу, чтобы клокочущий внутри смех не вырвался наружу. До сих пор Эля в борьбе за статус замужней женщины проигрывала по всем пунктам, но сейчас она одержала победу. Обжорство взяло верх над вечным мужским страхом женитьбы.

– Кушать крабочка надо умеючи, – вещала она, разрезая широким ножом «торт». – Тут много слоев, кусать надо все одновременно, иначе потеряется нежный вкус начиночки, сдобренной соусом из устриц. Ну-ка, раскрывай ротик…

Степан разинул пасть.

– Пошире, миленький, – приказала Эля, поднося к лицу чуть не сбежавшего женишка аппетитный кусок.

– Не могу, – сказал он.

– Попытайся, Степонька, – прокурлыкала невеста, – смотри, как я делаю.

Он уставился на Элю, а она ухитрилась уронить нижнюю челюсть почти на грудь, и повторил ее маневр. Эля втолкнула ломоть в рот Степана и замерла. Жених тоже застыл.

Мгновение мизансцена не менялась. Затем Эля бросила лопатку, на которой ранее лежал пирог, и схватилась за свои щеки. Степан наклонил голову, крабовый изыск выпал у него изо рта на тарелку. Я опешила. Что произошло? Вероятно, кулинарный шедевр оказался очень горячим, и Степан обжегся. Но почему тогда он молчит и сидит с раскрытым ртом?

– М-м-м… – простонал женишок.

– М-м-м… – вторила ему Эля.

Я перевела взгляд на хозяйку, которая тоже не сомкнула челюсти, поняла, что произошло, и выскочила из шкафа.

Увидев меня, Эля замахала руками и замычала. Степан вытаращил глаза до такой степени, что я испугалась и быстро произнесла:

– Здрассти! Меня зовут Даша. Случайно шла мимо, заглянула к Эле на огонек и…

Окончание фразы застряло в горле. И что? По какой причине я занырнула в шкаф? Почему до сей поры сидела там, не издавая ни звука?

– И какая разница, что я делала в гардеробе, – нашлась я. – С детства обожаю замкнутые пространства, комнатушки, сундуки, коробки. Короче, у вас заклинило челюсти от того, что вы слишком широко раскрыли рты. Это не смертельно. Ясно?

Парочка дружно закивала.

– Надо ехать к врачу, – завершила я свое выступление.

– М-м-м… – в унисон взвыли женишок с невестой и стали делать отрицательные движения руками.

– Как хотите, – согласилась я. – Но тогда есть шанс, что вы умрете от голода, потому что сами собой челюсти на место не вернутся.

– А-а-а! – закричал Степан, схватился ладонями за нижнюю часть лица, и ему удалось кое-как выдавить из себя: – Е очу… е… очу… не хочу.

– Понятное дело, – сказала я, – кому охота скончаться от недоедания в городе, где на каждом углу открыт супермаркет? Но альтернативы нет. Или едем в травмпункт, или так и ходите, не смыкая зубов.

Степан затряс головой, схватил кусок селедочного рулета и швырнул в Элю. Та не растерялась и запулила в него ломтем бородинского хлеба. Он благополучно угодил Степе в рот, словно мяч в баскетбольную корзинку.

Далее события вышли из-под контроля и стали развиваться отнюдь не мирным образом.

Глава 9.

Степа схватил стальную лопаточку, неожиданно ловко выскочил из-за стола и бросился на Элю, но та успела отскочить к шкафу. Он швырнул в нее столовый прибор, но хозяйка увернулась. Затем гость взял в руки стул и метнул в Элю. Стул, слава богу, ударился о стену. Хозяйка шмыгнула в спальню и заперлась. Степа, как разозленный буйвол, начал ломиться в дверь. Я растерялась. Что же делать? И тут услышала звонок в дверь и громкий мужской голос, доносившийся с лестницы:

– Ау! Что у тебя там происходит? У меня ковер со стены упал!

Я вбежала в прихожую, распахнула створку, увидела тощего прыщавого дядечку, смахивающего на больного кузнечика, и расстроилась: такому щуплому мужику никогда не справиться со здоровенным Степаном.

– Эй, онемела? – сердито спросил «кузнечик». – Чего молчишь? Я Андрей, сосед Эльки. Опять у нее гулянка? Очередная охота на жениха? Снова чья-то жена ей люлей отвешивает? Сто разов говорил дуре, не фига с замужними связываться, холостых полно.

– С женатыми, – машинально поправила я.

– Смотрю, ты больно умная, – возмутился Андрей, – небось академик по части русского языка. Подвинься!

Обдав меня запахом пота, мужичонка проскользнул в квартиру. Я поспешила за ним и лишилась дара речи.

На полу в разодранном платье, с широко раскрытым ртом, лежала Эля, а на ней сидел Степан, держа ее за плечи и тряся как грушу, отчего голова «невесты» стучала затылком о ковер. А Элечка царапала плечи жениха наманикюренными когтями. И все это сопровождалось художественным мычанием и стонами.

– Мда… – протянул Андрей, – картина Репина «Драка в сосновом лесу». Эй, кабан, слезай!

Степан никак не отреагировал на любезное предложение соседа. Он даже не соизволил повернуть голову. Тогда «кузнечик» изо всей силы толкнул жениха ногой в спину. Потенциальное Элино счастье не ожидало столь грубого нападения, поэтому кулем свалилось на пол и с размаху врезалось лбом в паркет. Раздался громкий стук, короткий вскрик. Степан тут же вскочил на ноги и заорал:

– Челюсть разомкнуло! Дорогой ты мой человек! Дай тебя поцелую!

– Отстань, – фыркнул Андрей, уворачиваясь от счастливого женишка. – Что я тебе, лицо нетрадиционных наклонностей? Лучше уходи, пока я из тебя рагу не нашинковал.

Степан рванул в прихожую, притормозил, выхватил из вазы гвоздику и продолжил путь.

– О! – засмеялся сосед. – Картина Шишкина «Жадина пьет чай в Мытищах». Элька, подымайся, простудишься.

Хозяйка квартиры села и жалобно промычала что-то похожее на «идиот».

– Вот это точно, – согласился Андрей. – Как правило, дураки сбиваются в стаи. Если вокруг тебя крутятся одни кретины и сволочи, значит, ты сам кретин и сволочь. Делай, Эльвира, правильные выводы. Тебе надо умственный уровень повысить, готовить научиться, а то вечно дрянь печешь. Это что за кандибобер с простипомой?

Андрей отковырнул пальцами кусок пирога с крабами, отправил его в рот, замер и сплюнул в ладонь.

– Недосолено, переперчено, в тесте маргарин, крабовые палочки взяла на развес. Рецептик с сайта «Как из говна конфетку слепить»? Не верь Интернету, ни в жизнь из дерьма шоколадка не станцуется. Если денег на деликатесы нет, не надо из кильки глазки выковыривать и за черную икру их выдавать. Лучше простой картошечки на украинском сале пожарить. И вкусно, и честно, и дешево. А тебя вечно заносит. В прошлый раз ты, когда охоту на мужика открыла, ризотто с осетриной наваяла. Только за стол сели, жена парня дверь ногой выбила, и нарисовалась тут картина Ломоносова «Битва запорожцев за Северный Ледовитый океан». Хорошо, я дома был и тебя от безумной кошки избавил. Потом лизнул твое ризотто. Бее! В какой луже эта рыбка плавала? Если она осетрина, то я хан Золотой Орды!

Эля побагровела, сжала кулаки, встала на ноги и бросилась на соседа. Тот со смехом увернулся, и она врезалась лбом в стенку. Раздался грохот и тихий шелест падающих на пол хрустальных осколков. Секунду Эля стояла молча, потом обернулась, и я захлопала в ладоши:

– Челюсть на месте! Не надо ехать в больницу!

– Подумай, Эльвира, над своим поведением, – сказал Андрей. – Ладно, пойду спать, завтра рано на работу. Всем привет.

Когда сосед удалился, Эля села на ковер, взглянула на меня и с чувством воскликнула:

– Скажи, пожалуйста, почему после второго свидания, которое я всегда устраиваю в своей уютной квартире за шикарно накрытым столом, никогда не получается ничего хорошего? Ну, почему, почему, почему?

Чтобы оттянуть время, я вынула из кармана телефон и включила его. Потом подумала, что все же надо посоветовать Эле не пугать мужчин своими планами насчет счастливой семейной жизни в окружении родителей и армии детей, одеваться поскромней, поменьше болтать, побольше слушать…

И тут затрезвонил мой мобильный. Я обрадовалась.

– Как дела? – спросил Феликс[7]. – Ты уже в избушке Майи Михайловны? Поешь колыбельную Рудольфу Ивановичу?

– Можно я перезвоню через пару минут? – спросила я.

– Конечно, – согласился Маневин.

Я, продолжая держать телефон в руке, посмотрела на Элю.

– Извини, пожалуйста, у меня очень срочный разговор. Давай побеседуем о твоих женихах завтра.

– Угу, – мрачно глянув, кивнула моя новая знакомая.

Я оделась, вышла на улицу, набрала номер Феликса и сказала:

– Прости, рядом были посторонние люди. У меня все нормально, за исключением того, что я познакомилась с парочкой не совсем нормальных людей.

– Рассказывай, – велел он.

Я живописала визит Ивана и как сидела в шкафу у Эли, услышала смех профессора и спросила:

– Приедешь?

– Сегодня не получится, – вздохнул Маневин. – Мама отправляется на день рождения к Нине Алексеевне, и я, как почтительный сын, обязан ее сопровождать. Еще должен был купить подарок, но начисто забыл о нем и сейчас теряюсь в сомнениях. Что можно подарить даме, которой исполняется девяносто четыре года?

– Халат, ночную рубашку, тапочки, – перечислила я.

– Хорошая идея, но не для Нины Алексеевны, – опять вздохнул Феликс. – Она рассердится и закричит: «За старуху меня держите?».

– Тогда коробку дорогих швейцарских конфет, – предложила я. – Они всегда к месту.

Но Феликс отмел и это предложение.

– Тетушка на диете, ей врач запретил сладкое, жирное, мучное.

– Думаю, что, справив девяностолетие, человек может забыть про всякие ограничения и спокойно лопать все, что хочется, – ляпнула я и осеклась.

– Считаешь, что в преддверии скорой кончины лучше как следует подкрепиться? – ехидно спросил Феликс.

– Ты меня неправильно понял, – смутилась я. – Я имела в виду… э…

А что, собственно, я могла иметь в виду? Ох, не зря бабушка Афанасия постоянно твердила мне: «Дашенька, язык твой злейший враг, прежде чем открыть рот, посчитай до десяти». Но я постоянно забываю о ее совете и регулярно попадаю в идиотское положение.

– Тетушка не собирается в лучший мир, – сказал Маневин, – и со здоровьем у нее полный порядок. Нина Алексеевна не хочет растолстеть, постоянно сидит на диете. Шоколад она воспримет как издевку. Может, посоветоваться с Игорем?

– Это кто? – спросила я.

– Муж тетки, – объяснил Феликс. – То есть Нина тетка моей мамы, а я ей вроде внучатый племянник. Извини, плохо разбираюсь в шуринах-деверях-зятьях.

– Главное, ты ей не невестка, – хихикнула я. – А сколько стукнуло дядюшке? Лет сто сорок?

– Тридцать пять, – после паузы ответил Феликс.

Я подумала, что ослышалась.

– Сто тридцать пять? Однако, в твоей семье полно долгожителей.

– Отними сотню и получишь возраст Игорька, – произнес Маневин.

– Ага, – растерялась я, – понятно.

– Ты скоро их всех увидишь и сама все поймешь, – сказал Феликс. – Ладно. Побегу в магазин, авось найду что-нибудь подходящее.

– Отличная мысль, – одобрила я. – Если впадешь во время веселой вечеринки в меланхолию, звони, окажу скорую психологическую помощь.

Дверь в избушку Майи Михайловны оказалась незапертой. Я в недоумении постояла на пороге. Вроде, уходя, я поворачивала ключ в замке… Или забыла? Отлично помню, что первыми из коттеджа вышли Ваня с Розой, я была замыкающей. Неужели я убежала, не заперев створку?

Я сняла сапожки, повесила куртку на вешалку и пошла на кухню. Хотелось попить чаю и, несмотря на еще не поздний час, лечь в кровать. Я потянулась к шкафчику, где хранится заварка, взяла круглую жестяную банку, открыла крышку…

Из спальни Майи Михайловны послышались скрип, шорох, затем тихий стук.

– Рудольф Иванович! – закричала я. – Не смей безобразничать!

В коридоре раздались шаги, я ринулась на звук с криком:

– Стой! Стрелять буду! Здание окружено со всех сторон агентами ФБР. Немедленно сдавайтесь!

Наверное, не следует смотреть подряд несколько американских сериалов, купленных на Горбушке. А я вчера, каюсь, довольно долго сидела перед экраном. Ну почему вдруг мне взбрело в голову орать об агентах Федерального бюро расследований? Из какого оружия я собралась палить по непрошеному гостю? Если честно, у меня нет ни пистолета, ни даже завалященькой рогатки. И очень глупо бросаться в погоню за грабителем с пустыми руками, надо было прихватить на кухне хотя бы сковородку или скалку!

Я оглядела прихожую, приоткрыла дверь и высунулась наружу. В парке стояла тишина, было темно, из гущи подступающих к домику деревьев не раздавалось ни звука. Я заперла дверь, проверила, закрыт ли вход с веранды, пошла в спальню к Майе Михайловне, зажгла свет и ойкнула, увидев полный разгром.

Центральный ящик старинного секретера брошен на кровать, содержимое рассыпано вокруг, а дно вскрыто. Сразу стало ясно: в ящике было тайное углубление. На полу около кровати белела какая-то бумажка. Я нагнулась, подняла ее и поняла, что держу в руках копию метрики, выданной… Анне Юрьевне Бибиковой, рожденной на свет шестнадцатого марта почти пятнадцать лет назад. Мать девочки звали Региной Львовной Горкиной, отца – Юрием Кирилловичем Бибиковым.

У меня зашумело в голове. Анна Юрьевна Бибикова? Значит, у Вани таки была сестра-близняшка. Вероятно, мальчик не сумасшедший. И похоже, он сказал правду. Кстати, насчет того, что в доме кастелянши есть тайник… Наверное, в нем действительно хранились документы, собранные Майей Михайловной для Вани. Я отлично знаю, что мать Сергея Николаева страстная любительница детективных романов и сериалов на криминальную тематику. Именно поэтому у нас с ней когда-то и возникли дружеские отношения. Несмотря на возраст, Майечка легка на подъем и обожает приключения. Видимо, она поверила Ване и нарыла много интересного.

Я взяла ящик с секретом, вернула на место дно и попыталась всунуть его в секретер. Но вдруг услышала шорох сминаемой бумаги, засунула руку в прямоугольное углубление и вытащила еще одну помятую ксерокопию. На сей раз это оказалась фотография, запечатлевшая худенькую, стриженную почти наголо девочку лет трех-четырех, на макушке которой волшебным образом держался огромный бант. Малышка была одета в белое кружевное платье с морем воланов, на ногах – черные лаковые туфельки. Лицо ее выглядело хмурым, не было и намека на улыбку. Крохотные пальчики девчушка сжала в кулачки. Даже беглого взгляда на снимок хватило, чтобы понять: я вижу копию Вани. Мальчик вступил в подростковый возраст, у него нет пухлых щек и носа кнопочкой, но ямочка на подбородке и странные, словно раздвоенные мочки ушей свидетельствовали о том, что передо мной изображение родной сестры Ивана. Ведь такие черты наследуются генетически.

Я перевернула ксерокс фото и прочитала надпись, сделанную аккуратным, ученическим почерком. «Моей Анечке четыре года. Прощай, доченька, тебя со мной больше никогда не будет. Не говори, любовь прошла, о том забыть лишь он желает. Мое же сердце тихо плавит огонь несбыточных надежд. Зачем, зачем ушла ты? И куда? Быть может, душенька жива, и я страдаю зря? Нет, ты не живешь, а мне за то, что разрешила убить тебя безжалостным рукам врача, рыдать всю жизнь и даже после смерти не обрести покоя. Нам никогда не свидеться. Твоя мама Регина, которой нет прощения».

Глава 10.

Продолжая держать в руках снимок, я проследовала на кухню, положила его на стол, включила чайник и села на диванчик.

Слова про безжалостные руки врача, убившего Аню, подтверждали рассказ Ивана. Неужели Николай Петрович лишил жизни крохотную девочку? Чем ему помешала малышка? Она плакала? Не давала Лаврову отдохнуть? Раздражала его? Напоминала, что у жены ребенок от другого мужчины? А как же Иван? Мальчика врач любит, воспитывает, заботится о нем. Пареньку и в голову не приходили мысли о том, что его растит отчим.

Регина Львовна, похоже, очень страдала, лишившись дочери, но жила с ее убийцей. Это возможно? Или женщина стала жертвой жестокого садиста? Муж мучил ее и морально, и физически, запугал Регину до такой степени, что та даже пикнуть боялась? Но Ваня рассказывал, что их семья была вполне счастливой. Или, по крайней мере, казалась таковой ему. А дети остро чувствуют фальшь в отношениях родителей.

И еще. Рассказывая о чем-либо, человек, как правило, сообщает информацию, которой не придает значения, но именно потому, что сведения сказаны невзначай, они правдивы и очень важны. Во время нашей беседы Иван бросил фразу: «Николай подошел к моей кровати, а я старательно засопел. Он постоял, потом подоткнул одеяло со всех сторон и ушел». Давайте подумаем над этой ситуацией. Ваня весьма успешно прикинулся спящим. Зачем Лаврову изображать заботливого отца, если мальчик его не видит и не слышит? Николай мог просто развернуться и уйти, но он подоткнул сыну одеяло. Это жест любящего родителя, совершенно машинальный, привычный. Так поступает человек, который со дня рождения ребенка по несколько раз за ночь смотрит на его кроватку и проверяет, не спит ли он голым. Ведь большинство детей сбрасывает во сне одеяло, а кое-кто еще и падает с кровати. Похоже, Николай в самом деле любит Ваню.

Но он убил Аню! А потом, если верить словам Ивана, лишил жизни Регину Львовну, в неприлично короткий срок обзавелся любовницей, поселил ее вместе с дочерью в своей квартире, а сына покойной супруги пытался отравить, а затем сдал в клинику неврозов. Извините, вся эта история похожа на бред сумасшедшего, я и приняла Ивана за душевнобольного человека. Но теперь у меня на руках копии метрики и снимка Ани.

Я посмотрела на часы. Нет, сегодня уже поздно ехать к Майе Михайловне, но завтра непременно отправлюсь к ней и задам парочку вопросов. Вдруг сын Регины, впав в отчаяние, рассказал мне правду? Николай Петрович узнал, что кастелянша роется в истории его семьи, и толкнул ее под машину. Майе повезло, она осталась жива, только сломала ногу. Покалеченная лодыжка – это очень неприятно, больно, но не смертельно, Николаева сохранила способность разговаривать. Если подозрения Вани в отношении отчима обоснованны, то ей грозит нешуточная опасность.

Я схватила телефон и набрала номер Гребневой. Пришлось довольно долго ждать, наконец Рита сонно ответила:

– Алло…

Тут только до меня дошло, что в Екатеринбурге, где сейчас она находится, не вечер, а ночь, и я смущенно забормотала:

– Извини, совсем забыла про разницу во времени. Почему ты не отключила трубку?

– Майе Михайловне стало плохо, – уже бодрым голосом ответила подруга, – надо быть постоянно на связи с Москвой.

– Что случилось? – испугалась я. – Она жива?

– Инфаркт, – пояснила Гребнева. – Врачи пока никаких прогнозов не делают – сама понимаешь, возраст. Еще повезло, что ей стало плохо в палате, а не дома, не пришлось вызывать «Скорую» и тащиться по московским пробкам, помощь оказали сразу. Сейчас она в кардиореанимации.

– Но она никогда не жаловалась на сердце! – воскликнула я. – Майя была очень активная, бойкая. Осенью мы с ней поехали в большой торговый центр – она хотела купить кое-какую косметику и прихватила меня в качестве консультанта, так знаешь, я изрядно запыхалась, следуя за ней. Она в туфельках на каблуках неслась по галереям с такой скоростью, что я, предусмотрительно натянувшая балетки, ощутила резь в правом боку и отстала. А помнишь, как весной твоя будущая свекровь обследовалась на каком-то супер-пупер томографе, и тот написал: «Физическое состояние пациентки соответствует сорока годам»? Когда ей стало плохо и почему?

– Сережа позвонил около семи вечера, – ответила Рита. – Его хозяин в Москву не отпустил, я тоже не имею возможности прилететь. Но мы поговорили с доктором, он настроен оптимистично. Попыталась связаться с тобой, но услышала: «Абонент недоступен».

Ну да, именно в это время я, отключив трубку, сидела в шкафу у Эли!

Мы еще немного поговорили с Ритой, потом я позвонила Леночке Брагиной. На сей раз мне ответили мгновенно.

– Привет, Дашуля! – запричитала Лена. – Ты опять в роли мисс Марпл?

Когда-то мы с Галкой Брагиной жили на одной лестничной клетке и частенько бегали друг к другу одолжить три рубля до получки. Ее дочь Лена ровесница моей Маши, но в отличие от Манюни, всегда получавшей в школе одни пятерки и с первого класса знавшей, что она непременно станет ветеринаром, младшая Брагина таскала охапками двойки, спала на всех уроках, совершенно не слушалась мать и лет в двенадцать, когда в их доме появился компьютер, просто поселилась в Интернете. Каждый день Галя приходила ко мне и жаловалась:

– Подскажи, что делать? Ленка торчит у монитора до пяти утра, потом дрыхнет и в школу только к пятому уроку заявляется. Никуда не ходит, подруг не имеет, во всяком случае, домой к нам девочки не заглядывают, и дочь по гостям не носится. Помыться я ее с боем загоняю, из одежды у нее только джинсы и свитер. Кем она станет?

– Радуйся, что дочь сидит дома, а не связалась с плохой компанией, – бормотала я.

– Фиг с ней, с учебой! – рыдала Галка. – Ну где она мужа найдет? Останется старой девой. Будь проклят тот день, когда я ей компьютер купила! Ждет мою доченьку нищая жизнь. Конечно, я прокормлю ее, пока жива, а что потом? Кому нужна тупая неумеха, грязнуля, способная лишь по клавиатуре долбить? За что мне такое горе?

Но Галка ошиблась. Едва получив аттестат, Ленка выскочила замуж за невероятно похожего на нее Толю. Когда они раз в году отрываются от своих умных машин и выходят на улицу, сразу и не разберешь, где муж, а где жена. Оба одеты в джинсы и растянутые свитера, пуловеры ребята меняют на новые, когда из Парижа с подарками для них в Москву прикатывает Манюня. Ленка до сих пор не очень аккуратна, голову она, по-моему, моет лишь на Пасху, но Толю это не смущает, он сам такой. Где работают оба, чем занимаются, я не знаю, но мне известно, что супруги получают большие деньги. Ленка построила дом в Подмосковье, купила матери приличную иномарку, постоянно отправляет Галку в поездки за границу. Старшая Брагина теперь выглядит ожившей картинкой из модного журнала и давно потеряла счет своим туфлям и сумочкам. Правда, моя бывшая соседка опять недовольна. Иногда она приезжает ко мне в Ложкино и, сверкая бриллиантовыми кольцами на всех пальцах, ноет:

– Ну когда мои психованные компьютерщики ребеночка родят? Давно у них прошу, сделайте мне внучка. Обещаю им, что прямо в роддоме заберу малыша и воспитаю его нормальным человеком. А они мне отвечают: «Отстань, мам, некогда». Нет, ты только представь! Им лень даже в постель друг с другом лечь!

Я обычно пропускаю плач Галины мимо ушей. Мне Лена нравится – она очень ответственна и всегда добывает по моей просьбе любые сведения. Наши отношения носят товарно-денежный характер, что очень удобно: заказываешь информацию, получаешь ее в кратчайший срок, оплачиваешь и не испытываешь ни малейших неудобств. Думаю, таких клиентов, как я, у нее много.

Вот и сейчас после шутливого приветствия Ленка деловито осведомилась:

– Что надо?

– Мисс Марпл желает узнать адрес Юрия Бибикова, детали его биографии, причину смерти Регины Львовны Лавровой, включая сведения о ее родственниках и их телефоны. Еще необходимо узнать хоть что-нибудь о девочке Анечке, дочери Регины и Юрия. Плюс подробности жизни Николая Петровича Лаврова. Пока все.

– Принято, – буркнула Лена. – Счет вышлю на имейл. Деньги привезешь, когда сможешь. Ты мой постоянный клиент, я тебе доверяю.

– Спасибо, – язвительно откликнулась я. – Приятно, что не сомневаешься в порядочности старинной подруги матери, которой в младенчестве регулярно писала на юбку.

– На своего папеньку я небось тоже прудила, – возразила Лена, – но это не помешало ему надуть нас с мамой с алиментами. Вот не пойму, чего мы попусту воздух сотрясаем? Тебе когда инфа нужна?

– Как можно быстрее, – уточнила я.

– Не фиг тогда ля-ля разводить! – рассердилась Лена и отсоединилась.

Я положила трубку на разделочный столик рядом с розовой миской, наполненной обветренными кусочками корма «Кролик в нежном соусе», и только сейчас вспомнила про кота. Вредный Рудольф Иванович даже не притронулся к консервам, за которые любой другой кошак всю родню продаст. И куда он подевался? Распевая во все горло и на все лады «кис-кис», я обошла коттедж и испугалась. Похоже, кошака нет. Дверь в дом открывается наружу, а я, уходя к Эле, забыла запереть замок, так что обожаемый «сыночек» Майи Михайловны вполне мог толкнуть дверь, выйти на улицу и остаться там. В хорошую погоду Рудольф Иванович любит сидеть на скамеечке, стоящей чуть поодаль от коттеджа. Правда, сейчас конец зимы, в такое время Рудик предпочитает нежиться на мягких подушках и дрыхнуть под теплым пледом. Но он мог высунуться из любопытства, а дверь захлопнулась.

Я посмотрела в окно. На улице бушевала метель. Снег посыпал, еще когда я возвращалась от Эли, а сейчас начался настоящий буран. Ноги понесли меня в прихожую.

Снег, летевший в лицо, был мелким и колким, ветер в одну секунду ледяным комком забился под курточку. Под ногами хлюпала грязь, и я ничего не видела на расстоянии вытянутой руки.

– Рудольф Иванович! – заорала я. – Кис-кис! Иди сюда, сделаю тебе на ужин пюре из телятинки! Честное слово, никаких консервов! Ау!

– Мяу… – донеслось слева.

Я обрадовалась, прошла немного вдоль дома, увидела скамейку, а на ней съежившегося и совершенно несчастного кота. Черная шубка превратилась от налипшего снега в белую, усы обвисли, в глазах читалось отчаяние.

Я схватила бедолагу.

– Прости, пожалуйста. Сейчас вытру тебя полотенцем, вкусно накормлю и разрешу лечь спать со мной в одной кровати.

– Мяу, – жалобно простонал Рудольф Иванович, – мяу.

Похоже, наглый котище действительно перепугался. Он уже не изображал из себя наследного принца, не смотрел на меня свысока. Нет, Рудольф Иванович уткнулся головой в шею спасительницы, громко мурлыкал и всем своим видом давал понять, как рад и бесконечно счастлив от встречи.

Глава 11.

Очутившись в коттедже, я незамедлительно разозлилась на себя. Дашутка, ты опять выскочила из дома, не заперев дверь! То, что вышла всего-то на пять минут, не является оправданием. Злодею хватит пары секунд, чтобы прошмыгнуть внутрь. В следующий раз надо быть бдительной, а сейчас нужно заняться котом.

Я отнесла Рудольфа Ивановича в ванную, тщательно вытерла сухими полотенцами и укоризненно сказала:

– У тебя очень большой живот, надо садиться на диету. Знаю прекрасный способ сбросить вес: утром выпиваешь сто граммов кефира, в обед сокращаешь порцию наполовину, вечером просто смотришь на пустой стакан. Через неделю станешь стройным, как лань. Хотя зачем коту походить на парнокопытное?

– Мяу, – простонал Рудольф.

– Пошли на кухню, – приказала я и направилась в коридор. – Сильно замерзшему человеку неплохо бы выпить грогу, но животным спиртное противопоказано. Поэтому приготовлю тебе вкусный ужин. Ну-ка, что там Майечка написала? Тар-тар из телятины. Мелко нарубить ножом вырезку, добавить к ней немного натертой моркови…

Изучать рецепт далее помешал звук, смахивающий на залихватское чавканье. Я оторвалась от увлекательного чтения, обернулась и увидела, как Рудольф Иванович азартно уничтожает обветренные консервы.

Вот что делает стресс! Днем капризный кот не пожелал даже понюхать содержимое банки, демонстративно повернулся к миске задом, изобразил, что зарывает еду, и величаво удалился. Но стоило Рудольфу посидеть под метелью на улице, как его капризность словно ветром сдуло.

Кот вылизал посуду дочиста, взглянул на меня и умоляюще произнес:

– Мяу!

Я взяла новую жестянку, сдернула крышку, положила коту еще одну порцию харчей и предупредила:

– Добавку ты получил только сегодня в качестве компенсации за перенесенные страдания. Завтра не рассчитывай на доппаек. И где твой красивый ошейник?

– Мррр, – пропел Рудольф Иванович и начал тереться головой о мою руку, – мррр.

– Кто бы мог подумать, что ты превратишься в подлизу… – заулыбалась я. – Ладно, сейчас надену тебе на шею запасной «галстучек», он был где-то тут…

Зеленая полоска кожи с ярко-желтым медальоном, с выгравированной кличкой и номером телефона, обнаружилась на полке в буфете. Кот уже спал, когда я застегнула на нем ошейник. Причем Рудольф не отправился в свой роскошный домик, остался на столике возле вылизанной до блеска миски. Я погладила его по шерстке, услышала характерное попискивание мобильного и открыла эсэмэску от Ленки: «Частичная инфа в почте». Младшая Брагина, как всегда, сработала оперативно.

Я пошла в свою спальню, легла в кровать, взяла айпад и погрузилась в чтение.

Регина Львовна Лаврова, в девичестве Горкина, коренная москвичка, дочь врачей, после школы сразу поступила в институт, выучилась на дантиста, устроилась на работу в НИИ стоматологии. Под судом и следствием не была, с законом никогда не конфликтовала, жила с родителями – матерью, Валентиной Гавриловной, и отцом, Львом Юрьевичем, а также с младшей сестрой Людмилой в квартире на Малой Бронной улице. Старшее поколение работало дерматологами-венерологами. Так что, предположила я, в семье был полный достаток.

Плавное течение жизни Горкиных резко нарушилось около пятнадцати лет назад. Регина вышла замуж за Юрия Бибикова. Сомневаюсь, что зять пришелся по вкусу тестю и теще. Юра был моложе жены, но это в общем-то ерунда. В конце девяностых прошлого века на разницу в возрасте между супругами общественность перестала обращать внимание. Даже союзы, где сильная половина годится слабой в сыновья, в наше время не редкость, а Регину с Юрой разделяла не пара десятилетий, а всего-то несколько лет. Думаю, старшее поколение Горкиных задергалось из-за происхождения мужа дочери. Бибиков никогда не видел своего отца, а его мать, работавшая дворничихой, бесследно пропала в начале девяностых. Она любила приложиться к бутылке, якшалась с маргиналами, ради глотка водки соглашалась на любые авантюры, поэтому ее исчезновение никого не удивило.

Юрий после школы выучился на водителя, отслужил в армии, устроился на работу в одну фирму и возил начальника до тех пор, пока коллеги не поймали парня на краже. Выяснилось, что шофер обчищал в раздевалке шкафчики других сотрудников, воровал деньги и вещи.

Бибикова осудили и отправили на зону. Дали небольшой срок, но Юрий не сидел от звонка до звонка, его освободили раньше за примерное поведение. Он вернулся в Москву, и далее его след на какое-то время теряется. Дом, где Юра с рождения жил в коммуналке, снесли, пока он сидел за решеткой, соседи получили новые квартиры, про уголовника же просто забыли. Наверное, парень снимал угол и где-то работал, не оформляясь официально.

Затем Юрий вдруг расписывается с Региной Горкиной, становится отцом Ани и неожиданно прописывается в однокомнатной квартирке в ветхом здании. Домишко вскоре снесли, Бибиков получил новое жилье, тоже тесное и на окраине. А вот Регина за пару недель до свадьбы обзавелась двушкой, правда, в затрапезной хрущобе на Новодонской улице, куда прописалась одна. Позже в домовой книге появилась запись о девочке Анне Юрьевне Бибиковой.

Почему Юрий и Регина не обменяли две свои скромные норки на более просторную квартиру в приличном районе? Ну, вероятно, Бибиков не собирался провести всю жизнь рука об руку с Региной. Брак с девушкой из приличной семьи был для него попыткой вылезти из болота, в котором он очутился. А Горкина, думаю, понятия не имела, что у муженька есть жилплощадь. Похоже, она сильно влюбилась, раз сменила прекрасные родительские апартаменты в центре города на халупу в спальном районе, откуда, чтобы добраться до службы, приходилось тратить два часа.

Анечка появилась на свет спустя полгода после бракосочетания. Она родилась здоровенькой, вес три кило пятьсот двадцать граммов, рост пятьдесят два сантиметра. Малышка не наблюдалась у районного педиатра, заботливые родители возили ее в дорогую частную клинику. Ни ясли, ни сад Анечка никогда не посещала. Где работал Юрий, неизвестно, официально он нигде не оформлялся, скорей всего халтурил за наличный расчет. А вот Регина открыла на дому частный зубоврачебный кабинет. Она оформила необходимые документы, а не ставила пломбы подпольно.

С Бибиковым Регина развелась после смерти Анечки. Юрий повел себя прилично, не стал претендовать на часть жилплощади жены. А спустя некоторое время снова женился, переехал в другую квартиру, завел свой маленький бизнес. Сейчас Бибиков индивидуальный частный предприниматель. Детей у него нет.

Еще до разрыва с первым супругом Регина Львовна уехала с Новодонской. Куда? Ответа нет. Думаю, она снимала жилплощадь. Потом вдруг скорехонько развелась с Юрием и вмиг расписалась с Николаем Лавровым. Где обитали оба после женитьбы, неизвестно, но через год после оформления брака они въехали в роскошные двухэтажные апартаменты, обзавелись дачей, хорошими машинами и зажили счастливо. У Лаврова явно водились деньги. Внимание! В многокомнатной квартире одновременно с мамой и папой поселился их сыночек Ваня. А с Новодонской Регина уехала, держа за руку дочь Аню. Девочка, выходит, скончалась вскоре после того, как мать сменила место жительства.

Я оторвалась от документов. До этого момента все было более или менее понятно. Девушка из хорошей семьи потеряла голову из-за плохого парня, повздорила с родителями, решила, что с милым рай в любой норе, и родила ребенка. Потом розовые очки упали с носа девицы, и она быстро подыскала себе более подходящего мужа. Но почему умерла Аня? И откуда в семье Лавровых взялся Иван?

Я снова впилась в планшетник. Так, так… Что Лена еще накопала?

Из дома на Новодонской Регина выписалась пятнадцатого января. А двадцать седьмого числа того же месяца Аня скончалась. Умерла девочка в частной лечебнице доктора Кравченко. Никаких документов о ее болезни не сохранилось, потому что вскоре после гибели ребенка клиника разорилась, весь ее архив был уничтожен, сам Леонид Кравченко уехал из России. Теперь на месте медцентра построен жилой дом.

Кроме сведений о рождении Анны, Ленка смогла найти лишь справку о ее смерти, которая сохранилась в архиве загса, выдавшего свидетельство о кончине ребенка. В бумаге указывалось, что малышка лишилась жизни из-за острой сердечно-сосудистой недостаточности, вызванной врожденным неоперабельным пороком сердца.

Теперь следующее. Регина и Николай Лавровы Ивана усыновили почти сразу после того, как женщина потеряла дочь. О мальчике Лене удалось раздобыть крайне скудные сведения. Он воспитывался в приюте при монастыре, расположенном в подмосковном селе Куприяново. Документы монахини хранили по старинке – клали их в папки и ставили на полку.

Оформляя для мальчика новую метрику, Николай представил весь необходимый пакет документов. В частности, там имелись справки от матери Аполлинарии, заведовавшей приютом, они были заверены ее личной печатью. Иван Сергеев (под такой фамилией ребенок жил в монастыре) был подброшен на порог церкви в недельном возрасте. Когда Николай и Регина забрали крошку, ему стукнуло четыре годика. Но! За шесть месяцев до того, как Лавровы стали таким образом родителями, приют сгорел, огонь уничтожил все документы. Воспитанников разобрали добрые люди, где Ваня жил полгода до встречи с новыми мамой и папой, неизвестно. Вероятно, его пригрел кто-то из монахинь. Может, сама мать Аполлинария.

Я потерла ладонями уставшие от чтения глаза. Интересно, даты появления на свет Ани и Вани действительно совпадают, или Лавровы решили сделать мальчику ту же дату рождения, что была у умершей девочки? Почему супруги спешно пригрели сироту? Регина очень тосковала по дочери, и Николай позаботился найти ей замену? Некоторые владельцы домашних животных, похоронив любимца, на следующий день покупают нового питомца. Так им легче справиться с потерей. Но ребенок-то не щенок!

О родных Регины Лена тоже отыскала информацию. Лев Юрьевич Горкин скончался вскоре после бракосочетания дочери с Бибиковым. Его вдова Валентина Гавриловна жива, находится в частном приюте для престарелых, в психиатрическом отделении. У пожилой дамы полнейшее старческое слабоумие, она не способна к общению. Людмила, младшая сестра Регины, живет вместе с мужем в Лондоне.

Я на секунду оторвалась от айпада, потянулась и опять уткнулась в экран. Оставалось изучить то, что старательная Лена нарыла касательно биографии Николая Петровича Лаврова.

Второй муж оказался ровесником Регины. Более того, он учился с ней в одном институте. Но в студенческие годы между молодыми людьми искры не проскочило. Николай, парень из провинции, весьма удачно женился на другой своей однокурснице, Наташе Псовой, отец которой был главврачом крупного медцентра. Тесть принял зятя на работу, прописал в своей квартире.

У Лавровых родился сын Павлик, которому вскоре после рождения поставили диагноз: болезнь Гюнтера[8]. Наташа и Николай самоотверженно ухаживали за ребенком, но мальчик умер. А короткое время спустя Николай повел в загс Регину. С женой Лавров не разводился – та покончила с собой на следующий день после смерти сына.

Я вылезла из кровати, сбегала на кухню, заварила себе чашечку чая из ромашки, принесла ее в спальню, вновь залезла под одеяло и, прихлебывая настой, попыталась сделать выводы из прочитанного.

Лавров был женат дважды. Обе супруги – ныне покойные. Одна сама приняла решение расстаться с жизнью, не перенеся кончины сына, вторая умерла от инфаркта. Мальчик Павлик был инвалидом, что подтверждается документами из солидного медицинского учреждения, которое не разорялось, не расформировывалось, существует по сей день и давно компьютеризировано. Аня умерла от порока сердца. Следует ли считать Ивана неким заменителем Павлика и Анечки? Может, Регина и Николай, лишившись детей, решили усыновить сироту и жить счастливо? И им удалось создать полноценную семью, где царила любовь.

Все складывалось замечательно, пока продавщица мороженого Светлана Перепечкина не увидела на руке мальчика приметную россыпь родинок. Желая оградить Ваню от стресса, Лавров убивает Свету. А потом и Регину? Собственно, чем хирургу помешала жена? Ну, скажем, она не могла забыть Анечку, страдала и в конце концов решила открыть Ване правду. Но почему бы в самом деле не рассказать подростку, что он приемный? Сообщить о смерти Ани, Павлика… Значит, Лавров все же убил дочь Регины, потому и требовал молчать о девочке. Он защищал не Ивана, а себя.

Минуточку!

Я замерла с открытым ртом. Перепечкина узнала Ваню по «браслету» на запястье. Аналогичный, по ее словам, был у Ани и Регины. Каким образом мальчик из монастырского приюта мог получить примету, которая была запрограммирована в чужих генах? Следовательно, Иван – кровь и плоть Регины. Но почему он очутился у монахинь? У Бибиковых в браке появились близнецы, они решили, что им не поднять двоих детей, и отказались от мальчика? После насильственной смерти Анечки мать вспомнила о малютке и вернула его домой? Просто бред какой-то! Если Николай избавился от одного ребенка Регины, с чего вдруг он согласился пригреть второго?

Стоп. Теперь другие вопросы. Что раскопала Майя Михайловна? Откуда у нее копия снимка Анечки, да еще со столь откровенным текстом на обороте? Кто влез в коттедж Николаевой и вскрыл тайник? Откуда вору известно про второе дно ящика?

У меня закружилась голова.

Я выключила айпад, потушила свет, зевнула и свернулась калачиком. Но сон все не приходил. Через некоторое время на кровать вспрыгнул Рудольф Иванович, тихонечко прошел по одеялу и устроился около моей груди. Я погладила кошака, услышала громкое счастливое мурлыканье и поняла, что вредина неожиданно полюбил меня.

Хм, многие люди, получив от кого-то помощь в трудную минуту, стараются позже дистанцироваться от человека, бросившего им спасательный круг. Не каждому приятно вспоминать о минутах слабости или о неудачах, ведь потом надо как-то выражать чувство признательности. Но Рудольф Иванович оказался способен на благодарность. Я обняла кота и наконец-то провалилась в сон.

Глава 12.

Утром Рудольф Иванович вновь продемонстрировал надменность. На мое ласковое: «Иди, милый, поешь вкусных консервов» – он ответил презрительным взором и даже не шелохнулся в своем домике.

Я хотела погладить его, но кошак брезгливо потряс головой, встал, потянулся и, позвякивая жетоном, подвешенным к голубому ошейнику, гордо удалился в спальню Майи Михайловны.

– Голод не тетка! – крикнула я ему вслед. – Оставлю «Лакомые кусочки индейки» в миске, съешь, когда захочешь. Обрати внимание, я даю вашему высочеству разнообразный корм: вчера был кролик, сегодня птица, завтра будет говядина с овощами. Давай сохраним нежные отношения, а?

Рудольф посчитал ниже своего достоинства ответить, а я быстро оделась, тщательно заперла дверь, для верности подергала ее пару раз за ручку и безо всяких приключений добралась до парковки клиники, где оставила свою машину.

– Здравствуйте, Дашенька, – окликнула меня женщина, стоявшая около старенькой иномарки.

Я узнала Розу.

– Доброе утро. На работу торопитесь?

– Наоборот, – засмеялась старшая медсестра, – домой. Сутки закончились.

– Тяжело работать двадцать четыре часа, – посочувствовала я ей, открывая свою малолитражку.

– Я привыкла за много лет, – отмахнулась Роза. – И у нас тут комфортные условия, не то что в муниципальной психушке, куда я после окончания училища загремела. Вот где был мрак!

– Ваня немного успокоился? – спросила я. – Хочу навестить его. Когда это лучше сделать? Во второй половине дня, после полдника?

– Ивана домой забрали, – сообщила Роза.

– Кто? Когда? – подпрыгнула я.

Медсестра открыла машину и поставила сумку на заднее сиденье.

– Вчера совсем поздно, почти ночью, за ним приехал отец. Николай Петрович хирург, очень заботливый родитель, пример многим.

– Розочка! – закричал чей-то хриплый голос.

Я машинально оглянулась. К парковке спешила женщина в накинутом на плечи пуховике. Медсестра прищурилась.

– Инна Глебовна? Что случилось?

– Ты, похоже, унесла с собой ключ от сестринской, его нигде нет, – чуть запыхавшись, ответила коллега.

Роза покраснела, порылась в сумке, протянула ей ключ на колечке с брелоком и смущенно сказала:

– Простите. Вы бы мне позвонили, зачем сами бежали?..

– Ерунда! – засмеялась женщина. – Заодно и погуляла, всем новые сапожки показала!

Я невольно взглянула на ноги Инны Глебовны. А сапоги и впрямь хороши, модель очень известной фирмы. Я знаю, сколько они стоят, приобрела такие в Париже на весну. Даже в столице Франции меня чуть не сожрала жаба, когда я расплачивалась на кассе, а ведь в Москве брендовые вещи как минимум на тридцать процентов дороже, чем на родине трех мушкетеров. Сотрудники клиники так много зарабатывают? Я продолжала смотреть на сапоги. Вообще-то они тонкие, в них сейчас холодно. И на них отсутствуют красивые кисточки из кожи и золотого шнура, у меня они висят на бегунках молний. Вероятно, сапоги Инны Глебовны все же подделка, хотя выглядят, как родные.

– Ну, я помчалась обратно на ресепшн, – улыбнулась она и заторопилась к зданию клиники.

– Вот я голова садовая! – воскликнула Роза. – Заставила нашего главного администратора туда-сюда бегать. Поеду домой, надо отдохнуть.

Когда машина медсестры, отчаянно тарахтя, исчезла за воротами, я открыла свою малолитражку в полной растерянности. Почему Лавров спешно увез сына? Что делать? Майя Михайловна в реанимации, от нее я ничего не узнаю. Правда, есть и хорошая новость: в отделение интенсивной терапии не впустят постороннего человека. Хотя Николай Петрович врач, а у докторов сильно развита цеховая солидарность…

Я завела мотор и помчалась в медцентр под названием «Хирургия».

Секьюрити у входа показался мне неприступным.

– Посещения исключительно по разрешению самих пациентов, – сурово заявил он. – Звоните своей родственнице, она предупредит доктора, тот выпишет пропуск, и хоть живите тут.

Я попыталась воззвать к его логике:

– Женщина лежит в реанимации, как ей с врачом поговорить?

– В интенсивную терапию вообще посетителей не пускают, – обрадовался охранник, – только по особому распоряжению. Обращайтесь к врачу, вон там висит внутренний телефон.

– Не знаю его фамилии, – пробормотала я.

– Идите в справочную, – не дрогнул бдительный страж.

Я поспешила к стойке, за которой восседала симпатичная, хотя и слишком ярко накрашенная брюнетка, и услышала от нее вежливое, но категоричное заявление:

– Ваш паспорт! Сведения о больных выдаются только родственникам, внесенным в список. Дарью Васильеву пациентка Николаева не указала.

Я сказала, что сын пожилой дамы в командировке, невестка тоже за пределами Москвы. И она медик, не снимет трубку, потому что занята больными. А мне надо срочно побеседовать с лечащим врачом Майи Михайловны. Но администратор осталась непреклонной.

Пришлось вернуться к охраннику и расстегнуть кошелек. Зеленая бумажка сработала лучше волшебной палочки. Страж ворот сделал ловкое движение рукой, пряча купюру в карман, и тихо сказал:

– Четвертый этаж, нажмите на звонок, позовите Люсю. Скажите, что вас к ней Григорий отправил, она поможет.

Симпатичная девушка в зеленой «пижаме» расплылась в улыбке, услыхав имя секьюрити. Я спросила:

– Как Майя Михайловна?

– Состояние тяжелое, но стабильное, – привычно ответила Люся. И пояснила: – Хуже больной не делается, что уже хорошо. Вы не волнуйтесь, у нас прекрасные врачи и замечательный уход.

– Почему у нее случился инфаркт? Она никогда не жаловалась на сердце, – недоумевала я.

Люся оглянулась по сторонам:

– А вы ей кто?

– Племянница, – быстро соврала я. И для убедительности добавила: – Тетя мне вместо матери.

Медсестра профессионально улыбнулась:

– Перелом ноги – стресс для организма. Да еще в таком почтенном возрасте. А может, ваша тетя из-за визита родственника разнервничалась? Оксана Валентиновна, хирург, рассказала Виталию Генриховичу, нашему заведующему, что к ней приходил сын. Он у нее в палате посидел, йогурты и бананы принес. Пробыл недолго, минут, наверное, пятнадцать. Через некоторое время Оксана Валентиновна зашла Майю Михайловну проведать, а той совсем плохо.

– Мне необходимо переговорить с Виталием Генриховичем! – воскликнула я.

– Ой, это невозможно, – испугалась Люся, – он…

Я, не дослушав, отпихнула медсестру, юркнула в коридор, сразу увидела дверь с табличкой «Заведующий отделением», толкнула ее, влетела в кабинет и бросила в лицо полному лысому мужчине, сидящему за письменным столом:

– У вас тут просто черт-те что творится!

Надо отдать должное врачу – он не разозлился, предложил мне сесть. Спокойно меня выслушал и уточнил:

– Вы уверены, что единственный сын Майи Михайловны сейчас далеко от Москвы?

– Абсолютно! – взвилась я. – Николаев уехал до того, как мать получила травму. Сергей работает с крупным бизнесменом, а тому плевать на его семейные обстоятельства. Жена Сережи, кстати, ваша коллега, тоже сейчас в командировке. В палату к Майе Михайловне проник посторонний человек, который что-то ей вколол или подсыпал в еду, поэтому у нее и случился инфаркт. Имело место покушение на убийство!

– У нас серьезная охрана, – возразил врач.

Я вынула кошелек, повертела им перед его носом и сказала:

– Это пропуск через пост. Как я, по-вашему, сюда попала?

Виталий Генрихович покраснел.

– Понятно. Я приму необходимые меры, у палаты Николаевой организую круглосуточное дежурство.

– И никого к ней не впускайте! – потребовала я.

– Конечно, не волнуйтесь, спасибо, что нашли время прийти, – вежливо произнес реаниматолог.

Когда я вышла к лифту, там стояла Люся. Увидев меня, она сердито отвернулась, и тут у нее на поясе запищала рация. Медсестра нажала на кнопку.

– Слушаю, Виталий Генрихович.

– Проверь, чтобы сумасшедшая дура, которая несла сейчас шизофренический бред в моем кабинете, покинула клинику! – громко прохрипели из динамика. – И передай своему жениху-охраннику, если он еще раз сюда кого пропустит, лишится работы! Уволю по статье! И его, и тебя!

Должна признаться, что речь завотделением я привела, так сказать, с купюрами. А вообще-то он не стеснялся в выражениях, казалось бы, никак не подобающих его статусу.

Люся стала пунцовой.

– Чего молчишь? – надрывалась рация в том же духе. – Почему не отвечаешь?

– Хорошо, Виталий Генрихович, – пролепетала девушка, – будет сделано.

И тут подоспел лифт. Я вошла в кабину и посмотрела на медсестру:

– Едете?

Люся попятилась к окну, потом бросилась в коридор. На мой взгляд, ей следовало ретироваться раньше, когда ее начальник только начал сотрясать воздух ругательствами. Да, видно, девушка растерялась, и я услышала все, что про меня думает заведующий отделением. Возвращаться назад и пытаться переубедить его – пустое занятие, он уже решил, что я «сумасшедшая дура», и своего мнения не изменит. И что теперь делать? Отправиться к Дегтяреву и заставить полковника заняться делом Вани?

Но Александр Михайлович совершенно справедливо спросит: «А где преступление? В документах указано, что маленькая Аня умерла от порока сердца. Регина Львовна скончалась в результате инфаркта. Никаких сомнений у врачей ни в том, ни в другом случае не возникло, иначе бы они вызвали полицию. Слова, которые безутешная мать написала на фотографии умершего ребенка, не являются доказательством злого умысла. Майя Михайловна сломала ногу? Для женщины в возрасте это серьезный стресс, вероятно, он подорвал ее сердечно-сосудистую систему. Продавщица Светлана стала жертвой несчастного случая. Родинки Ивану с запястья удалили из косметических целей. Или побоялись, что они переродятся в злокачественные образования. Переселение любовницы с дочерью в дом вдовца не является нарушением закона. Тысячи мужиков имеют связи на стороне и при этом вполне счастливо живут с законной супругой. Ну да, Николай Петрович явно поторопился, пригласил даму сердца в загс почти сразу после похорон Регины, но ведь это не подсудное дело.

А вот если я найду доказательства убийства Ани, тогда Дегтярев будет вынужден отреагировать иначе. Ну и с чего начать?

Из документов, которые прислала мне Лена Брагина, явствует, что Анечка ушла из жизни в частной лечебнице, которая давно прекратила свое существование. Куда подевался архив клиники, неизвестно, вероятно, его уничтожили. На месте медцентра сейчас жилой дом. Регина Львовна умерла, с матерью и сестрой она долгие годы не поддерживала отношений. До подслушанного разговора родителей Ваня даже не предполагал, что у него есть бабушка и тетя. К тому же Валентина Гавриловна страдает слабоумием, а Людмила живет в Англии. В курсе дела может быть только Юрий Бибиков, первый муж Регины, отец Анечки. И, вероятно, Вани тоже. Кстати, тяжелый врожденный порок сердца, а такой диагноз был поставлен после смерти девочки, обнаруживают у ребенка практически сразу…

В общем, надо съездить к Бибикову и по расспрашивать его. Адрес Юрия Лена мне вчера предусмотрительно скинула, а вот телефон не указала.

Я вынула трубку, соединилась с дочерью подруги и услышала автоответчик: «Номер принадлежит Елене Брагиной. Оставьте сообщение или перезвоните позднее». Все понятно, наша сова всю ночь проторчала у компьютера, теперь будет храпеть до обеда. Но я-то не могу долго ждать. Пока Ленка проснется, попьет кофе, пройдет часа три, а то и четыре-пять.

Ладно, рискну навестить Бибикова без предварительного звонка. Вполне вероятно, что пересеку Москву и уткнусь носом в запертую дверь, но попробовать стоит. Вдруг Юрий заболел и сейчас пьет дома чай с малиной? И у него есть соседи, они могут знать адрес конторы, где индивидуальный предприниматель Бибиков зарабатывает себе на воблу с пивом. Под лежачий камень вода не течет. Если ничего не делать, то ничего хорошего никогда не получится.

Я решительно повернула руль вправо, отпустила педаль тормоза и покатила в сторону Третьего кольца. Бог дороги, сжалься над Дашенькой, пусть сейчас на магистрали не будет многокилометровой пробки!

Глава 13.

Большинство людей полагает, что слова «дом сталинской постройки» являются гарантией высокого качества жилья. Не стану спорить, может, оно и так, если речь идет о Тверских улицах. Я бывала в гостях у живущих в историческом центре Москвы и могу сказать: да, потолки в квартирах высокие, стены толстые, но кухоньки крохотные, комнаты по большей части имеют форму пенала, а подсобные помещения отсутствуют. Во времена правления в СССР генералиссимуса архитекторы не думали о гардеробных и просторных прихожих, а санузлы они планировали такой ширины, что мой ближайший друг полковник Дегтярев будет в них протискиваться к рукомойнику бочком, задевая животом за стену. Хорошую стиральную машину с сушкой в таком помещении не разместить. Для хранения одежды в «сталинке» вам придется ставить чудовищные гардеробы. И куда деть кишкообразные коридоры? Толку от них никакого. К тому же в центре столицы шумно, грязно, душно. На мой взгляд, если у тебя есть приличная сумма, квартиру лучше покупать в современном доме и в отдаленном районе. Мне кажется, не очень интересно любоваться на кремлевские звезды и задыхаться от выхлопных газов. В центре негде собаку выгулять, не купить продукты по нормальной цене, не устроить малыша в детский садик.

Но несмотря на все эти разумные доводы, большинство людей произносит слова «дом сталинской постройки» с завистью. А я вот сейчас стою перед двухэтажным бараком, сложенным из красного кирпича. Балконов в доме нет, мусоропровода, судя по гигантскому контейнеру, вокруг которого разбросаны лопнувшие мешки с отбросами, тоже, дверь подъезда держится на честном слове, деревянные рамы облупились… А между прочим, данный «дворец» возведен сразу после окончания Великой Отечественной войны, в те самые сталинские года. Как я об этом догадалась? Вон там, под крышей, которая скорей всего протекает при сильном дожде или снегопаде, красуются выложенные из белого кирпича цифры «1949». Во времена Иосифа Виссарионовича возводили не только помпезные сооружения в сердце столицы, но и такие вот халабуды на окраинах для простого народа.

Квартира номер четыре оказалась на втором этаже, на лестнице отчаянно воняло кошками. Чтобы не задохнуться, мне пришлось прикрыть нос рукой. Не надеясь получить никакого ответа, я нажала на звонок. Но дверь неожиданно отворилась, на пороге стояла женщина в иссиня-черном парике, цветастой юбке и кофте, щедро украшенной воланами.

– Как звать? – спросила она.

– Дарья, – автоматически ответила я.

– Входи. Вижу, проблема у тебя, по мужчине страдаешь, – деловито сказала дама, изображавшая из себя цыганку.

Я решила, что ошиблась адресом, и вежливо осведомилась:

– Простите, Юрий Бибиков тут живет?

– Здесь астральный кабинет графа Юру́, – продекламировала эрзац-ромала, – единственного потомка румынского рода из Трансильвании, кому удалось спастись от смертельного поцелуя Дракулы. Прием стоит пятьсот евро. Желающих очень много, надо забить место заранее, но тебе, чавыча, повезло: сейчас, как всегда, хотела приехать жена очень большого человека, она к графу постоянно обращается, но у нее другое дело возникло. Так что у Юру́ – есть время. Давай деньги, и граф тебе поможет.

– Вероятно, вы хотели сказать «чавела», – стараясь не рассмеяться, сказала я. – Чавыча – это рыба, очень вкусная, полезная, но к цыганам она отношения не имеет. Мне нужно поговорить с Юрием Бибиковым. Готова заплатить за беседу.

– Пятьсот евро! – алчно повторила женщина и поправила съехавший набок парик.

– Пятьдесят, – объявила я свою цену. – Долларов. И то дорого.

– Ты понимаешь, что пришла к графу, который… – завела было снова «цыганка».

Но я остановила ее:

– Сейчас я уйду, и ни копейки не получите.

– Кармен, кто-то звонил? – спросил из глубины квартиры чуть надтреснутый мужской голос.

«Ромала» метнулась в коридор. Я без приглашения втиснулась в прихожую.

Ждать пришлось недолго. Послышались шаги, и передо мной появился мужчина, самый обычный москвич с пивным брюшком и довольно обширной лысиной. Компенсируя отсутствие волос на голове, он отпустил усы, плавно перетекавшие в бороду. Судя по цвету, растительность зачернили какой-то дешевой краской – при электрическом освещении поросль, украшавшая подбородок и верхнюю губу «графа», отливала зеленым. Удивила меня и одежда – нечто вроде сутаны ярко-красного цвета, и здоровенный кулон на шее в виде железного круга с загадочными письменами.

– Знаю, зачем пришла, – продекламировал «граф», – чую беду над твоей головой. Любимый мужчина тебе изменяет. Надо защиту ставить.

Я демонстративно вынула кошелек, помахала им перед носом ясновидца и вкрадчиво произнесла:

– Вы Юрий Бибиков? Бывший муж Регины Львовны? Отец близнецов Ани и Вани? Если да, то нам надо побеседовать. Получите за откровенный разговор вознаграждение. Если нет, я быстро ухожу.

«Граф» моргнул и совершенно другим тоном произнес:

– Идите в кабинет.

В крохотной комнатушке сильно пахло ароматическими палочками. Здесь царил полумрак и повсюду стояли «волшебные» предметы – хрустальный шар, черные свечи, фигурки кошек. В особенности меня впечатлила летучая мышь, завернутая в крылья и свисавшая с дверцы секретера. Я не удержалась, пощупала тельце и разочарованно протянула:

– Муляж. Но на первый взгляд сделано здорово. Не боитесь, что клиенты потрогают мышку и сообразят: их дурят.

– Вы первая, кому пришло в голову прикоснуться к Лауре, – неожиданно улыбнулся Юрий, – остальные ее побаиваются.

Мне стало смешно.

– Красивое имя у мыши. А у меня совсем простое, Дарья. Вы давно расстались с Региной?

– А какое вам, Дарья, дело до моих отношений с женщинами? – спросил Бибиков.

Я решила не тратить время на долгое вступление.

– Регина и Аня умерли, а сейчас опасность грозит Ване.

По лицу Бибикова скользнуло удивление.

– Ваня? Это кто такой?

Я проигнорировала вопрос представителя древнейшего графского рода Трансильвании. Хотя, честно говоря, испытала соблазн сказать: «Посмотрите в волшебный шар и там увидите ответ».

– Так чего вам надо? – растерялся Бибиков, не выдержав молчания. – Мы с Регинкой давно не общались. Разошлись наши дороги. Она за своего хахаля замуж выскочила, на том все и завершилось.

– И вас не волновала судьба дочери? – укорила я «графа». – Знали хоть, что Анечка скончалась?

– Мне это не интересно, – скривился хозяин «астрального кабинета».

Я посмотрела Бибикову в глаза.

– Уважаемый Юрий, у вас ведь слегка запятнанная уголовным прошлым анкета, и, я думаю, вы понимаете, что убийство маленького ребенка – это такое дело, которое…

– Эй, эй, – заметно испугался «граф», – я никакого отношения к Регинке не имел! Вообще! Виделись мы считаные разы. Девчонку помню. Очень противная была. Вот…

Юрий закатал рукав сутаны.

– Видите шрам? Много лет прошло, а отметина осталась. Это меня Анька укусила. Из нее агрессия прямо перла. Маленькая была, а напоминала гадюку.

– Что значит, вы не часто виделись? – перебила я. – Жили вместе на Новодонской улице, вас соседи хорошо знали. Юрий Бибиков, по их мнению, работал шофером-дальнобойщиком, часто уходил в рейсы, с семьей проводил не каждый день, но трепетно заботился о крохотной Анечке и жене. Подскажите, состояние здоровья ребенка было совсем плохим?

«Ясновидящий» отвернулся к окну, помолчал. Затем выпалил:

– Тысяча евро, и я выложу правду. Говорите, Регинка умерла?

Я кивнула.

– Хорошая была баба, – цокнул языком Бибиков, – да с мужиком ей не повезло. Он со своей законной мадамой развестись…

Юрий замер на полуслове, затем хлопнул ладонью по столу.

– Даешь деньги – пою песню. Иначе фигу. Повторяю: тыща евриков.

– У меня встречное предложение, – улыбнулась я, – пять тысяч рублей.

– Ну, ваще! – заржал Бибиков. – Знаешь, сколько за чистку ауры и предсказание счастливого будущего я прошу?

– Просить-то можно, – парировала я, – а сколько получаете?

– Не желаешь платить, катись отсюда, – безо всякой агрессии в голосе произнес «граф». – Но учти, никто, кроме меня, правды тебе не откроет. Ее мало кто знает. Регина покойница, я без гонорара немой, а Николай никогда не признается.

– Семь тысяч, – слегка набавила я цену.

– Девятьсот пятьдесят евриков, – пошел на уступку Бибиков. И пояснил: – На квартиру коплю, надоело в халабуде гнить.

Мы азартно поторговались и пришли-таки после длительных дебатов к консенсусу. Я отсчитала треть суммы, протянула ее «ясновидящему» и предупредила:

– Остальное получите, когда завершите рассказ.

– Вы имеете дело с человеком редкостной честности, – обиделся Юрий.

Я показала на летучую мышь.

– Оно и видно.

– Это просто для создания нужной атмосферы, – надулся «граф». – Я людям помогаю, у меня внезапно дар открылся. Молния в голову во время грозы ударила, в реанимации пять месяцев без сознания лежал, потом очнулся и понял: получил дар целителя и предсказателя. Зайди на мой сайт в Интернете, там биография в деталях изложена.

– Непременно поинтересуюсь в свободную минутку. Надеюсь, сообщили там и про ходку на зону? – саркастически сказала я. – Может, хватит уже? Начинайте рассказ про вашу жизнь с Региной.

Глава 14.

Информация, изложенная «графом», оказалась не очень оригинальной.

Я не раз слышала о фиктивных браках, которые заключаются ради получения столичной прописки. Но Регине эрзац-муж понадобился по иной причине.

Где Горкина познакомилась с Лавровым, Бибиков не знал, свои отношения они держали в строжайшей тайне. Дело в том, что Николай на тот момент уже был женат и имел сына Павлика. Законную супругу он разлюбил, хотя женился на Наталье Псовой вовсе не потому, что у нее был чиновный и богатый отец, способный помочь бедному зятю-провинциалу. Да, Лавров не хотел после получения диплома уезжать на родину, мечтал зацепиться в столичной клинике, решить квартирный вопрос, купить машину, зарабатывать достойные деньги, и все его желания помог исполнить тесть. Но поначалу Николай искренне и тепло относился к Наталье.

Кое-кто из представителей сильного пола считает, что никакой любви не существует, ее придумали мужчины, дабы было легче затащить женщину в постель. Редкая девушка позволит снять с себя одежду, услышав от кавалера фразу: «Я тебя хочу прямо сейчас». Нет, ей подавай романтику, букеты-конфеты, свечи. А главное, в маленькие розовые ушки надо нашептывать слова любви, ужасно глупые, смешные, но без них никак. Только услышав их, большинство красавиц кинется в мужские объятия.

Конечно, Лавров знал об этой женской слабости, но он не был циником и сделал предложение Наталье от чистого сердца. А спустя несколько лет неожиданно влюбился в другую и изменил супруге. Казалось бы, самая обычная ситуация. Сколько парней ходит налево от своих законных супруг? Очень много! И большинство из них не собирается разводиться с женой, вести в загс любовницу. Но Коля по-настоящему потерял от Регины голову. Та ответила ему взаимностью и в результате забеременела. Только не подумайте, что Горкина решила таким образом увести своего избранника из семьи – она не принадлежала к отряду хищниц. Регина обожала Лаврова, исправно принимала противозачаточные пилюли, которые, увы, дают лишь девяносто семь процентов гарантии.

Вопрос об аборте не поднимался, у Регины оказался отрицательный резус. Оба любовника были медики, поэтому хорошо понимали, чем грозит прерывание первой беременности[9]. Лавров испытывал большое желание разорвать узы прежнего брака, оформить новый, но не мог так поступить. И не оттого, что боялся мести сановного тестя – к тому времени тот умер. Причина вынужденного проживания его с нелюбимой супругой крылась в ином. Его сын Павлик появился на свет с неизлечимой патологией. Жена не работала, ухаживала за мальчиком. И Николай, человек порядочный, несмотря на адюльтер, был не в состоянии бросить Наташу в столь тяжелой ситуации. Вот в каком непростом положении он очутился.

В отличие от большинства женщин Регина на любовника не давила, не устраивала истерик, не закатывала скандалов. Горкина очень любила Николая и не желала доставлять ему неприятности, от чего Лаврову было только хуже.

В конце концов он признался:

– Извини, я не могу уйти из семьи, пока жив Павлик. А с его болезнью прогнозы делать трудно. Вероятно, мальчик скончается через пару месяцев, но может протянуть и лет пять – семь. Я лишь обещаю, что после похорон ребенка мы наконец-то сможем открыто начать совместную жизнь.

Ну и что оставалось делать Регине? Она только кивнула…

Бибиков встал и распахнул форточку.

– Чего там и как у них складывалось, я не в курсе. То, что сейчас вам рассказал, мне изложил сам Николай. Я к нему в больницу угодил по «Скорой». Когда в Москву с зоны вернулся, пристроился в автобусный парк мойщиком. Работа тяжелая, грязная, малооплачиваемая, зато дали бесплатную койку в общежитии. Бытовые условия дрянь, хуже, чем за решеткой: в комнате одиннадцать человек, горячей воды нет, чтобы помыться, надо в баню ходить. Но мне жить вообще негде было, поэтому я обрадовался. Подумал, ничего, сейчас дух переведу и попробую получше устроиться. И тут вдруг – аппендицит.

«Граф» скрестил руки на груди и продолжил повествование.

…Когда у Юрия заболел живот, он решил, что отравился. Выпил пару таблеток, которые дали добрые соседи, и лег спать. А ночью понял: дело плохо. То есть настолько, что придется вызывать «Скорую помощь».

Если богиня судьбы захочет подстроить двум людям встречу, она непременно выполнит задуманное.

Бибикова погрузили в машину, мини-вэн отправился в сторону муниципальной больницы и – сломался. Мотор у старенькой неотложки отказал в паре метров от ворот фешенебельного медцентра. Юрию было совсем плохо, и фельдшер бросилась в коммерческую клинику с просьбой о помощи. Первым, кого она увидела, был Лавров, который в ту ночь дежурил.

Николай Петрович настоящий врач. Поняв, что больной в крайне тяжелом состоянии, он немедленно прооперировал его. А потом убедил хозяина центра, что этот экстренный случай можно превратить в прекрасную пиар-акцию. Частная клиника оказала бесплатные услуги неимущему человеку, не бросила его в беде. Владелец согласился с хирургом, Юрия оставили в шикарной палате до полного выздоровления.

Лавров часто навещал своего подопечного и однажды ночью во время очередного дежурства разоткровенничался. Рассказал о своей ситуации с женой и упомянул о любовнице.

– Снаряд два раза в одну воронку не попадает, – прокомментировал Бибиков, – сделайте с супругой еще одного ребенка, наверняка он родится здоровым.

– Да нет, – усмехнулся Николай, – ты просто не знаешь, как с генетическими проблемами бывает. Больше никаких детей от Натальи! Да и жить с женой до гробовой доски я не собираюсь, люблю Регину. Вот с ней у нас точно родится полноценный наследник, я мечтаю о сыне. Будем ходить с ним в походы с палаткой, на рыбалку, непременно отдам парня в спорт, пусть играет в хоккей.

– Сейчас вроде рентген живота беременных делают, определяют, кто на свет вылупится. Ты свою Регину обязательно своди, – посоветовал Юра. – А то появится девчонка, ты расстроишься.

– Процедура эта называется ультразвуковое исследование, – поправил хирург. – Но я не хочу, чтобы Регине его делали. Многие специалисты до сих пор сомневаются, совершенно ли безопасно УЗИ для плода. Не собираюсь рисковать здоровьем ребенка. И я совершенно уверен, что у нас будет мальчик. У меня просто не может родиться девочка.

– У Николая уже был больной Павлик, – пробормотала я, – ясно, почему он так нервничал, опасался УЗИ.

Юрий снял с шеи медальон, положил на стол и продолжил.

– И тут он мне предложение сделал. Спросил:

«Хочешь получить бесплатную квартиру?» Я прямо обомлел, а Лавров говорит:

– Старшие Горкины редкие сволочи, а младшая сестра моей подруги, Людмила, дура. Девица заметила, что Регину тошнит по утрам, и помчалась к матери. Валентина Гавриловна сообщила новость Льву Юрьевичу, отец схватился за ремень, отлупил старшую дочь и потребовал немедленно выходить замуж за того, кто сделал ей ребенка, или отправляться на аборт. Мужлану наплевать, что у нее отрицательный резус.

– Так она вроде не маленькая, – удивился Юрий. – Почему не даст отпор отцу?

Николай не услышал вопроса, продолжал рассказ:

– Знаешь, только недавно до меня дошло: мой ребенок окажется незаконнорожденным. В метрике в графе «отец» поставят прочерк. Всякий раз, когда потребуется предъявить документ, Регина будет дергаться. И каково пацану придется? Пойдет в садик или школу, кто-нибудь из администрации язык распустит, мальчонку дразнить начнут. Но это еще полбеды, хуже другое: Лев Юрьевич имеет в семье большую власть, а жена ему подпевает, они могут заставить дочь аборт сделать. Для Горкиных-старших важнее не счастье детей, а что люди скажут. Плевать, если после аборта у дочери куча проблем образуется, главное – соблюсти приличия. А если Регина устоит, откажется от операции, несмотря на прессинг родителей, то ее дома так затретируют, что выкидыш случится. Моя подруга очень эмоциональная, и папаше это известно, он не упустит шанса избавить семью от незаконнорожденного ребенка. У Горкина менталитет Кабанихи[10], и жена ему под стать.

– Пусть Регина убегает от таких предков, – посоветовал Юра, – сними ей квартиру.

– Ты плохо представляешь, каков Лев Юрьевич, – поморщился Лавров. – Он всю Москву прочешет, а дочь найдет и домой притащит. Я Регину защитить не могу. Ведь если вмешаюсь, Горкин сразу выяснит, что отец нерожденного малыша женат, и устроит мне ад. Приедет к Наташе… Лучше не думать, что будет дальше. А вот если Регина чин чинарем распишется, тут он успокоится и более дочь не тронет. За нее тогда супруг будет отвечать. Горкин придерживается правил «Домостроя»: замужняя дочь – отрезанный ломоть. Ты послушай внимательно и спокойно, какое я хочу тебе предложение сделать.

Едва Николай начал излагать свою задумку, Юрий хотел воскликнуть: «Ну нет, спасибо!» Но потом понял, что судьба подкидывает ему шанс перестать быть бомжом.

Оказывается, пару лет назад Лавров спас жизнь одному высокопоставленному чиновнику. Специалисты, к которым тот обращался, лечили его уколами и таблетками, а Николай сразу увидел корень проблемы и настоял на срочной операции. Государственный муж оказался человеком благодарным. Врач попросил его о помощи, и он воскликнул:

– Нет проблем.

А идея у Лаврова появилась такая. Юрий получает небольшую жилплощадь в доме, который вскоре снесут. Всем обитателям здания предоставят хорошие квартиры в новостройках. То есть Бибиков обретет сначала не особо комфортабельное жилье, но впоследствии станет хозяином прекрасной квартиры. Взамен же оформит брак с Региной и запишет родившегося ребенка на себя.

– Встретишься с ней всего два раза, – убеждал Лавров пациента, – в день свадьбы и развода. Как только Павлик умрет, я разорву отношения с Наташей и соединюсь с Региной. Ты откажешься от прав на сына…

– Вдруг родится девочка? – некстати напомнил Бибиков, чем разозлил врача.

– Не неси чушь! – зашипел тот. – Я жду здорового наследника. Так хочешь получить отдельную квартиру или нет?

– Очень! – честно признался Юрий. – Но мне неохота жить с твоей Региной и воспитывать ребенка.

– С ума сошел? – засмеялся Лавров. – Сказал же, вы два раза встретитесь. На бракосочетании и во время развода.

– А она где поселится? – уточнил Бибиков. – Вдруг родители Регины потребуют, чтобы зять им помогал на даче огород копать?

– Успокойся, ее отец с матерью тебя не побеспокоят, – ответил Николай. – Ты им точно не понравишься, дел с бывшим зэком Горкины никогда иметь не захотят, вот почему ты мне идеально подходишь. Лев Юрьевич даст согласие на брак из-за беременности Регины, но пить с тобой по субботам чай не пожелает. Ни вас в гости к себе Горкины не позовут, ни к вам не побегут. Я покупаю квартиру на Новодонской на имя Регины, и она туда въедет уже замужней женщиной. День в неделю я стану со второй семьей проводить, соседи будут считать меня Юрием Бибиковым, законным супругом Регины. А в остальное время всем скажем, что у меня командировки. Ну, есть же такие профессии, когда люди постоянно находятся в разъездах. Никто не удивится, сейчас время непростое, каждый крутится, как может, зарабатывает, как умеет.

– Только не говори, что ты врач, – предостерег пациент Лаврова. – Приставать начнут, наш народ любит на дармовщинку лечиться. Прикинься дальнобойщиком, вот. Они вообще дома не бывают, мотаются взад-вперед по стране.

– Спасибо за идею, – обрадовался Николай. – По рукам?

– Постой! Вдруг вы разругаетесь, разбежитесь, а пацан на меня записан будет? – засомневался Юрий. – Регина на алименты подаст, и плати, Бибиков, деньги восемнадцать лет?

Лавров похлопал его по плечу:

– Исключено. Регина крайне порядочный человек.

– Все хорошие, пока бабла дело не коснется, – не сдавался бывший зэк.

– Дурачок, – усмехнулся хирург. – Невозможная ситуация, но, предположим, Реги помутилась умом, я ее не остановил, и появилось заявление об алиментах. Ты тогда объявляешь: ребенок не от меня, делаешь анализ крови, и она остается с носом.

– Если мужчина официально признал малыша своим, то он все равно должен алименты платить, – не выдержала я, прервав рассказчика. – Или придется затевать процедуру отказа от родительских прав. Вот тогда анализ ДНК поможет, подтвердит, что вписанный в метрику как отец мужчина не имеет отношения к ребенку.

– О таком мне Николай не говорил, – нахмурился «граф».

Я подавила вздох. Ну почему россияне, принимая важное решение, не советуются с адвокатом? Совет юриста не так уж дорого стоит, а поход в консультацию может спасти от больших неприятностей.

Юрий тем временем продолжал:

– В общем, я согласился. Лавров все сделал, как обещал, мне досталась однушка на выселках. Квартирка была размером с собачью будку, ванной нет, кухни тоже, только маленькие ниши. В одной плита с раковиной, в другой «лейка». Комната девятиметровая. Зато своя. Регину я видел три раза. Два в загсе, когда брак-развод оформляли, а третий, когда она с девчонкой собралась в Турцию и понадобилось разрешение отца на вывоз ребенка. Мы с ней к нотариусу пошли. Вот уж я удивился! Регина красавица, глаз не оторвать: волосы до плеч, глаза огромные, фигура, как у модели. А девочка у нее уродина с дурацким бантом на голове. Но главное – ее поведение. Сели мы в приемной, народу полно, многие с детьми. Все ребята сидят или ноют тихонечко, а эта колбасой носится, ко всем пристает. Одного толкнула, другого, у кого-то игрушку отняла, драку затеяла, топала, орала… Так всем надоела, что нас без очереди пропустили. Регина девочку за руку берет и говорит: «Пошли, доченька, скорей. И скажи «спасибо» дядям с тетями, которые тебя, самую маленькую, пожалели!» А капризница давай вырываться, визжать. Тут какая-то бабка и рявкнула: «Ремня ей хорошего надо дать и три дня не кормить. Папаша, чего вы молчите? Приструните дочь, смотреть противно на вашего ребенка». Я встал, взял девчонку за плечо, а она извернулась и как цапнет меня. Я испугался, что паразитка вену перекусила, так кровь хлынула. Регина в лице переменилась, шарфик свой скрутила и типа жгута сделала. Оформили мы доверенность и в аптеку пошли. Регина бинт купила, йод, попросила фармацевта о помощи. Девушка приветливой оказалась, обработала рану и говорит: «Надо вам непременно в травмпункт. Нельзя укус собаки без внимания оставлять, вдруг она бешеная? Необходимо уколы сделать». Иду я по улице и думаю: хорошо, что детей не завел. Вдруг бы такая же сучонка, как у Регины, родилась? И ведь не знаешь, что из живота вылупится. Лотерея. Николай хороший мужик, а Регина…

Бибиков на секунду примолк, затем продолжил:

– Я таких красивых, как она, раньше не встречал и обалдел, когда впервые увидел. Милая очень, улыбалась, смущалась. Ну кто я Регине? Фиктивный муж. Какое ей дело до моей руки? Могла спокойно уехать. Но нет, в аптеку повела, потом предложила обедом угостить. Я обрадовался, но сказал: «Спасибо, конечно, давно домашнее не пробовал. Только что Николай скажет? И соседи шушукаться начнут». А она головой покачала: «Коля мне не запрещает с людьми общаться. А дворовых сплетниц опасаться нечего. Я стоматолог, веду частный прием на дому, ко мне много народа ходит, тебя примут за пациента». Ну, я и согласился. Здорово у нее дома было, чисто, уютно, еда сама в рот просилась. А кабинет она оборудовала на застекленной и утепленной лоджии. Помнится, я ее спросил: «Соседи не жалуются, что посторонние постоянно шастают?» Регина в ответ: «Нет, они сами ко мне бегают, за полцены пломбы ставлю». Бывают же такие женщины. Все при ней, хозяйка прекрасная, еще и деньги зарабатывает, не то что…

Бибиков махнул рукой и притих.

Дверь в кабинет «аристократа из Трансильвании» распахнулась так резко, что ударилась о стену. В комнату внеслась женщина, которая впустила меня в квартиру. Она подскочила к столу, бесцеремонно повернулась ко мне спиной и с возмущением спросила:

– Не то что кто? На кого ты, драгоценный муженек, прозрачно намекаешь?

Глава 15.

– Вера, у нас посторонний человек, – предостерег жену Юрий, – мы не одни дома.

– Плевать! – закричала тетка. – Не то что кто? Я? Меня имеешь в виду?

– Прекрати, – поморщился Бибиков. И добавил: – Простите, Дарья. Вера, она…

– Дура и кретинка? – перебила его супруга. – Институтов не заканчивала, бормашиной ворочать не научилась, хозяйка дерьмовая, детей тебе не родила и на рожу страшная? Все по Регинке сохнешь?

– Не позорься, – попросил «граф».

– Ах, значит, я твой позор? – пошла в разнос Вера. – Что-то ты, господин бывший уголовничек, иначе думал, когда я тебя, голодранца, пригрела.

Вера резко повернулась, сделала шаг и нависла над креслом, где сидела я.

– Ты замужем?

– Нет, – удивленно ответила я.

– И не выходи, – отрубила супруга «графа», – отдашь ему лучшие годы, отмоешь, оденешь, человеком сделаешь, работать научишь, а он про другую тайком думать станет. Регина ему по сердцу! А я так, переспать да жрачку сварить!

Бибиков прикрыл глаза ладонью. Мне стало понятно, что приступы ревности, вызванные упоминанием имени Регины, Вера устраивает часто. И муж в такие моменты предпочитает превратиться в черепаху – втянуть голову под панцирь и смирно ждать, когда тайфун пронесется мимо.

Вера бесцеремонно дернула меня за плечо.

– Слушай, у тебя бывают иногда такие мысли – вот бы вернуться на годы назад и сделанное тогда исправить?

Я решила обратить ситуацию в шутку.

– Слишком часто совершаю глупые поступки, по три-четыре за день. Мне, чтобы все переиграть, лучше родиться заново. И желательно не блондинкой.

Но по лицу Веры не скользнуло даже тени улыбки.

– Мне не следовало в тот день, когда Регина Юрку в гости затащила, появляться у нее. Так нет же, понесло к Бибиковой за сахаром. Надумала кекс испечь, а песка нет. Неохота мне было в магазин бежать, вот и зашла к ней. А там он, окрошку жрет и нахваливает. Лучше б мне тем кексом отравиться и сдохнуть! Вот как господь за лень-то наказал. Пойди я тогда в булочную, никогда бы нам с Юркой не пересечься. Нашла б себе такого мужика, который только меня любит, а не по чужой бабе постоянно вздыхает.

– Верочка, – ласково пробормотал Бибиков, – я тебя ценю, уважаю, ты лучшая жена на свете. Успокойся, пожалуйста. О Регине я заговорил исключительно потому, что Дарья деньги заплатила, я для нашей семьи зарабатываю.

Вера замерла, а Юрий посмотрел на меня.

– Извините, пожалуйста. Вера прекрасный человек, но иногда у нее случаются необоснованные приступы ревности. До Регины мне нет и никогда не было ни малейшего дела.

– Наверное, поэтому ты о ней частенько говоришь, – буркнула псевдоцыганка. – А она, между прочим, была вовсе не распрекрасная лебедь. Я ее хорошо знала, почти каждый день встречались.

– Вы дружили с Региной? – обрадовалась я.

Вера шумно вздохнула и опустилась в соседнее кресло.

– Да. Жили рядом, на одном этаже. У меня мужа не было, а Регинкин Юра… то есть Николай, которого я тогда Бибиковым считала… работал дальнобойщиком. Так Регина всем во дворе сказала, мол, муж фуры водит, ездит по Европе, в Москве редко дольше, чем на сутки, задерживается. Сначала все удивлялись, почему врач за простого шоферюгу вышла, а потом сообразили, чем он ее пленил. Не чета остальным парням из норы на Новодонской! Дом был маленький, трехэтажный, стены словно из бумаги, чужая жизнь, как своя, ничего в нашем караван-сарае не скрыть. Как пятница, мужики нажираются, и тянет их на подвиги, то одна, то другая баба щеголяет в синяках. Денег вечно до получки не хватало, бегали друг к другу одалживать. И вещи детские из квартиры в квартиру кочевали. Петька с третьего этажа из шубки вырос, она Лешке со второго досталась, а потом к Антону из полуподвала переехала. Жили одной семьей. Ругались, конечно, не без того, сплетничали, но если беда, сплачивались. И вообще старались друг другу помочь. Анфиска продавцом работала, так бракованные вещи приносила, какие не купят, сильно уцененные. Галка с рынка яйца битые перла или масло просроченное. Регина же зубы лечила, плату брала только за расходный материал. Она всегда останавливалась во дворе, вежливо разговаривала, но оставалось ощущение – не нашей стаи птица. Муж ее зарабатывал хорошо, под хмельком его никто ни разу не видел, вечно домой с подарками торопился, торт нес, букет…

Вера усмехнулась, устроилась в кресле поудобнее и продолжила рассказ:

– Один раз бабы про Регинкиного мужика заговорили. Антонина из пятой квартиры ляпнула: «Девчонки, он голубой». Лизка Маркова на нее налетела: «Думай, что говоришь! У Бибикова дочка есть». Тоня не сдалась: «Подумаешь! Есть такие кадры, что и с бабой, и с мужиком успевают. Больно Юрка чистенький, прилизанный, мимо пройдет – запах одеколона долго висит. Не пьет, не курит, в драку не лезет. Точно, говорю, голубой». Начали они спорить, одни бабы на Тонькиной стороне, другие Лизкину позицию отстаивают. И вдруг Светка Перепечкина говорит: «Лично мне без разницы, какая у Бибикова ориентация, я бы с ним с любым жила. Повезло Регине. Ни одной отрицательной черты у парня». Наши на нее накинулись: «Юрка от силы сутки за неделю около жены проводит!» Перепечкина им в ответ: «А какая радость, что мой Мишка с утра до вечера в телик пялится? Денег в дом не приносит, только пьет, жрет и кулаками размахивает».

– Дарье совсем не интересно слушать пересказ чужих глупостей, – прервал Веру Бибиков.

– Нет, нет, – возразила я, – наоборот.

Вера торжествующе глянула на супруга:

– Слышал? Не все меня, как ты, тупой трещоткой считают.

Я начала задавать псевдоцыганке вопросы:

– У Регины была одна дочь?

– Аня, – подтвердила Вера. – И с ней сработало правило божьих сосудов.

– Простите? – не поняла я.

Женщина снисходительно посмотрела на меня.

– Никогда не слышала, да? Когда человек появляется на свет, бог дает его ангелу-хранителю две стеклянные банки. Одна наполнена счастьем, другая бедой. Божьему посланнику надо следить, чтобы уровень в сосудах всегда совпадал. Везет тебе по полной программе, отлично жизнь складывается?! Пустеет, значит, склянка со счастьем. Ангелочку надо из полной емкости несчастья чуток в пустой объем плеснуть. И наоборот, если все плохо, он тебе счастья подбавит. Муж Регине достался прекрасный? Хоп ей в склянку беды – дочь получилась никудышная.

– Анечка серьезно болела? – уточнила я. – Неоперабельный порок сердца?

– Никогда про такое не слышала, – удивилась Вера. – Вовсе не смахивала девчонка на инвалида. Наоборот, слишком уж бойкая была, драчливая, матери не слушалась. В песочнице не сидела, в куколок не играла, вечно к мальчикам лезла, да еще к тем, что постарше. Я как-то Регине сказала: «Не одевай Анечку по-пацански, не стриги под ежик. Она девочка, ей надо платьица купить, локоны отрастить». А Регина говорит: «Юра о сыне мечтал, вот сейчас и велит Аню, как мальчика, воспитывать. Да она сама юбки с кофтами терпеть не может. И волосы длинные ей не по вкусу, требует: «Хочу быть как папа». Я покупаю ей красивые платья, но надеваю их на дочь со скандалом».

Слушая рассказ Веры, я вспомнила найденную ксерокопию фотографии девочки с бантом. И правда, платьице на ней, как у принцессы, а лицо – очень недовольное, злое.

– Я еще тогда подумала, – говорила жена Бибикова, – что негоже ребенку потакать, хорошего не будет. Регина Аньку вконец избаловала, что девка ни попросит, мать мигом тащит. И при этом так на малышку смотрит, словно той завтра умирать. Очень уж Регинка над дочуркой тряслась. Одну во двор не выпускала. Наши малыши вместе в песочнице ковыряются, Аня же с матерью у скамейки возится. Даже в самую теплую погоду на ребенке колготки. В детсад Регина свою красавицу не записала, ни на какие занятия не водила, наняла ей учительницу, платила немалые деньги за то, чтобы та с Анькой занималась английским индивидуально. Ну и что? Не на пользу девчонке мамина бешеная любовь пошла. Аня слов «нет» и «нельзя» не понимала. Если с детьми ей поиграть разрешали, драку затевала. Один раз все игрушки на площадке сгребла, села на них и давай камешками в ребятишек, которые свои машинки-куклы взять хотели, швырять. Ну прямо царь горы! Вопила в тот момент: «Не отдам! Мое!» Думаете, мать хулиганке замечание сделала? Куда там! Смотрела на безобразницу с восхищением. Нина Бракова возмутилась, подошла к Ане, сняла ее с игрушек, по попе стукнула и строго велела: «Еще раз такое проделаешь, штаны твои грязные спущу и по жопе ремнем дам».

Девочка притихла, к маме отошла, стоит, молчит. Регина ее в охапку и домой. Больше она Ане во дворе играть не позволяла, уходила с ней в парк. А у Браковой через два дня любимая кошка пропала. Потом кто-то ей дверь мазутом испачкал. Я-то сразу догадалась, чьих рук это дело. Регина тебе в лицо улыбается, а сама любую гадость сделает, если кто Аню обидел.

– И откуда ты все знаешь?! – рассердился Юрий, снова оборвав супругу. – Видела на кухне у Регины канистру, что ли? Приходила к ней в гости и по квартире шарила?

– С Региной мы общались, – подтвердила Вера, – по вечерам чай вместе пили. И один раз…

Она примолкла, прочистила горло и заявила:

– Хотите что-то такое услышать, о чем никто не в курсе? Я знаю большой Регинкин и Колькин секрет. Их жуткую тайну.

Я быстро кивнула.

– Гоните денежку! – велела жена Бибикова. – И со мной торговаться бесполезно, ни копеечки не уступлю. Не знаю, по какой причине вы в чужом дерьме роетесь, да мне это совсем не интересно. С Регинкой я сто лет не общаюсь, но один раз она правду выложила – с испугу, когда я ее от смерти спасла. Потом опомнилась и живенько с Новодонской уехала. Пока никто не спрашивал, я рта не раскрывала. Хотя могла Регинку найти и сказать: «Плати за молчание. Иначе все вокруг узнают: ты – убийца!».

– Кто убийца? – подпрыгнула я.

Вера сделала выразительный жест пальцами:

– Мани, мани, мани!

Глава 16.

Чтобы расплатиться с Верой, мне пришлось бежать в ближайший супермаркет к банкомату. Больше всего я опасалась, что за время моего отсутствия она передумает и откажется продолжать разговор. Но нет! Вера радостно схватила купюры, деловито их пересчитала и заявила:

– Если захочешь кого-нибудь придушить, сначала осмотрись вокруг внимательно, не спрятался ли рядом какой-то человек.

– Непременно учту ваш совет, – пообещала я. – Но раз уж мы удачно вступили в товарно-денежные отношения, давайте обойдемся без длительных предисловий.

Вера яростно почесала шею и заговорила…

В тот день Регина прибежала к соседке в ужасе:

– У меня на кухне треснула труба под мойкой! Что делать с протечкой? Слышала, как Раиса во дворе рассказывала, будто ты умеешь воду останавливать, вроде помогла ей недавно. Может, и меня выручишь?

– Ага, – засмеялась Вера, – я сама придумала гениальный способ: берешь старые колготки, мочишь их, отжимаешь, потом что есть силы забинтовываешь трубу, завязываешь – и все в ажуре. Чулочки высыхают, течь прекращается. Долго заплатка не продержится, но на пару суток хватит.

– Я сама не сумею, пожалуйста, сделай мне такую! – взмолилась Регина. – В ЖЭКе сказали, что слесарь только завтра после пяти вечера придет, если трезвый будет.

– Дело не сложное, – кивнула Вера, – неси колготки.

Когда соседка успешно реанимировала трубу, Регина предложила ей чаю. Верочка пошла в ванную помыть руки, услышала, как кто-то позвонил в квартиру, хотела выйти, но не успела, потому что хозяйка и открыла входную дверь.

Квартиры в доме на Новодонской крохотные, просторных холлов там нет, дверь в санузел находится в малюсеньком коридорчике, куда выходит и входная дверь. Впустив нового гостя, Регина лишила Веру возможности покинуть ванную, к тому же трем людям никак не поместиться на пятачке с вешалкой. Верочка, подумав, что к Регине заглянул кто-то из соседей, решила переждать и села на унитаз. Сейчас хозяйка пригласит человека на кухню, и Вера выйдет. Но разговор завязался в прихожей.

– Здравствуйте, – удивленно произнесла Регина. – Вы ко мне?

– К тебе, – коротко ответил незнакомый женский голос.

– Мы разве знакомы? – поразилась хозяйка.

– Мы родственницы, – пояснила дама, – очень близкие.

– Простите, вы ошибаетесь, – спокойно возразила Регина, – я сирота.

– Наверное, я неправильно представилась, – сказала с ехидцей незнакомка. – Но как еще мне назваться? Ты спишь с Николаем Лавровым. Имеешь от него ребенка, девочку. А вот у меня мальчик, Павлик.

Послышался вскрик, потом до Веры донесся свистящий шепот Бибиковой:

– Вы кто?

– Неужели обязательно называть имя, отчество и фамилию? Ты такая недогадливая? – спокойно спросила посетительница. – Ну, ладно, пожалуйста. Я Наташа Псова. Ты меня не узнала? Мы же учились в одном институте.

– Ой, кто тебе сказал, где я живу? – пролепетала Регина. – Ты так сильно изменилась, лицо совсем другое стало.

– Зачем у кого-то спрашивать? – спокойно проговорила Псова. – Согласись, немного странно, когда муж регулярно отправляется в командировки на сутки-другие в разные больницы. Коле следовало придумать другой повод для прикрытия своих амурных делишек. Я его просила не оставлять нас с Павликом одних на ночь, с ребенком-инвалидом, тем более лежачим, одной очень тяжело. А супруг отвечал: «Солнышко, нам необходимы деньги на лечение Павлуши, поэтому я соглашаюсь на подработку». Но знаешь, несмотря на его регулярные, по его словам, операции частным клиентам, наши доходы не возрастали. Ладно, не стану долго живописать, как у обманутой жены глаза открылись. Я тебя нашла. Здравствуй, дорогая! Сто лет не виделись. Говоришь, у меня лицо другое стало?

– Ну что ты, – еле слышно ответила Регина, – ты прекрасно выглядишь.

– Ну и как тебе живется с моим Колей? – поинтересовалась Наташа. – Аня себя хорошо чувствует?

– Нормально, – пролепетала Регина. – Зачем ты пришла? Чего хочешь?

– Дорогая, это ты много чего хочешь, – с усмешкой протянула жена Лаврова, – в первую очередь занять мое место. Ждешь смерти Павлика? Думаешь, мальчик умрет, и Коля будет твой? Он тебе пообещал оформить брак после кончины ребенка?

– Нет, нет, нет, – зачастила Регина, успевшая прийти в себя, – ты что-то перепутала. Николай Петрович лечит Аню, он к нам ходит для консультации.

– Милочка, не стоит столь глупо врать, – рассмеялась Наташа. – Во-первых, я прекрасно знаю, какая беда у Ани, она ни таблетками, ни уколами не лечится. Вообще не исцеляется лекарствами. Во-вторых…

– Откуда тебе известно состояние здоровья моей дочери? – дрожащим голосом перебила ее Регина. – Анечка ничем не больна!

– Дорогуша, – снисходительно процедила Псова, – мне тут позвонила одна женщина и много интересного рассказала про тебя и девчонку. Значит, я с Павликом помеха твоему счастью? Ты вот позвонила Николаю домой… Хотя надо отдать тебе должное – ранее ты так не поступала. Коля взял трубку, через секунду прикрыл микрофон рукой, шепнул мне: «Прости, это с работы, тяжелый случай» – и ушел в кабинет. Так что ты ему сказала? Пугала, что Анна умрет?

– Анечке Коля дал новые таблетки, – начала оправдываться Регина, – у нее неожиданно температура поднялась, сыпь появилась…

– Ничего страшного, – снисходительно заметила Псова, – аллергия. Случается порой такая ерунда.

– Тебе, может, и ерунда, а у меня дочка чуть не умерла! – закричала Регина.

– Вот это ты Николаю в лицо вчера и бросила, когда он у тебя тут был, – повысила голос Наташа. – Небось добавила еще: «Надоел мне твой сын-инвалид. Решай, кто тебе дороже, Наташка или я!».

– Да пошла ты! – взвизгнула Регина, у которой сдали-таки нервы. – Приперлась внаглую! Какого черта тут околачиваешься? Я твоего ребенка больным не делала, ты его сама инвалидом родила. Мужики не любят, когда им внимания нет, а ты только о Павлике печешься, Николай у тебя на десятом месте. Чего же ты хотела, а? Знаю, приходит он после тяжелого рабочего дня домой, а в холодильнике одни маленькие кастрюлечки, на них записки: «Завтрак Паши», «Ужин малыша». А где, спрашивается, что-нибудь для Коли? Спальни у вас разные, вместе вы никуда не ходите. Тебе Лавров лишь как источник денег для лечения инвалида нужен. И вот что! Он тебя никогда не любил, по расчету в загс пошел. Ты решила мне правду в лицо выложить. И я тебе тоже! Квиты теперь. Николай слишком порядочный, поэтому и не ушел из семьи. Я его понимала, молча терпела, согласилась Бибиковой стать, изображаю жену шофера. Но когда Анечка чуть от температуры не умерла, я очнулась. И вчера днем конкретно Коле сказала: «Если ты мужчина, то решай проблему. Хватит дерьмом в реке телепаться, от правого берега к левому. Это не интеллигентность, а слабоволие, трусость, боязнь скандала и нежелание брать на себя ответственность. Даю тебе сутки. Или навсегда переезжаешь к нам с Аней, или остаешься с Натальей. Решай, кто из детей и женщин тебе дороже».

– Что и требовалось доказать, – заявила Псова. – Так вот, Николай сделал свой выбор.

– Ты очень рада! – закричала Регина. – Явилась сюда, чтобы сообщить, что муж остается с тобой? Флаг ему в руки, рыдать не стану! Мы с Аней обойдемся. А, понятненько! Боишься, что я на алименты подам? Не дрожи, твои копейки из дома не утекут, покупай своему сыну апельсины. А ко мне не суйся! Убирайся!

– Ты ничего не поняла… – протянула На талья.

– Вероятно, я дура, – язвительно перебила ее Регина, – а ты умная, вот и катись.

– Вечером вчера Николай, как обычно, сделал Павлику укол, – очень спокойно произнесла Наталья, – через пять минут мальчику стало плохо, и он скончался.

– Боже, – прошептала Регина. – Прости, не знала. Какой ужас! Мне очень жаль!

– Не стоит прикидываться, – засмеялась Псова, – ты счастлива. Неужели Николай ничего тебе не сказал?

– Нет, – всхлипнула Регина. – Понимаю, ты считаешь меня чудовищем, исчадием ада, но я люблю Колю. Прости, так уж вышло.

– Бог простит, – сказала сопернице Наташа. – А сейчас – внимание. Павлик мог прожить еще долго, его состояние не внушало врачам опасения. Профессор Игорь Семенович Бон, который постоянно наблюдал сына, ничего тревожного мне не сообщал. А у нас с ним железный уговор был: если Павлуше становится хуже, он ставит меня в известность о близости конца. Игорь Семенович к нам четыре дня назад приходил и опасений не высказал. Понимаешь, что сие означает?

– Н-нет, не понимаю, – еле слышно пролепетала хозяйка квартиры.

– Ты загнала Колю в угол, – продолжила Наташа. – Николай не мог оставить Павлика и не хотел лишать Анну отца, хотя твоя дочь – одна большая проблема. Не повезло Николаю с детьми. И вчера он сделал выбор: убил Павлика.

– С ума сошла? – взвизгнула Регина. – Коля не способен на это! Он не такой!

– Верно, – согласилась Наталья, – не способен. Но ты его вынудила. Это ты виновата. Решила своей дочке-уродке счастье сковать? Не выйдет!

– Мамочка, мамочка, – зазвенел в прихожей тоненький голосок, – дай поесть.

– Иди в детскую, – сурово приказала Регина.

– Нет! – уперлась явившаяся некстати дочь. – Дай кушать! А-а-а-а-а! Есть хочу!

– Хотела заполучить моего мужа? – не успокаивалась Наташа. – Забирай. Но голым и босым. Раскатала губы на обеспеченного мужика? Не надейся. Он к тебе оборванцем, как ко мне когда-то, явится. Спасибо моему папе, он все предусмотрел.

– Мне надо ребенка кормить, – хрипло сказала Регина, – разговор окончен. Прощай.

– А вот мне сыну больше готовить не придется, – тихо произнесла Наталья. – Так пусть и тебе будет некому супчик варить…

До слуха Веры, оцепеневшей в ванной, донесся шорох, потом вопль Регины:

– Нет! Аня, беги! Нет!

Вера сообразила, что в прихожей происходит нечто ужасное, и изо всей силы пнула дверь. Она распахнулась и, как потом выяснилось, ударила Наталью. Псова пошатнулась, выронила из руки стеклянную бутылку, та упала на пол, разбилась… В следующую секунду раздался истерический плач Ани. Девочка кричала так, что Вера на секунду оглохла. Регина кинулась к дочери, Вера одним прыжком преодолела расстояние до вешалки, открыла входную дверь, уцепила Наташу за волосы и выпихнула ее вон. Потом живо заперла замок, задвинула засов, навалилась спиной на створку, перевела дух, посмотрела на пол и онемела.

На том месте, куда упала бутылка, что-то дымилось, линолеум странно съежился и покоробился. Аня продолжала дико орать. Регина схватила дочь, подняла ее и крикнула Вере:

– Не трогай осколки! Там кислота!

Буквально через мгновение прозвучал звонок в квартиру.

– Чего надо? – грубо спросила Вера, испугавшись, что Наталья решила предпринять новую попытку проникнуть в квартиру. – Вали отсюда!

– Регина, у тебя все в порядке? – раздался с лестничной клетки голос соседа Сергея, который жил этажом ниже. – Ор стоит, грохот…

– Спасибо, не волнуйся, – ответила Вера, – Анечка разбаловалась, бегала по квартире, упала и ушиблась.

– Ну ё-моё! – недовольно воскликнул Сергей. – Утихомирь девку, я со смены пришел, только прилег.

Когда сосед ушел, Вера поспешила на кухню и нашла там Регину и зареванную Аню, которая сидела на табуретке в одних пижамных штанишках и ела большую шоколадку.

– Что с девочкой? – спросила соседка.

– Ты все слышала? – мрачно поинтересовалась Регина.

– Что с ребенком? – повторила Вера.

Мать молча показала на правый бок дочки, намазанный чем-то белым.

– Одна капля попала, теперь навсегда шрам останется.

Глава 17.

– Надо срочно везти малышку к доктору, – перепугалась Вера.

– Я сама врач, – буркнула Регина, – отлично знаю, что надо делать, имею под рукой все необходимое. В принципе ничего ужасного, всего капелька попала.

– Жутко подумать, что могло произойти, выплесни она на Аню всю кислоту! – с запозданием пришла в ужас Вера.

– Спать хочу, – закапризничала девочка.

– Посиди тут, – попросила Регина Веру и унесла Аню.

Назад она вернулась скоро, села за стол и сказала:

– Ты очень вовремя дверь открыла, Наталью ударила. Она бутылку и выронила. Вот гадина! Я же не виновата, что у нее сын умер. Вера, пожалуйста, не рассказывай никому о том, что слышала. Господи, как у меня голова заболела…

Верочка правильно поняла намек, быстро попрощалась и ушла к себе. Через час ей очень захотелось есть – на фоне перенесенного стресса разыгрался волчий аппетит. Она порылась в своих запасах, поняла, что нет хлеба, и решила сбегать в супермаркет. Путь лежал мимо одиннадцати этажной блочной башни. Вера привычно свернула во двор дома, зная, что так сократит дорогу до магазина, но была остановлена парнем в форме, который заявил:

– Сюда нельзя.

– Почему? – удивилась она.

– Не положено, – отрезал патрульный.

– Вот здорово! – разозлилась Вера. – Теперь у нас и проходные дворы, как шоссе, перекрывают? Только пешеходам с мигалкой во лбу можно пройти? Совсем охренели!

– Не шумите, гражданочка, – попросил сержант, – имейте совесть, там человек умер.

Тут только Вера увидела милицейскую машину и мужчину, который держал в одной руке женскую сумочку, а в другой – черную коробочку со шнуром, уходившим внутрь автомобиля.

– Что случилось? – спросила Вера.

– Витя, проверь, – закричал мужчина в коробочку. – Наталья Псова. У нее с собой паспорт был, по фотографии похожа. Записывай адрес прописки…

У Веры заколотилось сердце.

– Наталья умерла?

– Знаете женщину, совершившую самоубийство? – вскинулся сержант. – Игорь Леонидович, здесь ее подруга подошла.

– Пусть подождет, – крикнул в ответ тот, что диктовал по рации данные Псовой.

Сзади послышался шум.

– Подвиньтесь в сторону, – попросил сержант, – труповозка приехала.

Вера шарахнулась влево и, воспользовавшись тем, что милиционер отвернулся, убежала домой, так и не дойдя до супермаркета…

Бибикова прервала рассказ, помолчала, а потом спросила:

– Понимаете? Наталья пришла отомстить Регине за смерть Павлика. Она задумала изуродовать Аню или вообще убить ее, но попытка не удалась. Псова поняла, что любовница непременно расскажет про все Николаю, и покончила с собой. Или не захотела жить без ребенка, не знаю. Вот какая тайна у Регинки была.

– Женщина, у которой умер ребенок, не способна разумно оценивать ситуацию, – возразила я. – Мальчик был очень болен, к сожалению, страдал неизлечимой генетической болезнью. Наташа хотела найти виновного в кончине Павлика, вот и кинулась к Регине.

– Почему же тогда они через день съехали? – перебила меня Вера. – Псова приходила во вторник, в среду я с утра на работу подалась, вернулась к ночи, а в четверг днем, в свой выходной, зашла к соседке. Звоню, звоню – никто не открывает. А вечером мне Зина Пантелеева сказала, что Регина с Аней на другую квартиру перебрались. Куда, почему, никто не в курсе. Погрузили вещи в «Газель», сами в кабину сели, и все. Ни с кем прощаться не стали, отбыли рано-рано, в шесть утра. Это больше на побег, чем на нормальный переезд, похоже. На Новодонскую они больше не возвращались и в гости не заглядывали.

Вера резко выпрямилась и показала рукой на молчавшего мужа.

– Мы с ним познакомились у Регинки. Я, как уже говорила, в тот день, когда они к нотариусу ходили, за сахаром прибежала, а он на кухне сидел, ел. И прямо с одного взгляда сразу мне понравился. Регина гостя мастером представила, дескать, пришел мебель чинить, весь день возился, проголодался. Я ей поверила, песок взяла, домой ушла, а сама через дверной глазок смотреть стала, когда мужчина покажется. Он где-то через полчаса вышел, я за ним… Помнишь, Юра?

Бибиков закивал.

– Конечно, ты из своей квартиры выскочила, по лестнице за мной двинулась и сделала вид, будто ногу подвернула. Я прикинулся, что поверил, помог тебе домой вернуться.

– Вовсе ты не прикидывался, – засмеялась Вера. Потом посмотрела на меня. – Он поверил. Согласился чайку попить и – до утра. Это было в понедельник. Во вторник, после его ухода, я собиралась к Регине зайти, хотела у нее подробности про Юрку узнать. Ну, в какой фирме служит. А та сама примчалась, и стали мы трубу рассматривать. Короче, не успела я ничего выяснить, потому что потом Псова ввалилась. На следующий день я работала, а в четверг ни свет ни заря Регина смылась. Координат своих новых она не оставила, и я приуныла – телефончик-то у Юры не взяла. Свой, правда, черкнула, да вдруг он не звякнет? Все ругала себя: вот дура, сразу с ним в постель легла, нет бы покривляться. И где теперь его искать? Фамилию свою Юра мне не назвал, про место работы невразумительно промычал: «Мебель реставрирую», небось привык, что бабы ему на шею бросаются. Приедет заказ выполнять, а там хозяйка в халате на голое тело. Какой мужик откажется? Да у него таких, как я, миллион… Испереживалась вся!

– Вот дурочка, – покачал головой Бибиков. – Ревность раньше нее родилась.

– Но в субботу Юра сам пришел! – радостно договорила Вера. – Букет принес, в кино позвал. Так и живем теперь. У Юры дар открылся – лечит руками и будущее видит. Я ему помогаю. На жизнь нам хватает, но деньги очень нужны, хотим домик в Подмосковье построить, уехать из этой тесноты.

– С Региной вы больше не встречались? – вернула я рассказчицу к нужной теме.

– Нет, Юра мне сразу правду о своем фиктивном браке рассказал. Потом поехал к Николаю, развод хотел оформить. Все думал, как хирургу о своем желании заявить, чтобы тот не взбесился. Но ведь не всю же жизнь ему крошечную квартирку отрабатывать… А Лавров с ходу заявил: «Отлично, прямо завтра с Региной заявления отнесете».

– Развели нас быстро, Николай договорился, – подал голос Юрий. – Еще я потом от отцовства отказался. Кстати, Лаврову я очень даже благодарен – квартиру получил и с Верой, когда Анька меня укусила, познакомился.

– Это еще вопрос, кто кому в ножки кланяться должен! – вспыхнула Вера. – Не согласись ты на Регине жениться, Лаврова жена могла из дома турнуть, развод затеять. А так ему досталось все имущество. Вовсе Николай не распрекрасный, хитрый он гаденыш. Я могу про него еще интересненькое рассказать, но это других денег стоит. Я не жадная, не подлая, просто нам свой домик иметь охота. И раз Регинка умерла, чего молчать? Я с ней дружила, не с Николаем. Правильно, Юрчик?

Бибиков согласно кивнул.

Мне пришлось снова рысить к банкомату и вручать «не жадной, не подлой» очередную мзду. Верочка нежно посмотрела на купюры, спрятала их и заговорила:

– У меня на Новодонской однушка-крошка, да у Юры вот эта квартирка. Не ах, конечно, хоромы, но на комнату больше. Поэтому живем тут. И сплетен не хотелось. Узнает кто из соседок, что Юра по фамилии Бибиков, и примотается весь подъезд с вопросами, что да как, почему мой мужик полный тезка мужа Регины. Зачем нам лишний геморрой? Я шмотки собрала и сюда перебралась, а новодонское жилье сдала. Район непрестижный, квадратных метров мало, евроремонта нет, стиральную и посудомойную машинку не поставить, хороших бабок от съемщиков за такие условия не выручить. Но ведь любой рублик приятен.

«Граф» опять кивнул:

– Нельзя жилью пустовать, оно должно доход приносить.

– Не перебивай, – велела Вера, – нить потеряю. Арендаторы раз в месяц расплачиваются, значит, надо с ними встречаться. Это не всегда удобно – то они заняты, то мы. И еще нужно показания электросчетчика проверить, посмотреть, не сломали ли там чего. А то знаете, как к съемному жилью относятся – чужая квартира, не своя, зачем ее беречь? Люди разные, некоторые съехать норовят и не заплатить, другие соседей зальют и бежать. Короче, глаз да глаз требуется. Вот я и договорилась с Акулиной. Она деньги у жильцов забирает и в мою однушку заходит для проверки.

– Какое редкое имя! – восхитилась я.

– Вообще-то все Звонареву Улей кличут. Она из религиозной семьи, назвали ее по святцам. Очень хорошая женщина, честная, раньше работала в детском приюте, при монастыре. Мама у нее сильно болела, не знаю чем, но в их квартиру «Скорая» часто каталась, затем перестала. Уля к себе соседей не приглашала, да никто к ней и не рвался, запах очень тяжелый в двушке стоял. Однажды я у Звонаревой спросила: «Лучше Анне Игнатьевне стало? Медиков не видно». Уля головой помотала: «Совсем маме плохо. «Скорая» наш адрес наизусть выучила и не хочет машину посылать. Говорят: «Чем мы поможем? Вам наркотики выписывают, вот и принимайте их, а к нам не приставайте. Пока будем безнадежной больной заниматься, кто-нибудь из тех, кого спасти можно, умрет». Вот какие сволочи! Не имеют же права человеку отказать! Уля очень тихая, только вздыхала: «На все божья воля». А следовало скандал закатить…

– Вы договорились с Акулиной, – остановила я Веру, которую унесло в сторону от основной темы, – и что?

Собеседница поморщилась.

– На Новодонскую мне заходить неохота. Там все те же живут, и как увидят, начинают с вопросами-советами лезть: «Как дела? Чего ребеночка не рожаешь? Давай поторопись, а то состаришься и не забеременеешь». Прямо тошно от их тупости! Если я с мужем не первый год вместе и детей не завела, значит, они нам не нужны. Точка.

– Лучше вдвоем, – слишком быстро произнес Юрий, – мы хотим исключительно для себя жить. И квартирные условия не располагают к расширению семьи.

– С Улей мы в кафе встречаемся, – продолжала Вера. – Как-то раз я на пятнадцать минут раньше подъехала, глядь, а она уже на месте. Да не одна, а с каким-то мужчиной. Подхожу к столику и вижу, дядька ей пузырек дает. И строго так предупреждает: «Никому ни слова, если кто узнает, что я лекарство взял, неприятностей не оберусь. Оно строгой учетности, на особом хранении». Тут Улька меня увидела, глаза округлила и прямо закричала: «Здравствуй, Вера!» Мужчина обернулся – я чуть не упала! Ну и ну. Юра Бибиков, не мой, а тот, кто им прикидывался, Николай Лавров.

Улька живо склянку спрятала, Регинкин хахаль встал и был таков. Меня любопытство разобрало, сама собой с языка фраза сорвалась: «Не знала, что ты с мужем Регины встречаешься!» Мне же нельзя признаваться, что я правду знаю. Уля лепечет: «Не общаюсь с Бибиковыми совсем. Как они уехали, так из вида их потеряла. Маму надо в больницу на консультацию отвезти, лежачую больную такси не берет, позвонила Юрию, Христа ради помощи попросила». А сама красная-красная. Другая баба соврет и не моргнет, для Акулины же солгать грех. Видно, как ее корежит, но брешет. Хотела я ей хвост прижать, спросить, откуда же тогда она взяла его телефонный номерок, но не стала. Не мое, в конце концов, дело. Понимаете?

– Нет, – ответила я. – Почему меня должна заинтересовать встреча Николая с вашей бывшей соседкой?

Вера поджала губы.

– Куда торопитесь? Сейчас поясню. На следующий день мне Уля звякнула и говорит: «Верочка, вчера я тебе деньги от жильцов передала. Сделай милость, одолжи их мне до Нового года. Обещаю, не подведу, отдам вовремя». Я удивилась: Акулина одна в доме на Новодонской никогда с протянутой рукой по соседям не ходила. Ну, естественно, я поинтересовалась, что случилось. Она заплакала: «Мама ночью умерла. Накоплений нет. Весь доход на врачей уходил». И тут у меня в мозгах молнией сверкнуло – таблетки! Какие лекарства на особом учете? Яд. Николай Акулине для Анны Игнатьевны отраву достал. Не могла дочь больше на мучения больной смотреть, попросила у Лаврова помощи. Выходит, она правду про него знала, что тот в больнице работает. Вот откуда у Коли с Региной деньги! Доктор медикаментами торгует, совсем без страха и совести. Такой мальчика-инвалида спокойно в могилу отправит и дальше счастливо заживет.

– Ну, придумала! – неодобрительно произнес Бибиков. – Я еще тогда сказал, когда впервые твой рассказ услышал, неправда это!

– Новости послушай, – уперлась жена, – или газеты почитай. Везде постоянно рассказывают, какие доктора мерзавцы, за деньги что угодно сделают. А уж наркотиками или отравой торговать для них милое дело.

Мне стало обидно за врачей.

– Не надо повторять гадости. Моя подруга Оксана со студенческих лет стоит у операционного стола, и ни она, ни ее коллеги никогда не совершали противозаконных поступков. Конечно, в семье не без урода, встречаются нечистые на руку, подлые врачи, но основная масса медицинских работников честные, порядочные люди.

– Может, твоя знакомая из таких, а вот Николай из другого отряда, – осталась при своем мнении Вера. – Про то, что он сына-инвалида убил, Наталья прямо заявила. И Улиной матери яд достал.

– Не могла Акулина родного человека жизни лишить, – перебил разошедшуюся супругу Юрий. – Ты же говорила, она верующая, при церкви работает, значит, заповеди соблюдает. Сама-то их помнишь? Не убий!

Я вздрогнула.

– Вера, правильно ли я поняла, что Акулина работала в приюте при каком-то монастыре?

– А, когда это было, – отмахнулась жена Бибикова. – Приют сгорел сто лет назад, Уля прибилась к храму, что в районе станции метро «Сокол». Теперь в центре для бомжей работает. Мы пару раз с ней для передачи денег неподалеку от ночлежки встречались, на площади, где у автобусов конечная остановка. Про приют ничего не знаю, кроме того, что он далеко находился. Уля из дома в пять утра выходила, чтобы не опоздать к началу работы. Летом еще ничего, а зимой – брр… Темно, холодно!

– Акулина по-прежнему живет на Новодонской улице? – уточнила я.

– Куда ей деться? – вопросом на вопрос ответила супруга Юрия. – Кто бедным родился, тому в нищете и помирать.

– Дайте мне телефон Ули, – попросила я.

Бибикова обрадовалась новой возможности получить деньги.

– За особую плату!

– Тогда не надо, – разозлилась я. – Слава богу, человечество изобрело Интернет. У госпожи Звонаревой редкое имя, адрес ее мне известен, открою ноутбук и вмиг все выясню.

– Да ладно, не пыли, – расхохоталась Вера, – хрен с тобой, скажу так.

Глава 18.

Покинув алчное семейство, я села в машину, набрала телефон Маневина и без какого-либо предисловия спросила:

– Ты говорил, что дружишь с каким-то священником?

– Да, – подтвердил Феликс, – с отцом Иоанном. В миру его зовут Алексей Викторович Зацепин. Мы вместе учились в университете, а потом Леша пришел к богу. А зачем он тебе?

Я пустилась в объяснения.

– Надо побеседовать с некоей Звонаревой. Судя по тому, что я слышала о ней, она глубоко верующий человек, ей бессмысленно предлагать деньги за откровенный разговор. И она вряд ли пожелает беседовать со мной. Вернее, услышит первый вопрос и тут же велит покинуть ее квартиру. Но я слышала, что священник может приказать члену своей паствы…

– Насчет «приказать» не уверен, – остановил меня Феликс. – Вот попросить – да. Я, конечно, могу обратиться к Леше. Надеюсь, ты расскажешь мне, зачем тебе эта Звонарева. Но давай поговорим на сию тему чуть позднее, боюсь опоздать к маме. На дороге пробки, пока доберусь до ресторана, часа два пройдет. Ты уже едешь? Помнишь адрес, где тусовка собирается?

– Черт! – выпалила я.

– Ты за рулем? – испугался Маневин. – Пожалуйста, не болтай по телефону во время движения, это опасно. И пристегнись ремнем безопасности! Уверен, ты опять забыла его накинуть.

– Все в порядке, – успокоила я его, – нахожусь в автомобиле, но пока никуда не еду, просто ноготь сломала.

Ну не говорить же Феликсу правду, что черта помянула, поскольку начисто забыла о сегодняшнем походе на тусовку в честь дня рождения его мамы, о котором меня предупредили еще месяц назад. Согласитесь, Феликс вправе обидеться на такое заявление.

Маневин тихо засмеялся.

– Обрадовался сообщению про испорченный маникюр? – спросила я.

– Нет, – ответил Феликс, – вспомнил, как мы летели в Париж. Бедный бизнесмен! Наверное, он по сию пору просыпается в холодном поту, вспоминая, как прощался с жизнью.

Я тоже захихикала.

В декабре мы с Маневиным отправились во Францию. Официальным поводом для визита к моим парижанам явилось совместное празднование Нового года, но на самом деле мне просто хотелось познакомить Феликса с Машей и остальными членами семьи. Чтобы скоротать время в полете, я включила видеоплеер и погрузилась в фильм, но тут Феликс отвлек меня каким-то вопросом. Я, забыв нажать на паузу, поговорила с ним, а когда снова посмотрела на экран, увидела сцену пожара, главную героиню, бегущую сквозь пламя, и, не сдержав эмоций, воскликнула:

– Господи! Горит!

Моя реакция была вызвана простым человеческим удивлением: еще минуту назад в кино двое людей на лодке пересекали океан. Откуда взялось здание, объятое огнем?

Но возглас получился слишком эмоциональным и громким. Сидевший неподалеку мужчина в дорогом костюме уронил газету и заорал:

– Пожар на борту!

Почему он так поступил? Ну, этот вопрос не ко мне.

Я сразу поняла, что сейчас начнется паника, и быстро накрылась с головой пледом. То есть поступила, как в детстве, – устроила себе убежище и сделала вид, что не имею отношения к происходящему.

А тем временем события в салоне развивались стремительно. Народ заволновался, прибежали бортпроводники и принялись успокаивать пассажиров, командир корабля убеждал всех по радио, что лайнер в полном порядке и нет ни малейшего повода для беспокойства. Куда там! А самое интересное вот что. Бизнесмен, заоравший «Пожар на борту!», сидел в самом первом ряду бизнес-класса, но когда новость докатилась до последних кресел экономзоны, она успела трансформироваться в известие о захвате самолета сомалийскими пиратами.

– Люди! – надрывались стюардессы. – Вооруженные группировки из Сомали орудуют на море, а мы в воздухе, на высоте десять тысяч метров над океаном.

Услышав слова про океан, народ полез под кресла и вытащил аварийные спасательные жилеты, а кое-кто даже надул их. Интересно, как они собирались протиснуться через выход? А ведь перед полетом симпатичная девушка в алом костюме предупредила:

– Жилеты нужно наполнять воздухом только после того, как вы покинули лайнер.

Ну почему никто не выслушал инструктаж, и все заострили внимание на вопле бизнесмена?

В конце концов командир корабля приказал обслуживающей бригаде бесплатно раздать народу алкоголь. Бортпроводницы помчались по проходам, гремя тележками с бутылками. Минут через десять весь пассажирский контингент, включая женщин и детей, был пьян. Да что там люди! Я услышала, как сидевшая позади меня дама, на коленях которой тихо лежал старый йорк, громко велела:

– Принесите для Гектора миску ликера, а то у него морда в рюмку не проходит! Если уж нам суждено рухнуть с самолетом, то лучше быть в состоянии полнейшей амнезии и мне, и моему песику.

Когда народ в лайнере завел на разные голоса бессмертный хит про зиму и коней, из кабины пилотов вышел летчик и сурово осведомился у бизнесмена:

– Это вы заорали про пожар?

Я перепугалась и еще плотнее закуталась в плед. Паникер стал оправдываться:

– Я не виноват. Просто повторил то, что завопила она.

Я сообразила, что сейчас глупый дядька, который вместо того, чтобы после моего возгласа спокойно спросить у меня: «Простите, где вы видите огонь и дым?» – принялся вопить, как сирена, показывает на меня пальцем, и стала размышлять, чем мне это грозит. Госпожу Васильеву внесут в черный список лиц, которым не продают билеты? Ну, это не так уж страшно, в России теперь много авиакомпаний, есть и зарубежные перевозчики. В конце концов, исправно курсирует поезд «Москва – Париж».

– Она начала панику! – надрывался бизнесмен.

И тут раздался спокойный голос Феликса:

– Этот господин сейчас оклевётывает мою спутницу. Она приняла снотворное и спит с момента взлета. Даже храпит.

Глагол «оклевётывает», сорвавшийся с языка Маневина, безукоризненно владевшего русским языком, потряс меня своей энергетикой. И я громко произнесла:

– Хррр!

– Слышите? – обрадовался Феликс. – У господина глюки!

– Спасибо, – сказала я Маневину, когда мы благополучно прошли паспортный контроль в аэропорту имени Шарля де Голля.

– За что? – удивился он. – Я заботился исключительно о собственной персоне. Тебя могли задержать после посадки, мне бы пришлось ждать, пока местная полиция перестанет пить кофе и займется нарушительницей. Не хотелось провести день в беседах с ажанами[11]. В следующий раз лучше кричи: «Боевые слоны наступают». В это поверит меньшее количество пассажиров…

Я выпорхнула из воспоминаний, услышав повторный вопрос Феликса.

– Помнишь адрес ресторана?

– Конечно! Разве я могу забыть про праздник твоей мамы? – воскликнула я.

Маневин снова рассмеялся.

– Ты сейчас напоминаешь мне кое-кого из моих студентов. Они, садясь отвечать на билет, громко сообщают тему, ну, допустим «Эпоха троецарствия», а потом бодро вещают: «Люди времен трое царствия очень любили французскую живопись. Сейчас я вам расскажу об импрессионистах»[12]. Наивный студиозус полагает: давно впавший в маразм препод не сообразит, что отвечающий ничего не знает про древний Китай и рассказывает о том, о чем имеет хоть какое-то представление. Я не спрашивал тебя про день рождения Глории, поинтересовался, помнишь ли месторасположение трактира. Твои последние слова выдали тебя с головой: ты забыла, что надо ехать на вечеринку.

– Извини, – смутилась я. – Понимаешь, столько дел навалилось!

– И каких? – сразу спросил Феликс.

– Потом расскажу, – заюлила я, – времени нет совсем.

– Адрес шабаша вышлю эсэмэской, – пообещал Маневин. – Имей в виду, Глория обожает музыкальные шкатулки и статуэтки.

– И что? – не поняла я.

– Думаю, про подарок ты тоже не вспомнила, – усмехнулся Феликс. – Пожалуй, куплю сейчас матери что-нибудь, а ты преподнесешь от себя.

Мне стало совсем неудобно. Феликс прав, про презент я не подумала. По некоторым его замечаниям мне давно ясно, что он почтительный, заботливый сын, однако особой любви к Глории не испытывает, им руководят чувство долга и вбитая с детства в голову мысль: примерные мальчики обожают мам и выполняют их приказы. Но Феликс может решить, что я невнимательна к нему, раз так пофигистски отнеслась к празднику будущей свекрови. И ведь он же буквально вчера сказал, что я скоро увижу всех его родственников. Нет бы мне заострить внимание на том, что он имеет в виду, и вспомнить про тусовку!

– Спасибо, – произнесла я, – но симпатичная вещица уже лежит в багажнике машины, упакованная в красивую бумагу с бантом.

– Разреши полюбопытствовать, что ты приобрела? – заинтересовался профессор.

На долю секунды я растерялась. Жизнь вруна тяжела и полна опасностей – солжешь один раз, затем придется выдумывать вторую байку, объясняющую первую, следом третью, подкрепляющую вторую, потом четвертую… ну и так далее. Ей-богу, лучше говорить правду, это гораздо спокойнее и проще. Но я уже ступила на скользкий путь вымысла, отступать нельзя, надо срочно придумать ответ.

– Это шкатулка со статуэткой.

– Да ну? – восхитился Феликс. – Вроде я не упоминал при тебе о коллекции Глории.

– Просто у меня прекрасно развита интуиция, – выкрутилась я.

Глава 19.

На первую встречу с дамой, которая, вполне вероятно, станет вашей свекровью, негоже приходить в джинсах и пуловере. А уж если учесть, что Глория отмечает день рождения в ресторане, то появление потенциальной невестки в затрапезной одежде дама сочтет в лучшем случае за недостаток воспитания, а в худшем – за оскорбление. Собираясь пожить у Майи Михайловны, я не планировала похода на тусовки, поэтому ничего парадного из нарядов не прихватила. Ехать в Ложкино времени нет. А ведь еще необходимо купить подарок!

Но если подумать, то можно решить эту проблему. Где-нибудь поблизости непременно обнаружится торговый центр, там и убьем всех зайцев.

Я перестроилась в правый ряд, проехала вдоль тротуара и обрадовалась – вот и большой магазин.

В бутике под названием «Анжелика» за прилавком скучал томный юноша. Услышав, что посетительница ищет платье для коктейля, длина за колено, цвет любой, он окинул меня оценивающим взглядом, остался увиденным доволен, вразвалочку подошел к стойкам, выдернул нечто красное, атласное, щедро усыпанное стразами, и объявил:

– Самое дорогое. Украшения от Сваровски.

– Думаю, смогу найти за углом похожее, но за более высокую цену, – фыркнула я.

Продавец, похоже, не знавший старый анекдот[13], возразил:

– Наш бутик самый крутой. Здесь сама Елена Петровна, жена хозяина, отоваривается.

Я посмотрела на бейджик, прикрепленный к пиджаку консультанта.

– Евгений, давайте подберем что-нибудь поскромнее.

– На вечеринку собрались? – деловито предположил юноша. – Там лучше выделиться из толпы, чтобы вас все заметили. В этом платье вы будете королевой.

– Венценосной особой на мероприятии должна быть дама, которая станет моей свекровью, – вздохнула я, – вполне удовлетворюсь ролью фрейлины. Пока не знакома с матерью жениха, но думаю, для первой встречи…

– Знаю! – потер руки Евгений. – Джастен момент, бите, плиз!

Парнишка метнулся к стенному шкафу, отодвинул дверцу, порылся внутри и вытащил нечто, более всего напоминавшие рюкзак, с которым я ходила с пионерским отрядом в поход. Для тех, кто не застал советские времена, опишу вещь. Цвет – застиранно-грязный хаки. Покрой – мешок с рукавами. Зато ничего варварски блестящего, ни тебе «брильянтов» из бутылочных осколков, ни воланов из фольги.

– Тренд сезона, – отчеканил Евгений, – только вчера сшит руками Ив Сен-Лорана, сегодня прилетел из Парижа. Дорого. Элегантно. В одном экземпляре. Вот кутюр!

– От-кутюр, – протянула я, – мне не по карману.

– Скидочку организую, – пообещал консультант. – Лично для вас – особую!

– Думаю, наряд стоит дороже автомобиля бизнес-класса, – пытаясь не рассмеяться, произнесла я. – Как правило, все, созданное руками призраков, имеет непомерную цену. К вашему сведению, Ив Сен-Лоран скончался в две тысячи восьмом году. Очень жаль, он был невероятно талантлив.

– Я имел в виду, что наряд сконструирован его последователями, – выкрутился Евгений.

– А-а-а, – протянула я. – Спасибо, очаровательный прикид. Но мне бы хотелось нечто по ярче.

Юноша вытащил изумрудно-зеленый комплект: корсет с золотой шнуровкой и юбка-тюльпан.

– Супер, да?

– Прекрасно! – восхитилась я. – Но корсет предполагает большой бюст. Увы, не могу похвастаться подобным.

– Можно вшить импланты, – бодро посоветовал Евгений. – Это сейчас легче легкого. Елена Петровна уже в который раз грудь увеличивает.

– Боюсь, не успею с операцией до вечеринки, – вздохнула я, – она вот-вот начнется. Давайте примерю голубое на бретельках. Вроде ничего смотрится.

Платье неожиданно село прекрасно. Когда я вышла из кабинки в торговый зал, Евгений рассыпался в комплиментах.

– Как на вас сшито! Глаза такие яркие стали! Берите без сомнений. Его сама Елена Петровна купить хотела, но оно ей на размер маловато. Сшито в одном экземпляре, лично…

– Возьму, – остановила я Евгения. – Можете ценник отрезать? Прямо от вас поеду в ресторан.

Продавец взял ножницы.

– Разрешите дать совет?

– Пожалуйста, – кивнула я.

– Необходимы соответствующие туфли и украшения, – справедливо заметил консультант. – Могу подобрать и то и другое. Смотрите, какая прелесть…

Перед моим носом появилась тоненькая цепочка, на которой покачивался бант размером с небольшое яблоко, сделанный из искусственного жемчуга.

– Оригинальная штучка, авторская работа, – чирикал юноша. – Аксессуары делает талантливая художница, у нас с ней договор. Стопроцентно ни у кого такого не встретите.

Продолжая ворковать, парень ловко накинул на мою шею украшение, и мне пришлось признать, что оно идеально сочетается с нарядом. Тонюсенькая цепочка была совершенно незаметна, создавалось ощущение, что бантик висит сам по себе.

– Шикарно! – зацокал языком Евгений. – И в Париже лучше не подобрать. Вот еще пуссеты для комплекта. Размер ножки у нас какой?

Через пять минут нашлись и подходящие лодочки. Мне, правда, не очень понравилось, что их платформа украшена мелкими золотыми заклепками, но я решила не привередничать.

– Если Елена Петровна вас увидит, от зависти умрет, – прошептал Евгений, вручая мне пакет с украшениями и туфлями. – Вы красавица! И у нас подарочек, как для лучшего клиента, – бесплатный визаж. Спускайтесь на первый этаж, в зону косметики, найдите там визажиста Нику, отдайте ей этот талон и скажите: «Я от Жени!» Ника вам потрясный макияж и причесон сделает.

Парень явно старался сделать приятное даме, оставившей на кассе солидную сумму.

Я от души поблагодарила его и сказала:

– Не успею накраситься, сейчас пойду искать подарок.

Глаза Евгения загорелись.

– Платье? Туфли? Бижу? Я подберу!

– Нужна музыкальная шкатулка и статуэтка, – разочаровала я услужливого консультанта.

Женя схватил телефон.

– Алиса? Привет. Сейчас к тебе подойдет… э…

– Даша, – подсказала я.

– Дарья, – повторил юноша, – наша лучшая клиентка. Ей нужны музыкальная коробка и фигурка. Есть? Секундочку!

Евгений посмотрел на меня.

– Старинная вещь, играет Моцарта, на крышке кавалер и дама, они танцуют.

Я пришла в восторг.

– Отлично!

– Приготовь к показу, – велел Женя коллеге. – И учти, Дарья подруга Елены Петровны.

Парнишка положил телефон на прилавок и смутился.

– Не очень-то прилично врать, но Алиска обалдуйка и лентяйка, на простого покупателя нагавкать может, а вот со знакомой нашей Елены Петровны будет внимательна. Вам на первый этаж в магазин «Старина нового времени». Да! Еще вот что! Не верьте Алиске, если заведет, что прибамбас в десятом веке смастерили, антиквариата у нее нет, сплошной новодел, но имитация хорошая и недорого.

Я поспешила за подарком, увидела довольно большую шкатулку, на крышке которой красовались дама в атласном платье и кавалер, наряженный в бархатный костюм по моде времен Людовика Шестнадцатого.

– Как она работает?

– Проще некуда, – ответила Алиса и повернула ключик, торчавший сбоку.

Изнутри послышалась мелодия «Ах, мой милый Августин, Августин». Фигурки стали вращаться, приближаться друг к другу, отъезжать к углам крышки и снова соединяться в середине.

– Ой, как мило! – обрадовалась я. – И прекрасно для пожилой дамы, которая коллекционирует подобные штучки.

– А как зовут женщину? – заинтересовалась Алиса.

– Глория, – ответила я.

Фигурки перестали кружиться в танце. Девушка показала на шею дамы.

– За отдельную плату сюда можно повесить медальон с ее именем. Гравировку сделаем за минуту.

Я чуть не захлопала в ладоши.

– Отличная идея. А что тут за красная кнопка?

– Где? – прищурилась продавщица.

– Сбоку, – уточнила я.

– Нажмете, и мелодия играть перестанет, – быстро ответила Алиса, пробивая чек. – Гарантия целых три месяца. Вот, держите.

Я взяла прямоугольную бумажку и машинально прочитала напечатанный на ней текст: «Изделие «Французская страсть». Страна изготовитель Китай – Аргентина. Поставщик Сингапур. Внимание! Не является игрушкой. Не предназначена для детей младше шестнадцати лет».

– Пакетик нужен? – спросила Алиса.

Я оторвалась от изучения талона.

– Конечно, подарочная упаковка необходима.

Удачной оказалась и встреча с Никой. Девушка мгновенно наложила мне макияж, потом слегка взлохматила волосы, попшикала на них лаком и сказала:

– Короткая небрежная стрижка – хит сезона. Судя по платью, у вас вечером торжество?

– Верно, – улыбнулась я.

Ника вынула ободок, сделанный в виде косички из светлых волос, и осторожно надела на мою голову.

– Пустяк, а придает праздничный вид. Возьмете?

– Вообще-то я не ношу обручи, – протянула я, обозревая себя в зеркале.

– Зря, вам очень идет, – заметила девушка. – Он недорогой, берите, не пожалеете. Аксессуары у меня в единственном экземпляре, сама их мастерю. Будет у вас прекрасное дополнение к наряду, законченный лук.

Я еще раз полюбовалась на себя.

– Давайте. Похоже, безделица мне действительно к лицу.

…В ресторан я опоздала самую малость, явилась спустя пятнадцать минут после указанного времени, но не чувствовала себя виноватой. Четверть часа – это совсем не страшно. Наоборот, воспитанный гость никогда не появится ровно в девятнадцать ноль-ноль, он чуток припозднится.

Я сняла верхнюю одежду, отдала ее гардеробщику, позвонила Феликсу, сказала в трубку:

– Уже тут. – И, выпрямив спину, пошла в зал.

Отчего-то при моем появлении собравшиеся перестали разговаривать и начали глазеть на меня. Мне стало не по себе. Чего они так уставились? У меня чулок «поехал»? Или макияж размазался? Но потом пришло понимание, здесь скопились родственники и лучшие друзья Глории. Готова спорить, что матушка Феликса по секрету шепнула каждому: «Дорогуша, сын хочет представить нам свою обожэ».

Решив не ударить в грязь лицом, я еще отчаяннее свела лопатки, приклеила на лицо самую приветливую улыбку, поискала глазами Маневина, увидела его около кресел, в которых сидели разновозрастные леди, приблизилась к нему и тихо сказала:

– Привет.

Феликс обернулся и вытаращил глаза.

– Что-то не так? – шепотом поинтересовалась я.

– Э… э… – пробормотал Маневин, – ты чудесно выглядишь. Платье… э… э…

Поскольку раньше Феликс не отличался косноязычием, я поняла, что он восхищен моим видом, и состроила ему глазки. Маневин закашлялся, потом пару раз глубоко вдохнул и странным, каким-то не своим голосом произнес:

– Дорогая мама! Разреши представить тебе Дашу Васильеву.

– Давным-давно мечтаю познакомиться с вами, – произнес звонкий, совсем не старческий голос.

Я повернулась на звук и онемела. Передо мной на диване сидели две женщины. Одна из них, очевидно, мать Феликса, полная седовласая дама, наряженная в темно-серую хламиду и замотанная в километр бус от великой Коко, холодно-изучающе смотрела на меня. Вторая, вероятно, подруга матушки или младшая родственница, была ярко-платиновой блондинкой. Ее коротко стриженные волосы торчали в разные стороны, их придерживал ободок в виде косички чуть более темного колера. На лицо был нанесен безупречный вечерний макияж. Причем незнакомке на веки приклеили такие же ресницы, что и мне. Да и помаду гостья подобрала того же приятного розового оттенка.

Но не идентичность укладки и грима заставили меня лишиться дара речи. Дама, чье имя пока не сообщили, была в голубом платье на бретельках, имела на шее бантик из искусственного жемчуга, висевший на паутинно-тонкой цепочке, а на ногах у нее были лодочки на платформе, сплошь утыканной золотыми заклепками. Учитывая одинаковые фигуры, светлую кожу, голубые глаза и любовь к традиционно красному лаку на ногтях, мы смотрелись близнецами. Да что там, мы являлись клонами! Овечка Долли[14] рядом не стояла!

Глава 20.

Феликс дернул меня незаметно за руку, я сделала глотательное движение, поняла, почему присутствующие перестали болтать при моем появлении, и от полнейшей растерянности, не к месту вспомнив пронырливого продавца Евгения, всучившего мне этот прикид, сказала блондинке:

– Вас случайно не Еленой Петровной зовут?

Седовласая дама издала звук, смахивающий на гневное хрюканье. Стало ясно, что я совершенно не пришлась ей по вкусу.

– Нет, – весело ответила блондинка и встала.

Я втянула голову в плечи. Здорово, вдобавок ко всему мы еще и одного роста.

– Рада вас видеть! – громко заявил мой клон. – Вы Даша Васильева? Правильно?

– Да, – подтвердила я, стараясь держаться естественно.

– Ну наконец-то! – весело сказала «близняшка». – А я мать этого оболтуса!

Тоненький пальчик женщины, украшенный кольцом в виде лягушки, показал на Феликса. Я на секунду удивилась, потом по-настоящему испугалась. Нет, пожалуйста, только не это!

– Феля, ты мог бы сам нас познакомить, – прочирикал клон.

Маневин развел руками:

– Не успел. Ты, как всегда, поторопилась.

Мать профессора надула губки.

– У меня день рождения, поэтому я делаю, что хочу, и не желаю слышать ни упреков, ни замечаний.

Пожилая дама в мешкообразном платье издала грозное покашливание.

– О господи! – опомнилась Глория. – Совсем забыла! Дашенька, разрешите вам представить Зою Игнатьевну, бабулю Фели.

Я снова впала в ступор. У Феликса есть бабушка? Сколько же ей лет? Хотя если Глория родила сына в девятнадцать, а ее мать в том же возрасте произвела на свет дочь, то сейчас Зое Игнатьевне вовсе не сто годков.

Старуха снова кашлянула и крайне недобро посмотрела на меня.

– Добрый вечер, – сказала я, – очень рада встрече.

– Я тоже, – величественно кивнула Зоя Игнатьевна, сверля меня надменным взглядом. – Приветствую вас на нашем небольшом торжестве.

Пока мы обменивались любезностями, остальные гости, а их собралось человек тридцать, начали потихоньку подтягиваться к дивану, явно желая услышать и увидеть, как хозяйка вечера и избранница Феликса будут выяснять отношения из-за полной идентичности внешнего вида. Я не знала, как поступить. Ну представьте себя на моем месте: явились познакомиться с мамашей жениха и – такой конфуз. Сделать вид, что ничего не произошло? Спокойно сесть за стол и с аппетитом поужинать? Или незаметно покинуть сборище? Нет, убежать так, чтобы никто не заметил моего отступления, невозможно. Сослаться на мигрень? Демонстративно приложить пальцы к вискам, застонать и удрать? Не лучшее решение. Едва я скроюсь за дверью ресторана, как языки заработают, как реактивные двигатели. Прямо слышу шепоток: «Ну, нашел Феликс себе пару! Мало того что приперлась одетой как Глория, так еще и больная!».

– Лори, – проскрипела Зоя Игнатьевна, – пора начинать церемонию открытия подарков.

– Куда подевался этот чертов ведущий? – возмутилась виновница торжества. – Феля, тут где-то должен быть микрофон.

Сын протянул его матери, Глория обрадовалась, постучала пальцем по усилителю звука и спросила:

– Меня слышно?

– Да! – нестройно ответили гости.

– Превосходно! – закричала Глория. – Сейчас у нас по плану просмотр подарков. Мы пойдем к столику, и я примусь за коробки. Но перед этим хочу представить всем невесту Фели, Дашу. Вот она перед вами, умница, красавица. Эй, вы умерли? Ничего не замечаете?

Зоя Игнатьевна начала кашлять с такой силой, словно у нее случился острый приступ коклюша. Но Глория не остановилась, повернулась ко мне.

– Ну! Говорила же тебе: все онемеют и промолчат. А ты твердила: «Нет, нет, они не будут смеяться, никто не поверит».

Я, совершенно не понимая, что происходит, на всякий случай кивнула.

Глория схватила меня за руку:

– Ау! Очнитесь! Гляньте на нас! Ничего не замечаете? Думаете, легко было найти два одинаковых платья? Мы с Дашенькой решили вас разыграть, готовились полгода, искали бижу, обувь, ободки для волос, хотели добиться полной идентичности. Перед вами хорошая шутка! И что? Никто не улыбнулся, не ткнул в нас пальцем? Черт побери, прикол не удался!

В банкетном зале секунду висела тишина, потом звонкий голос закричал:

– Ага! Сашка, я же тебе говорила, это какая-то фишка, придуманная Лори! А ты гундел: «Такого быть не может!».

– Очень даже может! Правда, Дашенька? – спросила Глория.

Я продолжала кивать и улыбаться. Гости зашумели, потом зааплодировали, послышались восклицания.

– Лори выдумщица!

– Дарья, вы молодец! Не каждая согласится выставить себя в глупом свете.

– Феликс, надо выпить за твоих маму и не весту.

– Дашенька, вам так повезло со свекровью!

Я перевела дух. Да уж, последнее замечание справедливо на сто процентов.

– Ставлю звездочку, – неожиданно прокаркала Зоя Игнатьевна. – Серебряную.

Гости еще яростнее захлопали в ладоши. Наверное, на моем лице отразилось удивление, потому что Феликс наклонился и шепнул:

– Потом объясню про звезды.

– Мы рады, что вам понравился наш милый розыгрыш, – засмеялась Глория. – Переодеваться с Дашенькой не станем, походим так. Хотя…

Мама Феликса повернулась ко мне.

– Если тебе надоело, то спокойно можешь надеть свое платье, его привезли, оно в моей машине.

– Спасибо, думаю, будет веселее, если останусь в голубом, – вступила я в игру.

– По-дар-ки! По-дар-ки! – начали скандировать собравшиеся.

Глория подошла к столу, на котором громоздились разнокалиберные пакеты.

– Начинаю… Естественно, первым открою то, что купила моя мама. Раз-два!

Тоненькие пальчики, искрясь кольцами, взялись за яркий мешочек. Я с запозданием обратила внимание на то, что каждая упаковка снабжена визитной карточкой, на которой указано имя дарителя.

– Три-четыре! – провозгласила Лори. – Ап!

– Какая красота… – принялись восхищаться присутствующие. – Изумительно тонкая работа… Зоя Игнатьевна, вы, как всегда, расстарались.

Глория повертела в руках чашку и поцеловала мать.

– Спасибо, спасибо, спасибо! Я мечтала о такой! Она прелестна!

– Ставлю звездочку, – проскрипела бабушка. – Бронзовую.

Я изо всех сил постаралась не выразить удивления. Подношение было уложено в красивый бархатный мешочек, на котором красовалась вышитая крестиком надпись «Глория». Увидев искусно сделанную упаковку, я предположила, что внутри нечто ценное, может, ювелирное украшение. Но там обнаружилась… кружка. К тому же самая обычная, если не сказать затрапезная. Не фарфоровая даже, а фаянсовая, причем не первого сорта. Такая посуда, чуть желтоватая, с криво нарисованными цветочками, в изобилии продается на рынках и стоит три копейки.

Преподнести дочери на день рождения такую ерунду? Как-то стыдно, по-моему. Хотя, может, у пожилой дамы нет денег? Российским пенсионерам положена за их многолетний труд крохотная пенсия, наверняка Зоя Игнатьевна получает каждый месяц жалкие копейки. Да, она вся опутана бусами от одного из самых дорогих модных домов мира, и, полагаю, платье-мешок имеет этикетку с названием известной фирмы. Глория и Феликс заботятся о бабушке, одевают ее должным образом, кормят-поят, оплачивают коммунальные расходы. Почтительный внук мог дать Зое Игнатьевне не одну тысячу рублей на приобретение симпатичной вещицы, но у стариков свои причуды. Скорей всего бабуля сказала: «Не хочу делать подарок за чужие средства, обойдусь своими!».

И приобрела кружечку. А вот мешочек она создала собственными руками, не поленилась вышить буквы на бархате. Интересно, о каких звездочках постоянно ведет речь Зоя Игнатьевна? Наверное, старая леди слегка выжила из ума, а любящие родственники делают вид, что не замечают данного факта.

– Теперь надо бы посмотреть сюрприз от Фели, – затараторила Глория, – но мне очень хочется поблагодарить Дашеньку за участие в розыгрыше. И поэтому я нарушаю установленный порядок…

– Жаба решила проучить Лори за Кузьму, – прошептал сбоку еле слышный дискант.

– Тсс, вдруг услышит… – ответил чуть грассирующий баритон. – Стой смирно.

Я скосила глаза, увидела девочку лет четырнадцати и мужчину, отдаленно похожего на Маневина. На их лицах играли самые радостные улыбки, было трудно поверить, что девочка сейчас произнесла слово «жаба».

– Где у нас Дашенькин пакет? – пропела Глория.

– Слева, розовый с золотыми шнурками вместо ручек, – подсказала я.

– Старею, – захихикала Глория, – не вижу ничего.

– Карточки на нем нет, – каркнула Зоя Игнатьевна.

Я почему-то ощутила неловкость и сконфузилась, словно семилетка, которую неожиданно допустили в компанию взрослых людей.

– Ах! Очарование! – закричала Лори, освобождая от шуршащей бумаги шкатулку. – Прелесть! У меня такой нет! Смотрите, у дамы на шее медальон с именем Глория. О, Дашенька! Нет слов!

– Кха-кха, – произнесла старуха.

– Если ее завести, фигурки начнут танцевать, – сообщила я.

Мать Маневина моментально схватилась за ключик.

– «Ах, мой милый Августин, Августин», – полетело по залу.

– Чудо! – захлопала в ладоши именинница. – Плакать хочется, как прелестно!

– Тетя Лори, а зачем там красная кнопка? – спросила стоявшая около меня девочка.

– Не знаю, Ларочка, – ответила Глория. – Но раз есть, значит, нужна.

– Нажмете на нее, и музыка прекратится, – пояснила я.

– Давайте так и сделаем, – приказала Зоя Игнатьевна. – Мелодия заунывная, не веселая, более подходящая для похорон, чем для праздника.

– Надо будет ее гроб отправить в крематорий именно под это трень-брень, – прошептала девочка рядом. – Прикольно получится. Ой, папа, не пинайся!

Никто, кроме меня, не услышал комментария подростка. Глория быстро утопила кнопку, но вместо того, чтобы замолчать, коробочка завопила на ужасном французском языке:

– Амур, мон амур, тужур амур, амур тужур, амур се ля ви, амур бонжур! [15].

Я удивилась. Услужливая продавщица не сообщила о богатом музыкальном репертуаре шкатулки. И похоже, она понятия не имела, зачем в ней кнопка!

Фигурки тем временем сблизились, послышался тихий щелчок, мужская половина пары лишилась брюк, а с женской сползло платье.

– Вау! – взвизгнула Ларочка. – Угарно!

Остальные гости, включая меня, лишились дара речи. Куколки разом вытянули руки, обнялись и… Разрешите, я не стану живописать, чем стали заниматься кавалер с дамой под аккомпанемент бодрого напева про амур-тужур.

– Порнушка динозаврских времен, – запищала Лариса. – Круто! Ваще прикол! Тетя Лори, дайте мне прибамбас на один денек, в школе его покажу. Такого даже в Инете нет!

Глория принялась нажимать на красную кнопку, но шкатулка не умолкала. Я попятилась. Ну, Дашутка, ты произвела настоящий фурор. Гости стоят с вытаращенными глазами, Зоя Игнатьевна забыла про кашель. Мне еще ни разу в жизни не удавалось так «удачно» подобрать подарочек на день рождения. А если прибавить сюда мой внешний вид, то станет понятно, с какой силой свекровь полюбит невестку.

Мелодия стихла, куклы разбежались в стороны и замерли.

– Надо их одеть! – обрадовалась Ларочка. – Можно я этим займусь?

Глория встряхнулась.

– Спасибо, дорогая, очень мило с твоей стороны предложить мне помощь. Но – нет! Сама потом облачу фигурки. Они антикварные, очень дорогие. Дашенька приобрела их на Сотбис. Да?

Я поняла, что Глория изо всех сил пытается спасти ситуацию. Одно дело притащить в подарок идиотский сувенир, купленный в лавке, где выставлены кружки, из которых невозможно выпить воды, взрывающиеся подушки и прочая дребедень. И совсем иное заполучить раритет на аукционе. В первом случае я выгляжу полнейшей кретинкой, во втором – богатой дамой, у которой несколько рискованное чувство юмора.

– Вот тут на крышке написано «Сделано в Китае», – не утихала Лариса. – И указан год производства. Совсем даже она не старинная.

Феликс решил прийти на помощь матери.

– Лариса, там одни иероглифы, как ты поняла их смысл?

– Вы забыли, дядя? – ухмыльнулась школьница. – У меня в гимназии китайский – основной язык. Нам на нем даже математику преподают. И…

Конца фразы я недослушала, мне в конце концов удалось незаметно протиснуться к стене, завернуть за колонну и спрятаться в туалете.

Глава 21.

Не успела я перевести дух, как в дверь осторожно постучали.

– Минуточку! – крикнула я.

– Открой, – тихо попросил Феликс.

Я откинула крючок.

– Жива? – поинтересовался Маневин, входя в небольшой предбанник.

– Почти нет, – призналась я. – Честное слово, я понятия не имела…

Профессор засмеялся.

– Здорово получилось. Теперь местные бандерлоги лет сорок обсуждать день рождения матушки будут, вечеринка обрастет деталями, станет семейной легендой. Давно я так не веселился, чуть не лопнул, сдерживая смех.

– Давай сбежим отсюда? – взмолилась я.

Феликс обнял меня:

– Ни в коем случае. Ректор института проблем человеческого воспитания сожрет Глорию, если мы улепетнем. Мне маму жаль, ей вместо звездочек достанутся кружочки.

– Что? – не поняла я.

Маневин прислонился спиной к рукомойнику.

– Зоя Игнатьевна владелица и руководитель института проблем человеческого воспитания. Присутствующие на празднике – ее сотрудники. Не все, конечно, только особо приближенные.

– Странное название у заведения, – удивилась я. – Кого еще можно воспитывать, кроме человека?

– Зверей, – серьезно ответил Феликс. – Или инопланетян. Если посланцы других миров когда-нибудь заявятся на Землю, я совершенно уверен, Зоя в два счета объяснит им, как правильно резать хлеб и что надо надеть на пикник.

– Твоя бабушка обучает народ хорошим манерам? – удивилась я. – Неужели в наше время кто-то еще думает о вилках для десерта и ножах, которыми отрезают верхушку сваренного яйца?

Маневин кивнул.

– Не поверишь, сколько людей записывается на курс «Правильное поведение за столом». Пожалуй, он один из самых востребованных. Хотя «Как следует одеваться» тоже весьма популярен. Зоя шагает в ногу со временем и недавно организовала семинар «Правила общения в Интернете». В ее институте толпа студентов. Они получают профессии дизайнеров по интерьеру, садовников, метрдотелей, управляющих гостиницами, могут работать распорядителями балов. В том мире, где нуждаются в подобных специалистах, диплом от Маневиной ценится очень высоко. Между прочим, один из выпускников бабушки работает в обслуге английской королевы, многие состоят при посольствах. И есть особый курс для детей обеспеченных людей – им не надо зарабатывать на кусок хлеба, но необходимо обладать прекрасными манерами. Девочек собираются выдать замуж за представителей европейской аристократии, мальчикам придется общаться с сильными мира сего, брать в руки дело отца, деда. Зоя собрала большой коллектив педагогов и придумала систему поощрений. Если сотрудник хорошо проявил себя, ему защитывается звездочка, совершил глупость – кружочек. Звезды делятся на золотые, серебряные и бронзовые. В конце каждого месяца награды подсчитываются и объявляется победитель.

– Прямо как в детском саду, – усмехнулась я. – Не описался в кровати во время дневного сна – вот тебе звезда!

– Немного похоже, – согласился Маневин. – В конце года подбивается общий итог и провозглашается лучший из лучших. Он или она за счет института едет на следующие двенадцать месяцев в Англию и там работает в колледже, с которым у Зои есть договор. Вроде звездочки смешная вещь, но награда достойная. Глория служит у матери, ведет курс «Как реагировать на нелепые ситуации».

– Твоя мама настоящий профессионал, – признала я. – Идиотскую историю с идентичными нарядами она гениально выдала за заранее придуманную шутку. И шкатулку я не на аукционе купила. Можешь передать ей мои извинения?

Феликс притянул меня к себе и поцеловал:

– Лори в отличие от Зои никогда не обижается. У матери менталитет ребенка лет девяти-десяти. Одинаковые платья ее восхитили, шкатулка привела в восторг. Вот Зоя Игнатьевна осерчала. Ты, на ее взгляд, поступила крайне невоспитанно – перетянула на себя внимание гостей, которое должно достаться главной героине вечеринки. Но идти на поклон к бабушке не стоит. Она сочтет такое поведение слабостью. Извини за откровенность, дорогая, моя бабка совсем не добрая старушка, хлопочущая у плиты. Зоя – это железный танк. Ни малейших признаков сентиментальности, слабости, романтизма в ней нет. И еще. Даже похвалив человека, Зоя считает его дураком. С ней очень тяжело жить, я в детстве ощущал себя подопытным животным. Сядем обедать, возьму вилку, бабка брови домиком ставит. Я понимаю, выбрал не тот прибор, и меняю его на другой. Она прищуривает левый глаз. И все это молча, без замечаний, без укоризненного покачивания головой. Даже в ванной, заперев дверь, я чувствовал постоянное присутствие бабушки. Потянусь к зубной щетке и мысленно слышу ее голос: «Феликс, не горбись! Улыбнись. Подними подбородок. Втяни живот. Аккуратно отверни колпачок. Выдави один сантиметр на щетину, ровно посередине…».

– Ой, перестань, – засмеялась я. – Неужели Зоя Игнатьевна такая зануда?

– Сама увидишь, – пообещал Феликс. – Мне в конце концов удалось сбежать из-под ее опеки, и бабка до сих пор считает меня невоспитанным мальчишкой. Один раз я заявился на вечер, посвященный дню основания ее института, в… коричневых ботинках! А всем известно, что после восемнадцати часов приличный мужчина не позволит себе надеть ничего с шоколадным оттенком.

– Слышала о таком правиле, но оно кажется мне чушью, – заметила я. – Есть много нелепых законов, принятых в далекие времена, они не отменены, но давно не действуют. Например, во Франции нельзя назвать свинью Наполеоном и целоваться на железнодорожных вокзалах. Последний запрет ввели в 1910 году, чтобы избежать задержки с отправлением поездов. В английский парламент возбраняется входить в доспехах, а еще в зале, где заседают депутаты, непозволительно умирать. Дело в том, что скончавшийся в помещении нижней или верхней палаты имеет право на королевские почести при погребении. А в штате Вермонт США жена должна получить от мужа разрешение на установку зубных протезов. Не стоит обращать внимания на глупости. От ношения ботинок коричневого цвета по вечерам никто не пострадает.

– Верно, – произнес Маневин. – И мне теперь смешно, когда Зоя начинает укоризненно кашлять. Но в детстве и юности я покрывался мурашками, услышав ее «кха-кха». Я старуху не люблю.

– Но поддерживаешь с ней отношения, – отметила я.

– Она моя бабушка, – сказал Феликс, – а родственников не выбирают. Я единственный мужчина в семье и обязан помогать женщинам. Зоя слопает Глорию, если я косо гляну на старуху. Мне элементарно жаль маму.

– А сколько… – начала было я, но Маневин направился к двери.

– Потом отвечу на все твои вопросы, а сейчас пора садиться за стол. Думаю, гости заметили, что нас нет, и бабка встретит опоздавших к началу застолья громким кашлем. Чуть не забыл! Отец Иоанн побеседовал с Акулиной. Она согласилась встретиться с тобой, но просила, чтобы ты приехала сегодня, чем позже, тем лучше. Праздник закончится в двадцать два, через час ты сможешь добраться до Звонаревой. Если позволишь, я провожу тебя.

Я сделала вид, что не слышала предложения Феликса.

– До Новодонской за шестьдесят минут отсюда не доехать.

Маневин хлопнул себя ладонью по лбу.

– Вот пень садовый! Акулина служит в центре помощи бездомным, который организовала церковь. Сейчас скину эсэмэской адрес. Заведение запирает двери в двадцать три ноль-ноль, его обитателям в это время положено ложиться спать. Но работники имеют право входить-выходить. Подъедешь к зданию, позвонишь Акулине. Я очень хочу сопровождать тебя, мало ли что может случиться в поздний час.

Дверь туалета неожиданно распахнулась, и появилась Зоя Игнатьевна. На сером платье дамы темнело некрасивое темно-вишневое пятно, похоже, от вина или гранатового соуса. Понятно, что надо немедленно замыть его холодной водой, но поборница хороших манер замерла на пороге, кашлянула и отлично поставленным голосом произнесла:

– Если не ошибаюсь, это дамская туалетная комната?

– Бабушка, тут сортир унисекс, – быстро ответил Феликс, – общий, для мужчин и женщин.

Зоя Игнатьевна снова кашлянула.

– Понятно. Вы хотите помыть руки?

– Нет, мы их уже вымыли, – отрапортовал профессор и вытолкнул меня в коридор.

Глава 22.

Феликс оказался прав, праздник завершился ровно в десять вечера, и без пяти одиннадцать я стояла перед серым зданием с табличкой «Приют «Возрождение». Слава богу, Глории понадобилась помощь, чтобы сначала донести подарки до машины, а потом поднять их в квартиру, и Маневин поехал с матерью. А я отправилась по своим делам одна.

Акулина ждала моего телефонного звонка, ответила сразу и быстро вышла на крыльцо. Я несколько раз мигнула фарами. Худенькая фигурка, замотанная в пуховый платок, приблизилась, открыла дверцу машины и тихо произнесла:

– Добрый вечер. Вы Дарья?

– Садитесь, пожалуйста, – обрадовалась я. – Наверное, вы знаете этот район? Где тут можно выпить кофе?

– Пойдемте к нам на кухню, – предложила Звонарева, – налью вам чаю. Кофе мы не держим, он дорогой.

– Спасибо, я недавно поужинала, – отвергла я любезное предложение, – хотела вас угостить. Да и беседовать лучше в кафе.

Акулина опустилась на сиденье, поправила черный хлопчатобумажный платок на голове.

– В автомобиле тепло и никто не помешает. А в ресторане шумно. И вчера Великий пост начался, негоже мне развлекаться.

– Простите, – пробормотала я, – не хотела вас смутить или обидеть, я не воцерковленный человек.

Акулина сложила руки на коленях:

– Никогда не поздно обрести веру. И обиды никакой нет. Если нужно, я пойду в кафе. Отец Иоанн велел всенепременно вам помочь.

– Если вам удобно разговаривать в машине, можем остаться тут, – предложила я.

Звонарева кивнула и выжидательно посмотрела на меня.

– Спрашивайте.

– Вы знакомы с Николаем Петровичем Лавровым? – задала я первый вопрос.

– Да, – кивнула Акулина.

– Дружите с ним до сих пор? – продолжала я.

– Нет, – прозвучало в ответ.

– Вы покупали у хирурга лекарство для больной матери? – не успокаивалась я.

– Нет, – соврала собеседница.

– Вот здорово! – возмутилась я. – Разве можно лгать, да еще в Великий пост?

– Я всегда говорю правду, – тихо произнесла Уля. – Нет, ничего у Николая Петровича я не приобретала.

Я начала потихоньку выходить из себя.

– Есть свидетельница. Она видела, как Лавров передал вам пилюли и велел соблюдать осторожность, так как это яд.

– Да, – не очень уверенно подтвердила Акулина. И тут же возразила: – Нет.

– Простите, я не поняла вас, – рассердилась я. – Да или нет?

– Николай Петрович приносил лекарства, – дрожащим голосом завела Уля, – но я за них не платила. Это было в подарок.

– Верится с трудом, – фыркнула я. – Дорогая Акулина, господин Лавров, вероятно, лишил жизни своего сына Павлика, дочь Анну, жену Регину, Светлану Перепечкину и поспособствовал смерти вашей матери Анны Игнатьевны. Кроме того, он сделал попытку…

Акулина перекрестилась.

– Вы сказали нечто ужасное. Так нельзя.

– Убивать людей можно, а говорить вслух об этом нельзя? – взвилась я. – Вы единственный человек, который может помочь остановить преступника. Надо лишь честно рассказать, что случилось с вашей мамой. Она была тяжело больна?

– Да, – прошептала Акулина. – И никто не мог объяснить чем. Сначала у нее просто голова кружилась, потом ноги ходить отказались, руки слушаться перестали. Врачи разные диагнозы ставили, ни один не подтвердился. Мама в постели лежала, ее боли мучили, она кричала по ночам, соседи жаловались, а «Скорая» приезжать перестала. Едва я говорила адрес, диспетчер отвечала: «Звонарева? Ну, пришлю я машину, и чем врач поможет? Вам лечащий доктор обезболивающее выписал. Если вы настаиваете, пригоню бригаду, она на вашу мать посмотрит, давление ей померяет. А дальше? Анальгин и но-шпа тут не помогут». Спасибо Николаю Петровичу, он узнал, что у нас дома творится, и помощь предложил. Бескорыстную. О деньгах речи не было.

Акулина приложила край платка к глазам.

– Вы очень жалели маму, хотели прекратить ее мучения, – еле слышно произнесла я. – Трудно осуждать дочь, которая решила избавить самого родного человека от страданий.

Уля отпрянула в сторону и перекрестилась.

– Нет! Только Господь знает, кому сколько прожить. На все Божья воля, если он послал испытание, муки телесные, надо радоваться. Господь проверяет тех, кого любит. Я бы никогда не взяла греха на душу. И Николая Петровича не просила бы о таком. Он поделился экспериментальным препаратом. В больнице, где Лавров работал, часто проводили разные клинические испытания, Коля… то есть…

– Вы были хорошо знакомы, – с запозданием сообразила я, – шофер Бибиков никак не мог прийти к соседке и предложить медикаменты. Согласитесь, это очень странно выглядит. Дальнобойщик не разбирается ни в недугах, ни в способах их лечения. Вы встречались с Лавровым раньше, до того, как он стал появляться на Новодонской улице и прикидываться Юрием.

Уля схватила меня за руку.

– Коля прекрасный человек, умный, талантливый, сострадательный. У него была несчастливая семейная жизнь, но Лавров достойно справлялся с проблемами. Он… он… необыкновенный.

– Хирург вам нравится, – улыбнулась я.

Акулина потерла щеки кулаками.

– Любит бес человека искушать, но я ему не поддалась. Мы одно время работали вместе, я по образованию медсестра. Николай Петрович всегда меня хвалил, на каждой летучке отмечал, советовал идти учиться на врача, говорил: «Уля, у тебя талант в пальцах». Но мама заболела…

Звонарева прижала ладони к груди, сделала судорожный вдох и на секунду замерла. Потом заговорила – очень быстро, словно боясь, что я не дам ей высказаться до конца…

Когда здоровье Анны Игнатьевны стало ухудшаться, Уле пришлось уйти со службы. Работа медсестры связана с ночными дежурствами, а оставить немощную мать одну надолго дочь не могла. Николай Петрович попытался отговорить девушку, и ей пришлось рассказать ему, что происходит у нее дома. Лавров через неделю позвонил Акулине и поинтересовался:

– Нашла подходящее место службы?

– Пока нет, – призналась Звонарева. – На полный рабочий день пойти не могу, а за полставки мало платят. Хочу объявление дать, наймусь квартиры людям мыть.

– Есть предложение получше, – остановил ее врач. – Оперировал я одного священника, отца Никодима. Запиши его телефон, он ждет звонка. Ты у нас верующая, поэтому я к батюшке с просьбой помочь тебе обратился.

Отец Никодим оказался человеком приятным во всех отношениях. Жалеть Акулину не стал, сказал:

– У каждого свой крест, тебе такой достался, и он не самый тяжелый. Не завидуй тем, кто лучше живет, обрати взор в сторону тех, кому хуже. Есть у меня подопечная Софья. В юности жила плохо – воровала, очутилась на зоне, но честно срок отсидела и за ум взялась. Сейчас ей жить негде, питаться не на что, пока она при моем храме помогает, в трапезной ночует. Софья крепкая, сильная, к тяжелой работе приучена. Сколько у тебя комнат в квартире? Хороша ли жилплощадь?

– Две спальни и гостиная, – объяснила Уля, – на условия мы не жалуемся. Жилье маме завод еще в советское время дал.

– Ладно у нас устраивается, – обрадовался отец Никодим. – Вот мое предложение. Селишь у себя Софью, та за больной ухаживает, по хозяйству хлопочет, готовит, стирает, убирает. Ты ее кормишь-поишь, ну, и иногда кое-что ей из белья купишь или обувь. А сама устроишься в детский приют воспитателем.

– У меня педагогического образования нет, – предупредила Акулина.

– И не надо, – успокоил ее батюшка. – Детям потребны любовь, внимание и ласка. Ступай к матушке Аполлинарии, она сиротским домом заведует. Благословляю тебя на работу.

Пару лет Акулина и Софья жили душа в душу, бывшая зэчка оказалась тихой, абсолютно не конфликтной и очень работящей. В приюте стабильно выдавали зарплату, и хотя на нее не пошикуешь, на скромную еду, оплату коммунальных услуг и на кое-какие мелочи хватало. Уля была вполне довольна жизнью. Состояние матери вроде стабилизировалось, ей не делалось лучше, но и не становилось хуже.

Однажды в своем подъезде Звонарева неожиданно столкнулась с Николаем Петровичем, тот шел, нагруженный пакетами с продуктами.

– Что ты тут делаешь? – испуганно спросил Лавров.

– Живу, – удивилась Акулина.

– Черт! – не сдержался доктор. – Слушай, нам немедленно надо поговорить. Давай к тебе зайдем.

– Ладно, – согласилась Звонарева.

Когда Уля провела хирурга на кухню, тот увидел Софью и откровенно запаниковал:

– Ты не сказала, что не одна. Пожалуйста, попроси свою родственницу никому не рассказывать о моем визите.

– Сонечка не болтлива, я тоже, – успокоила Николая бывшая медсестра, – с соседями мы не общаемся, только здороваемся при встрече. Вот мама моя, пока не заболела, главной заводилой во дворе считалась, но она уже давно на улицу не выходит. Николай Петрович…

– Я здесь известен как Юрий Бибиков, – перебил доктор. И рассказал правду про Павлика, Наташу и Регину с Анечкой. Потом попросил: – Не выдавай нас, не проболтайся местным ку мушкам.

– Не беспокойтесь, – пообещала Акулина, – даже под пытками промолчу. Вы для меня столько добра сделали, с отцом Никодимом познакомили.

Еще какое-то время жизнь Звонаревой текла по-прежнему. С Лавровым она более не беседовала, но подчас сталкивалась с ним во дворе. Встречала и Регину. Любовница врача не казалась счастливой, не улыбалась, ходила, опустив голову, крепко держа за руку Аню. Девочку Регина баловала нещадно, покупала ей дорогие игрушки, одевала, как принцессу.

Но вот интересный момент. Если дочь шла куда-то с матерью, на ней всегда были платьица с воланами, лаковые туфельки, белые колготочки, а на голове торчал давно не модный капроновый бант, смахивающий на пион, который не понятно каким образом удерживался на коротких волосах Ани. Но если девочка отправлялась куда-то с отцом, ее одевали в брючки и простую кофточку, бантом не украшали. Похоже, Николаю не очень нравилось, что Регина идет на поводу у на редкость капризной девчонки, отец старался быть строгим.

Потом «Бибиковы» неожиданно уехали, а в их квартиру на Новодонской риелторы начали водить потенциальных покупателей. В конце концов жилплощадь продалась, там поселилась какая-то семья.

В жизни Акулины тоже произошли изменения. Увы, совсем не позитивные. Анне Игнатьевне стало хуже, и умерла Софья. Помощница Акулины, давно ставшая ей сестрой, скончалась в одночасье от инсульта, и все скудные сбережения Звонаревой ушли на похороны. А потом сгорел приют. Уля плакала над страдающей мамой, искала работу, потом стала пускать в одну комнату жильцов. Постояльцы часто менялись – люди долго не выдерживали в квартире, где находилась парализованная женщина. Слава богу, Уле снова помог отец Никодим – пристроил в приют для без домных.

Как-то вечером, когда «Скорая» в очередной раз отказалась приехать к Анне Игнатьевне, Акулине неожиданно позвонил Лавров и сказал:

– Уля, мне нужна твоя помощь. Может, встретимся сегодня в центре?

– Нет, – ответила Звонарева и заплакала.

Николай Петрович принялся расспрашивать ее, а всегда сдержанная Уля так устала одна тащить груз несчастий, что неожиданно для себя самой стала жаловаться доктору.

Лавров приехал к ней около часа ночи, привез продукты, памперсы, осмотрел Анну Игнатьевну и сказал:

– Ты сама медик и понимаешь, есть болезни, которые…

– Знаю, – перебила Уля, – просто жду, когда маму заберут на небеса. А что у вас случилось?

Николай понизил голос:

– Знаешь, где архив детского дома? Того, где ты работала…

– Он сгорел, – удивилась вопросу бывшая медсестра. – Там электропроводку закоротило, так пожарные матушке Аполлинарии, заведующей, объяснили. Когда полыхнуло, мы стали детей выводить. Ребят спасти успели, а бумаги погибли.

– Все? – уточнил Николай Петрович.

– До последнего клочка, – подтвердила Звонарева, – только печать осталась. Матушка Аполлинария ее всегда в кармане носила, на булавку пришпиливала за цепочку.

– А как дети в приют попадали? – не успокоился хирург.

Акулина не понимала, почему Лавров вдруг так заинтересовался недавно переставшим существовать приютом, но отвечала подробно.

– О том, что милосердный дом существует, знала вся округа. Тут я по радио спор слушала, вроде в Москве при какой-то больнице сделали специальное окошко с лотком, куда можно положить младенца, позвонить и уйти, а ребенка заберет государство. И вот гость с ведущим обсуждали, хорошо ли это. Один злился: «Начнут бабы поголовно от новорожденных избавляться». Другой отвечал: «Те, кто ребенка по глупости родил, убить его могут. Пусть лучше он жив останется». А в приюте давно был детоприемник, нам туда подчас только что рожденных клали. Еще люди приводили сирот. На рынках, вокзалах их находили. Только мы брали ребятишек от года до шести лет. Младенцев отправляли в Аносино, там за ними приглядывали, а тех, кому учиться пора, отво зили в детдома, где школы открыты.

– От года до шести… – повторил задумчиво Николай. – Подходящий возраст.

Хотелось спросить, для чего подходящий, но Уля не спросила. А Лавров все не успокаивался:

– Привели вам малыша, допустим, его на вокзале нашли. И что дальше?

– Сначала его врач осматривал, – послушно объясняла Акулина, – затем ребеночка в карантин отправляли. Матушка Аполлинария куда надо о подкидыше или найденыше сообщала, там проверяли, может, его кто ищет. Ну а потом в группу определяли. Обязательно медкарту оформляли, куда все данные записывались: чем болел, какие прививки сделали, психологические характеристики. Когда время приходило, воспитанник с личным делом в другой приют уезжал.

– И все папки сгорели? – почему-то еще раз удостоверился хирург.

– Да, случилась такая беда, – подтвердила Звонарева. – У нас на момент пожара жило пятнадцать малышей. И их документы, и архив погибли, одна печать целой осталась.

– Куда подевались воспитанники? – наседал Лавров. – Насколько я понял, ваш интернат не восстановили?

– На месте здания пепелище, – грустно ответила Акулина. – А вот деткам повезло, их в семьи взяли. У нас и раньше малышей добрые люди брали. Матушка Аполлинария очень строга была, крошек исключительно воцерковленным людям отдавала. Но усыновители не так уж часто заглядывали, а тут прямо косяком потянулись. Три четверти сироток батюшки из разных приходов приголубили, да и остальные в надежные руки попали. Матушка мне сказала: «Вот, Уля, не надо никогда рыдать, если беда пришла. Прими испытание безропотно, оно тебе добром обернется. Плакала ты, на обгорелый остов глядючи, а детям пожар во благо пошел».

– Кто занимался в приюте усыновлением? – спросил Николай.

– Матушка Аполлинария и сестра Гликерия, – пояснила Уля, – только они.

– Аполлинария… – протянул Лавров. – Все на ней, значит, завязано. А сестра Гликерия где работает?

– Болеет она очень, – вздохнула Акулина, – старенькая совсем, живет в монастыре в Аносино. А матушка Аполлинария в Конкино, настоятельницей.

Николай замолчал. Уля подумала, что странный разговор закончился, но Лавров начал сыпать новыми вопросами:

– Сколько народа в приюте работало?

– Точно не припомню, – пробормотала Звонарева.

– Постарайся, это очень важно. И заодно скажи, куда они все после пожара подевались, – потребовал врач.

– Там было три сестры и я, – пояснила Акулина. – Гликерия болеет, Наталия скончалась сразу после пожара, глухонемая Екатерина с матушкой Аполлинарией служат в Конкино. Я перед вами. Еще доктор Михаил Антонович нам от доброго сердца помогал. Он в детской больнице работал, человек верующий, поэтому наших воспитанников всегда осматривал. Опытный был специалист, грамотный.

– Был? – повторил Николай. – Он умер?

– Уехал за границу, – вздохнула бывшая медсестра, – куда, не помню. Приют еще целым был, когда он прощаться пришел. Сказал матушке Аполлинарии: «Извините, покидаю вас, представился шанс на квартиру заработать». Еще разные люди о детках заботились, из числа тех, кто в монастырь пожить приезжает. Но их я не помню, много таких было и менялись часто.

– Уля, – после паузы тихо сказал Лавров, – если когда-нибудь у тебя спросят, был ли в приюте мальчик Иван Сергеев, ты должна ответить: «Да. Его усыновил Николай Петрович Лавров. Очень хорошо помню и ребенка, и то, как его новые родители забирали. Как раз за день до пожара Иван в новую семью уехал, ему исполнилось четыре года».

– Но у нас не было такого малыша, – опешила Акулина.

– Знаю. А ты скажи, что был! – попросил Николай. – Документы детей погибли, никто тебя на лжи не поймает.

Звонарева почувствовала дискомфорт. Врать она не умела и учиться этому не собиралась. Но доктор Лавров сделал бывшей медсестре много хорошего, отказать ему в просьбе как-то… неблагородно. Акулина рискнула спросить:

– А зачем вам это?

Николай опустил глаза.

– У нас с женой умерла дочь Анечка. Регина никак утешиться не могла, плакала день и ночь. Я подумал: надо взять ребенка из детдома, супруга о нем заботиться будет и отвлечется от мрачных мыслей. Но оказалось, что очень непросто сироту пригреть, долго ждать надо, пока все инстанции пройдешь. Я отправился на вокзал, там в стайке беспризорников обнаружил малыша подходящего, сходного с Аней возраста, и забрал его. Регина духом воспряла. Ванечке у нас очень хорошо, но ведь могут спросить, откуда у Лавровых сын взялся? Вот я и придумал: буду говорить, что взял крошку из сгоревшего приюта.

Уля начала креститься.

– Вот беда! Ой, горе! Что же с Анечкой приключилось?

– Неоперабельный порок сердца, – ответил Николай. – Но мы решили рискнуть, сделали операцию – и потеряли ребенка.

Акулина удивилась. Аня совсем не выглядела больной – крепкая, толстощекая, излишне шумная, подвижная девочка. Она часто капризничала, была избалована и не походила на малышку с кардиологической проблемой. Но вслух Звонарева свое недоумение не высказала, заметила только:

– Невинное дитя всегда становится ангелом. Анечка нагрешить не успела, ваша доченька в раю. Это утешение.

– М-м-м… – неопределенно промычал хирург. – Так как? Если кто про Ваню спросит, вспомнишь о моей просьбе?

– Ой, – встревожилась Уля, – но ведь нельзя было просто зайти в приют и взять ребенка. Там целая процедура, матушка Аполлинария все справки тщательно оформляла, своей личной печатью заверяла.

– Хм, матушка с печатью, – как-то зло произнес Лавров. – Насчет документов не волнуйся, этот вопрос я решу. Ты, главное, если кто интересоваться будет, подтверди, что Ваня был в приюте.

– Хорошо, – через силу ответила Акулина…

Рассказав это, Звонарева замолчала и опустила голову.

– Вас спрашивал кто-то про Ваню? – спросила я.

– Никогда, – отрезала собеседница, – ни единого разочка. А насчет тех таблеток, что Николай Петрович дал… Он, пока мама жива была, очень нам помогал, давал мне деньги и пилюли. Мы с ним в городе пересекались, на Новодонскую он не приезжал больше. Больница, где Лавров работал, постоянно участвовала в разных клинических испытаниях. Перед тем как новый медикамент на рынок выбросить, его на последнем этапе апробации дают людям – набирают две группы больных, одни получают настоящий препарат, другие – сахарные таблетки. Николай делился экспериментальными обезболивающими, маме от них легче становилось. Я ему ноги была готова целовать за его доброту. Потом препаратов не стало, месяца три перерыв получился. И вдруг Лавров позвонил, позвал меня на встречу. Пришел радостный, протянул флакончик и сказал: «Это Анне Игнатьевне. Но смотри, никому ни слова. Это не лабораторный препарат. Если кто узнает, что я лекарство взял, неприятностей не оберусь. Оно строгой учетности, на особом хранении. Мощнее обезболивающего пока не изобрели». Но я не успела его дать маме, она в тот вечер умерла. Никого Николай Петрович не убивал! Лавров не способен на страшное преступление. Это все. Последнее, что он для меня сделал, – помог с деньгами на похороны. Я за него каждый день молюсь. В том, что он просил про Ивана соврать, ничего дурного нет. Это ложь во спасение. Зато мальчик обрел семью. Ну, да, Николай Петрович поступил импульсивно, незаконно, но кому хуже от этого стало?

– К вам не приходила женщина по имени Майя Михайловна? – поинтересовалась я.

– Нет, – удивленно ответила бывшая мед сестра.

– Значит, после отъезда Регины вы с ней более никогда не встречались? – на всякий случай уточнила я.

– Нет, – категорично отрубила Акулина. И внезапно поджала губы.

– Что-то еще вспомнили? – обрадовалась я.

Уля поправила платок, кивнула и помолчала, как бы размышляя. Я ее не торопила. Наконец она решилась и заговорила вновь…

После того как Регина съехала, квартиру, где она жила с дочкой, сразу выставили на торги. Стали приходить потенциальные покупатели и смотреть ее. А через несколько дней Звонаревой позвонил Николай Лавров и попросил:

– Уля, Регина собиралась в спешке и оставила в кухне, в нижнем ящике стола, детскую игрушку, плюшевого медведя. Аня без него отказывается спать ложиться. Можешь зайти к нам и взять Пафнутия?

Акулина не поняла и переспросила:

– Кого?

Хирург ответил:

– Топтыгина зовут Пафнутий, ему Регина эту кличку дала.

Звонарева засомневалась:

– А как я попаду на вашу кухню? Ключа-то у меня нет.

Лавров объяснил:

– Через час приедет с очередным покупателем риелтор. Я его предупредил, он тебя впустит. Понимаю, что у тебя могут быть свои планы, но сделай одолжение, не откажи в любезности, привези Пафнутия в клинику Кравченко. Аня сейчас там и требует игрушку.

– Хорошо, непременно все сделаю, – пообещала Акулина. – А что с девочкой?

– Плановое обследование, – после паузы ответил врач, – просто небольшая проверка.

Уля мысленно охнула, хотя вслух ничего не сказала. Потом сбегала за игрушкой. У Пафнутия на спинке был немного распорот шов, и Звонарева зашила прореху. Но перед тем как «вылечить» Топтыгина, засунула ему под «шкуру» миниатюрный, размером с ноготь, металлический образок с изображением Пантелеймона Целителя, который ей подарила матушка Аполлинария. Лавров был неверующим человеком, Регина тоже не посещала церковь, но ведь святой помогает всем, авось его покровительство распространится и на Анечку, подумала Уля, которая почему-то не поверила словам хирурга про обычное обследование.

Когда Акулина подошла к служебному входу больницы – встречу ей Лавров назначил именно там, а не в центральном холле, – Николай уже стоял на крылечке. Он взял игрушку, рассыпался в благодарностях. И тут вдруг появилась Регина. Увидев недавнюю соседку, Звонарева испугалась – та выглядела ужасно: похудела, лицо сжалось в кулачок, на нем горели огромные, окруженные иссиня-черными синяками глаза, губы по цвету сравнялись с землистыми щеками. Не поздоровавшись с Улей и, похоже, вообще не замечая ее, Регина прошептала:

– Очнулась! О медведе спрашивает!

Николай протянул ей Пафнутия, Регина схватила игрушку и убежала.

Акулина вернулась домой, опустилась перед иконами на колени и стала истово молиться за здравие Анны. Она надеялась, что ее слова будут услышаны, всем ведь известно, если попросить у небес помощи в свой день рождения, тебе непременно пойдут навстречу…

– У вас тогда был день рождения? – уточ нила я.

– Двадцать девятое января, – кивнула Уля. – Но торжественной эту дату я не считаю, гостей не собираю. Это был единственный случай, когда я Регину после ее отъезда с Новодонской видела. Она на меня даже не взглянула. А уж когда потом Николай Петрович мне про неоперабельный порок сердца сказал, я сообразила, по какой причине девочка в больницу попала. Да, видно, не захотел тогда Лавров со мной откровенничать, не пожелал о беде с его ребенком говорить. Так многие родители больных детей поступают, тяжело им разговоры вести.

Мне что-то показалось странным, какие-то слова Акулины насторожили, но тут Звонарева спросила:

– Если у вас все, я пойду? Устала очень.

Я моментально забыла о своих ощущениях и попрощалась с собеседницей.

Глава 23.

Несмотря на поздний час, по дороге в коттедж Майи Михайловны я попала в плотную пробку. Сначала бездумно слушала радио, а затем попыталась рассортировать полученные от разных людей сведения.

Николай Петрович Лавров женился на Наталье Псовой. Вроде он любил жену, но у него был и расчет – хотелось хорошо устроиться в Москве. Является ли это преступлением? На мой взгляд, нет. Каждый человек строит свою судьбу как умеет, некоторые готовы ради материального благополучия на любые поступки. В браке появился ребенок с неизлечимой болезнью. Увы, если в семье, даже такой, где отца с матерью в день свадьбы связывали самые нежные чувства, рождается дите с проблемами, очень часто вскоре родители разводятся. Инициатором разрыва отношений, как правило, выступает мужчина.

Я не принадлежу к тем людям, кто уверенно заявляет: «Все мужики сволочи», но верю цифрам. А статистика утверждает: девять женщин из десяти остаются один на один с бедой. Муж находит себе другую жену, заводит здорового малыша и старается забыть об инвалиде. Почему-то в России принято считать, что больные дети – это позор, их надо прятать, не выводить на улицу, не вливать в ребячий коллектив. В Париже я часто вижу веселых даунят, которые с папой-мамой, сестрами-братьями ходят по магазинам, встречаю на улицах коляски, где сидят подростки, страдающие церебральным параличом, а в Москве таких детей не сыскать. Думаете, у нас все здоровы? Конечно нет, просто наши люди способны ткнуть пальцем в того, кто внешне отличается от нормы, или заорать во все горло: «Таня, не приближайся к этому в каталке, еще заразишься».

Даже в Москве нет пандусов во многих поликлиниках, спуститься в метро, подняться в автобус – проблема для колясочника. В России много говорят о помощи инвалидам, устраивают благотворительные аукционы, но воз и ныне там. Помнится, я поразилась до глубины души, зайдя в книжный магазин в районе Медведкова. Там при входе был пандус, а в кафе обнаружился туалет, в который легко въезжает инвалидное кресло, и молодой парень-спинальник спокойно читал книгу и пил чай. Ей-богу, мне захотелось найти директрису и обнять ее. Но такое отношение к неходячим согражданам исключение, лишь подтверждающее правило: Москва создана только для молодых и здоровых.

Стоящая передо мной машина чуть продвинулась вперед. Я ненадолго отпустила педаль тормоза и снова встала неподвижно.

Вернемся к Лаврову. Николай Петрович оказался сверхпорядочным человеком, он не оставил жену, продолжал заботиться о Павлике. Но ведь сердцу не прикажешь. У хирурга появились Регина и Аня. И вот вам первая странность. Почему он не развелся с Псовой и не узаконил свои отношения с матерью девочки? Зачем придумал комбинацию с Юрием Бибиковым? По какой причине поставил любимую женщину в идиотское положение? Регине пришлось прикидываться супругой шофера-дальнобойщика, видеть Колю от силы раз в неделю. Что мешало Лаврову сказать Псовой: «Прости, Наташа, у меня есть другая семья, там ребенок. Я не брошу ни тебя, ни Павлика, буду регулярно давать деньги, найму сиделку, но оформлю развод».

Лавров не хотел доставлять Наталье отрицательные эмоции? В результате, желая быть порядочным по отношению к нелюбимой законной супруге, он лишал счастья Регину, с которой его связывало сильное чувство. Кстати, второй его ребенок, Аня, тоже был нездоровым, у девочки оказался неоперабельный порок сердца. Может, Лавров по какой-то другой причине поддерживал брак с Наташей, и порядочность здесь ни при чем?

Я свернула налево, въехала в новый затор и оперлась на руль.

Что-то тут не так. И слишком много смертей вокруг Николая Петровича. Павлик погибает после того, как отец сделал ему какой-то укол. Наташа приходит к Регине, а потом бросается вниз с последнего этажа блочной башни. Умирает Аня. И между прочим, Вера и Юрий Бибиковы при нашем разговоре ни разу не упомянули, что девочка выглядела больной. Они ее называли капризной, избалованной, крикливой, непоседливой, но никак не несчастной.

Судя по всему, Регина позволяла ребенку все, тряслась над здоровьем малышки, даже жарким летом выводила ее гулять в колготках, покупала дочери любые игрушки, не отдала ее в садик, оборудовала дома стоматологический кабинет и принимала пациентов в квартире, чтобы всегда быть рядом. Мать обожала дочь, была гиперзаботливой женщиной. И Ваня, повествуя о своей встрече со Светланой Перепечкиной, сказал, что та, упомянув про его сестру, говорила о невероятной активности и непоседливости девочки. А теперь скажите, разве тяжелобольной, с неоперабельным пороком сердца ребенок станет носиться, орать и драться? Малыши с таким диагнозом тихие, стараются поменьше двигаться, им трудно даже громко разговаривать.

Наташа Псова при встрече с Региной бросила фразу:

– Я знаю, что с твоей девчонкой, ей таблетками не поможешь.

Значит, Анечка все же была больна? Вопрос – чем? Может, какая-то психиатрическая проблема?

Теперь обратимся к Ване. Акулине Лавров сказал, что нашел малыша на вокзале и привел домой, чтобы утешить Регину. Вы верите в это? Я – нет. Но Ваня-то есть, и он, вспомним родинки, точно родной сын Регины. Зачем хирург расспрашивал Звонареву про порядки в приюте, просил ее подтвердить нахождение там Вани? Компьютерный гений Лена Брагина обнаружила документ, подтверждающий факт усыновления Ивана из приюта, но он, как я теперь уверена, поддельный. Разузнав от Ули, как монахини вели дела, Николай отправился к матушке Аполлинарии и таинственным образом сумел уговорить ее нарушить закон.

У меня начали ныть виски. Мысли жужжали, как осенние мухи. Перепечкина попала под машину, Регина скончалась во цвете лет от инфаркта. У Ивана, уверенного в том, что его отчим убил Аню, начинаются тошнота, рвота, головокружение, и в конце концов его прячут в клинике неврозов. Он не смог справиться с нахлынувшими эмоциями и делится ими с Майей Михайловной. Николаева начинает рыться в истории его семьи и… кто-то толкает пожилую даму с тротуара на проезжую часть. Слава богу, она не попала под машину, только сломала ногу. Но вскоре у женщины, ведущей правильный образ жизни, не пьющей, не курящей, не обремененной лишним весом, тщательно следящей за здоровьем, случается инфаркт. Посторонний человек роется в ее доме и уносит папку с документами, которые собрала Майя Михайловна, а Ивана отец спешно забирает домой.

Пока я перебирала мысленно то, что мне стало известно, пробка рассосалась. И, добравшись, наконец, до места своего временного жительства, я показала охраннику на воротах пропуск, въехала на территорию, устроила малолитражку на парковке и пошла по дорожке к коттеджу Майи Михайлович, на ходу вынимая телефон.

– Говори, – забыв поздороваться, велела Брагина.

– Помнишь, я вчера просила… – начала я.

– Спрашивай конкретно, – отрубила Ленка, – времени мало, дел полно.

– Проверь финансовые дела Николая Лаврова. Что он получил в наследство после смерти своей первой жены Наташи Псовой? Было ли в завещании какое-либо особое условие?

– Йес! – гаркнула Лена.

– Проверь обстоятельства самоубийства Натальи Псовой. Выясни, что известно милиции по этому делу. И вообще, нарой про Николая побольше всего! – взмолилась я. – Начни с детства. Я не попросила тебя узнать о его родителях – выясни, кто они.

– Принято! – отрезала Елена. – Все?

– Пока да, – вздохнула я.

– Нарытое вышлю на имейл, – предупредила Брагина.

– Нет, лучше позвони, – попросила я. – В любое время.

– Йес, – буркнула Ленка и отсоединилась.

Я открыла дверь, вошла в коттедж и услышала яростное мяуканье. Рудольф Иванович со всех ног кинулся ко мне и принялся тереться о мои ноги.

Я была тронута столь радостным приемом.

– Милый, ты соскучился? Пойдем, дам тебе ужин.

Рудольф Иванович проводил меня в ванную, вспрыгнул на «мойдодыр», с большим интересом понаблюдал, как, моя руки, я пользуюсь гелем, и все это под аккомпанемент собственного громкого урчания. Никогда ранее он не демонстрировал при виде меня столь всепоглощающего счастья. Рудольф Иванович всегда предпочитал сохранять сдержанность. Даже с Майей Михайловной он был дистанцирован, великодушно позволял ей любить себя, но сам нежных чувств не проявлял. Рудольф аристократ с безупречными манерами, он никогда не шипит, не кусается, не царапается, ведет себя с достоинством короля, который изредка награждает особо верных подданных милостивым взглядом. Но сейчас самодержец превратился в ласкового котенка.

Я прошла на кухню, поставила на обеденный стол баночку, дернула крышку за колечко, из консервов выплеснулось немного соуса. Пара капель упала рядом с лежавшим на пластиковой столешнице айпадом. Медсестра Роза унесла скатерть, я не стала искать новую, и стол выглядел непривычно голым.

Быстро наполнив миску, я спросила котяру:

– Ну, съешь или отвернешь нос?

Его величество ринулся к плошке, в секунду очистил ее, замурлыкал еще громче и начал старательно умываться. Я погладила его по голове, поправила зеленый ошейник и поинтересовалась:

– Не давит?

Рудольф Иванович свалился на бок и блаженно зевнул. Я почесала его толстый живот.

– Дорогой, рада, что ты перестал капризничать и не требуешь более пожарские котлеты с соусом из черных трюфелей. Но, уж извини, с завтрашнего дня для тебя наступит новый период жизни – перейдешь на облегченный корм. Ожирение опасно как для людей, так и для животных. Правда, реклама утверждает, что корм для толстяков столь же вкусен, как и питание для нормальных котов, но я сама его не пробовала, ни подтвердить, ни опровергнуть это заявление не могу.

Рудольф разразился серией мяуканья, я опять погладила его по голове и пошла в душ.

Через полчаса, завернувшись в уютный, теплый халат, я вернулась на кухню с желанием поставить чайник. Отлично знаю: диетологи настойчиво советуют не есть ничего после шести вечера. Интересно, сами они соблюдают это золотое правило? Я вот сколько ни старалась, все равно после программы «Время» крадусь к холодильнику и роюсь в нем в поисках вкусненького. А сейчас приготовилась слопать кусок кекса с вишнями. Совсем не полезный ужин, но если очень хочется, то можно.

Я пошла к столу, на котором под стеклянной крышкой лежал кекс, и увидела Рудольфа Ивановича. На сей раз кот не мурлыкал и выглядел совсем не веселым. Заметив меня, он словно нахмурился и коротко сказал:

– Мяу!

Затем вспрыгнул на разделочный столик, аккуратно тронул лапой пустую миску и повторил:

– Мяу-мяу!

– Даже не надейся, – сурово ответила я. – Одной банки консервов представителям твоей породы должно хватать на сутки. А ты с утра слопал одну порцию, на ужин вторую и сейчас надеешься на третью? Может, Майя Михайловна и ведется на твой жалостный вид, но полюбуйся на свой живот! Иди, ложись спать.

Рудольф Иванович вздохнул, опустил уши, медленно стек со столика и поплелся в коридор.

– Пожалуйста, не изображай из себя умирающего от голода сироту, – сказала я ему вслед. – Я могла бы поверить, что ты шатаешься от недоедания, но самолично сегодня дважды кормила тебя.

Глава 24.

Телефонный звонок вырвал меня из сновидений. Я села в кровати, схватила мобильный и спросила:

– Кто? Что случилось?

– Ты просила позвонить в любое время, когда я раздобуду информацию, – раздался голос Лены. – Чего ж так удивляешься?

– Который час? – пробормотала я. Мне не хотелось зажигать свет.

– Два пятнадцать, – без тени смущения ответила Брагина. – Так говорить или подождешь, пока завтра отчет составлю?

Я села, с удивлением поняла, что сбоку на постели, свернувшись калачиком, громко «поет» Рудольф Иванович, и велела:

– Начинай.

Брагина самая настоящая сова, засыпает она, когда основная масса людей, проклиная рассвет, тащится в ванную умыться перед завтраком. Справедливости ради отмечу: отдыхает Ленка недолго, к обеду она уже снова сидит у компьютера. Но если даже вы ей звякнете часиков в девять утра, Брагина ответит бодрым тоном, никому и в голову не придет, что ее разбудили.

– Слушаешь меня? – спросила Ленка.

– Крайне внимательно, – заверила я. – Что нарыла?

Лена начала сыпать сведениями.

Николай Лавров приехал в Москву из небольшого провинциального городка, где проживал вместе с отцом Петром Николаевичем, главврачом местной больницы. Младший Лавров был золотым медалистом, поэтому успешно поступил в вуз и устроился в общежитие. В анкете, заполненной при подаче документов, абитуриент указал, что его мать, Мария Алексеевна Лаврова, давно состоит в разводе со своим мужем. Развелись супруги, когда Коле исполнился год. Его мать покинула семью, и куда подевалась, сын понятия не имеет, она никогда на его горизонте не появлялась. Николай считал мамой вторую жену отца, которая вырастила пасынка.

Брагина установила, что Петр Лавров скончался, когда сын перешел на третий курс мединститута, его супруга умерла спустя год. Никаких близких у будущего хирурга не осталось, если не считать родной матери, которую юноша никогда не искал. Каким образом Ленка поняла, что Коля не интересовался, где находится женщина, родившая его? Все очень просто: при желании молодой человек мог легко найти мать – та не скрывалась, жила в Москве (правда, моей помощнице не удалось установить, где она работала) и, наверное, могла бы приютить у себя отпрыска. Но Лавров жил в общежитии. Между прочим, Мария Алексеевна жива, до сих пор прописана на той же жилплощади, является пенсионеркой. Почему она бросила сына, Лена не выяснила, о таких вещах в документах не сообщается. Брагина установила, что в однокомнатной квартире Мария Алексеевна прописана одна, официально в повторный брак она не вступала, более детей не рожала, но и отказ от сына не оформляла. В случае кончины Марии Алексеевны Николай Петрович станет единственным наследником ее квартиры.

Женившись на Наталье Псовой, молодой хирург прописался к ее родителям. Не ясно, жила ли пара вместе со старшим поколением или снимала квартиру. Собственное жилье семья обрела лишь спустя два года после заключения брака, когда на свет появился Павлик. Сами Николай и Наташа не могли купить просторные хоромы в столице, понятно, что деньги в жилье вложили отец и мать Псовой, занимавшие, как уже говорилось, высокое положение. И они не хотели, чтобы в случае развода мальчик из провинции откусил от их собственности жирный шматок, поэтому Наталья и Николай заключили брачный контракт с жесткими для Лаврова условиями.

В документе оговаривались чуть ли не все возможные случаи… Если Наташа уходит от мужа, она по-прежнему владеет квартирой и всем имуществом. Ежели Николаю придет в голову бросить супругу, он остается на улице с сумкой личных вещей. Изменит муж жене – лишается права на квартиру и все имущество. Ежели Лавров не станет проявлять внимание к Павлику, состоя в законном браке с его матерью и не бегая налево, просто перестанет заботиться об инвалиде, он опять же лишается права на квартиру и все имущество. А вот Наташа могла в любой момент разорвать отношения с супругом и отказаться от Павлика, но у нее все равно остались бы квартира и все имущество. Более того, если б ей захотелось пожить одной или сменить супруга, Николаю предписывалось взять ноги в руки и спешно уматывать. Куда? А куда глаза глядят. Потому что и в этом случае права на квартиру и все имущество остаются в руках Псовой. Слова «права на квартиру и все имущество» повторялись в брачном контракте, как надоевший припев. Видно, Николаю Лаврову очень уж хотелось зацепиться в Москве, раз он подписал этот кабальный договор, составленный тестем.

После того как умерли родители Наташи, она стала владелицей их квартиры, загородного дома, двух автомобилей бизнес-класса и счетов в разных банках. Брачный контракт супруги не расторгали. Ну и что произойдет, если Лавров оформит развод с матерью инвалида? Правильно, станет он нищим. У бывшей жены останется даже то, что супруги заработали, живя вместе, настолько по-хитрому был составлен брачный договор. Вероятно, наняв знающего адвоката, Лаврову удалось бы отсудить кое-что, но представляете, сколько времени уйдет на тяжбу? Она может длиться годами. А пока не вынесено судебное решение, Наташа будет распоряжаться всем имуществом.

И еще деталь, о которой я забыла упомянуть. Ежели жена поймает Николая с любовницей, Лаврову придется выплатить обиженной половине весьма крупную сумму за моральный ущерб. Так что теперь понятно, почему хирург тщательно маскировал свои отношения с Региной. Но как уже известно, Псова каким-то образом узнала об адюльтере и после смерти сына явилась к сопернице выяснять отношения. И что могло теперь заставить Псову отказаться от развода? Сына, которому нужен был отец, нет. И ведь Наталья крикнула, покидая квартиру Регины:

– Забирай его себе, но голым и босым. Раскатала губы на обеспеченного мужика? Не надейся. Он к тебе с авоськой, в которой пара трусов лежит, явится, пришлепает оборванцем, как ко мне когда-то! Спасибо моему папе, он все предусмотрел!

Похоже, Наталья была сильно оскорблена и хотела порвать с мужем, но… неожиданно передумала и покончила жизнь самоубийством. Угадайте, кто через положенные по закону полгода стал наследником Псовой? Ну конечно, Николай. Других претендентов не было, Наташа не составила завещания. Правда, очень удачно?

Получив квартиры и прочее, Николай Петрович быстро распродал имущество Псовых и, женившись на Регине, приобрел собственные прекрасные апартаменты, дачу, две машины. После чего чета Лавровых стала счастливо жить, воспитывая Ивана.

Я не являюсь профессиональным следователем, но даже совсем неискушенному обывателю неожиданная кончина Псовой покажется подозрительной.

– Это пока все, – подытожила Лена, – позвоню, когда выясню подробности о самоубийстве Псовой.

Я поблагодарила Брагину, рухнула в кровать, погладила сладко урчащего Рудольфа Ивановича. А тот неожиданно сел на постели и навострил уши. Мне стало тревожно. Из кухни послышалось тихое позвякивание, кот ринулся на звук. Я зажгла свет и стала искать халат.

В квартире тем временем происходили странные события. Кто-то с топотом пронесся по коридору, и Рудольф Иванович завопил сиреной. Раздались треск, шипение, то ли визг, то ли вой. Я наконец-то обнаружила халат, замоталась в него, высунулась из спальни и, стараясь придать голосу суровую твердость, закричала:

– Кто там безобразничает? Я вызвала полицию и охрану из клиники! Секьюрити уже бегут!

Из прихожей донесся шлепок, затем наступила тишина. Я крепко держалась за створку, не испытывая никакого желания выходить из спальни. Если в коттедж проник посторонний, мне лучше находиться тут. Увижу чужака – успею захлопнуть дверь. На ней изнутри есть шпингалет, задвину его, а потом удеру через окно и понесусь прямо в медцентр, где наверняка есть охрана. Эх, жаль, я не в опочивальне Майи Михайловны! Там же стоит телефон, который имеет прямую связь с больницей.

Слева донеслось тихое:

– Мяууу!

Я повернула голову на звук и заметила Рудольфа Ивановича. Вид у кота был помятый, голубой ошейник полурасстегнут, вдобавок бедняга хромал на переднюю лапу.

– Милый, что с тобой? – испугалась я.

Кот разразился серией коротких, раздраженных звуков, сделав пару шажков. Я увидела, что на полу остаются кровавые следы, и, позабыв об опасности, кинулась к нему.

Похоже, Рудольф Иванович пережил сильный стресс, потому что он не стал сопротивляться, а покорно разрешил мне осмотреть свои лапы. Никаких ран я, слава богу, не обнаружила, но длинные, угрожающе острые когти были измазаны чьей-то кровью. Ну, надо же! Апатичный толстый пофигист оказался храбрым защитником. Рудольф Иванович понял, что в коттедж с преступными намерениями проник посторонний человек, и кинулся защищать родное гнездо. Думаю, незваному гостю досталось на орехи.

Я вышла в прихожую, подергала дверь и убедилась, что она заперта. Но большая щеколда была не задвинута. Входная дверь тяжелая, металлическая, люди ставят такие и пребывают в уверенности, что находятся в безопасности. Ну да, сталь сломать трудно, но как насчет отмычки? Видела я мастеров, которые при помощи куска проволоки на раз-два справлялись с самыми хитрыми замками. Но сейчас примитивные орудия труда домушников канули в Лету, нынче изобретены электронные отмычки. Больше не требуется тренировать ловкость рук, делать оттиски, потом вытачивать на станке дубликат ключа. Теперь просто сунул в скважину нечто, смахивающее на градусник, оно тихо пожужжало, и – Сезам открыт! В век электроники и компьютерных технологий наиболее надежным средством защиты является широкий железный засов, которыми пользовались наши бабушки. Вот его умной отмычкой не сдвинуть. Только не надо забывать о нем. А я, войдя в дом, совершила ошибку – поспешила накормить голодного кота и перед тем, как лечь спать, не проверила засов.

Я быстро задвинула щеколду, обошла все комнаты и убедилась, что в них никого нет. Засунула нос в ванную, в конце концов вошла на кухню и – онемела.

На подоконнике у Майи Михайловны лежат тетрадки с кулинарными рецептами и журналы с заинтересовавшими ее статьями. Так вот все они сейчас были скинуты на пол. На маленьком диване разодраны подушки. Именно разодраны, не разрезаны! А плед, которым был аккуратно застелен матрас, скомкан. На столе опрокинута сахарница и разбросаны конфеты из вазочки. Пластиковые баночки, в которых Николаева держит крупу, муку, кофе, валяются в беспорядке на рабочих столиках, их содержимое высыпано. Один стул лежит на полу, три остальных находятся не на своих местах.

Что искал злоумышленник? Вероятно, нечто маленькое – флешку, ключ, карту памяти для фотоаппарата. Крупную вещь в миниатюрную тару для специй не запихнешь.

– Мяууу! – раздалось за спиной.

Я обернулась. На пороге сидел Рудольф Иванович. Я подошла к коту, погладила его по голове, почесала шею под зеленым ошейником, потом с чувством произнесла:

– Спасибо, дорогой. Хочешь подкрепиться?

Он тихо закряхтел. Я подняла совершенно не сопротивляющегося котика, посадила на столик, вскрыла самую большую банку консервов с этикеткой «Деликатесная куриная печень в нежном соусе», наполнила миску доверху и поставила перед Рудольфом Ивановичем.

– Угощайся, милый. Ты самый прекрасный кот на свете! Раньше я не испытывала к тебе ни любви, ни уважения, но теперь ты стал мне таким же родным, как мопс Хучик, благополучно проживающий в Париже. И мы с тобой здорово похожи – меня тоже после нервных переживаний тянет поесть как следует. Сейчас сделаю себе штук пять бутербродов и слопаю их в постели, запивая какао.

Рудольф Иванович, урча от удовольствия, метал в свой необъятный живот куриную печень. Я еще раз погладила его по голове – и заметила капельки крови в районе шеи. Злой человек поранил кота!

Вот тут я очень перепугалась. Потом взяла себя в руки, осторожно разгребла пальцами густую шерсть и с облегчением выдохнула. Всего лишь длинная царапина. Но мне вдруг стало страшно. Судя по виду, рану нанесли чем-то узким и крайне острым, вроде бритвы. Вор был вооружен! Он мог убить храброго Руди!

Я аккуратно обработала шею Рудольфа Ивановича перекисью, намазала ее специальным гелем, похвалила кота за то, что он спокойно перенес процедуру, мысленно поблагодарив Майю Михайловну, у которой в аптечке было все для оказания первой, второй, третьей и даже десятой медицинской помощи ее любимцу. Потом я соорудила сэндвичи, сварила шоколад, поставила и то и другое на поднос, отнесла в спальню, уютно устроилась в кровати и решила посмотреть на айпаде закачанную туда новую романтическую комедию. Рука потянулась к тумбочке… И тут я вспомнила, что оставила планшетник в кухне на столе – видела его, когда, вернувшись домой, открывала банку консервов. Кстати, я подумала тогда про отданную Розе скатерть, но забыла вытереть столешницу, на которую попал соус из консервов.

Тихо чертыхаясь, я вылезла из-под теплого одеяла, притопала на кухню, зажгла свет и увидела на софе Рудольфа Ивановича. Котище сердито прищурился и отвернулся от меня. Я насторожилась. Что-то тут не так! Но уже спустя мгновение поняла, что именно. Моего айпада не было!

Я села на стул. Ранее, наводя тут порядок, я и не вспомнила о планшетнике. А он, оказывается, исчез. Значит, вор приходил за моей электронной радостью? Понятно теперь, почему он заявился ночью. Ведь замечательное изобретение Стива Джобса люди обычно носят с собой, оно легко влезает в мою сумочку. Грабитель предположил, что я не расстаюсь с ним, и ошибся. Я использую айпад для просмотра любимых фильмов, закачиваю туда игрушки вроде «Angry birds» и те, где надо искать предметы, а также пазлы; забавляясь ими, я убиваю время, когда лечу в Париж или делаю педикюр. Но использовать айпад для каких-то важных дел мне в голову не приходило. И честно говоря, особо важных дел у меня нет, я же не чиновница, не начальница, даже не поэтесса, которой необходимо срочно записывать пришедшие на ум рифмы.

Что хранилось в планшетнике, кроме кино и «стрелялок» с «бродилками»? Программа скайп, с помощью которой я могу видеть Манюню и остальных членов семьи во время телефонных бесед. Маша, как правило, показывает мне Хуча, Снапа, Банди, Черри, кошек, а Зайка демонстрирует близнецов. С какой стати кому-то красть мой айпад? Я бы не задавалась этим вопросом, вытащи вор его из сумки в метро или магазине. Тут все понятно: электронное чудо стоит немалых денег, воришке без разницы, у кого его спереть. Но кто-то залез в дом Николаевой, значит, охотился именно за моим дивайсом. Ума не приложу, что в нем такого интересного!

Айфон, который лежал в кармане халата, издал характерный звук. Лена Брагина не подвела – отправила отчет на почту. Я вынула телефон и замерла. Почта! В моем планшетнике хранятся письма, а еще там много фотографий. Сомневаюсь, что снимок, на котором запечатлен мопс Хуч в карнавальном костюме Человека-паука, заинтересует кого-то, кроме госпожи Васильевой. Но сейчас в моей почте есть документы от Брагиной. Вот что понадобилось грабителю!

Глава 25.

Я побрела в спальню. Ну и каким образом Лавров выяснил, что я пытаюсь докопаться до истины? Ответ на этот вопрос один: кто-то из тех, кого я расспрашивала о нем, обманул меня, сказав, что не поддерживает с хирургом никаких отношений. Едва наш разговор закончился, этот человек мгновенно соединился с врачом и предупредил: «Коля, осторожно! Некая Дарья Васильева, живущая в коттедже Майи Михайловны, настойчиво расспрашивает про тебя».

Николай Петрович перепугался и решил выяснить, что известно детективу-любителю? А где современный человек хранит свои секреты и рабочие документы? В компьютере.

Я села на кровать и перевела дух. Сон исчез окончательно. Надо вспомнить, с кем я беседовала, обойти людей по второму кругу и вычислить закадычного друга Лаврова, которому известно много интересного о нем. Почему я так подумала? А зачем звонить хирургу и сообщать, что им интересуются, если ты не дружишь с ним и не знаешь, что в его жизни есть тайны? Так кто у нас талантливый актер, ловко сыгравший передо мной роль человека, не имеющего ничего общего с врачом? Юрий Бибиков? Вера? Акулина? Минуточку!

Я подпрыгнула на матрасе. Стоп, стоп! Акулина понятия не имеет, где живет женщина, задававшая ей вопросы. Звонарева даже не спросила, почему я интересуюсь Лавровым. Она откровенно беседовала в машине только по одной причине – ее попросил об этом священник. Желание батюшки для Ули закон, и она ему подчинилась. Акулина не могла назвать Лаврову адрес коттеджа.

Может, Бибиковы? Но Юрий мало похож на приятеля Николая. Фиктивный муж Регины очень жаден, за деньги готов на все. И если дружишь с человеком, не станешь вещать о том, что он нанял тебя, чтобы «женить» на своей любовнице. К тому же я, вот главный аргумент, не рассказывала супругам Бибиковым о том, где живу.

Кто знал, где я временно поселилась? Рита Гребнева, Сергей Николаев, Иван Лавров… Ну эти люди точно отпадают. Эля! Девица, которая изо всех сил желает выйти замуж! Завтра, вернее, уже сегодня, нужно связаться с красавицей и, соблюдая предельную осторожность, прощупать ее.

Я вытянулась на постели и закуталась в одеяло. Каждый преступник совершает ошибки, поэтому его и ловят. Николаю Петровичу пока удавалось выскакивать сухим из воды, но сейчас он допустил оплошность. Какую? Невиновный человек не станет залезать ночью в чужую квартиру, чтобы украсть планшетник. Это мог сделать только тот, у кого нос в пуху, тот, кто боится разоблачения. Ладно, господин Лавров! Вы полагаете, что надежно утопили концы в воде и можете жить спокойно, убив нескольких человек? Ну что ж, посмотрим, кто кого…

Ровно в девять утра я вошла в клинику, увидела администратора, ту самую женщину, что прибегала к Розе на парковку за ключами, в дорогих сапогах, и спросила:

– Простите, где можно найти Элю?

– Она взяла отпуск, – ответила женщина. – Могу я еще чем-то вам помочь?

– Большое спасибо, – улыбнулась я, – просто хотела передать Элечке привет от Майи Михайловны.

– Вы знакомая Николаевой? – обрадовалась служащая. – Как она там?

– Пока без особых изменений, – ответила я, – но врачи надеются, что скоро поставят ее на ноги. В прямом и переносном смысле слова.

– Если будете навещать Майечку, передайте ей привет от Инны Корсаковой, – попросила администратор. – Мы тут все вдову Олега Михайловича очень любим. Она и нам, и пациентам – как мать родная, лучше психотерапевта помогает. Майе Михайловне можно любой секрет доверить, она всегда плечо подставит, если видит, что человеку плохо. Замечательная женщина!

Я выслушала дифирамбы в адрес Николаевой, поспешила к дому Эли и притормозила у подъезда. Под каким предлогом позвонить в квартиру? Прикинуться, что забыла очки? Правда, я их не ношу, но Эля-то об этом не знает. Точно, скажу, будто они случайно из сумочки выпали.

Мои размышления нарушил телефонный звонок.

– Ты не спишь? – поразилась я, услышав голос Брагиной. – Обед еще не наступил.

Ленка, пропустив мой вопрос мимо ушей, задала свой:

– Рассказывать про самоубийство Псовой?

– Конечно! – воскликнула я. – Есть что-то интересное?

– Всего две детали, – отчеканила Брагина. – В остальном все чисто. Есть свидетели суицида. У подъезда блочной башни прогуливалась с собачкой жиличка Нина Трофимова, она хорошо запомнила Псову. Та к ней подлетела и, не поздоровавшись, закричала: «На каком этаже сто двадцать восьмая квартира?» В общем, слушай внимательно, сейчас изложу все подробно…

На вопрос возбужденной женщины Трофимова вежливо ответила:

– На последнем.

Псова – Нина потом опознала ее по фото, которое показал следователь, – ринулась в подъезд.

Как далее развивались события, прокомментировала другая жительница дома, Раиса Лужина, проживающая в сто двадцать девятой квартире.

Рая только уложила ребенка спать после обеда, как с лестничной клетки долетел грохот.

Лужина (ей потом тоже показывали снимки самоубийцы) выглянула наружу и увидела женщину, которая била в расположенную рядом дверь ногами.

– Что вы делаете? – возмутилась Раиса.

– Где эта чертова баба? – перестав грохотать, спросила Псова. – Пусть меня впустит!

Лужина ответила.

– Квартира пустует, там никто не живет.

– Нет! – завопила Псова. – Врешь! Она там прописана!

– Вероятно, вы правы, – спокойно произнесла Лужина, – кто-то в сто двадцать восьмой зарегистрирован. Но я в этот дом въехала десять лет назад и ни разу ее жильцов не видела.

Наташа отошла от двери и прислонилась к стене.

– А где она? Куда подевалась?

Раиса развела руками:

– Понятия не имею. Может, за границей?

– За границей… – уставившись в одну точку, повторила Наталья. – А в какой стране?

Лужина почувствовала раздражение.

– Я пояснила: никогда соседей не видела, они сюда не наведываются, шума от них никакого нет. Но квартплату вносят аккуратно. У нас на первом этаже у лифта каждый месяц список должников обновляется, фамилии там указывать запрещено, а вот номер квартиры назвать не возбраняется. Сто двадцать восьмая ни разу в черный список не попала. Значит, хозяева платят за коммуналку. Люди часто так делают – укатят за рубеж, а через банк рассчитываются.

– Никого! – с отчаяньем произнесла странная посетительница. – Шансов нет!

Псова закрыла лицо руками и замерла. Раисе стало жаль женщину, та заметно расстроилась. Лужина решила предложить незнакомке воды, но тут из ее квартиры раздался крик проснувшегося ребенка, и она бросилась в детскую. Минут через пять молодая мать вновь услышала грохот и разозлилась. Сколько раз Раиса жаловалась в ДЭЗ на дверь, которая ведет к мусоропроводу и к лестнице! Створка тяжелая, удержать ее сложно даже мужчине, на верхнем этаже часто дует ветер, соседи выходят на балкон покурить, несут отбросы, и дверь грохает о косяк, будит ребенка Лужиной. Надо поставить доводчик! Но в конторе, призванной следить за порядком, от Раи вечно отмахиваются.

О том, что незнакомка вышла на балкон лестницы и рухнула вниз, Лужина узнала позже, когда милиция стала обходить жильцов.

Экспертиза, исследовав положение тела Натальи и изучив следы, оставшиеся на лоджии, пришла к выводу: бедняжку никто не толкал, она спрыгнула сама. Нина Трофимова, выгуливавшая свою собачку возле дома, сказала, что после того, как Псова вбежала в подъезд, никто из посторонних за ней не входил. Нина – местное сарафанное радио, променад с джек-расселом просто повод, чтобы фланировать по двору в любую погоду и смотреть, кто из жильцов с кем и куда направился. Трофимова мгновенно бы вычислила чужого человека.

Теперь вспомним про железную дверь, которая является несчастьем Лужиной. Рая всегда в курсе, когда соседки идут на лестницу с мусорным ведром или мужики решают подымить на лоджии, – грохот от стукнувшей о косяк двери разносится по квартире молодой матери. Раиса ведь услышала, как хлопнула дверь, когда укачивала дочь, но звук прогремел один раз – Наташа не удержала тяжеленную дверь, выходя на балкон, с которого прыгнула вниз, назад она не возвращалась. И никто другой следом за ней не шел – даже сами жильцы одиннадцатого этажа, распрекрасно осведомленные об особенности железной створки, не могут с ней справиться, а уж кто-то незнакомый точно так же, как и Псова, устроил бы шум…

Брагина секунду помолчала, затем подвела итог.

– Наталья Псова покончила жизнь самоубийством, что, учитывая смерть Павлика, мне совсем не кажется странным. Все факты указывают на суицид.

– Угу, – пробормотала я. – С криминалистами не поспоришь! Но есть еще такое понятие, как «доведение до самоубийства».

– Это уже психология, – возразила Лена. – Я работаю с документами, а за остальным – к душеведам.

– О каких двух интересных деталях ты упомянула в начале разговора? – спросила я.

Брагина чихнула.

– Адрес показался мне знакомым. Ну, того дома, откуда прыгнула Псова. Я все на него пялилась, пялилась… Потом – бумс, в мозгу щелкнуло: там же живет Мария Алексеевна Лаврова, мать Николая Петровича. Именно она прописана в сто двадцать восьмой квартире.

Я не поверила собственным ушам.

– Жена Николая хотела попасть в гости к свекрови?

– Получается, так, – подтвердила Лена. – Странно, однако. Новодонская, где жила Регина, и дом, в котором зарегистрирована Мария Алексеевна, находятся в паре шагов друг от друга. Думаю, Регина сто раз ходила через двор, срезая путь к супермаркету, к метро, и даже не подозревала, что где-то рядом обитает мать Николая.

– Может, знала, – заспорила я, – а толку? Мария Алексеевна там лишь прописана, где она фактически живет, неизвестно. А вторая деталь?

Лена снова чихнула и вздохнула:

– Похоже, я простудилась.

– Навряд ли, – засмеялась я, – ты же на улицу почти не выглядываешь. Трудно подцепить грипп, блуждая в Интернете.

– Что еще раз подтверждает: в Сети намного безопаснее, чем в реале, – отметила Брагина. – Может, аллергия началась?

– Надеюсь, не на меня, – серьезно сказала я.

– Не, тогда бы золотуха раньше проявилась, – усмехнулась Ленка, – еще в детстве, когда ты мне мозг высасывала, зудела: «Учись хорошо, не прогуливай школу».

– Лучше вернемся ко второй интересной детали, – велела я.

– Ладно, к следователю, который занимался делом Псовой, пришла некая Татьяна Волошина, спортивный врач, работающая в бассейне «Лира». Она назвалась лучшей подругой Натальи и обвинила Николая Петровича в смерти жены.

– Интересно, – оживилась я. – И как поступил дознаватель?

– Побеседовал с заявительницей, приложил ее показания к делу и благополучно закрыл его, – объяснила Ленка. – Ничего ужасного Волошина не сообщила, так, обычное бла-бла. Не любил, женился по расчету, чтобы устроиться в Москве. Ну, знаешь, что твердят про тех, кто в столицу из провинции прикатил и женился на москвичке. Набор обвинений один. Еще она уверена, что Николай убил Павлика.

– И следователь отмахнулся от такого заявления? – возмутилась я.

Брагина кашлянула.

– Дашута! У ребятенка Псовой была болезнь Гюнтера. Она неизлечима. Теоретически могут помочь стволовые клетки из пуповины. Но во-первых, это не доказано, а во-вторых, шансы найти донора равны нулю. Мальчик был обречен. Павлик жил в темноте, мучился, если на него попадал луч света. Слушай, по-моему, если отец решился прекратить страдания малыша, то ему следует медаль выдать! Но это только мое личное мнение. А вот заключение врачей, которые лечили ребенка: «Скончался вследствие врожденного заболевания». И кстати, доктора отметили, что за мальчиком великолепно ухаживали.

– Адрес и телефон Волошиной можешь сказать? – перебила я.

– Так и знала, что затребуешь его, – довольно произнесла Лена, – я умна не по годам. Записывай.

Я быстро вбила номер в телефон и увидела, как дверь подъезда распахнулась и выпустила на улицу Элю.

Глава 26.

– Привет, как дела? – обрадовалась я. – Уедешь на теплое море или в Москве останешься, будешь дома у телика валяться?

Девушка удивилась:

– С чего мне отдыхать?

– На ресепшн в клинике некая Инна сказала, что ты взяла отпуск, – пояснила я.

Эля нахмурилась.

– Теперь это так называется? Борис Павлович меня выгнал!

– Почему? – растерялась я. – Что ты плохого сделала?

Эля уперла руки в боки.

– Борька козел! Сейчас он главврач и хозяин всего, а пришел в больницу санитаром. Его Олег Михайлович, муж Майечки, из жалости взял, пригрел убогого. Николаев попросил Ирину Леонидовну, мою бабушку, которая тогда в клинике старшей медсестрой была, за дурачком присматривать. Дескать, жаль сироту, один-одинешенек на белом свете, учится у Олега Михайловича в аспирантуре, денег у идиота нет.

Эля тяжело вздохнула.

– Одним словом, Борис пришлый, а я из семьи, которая в медучреждении сто лет работала, мама ведь тоже тут служила. Бабуле за безупречную работу квартиру дали. Олег Михайлович был замечательный, он для сотрудников вот этот дом, возле которого мы сейчас стоим, построил. И я после училища в клинику направилась. Так Борька заявил: «Мест нет, штат укомплектован». Во как! Забыл кабан толсторожий, как мои мама и бабушка его уму-разуму учили, как прикрывали, когда он косячил! Спасибо, Владлен Дмитриевич, завводолечебницей, за меня вступился, пошел в кабинет к мерзавцу и вломил ему, прямо так и сказал: «Эля из семьи тех, кто делал историю нашей больницы».

Я терпеливо ждала, пока Эля подберется к сути проблемы, а та обиженно гудела:

– Не первый год я людям уколы делаю и прекрасно в человеческой натуре разбираюсь. Очень милая девочка, на лисичку похожа. Он ей так обрадовался! И при чем тут кекс? У нас что, отделение гастроэнтерологии? Или онкология? Парню желудок удалили?

– Ничего не понимаю! – остановила я Элю. – Хочешь кофе?

– Если за твой счет, то не откажусь, – согласилась моя «лучшая подруга». – Мне теперь придется каждый рублик считать, ведь неизвестно, когда и на какую работу возьмут.

– Где тут можно уютно устроиться? – спросила я. – Чтобы ехать недалеко.

– Пешком дойдем, – деловито ответила медсестра, – пять шагов до проспекта, а там кафешка есть.

Когда мы сели за круглый столик, я заказала капучино, булочки и попросила Элю:

– Расскажи, что произошло, только внятно. Вдруг я смогу тебе помочь.

Медсестра подперла щеку кулаком.

– Хорошо, начну от печки. К нам в клинику привезли Ивана Лаврова. Тихий, воспитанный паренек, мне он показался испуганным. Отец Вани – близкий друг Бориса Павловича, поэтому к мальчишке проявили самое пристальное внимание. А вот и ватрушки! Пахнут здоровски!

Эля схватила одну и принялась азартно ее жевать. Я терпеливо ждала, когда она снова обретет способность говорить. Медсестра слопала две с творогом, потянулась за слоеным «язычком», потом вздохнула, отдернула руку и продолжила рассказ.

…Как и всем только что поступившим, Ивану назначили полное обследование, включавшее разные анализы. Парень выглядел плохо, его тошнило, он жаловался на головокружение, слабость, головную боль, рези в желудке, бессонницу. Бориса Павловича, который сам взялся курировать сына приятеля, симптомы не обеспокоили. Расшатанные нервы способны и не на такое. Сколько раз в клинику привозили людей с идеальной кардиограммой, а те рассказывали докторам о проблемах с сердцем. Через пару месяцев такие «инфарктники» убегали домой вприпрыжку. Не зря медики шутят, что все болезни от нервов и лишь одна от удовольствия.

Ваню поселили в ВИП-палату. Никаких ограничений в еде не наложили, показали ему, где находится библиотека, спортзал, познакомили с парком, велели соблюдать режим. Через две недели где-то около восьми утра Борис Павлович помчался в палату Лаврова с изменившимся лицом. Эля в тот день дежурила, сидела на посту и видела, как главврач несся по коридору. Медсестра сразу поняла: большой босс получил из лаборатории дополнительные анализы Вани, и результат его встревожил. Помнится, она еще подумала про наркотики. Пациентов всегда проверяют на наличие стимуляторов и разных отравляющих веществ, а к подросткам в этом плане относятся более придирчиво, чем к взрослым. Сколько раз доктора вызывали родителей и, продемонстрировав им бумажки с итогами исследований, говорили: «Ваш ребенок наркоман, его нужно передать в руки узкопрофильных специалистов. Увы, мы в данной ситуации не поможем».

Элю всегда удивляло, как это ни отец, ни мать не замечали, что дитятко балуется волшебным порошком или глотает пилюли. Ну почему они решали, что у их «крошки» невроз, и пристраивали его в клинику Бориса Павловича? Вот и Николай Лавров, хоть сам врач, похоже, тоже упустил сына.

Где-то через два часа в коридоре лечебницы появился отец Ивана, и Эля укрепилась в своих подозрениях. Ей стало жаль паренька – избавляться от наркозависимости непростое и очень неприятное дело. Сейчас Ивана переправят в центр Кутепова, Борис всегда предлагает отвозить проблемных пациентов туда.

Но медсестра ошиблась. Ваня остался в клинике, ему назначили курс детоксикации. А еще начальство прикрепило к Ивану старшую медсестру Розу, которая лично делала мальчику какие-то уколы. Остальной медперсонал получил строжайший приказ: к Ивану никого не пускать, кроме отца, и никаких презентов ему не передавать.

Я удивилась:

– Погоди! Ваня приходил к Майе Михайловне, застал вместо нее меня, я угостила его чаем, мы немного поболтали, и парень мимоходом обронил фразу, что его тут навещают Юлия, близкая подруга отца, и ее дочь Настя. Впрочем, я не очень-то внимательно слушала Ивана, но помню, что он называл женщину «липучкой», она ему активно не нравилась, а вот с девочкой он вроде бы подружился.

Эля допила капучино.

– Можешь заказать мне еще чашечку? Спасибо. Между прочим, там не дружба, а горячая любовь.

– Откуда ты знаешь? – с недоверием спросила я.

Медсестра схватила-таки слоеный «язычок», съела его и продолжила рассказ.

Оказывается, все закрутилось как раз накануне моего приезда в коттедж Майечки.

Поздним вечером Эля шла домой после работы. Зима в нынешнем году выдалась слякотная, вместо снега под ногами лужи, покрытые коркой льда. Впереди медсестры брела девушка, наверное, родственница кого-то из пациентов. Внезапно она замахала руками, упала прямо в жидкую грязь и вскрикнула. Эля немедленно бросилась к пострадавшей, протянула ей руку. Незнакомка кое-как поднялась и горько расплакалась. Выглядела девушка неважно, ее коротенькая курточка и брючки были в грязи, запачкались даже длинные волосы. Медсестре стало жалко бедняжку, и она предложила:

– Я живу напротив, пошли ко мне, почистишь одежду, угощу тебя чаем.

Девушка назвалась Настей и за чашечкой горячего чая разоткровенничалась. Рассказала, что является невестой Вани Лаврова, но ее не пускают к нему.

– На ресепшн какая-то мегера сидит, – жаловалась Анастасия. – Я спросила, как пройти к Ванечке, а она меня отшила, сказала: «Ступайте к главврачу, если он разрешит, тогда – пожалуйста. Но его уже нет. Будет через два дня».

– Это Инна Корсакова, – скривилась Эля. – Она врач-рентгенолог по профессии, да, видать, очень уж «хороший» специалист, раз у нас за стойкой кукует. Корсакову в коллективе не любят, баба с Борькой, нашим главным, дружит, вроде они вместе учились. Ходит Инна по клинике, задрав нос, на всех свысока посматривает, чем гордится – непонятно. Тебе надо к Борису Павловичу пойти, представиться, и он прикажет пропустить тебя к Ване.

Настя сгорбилась.

– А вы кто в больнице?

– Медсестра, – объяснила Эля. – Хорошо твоего Ваню знаю, обслуживаю этаж с ВИП-палатами. Между прочим, отец Лаврова запретил к сыну посторонних пускать, но ты-то своя.

Настя шмыгнула носом.

– У Вани друзей нет, одна я. Это из-за меня Николай Петрович посещения запретил.

– Почему? – поразилась Элечка. – Чем ты ему не угодила?

Девушка не стала делать тайны из истории. Ее мать, операционная сестра, работает в паре с хирургом Лавровым. Совместная служба сближает, ночные дежурства способствуют откровенным разговорам, у Юлии нет мужа… Стоит ли продолжать рассказ? Николай Петрович стал изменять жене с коллегой. Правда, будучи честным человеком, он сразу предупредил любовницу: «Нас с Региной связывают брачные узы и любимый сын, я никогда с ней не разведусь».

Юлия искренне любит Лаврова, поэтому приняла условия игры, встречалась с ним тайком. А потом Регина скоропостижно скончалась от инфаркта. Спустя короткое время после похорон жены Николай предложил Юлии переехать к нему, но опять выдвинул условия: «Ванечка очень переживает из-за кончины матери. Давай пока не будем ничего говорить мальчику о наших отношениях. Объясню ему, что в твоей квартире был пожар, жить вам негде, вот я и пустил вас с Настей временно перекантоваться. Ты помогала на поминках, потом приезжала частенько нам еду готовить, сын с тобой хорошо знаком, он не удивится».

Настя и Ваня влюбились друг в друга при первой же встрече. Младший Лавров вовсе не дурак, он сразу понял, какие отношения связывают его отца с Юлией, но демарша родителю не устроил. Иван был счастлив от того, что живет с Настей в одной квартире, и не хотел поссорить отца с любовницей.

Семейная идиллия продолжалась до начала зимы. Как-то раз Николай приехал домой в неурочный час и… застал юную парочку в постели. Насте семнадцать, Ивану пятнадцать, в наше раскрепощенное время дети рано начинают половую жизнь. Впрочем, почему я употребила выражение «в наше раскрепощенное время»? Джульетте едва исполнилось четырнадцать лет, Ромео был слегка старше.

Настя и Ваня, конечно, смутились. Они подумали, что Николай Петрович отругает их, но юноша с девушкой и не предполагали, как станут развиваться события.

Лавров чуть не убил детей. Приехавшая следом Юлия присоединилась к нему. Взрослые пригрозили отпрыскам всеми возможными карами и обвинили их в инцесте.

– С ума посходили? – возмутился Иван. – Мы с Настей не родственники!

– Скоро станете ими! – заорал Николай. И пояснил: – Мы хотим с Юлей пожениться.

– А мы-то вам чем мешаем? – взвился подросток. – Тоже распишемся, когда я закончу школу.

– Никогда, – завопил Лавров, – нашего согласия на этот брак не будет!

Разразился гигантский скандал, вследствие которого Юлия с дочкой уехали в свою квартиру. Николай Петрович запретил сыну поддерживать отношения с Настей. Но как, скажите на милость, в наш век Интернета и сотовой связи ограничить старшеклассника в общении? Старший Лавров наивно отнял у Вани мобильный и ноутбук, а паренек купил дешевую трубку, симку и стал ходить в интернет-салон. Свидания с Настей теперь происходили в обстановке секретности, и от этого стали более волнующими. На последнем Иван рассказал любимой, что он очень плохо себя чувствует, его постоянно тошнит. И заподозрил, что отец решил его отравить…

– Ну, это уж слишком! – воскликнула Эля, услышав последнее заявление Насти.

– Не знаю, – всхлипнула та. – Ваняша совсем бледный был, у него голова болела, руки тряслись. И больше нам с ним побеседовать не удалось, отец его в вашу клинику упек. Здесь у Вани отобрали телефон, позвонить он не может. Я специально приехала поздно вечером, чтобы от Вани все посетители ушли, и тут эта противная тетка на ресепшн…

Настя снова залилась слезами, Эля стала ее утешать…

Медсестра прервала рассказ и замолчала.

Я покосилась на нее.

– Наверное, я не ошибусь, если предположу, что ты решила помочь современным Ромео с Джульеттой?

Глава 27.

– Они же любят друг друга! – взвилась Эля. – По-настоящему!

Я молча слушала медсестру. Насте повезло, девочка не могла найти лучшую кандидатуру для помощи в любовных делах. Элечка мечтает выйти замуж, она очень романтичная девушка. Слово «любовь» для нее далеко не пустой звук.

– На территории есть оранжерея, – сообщила медсестра. – Обычно она заперта, пациентов туда не пускают. Но ключ никто не прячет, он на ресепшн висит.

– Понятно, – пробормотала я.

А Эля все трещала без умолку.

Они с Настей договорились так: девушка приедет на следующий день вечером, попозже. Эля уже уйдет с работы, но ради Насти вернется, благо ей от дома до клиники всего пару шагов, даст Настеньке ключ от оранжереи, шепнет Ване, что любимая ждет его в стеклянном павильончике. После отбоя в ВИП-отделении остаются лишь дежурный врач и медсестра. В коридоре на посту никто в позднее время не сидит, медики наслаждаются в ординаторской просмотром телепрограмм. Клиника неврозов не скоропомощная больница, пациенты здесь по ночам спят, и никого с улицы в тяжелом состоянии сюда внезапно не привозят. Единственная засада – администратор у входа. Но Эля знала, что он вечером может отойти в комнату отдыха, и надеялась, что у нее получится осуществить задуманное.

Так и вышло. Инны Корсаковой не было за стойкой, Элечка незаметно взяла ключи. Потом сходила за Ваней (тот, кстати, весьма удивился визиту Насти, медсестра машинально отметила и запомнила его реакцию), отвела парочку в зимний сад и сказала:

– Пообщайтесь, а потом звякните мне. Я приду и верну связку на место.

Но случилось непредвиденное – Корсакова зачем-то полезла в шкафчик с ключами, увидела, что крючок с табличкой «оранжерея» пуст, и не поленилась отправиться в парк, чтобы проверить, не торчат ли ключи в двери стеклянного павильона. А там на диване мирно болтала парочка, Ваня ел кекс, который специально для него испекла Настя. Почему-то именно домашняя выпечка взбесила Корсакову до невменяемости.

Инна вызвала охрану и Бориса Павловича. Ваню под конвоем отвели в палату, позвонили его отцу. Настю задержали. Лавров примчался и устроил ей допрос. Анастасия тут же сдала Элю. Несмотря на позднее время, Николай Петрович увез сына домой. Настя сидела в комнате охраны до появления Юлии, которой передали дочь с рук на руки. Элю на следующее утро не допустили к работе, уволили в одночастье.

Я смотрела на медсестру. Иван, сидя со мной на кухне в домике Майи Михайловны, словом не обмолвился о близких отношениях с Настей. И у него был сотовый, Николаева прислала на него эсэмэску, он мне ее показывал. Почему Настя сказала Эле об отсутствии у Вани телефона? И по какой причине они с Ваней не звонили друг другу, не переписывались?

Старшая медсестра Роза упомянула в разговоре со мной на парковке, что Ваню забрали из клиники, но не изложила никаких подробностей. Да и понятно почему – наверняка дежурившей в те сутки женщине строго-настрого приказали молчать о визите Насти и последовавшем скандале. Принцип невынесения сора из избы свято соблюдается в частных учреждениях.

– Эй, ты меня слушаешь? – громко спросила Эля.

Я невольно вздрогнула:

– Конечно.

Эля продолжала ругать Бориса Павловича, я машинально кивала в такт ее словам, почти не слушая. Мне уже было ясно: собеседница никак не может быть тем человеком, которого Николай Петрович Лавров послал украсть собранные Майей Михайловной документы из тайника в секретере, а потом утащить мой айпад. Лавров должен очень доверять своему помощнику (или помощнице), скорей всего, тот (или та) его верный друг. А Эля таковым точно не является. Более того, глупенькая девушка здорово разозлила хирурга, когда организовала влюбленной парочке свидание. Нет, медсестра не шарила ни в кабинете, ни на кухне в коттедже Николаевой, я ошиблась, предположив, что домик тайно посетила именно она. Тогда кто? Необходимо побыстрее свернуть беседу с «лучшей подругой» и позвонить Татьяне Волошиной, женщине, которая обвинила Лаврова в смерти его первой жены. Вот только Эля явно не собирается покидать кафе. Ну да, ведь торопиться глупышке, в связи с увольнением из клиники, некуда. Надо придумать причину, по которой мне необходимо срочно уйти. И тут у меня в сумке запел мобильный.

– Как дела? – спросил Феликс. – Чем занята?

– Прекрасно! – намного громче, чем надо, откликнулась я. – Отлично помню о нашей встрече!

– Мы договаривались о свидании? – удивился Маневин.

– Конечно, Феликс Жанович, – перебила я его, – не беспокойтесь, я никогда не опаздываю. Уже мчусь на всех парах.

– Куда? – растерялся Маневин.

Но я быстро отсоединилась, запихнула мобильный в сумку, поманила официантку и, не обращая внимания на вновь зазвонивший телефон, сказала Эле:

– Извини, я спешу на совещание, шеф нервничает. Сейчас расплачусь и побегу.

Положив на блюдечко деньги и помахав медсестре рукой, я выскочила из кафе, вытащила трубку и укоризненно произнесла:

– Так нельзя! Если я несу чушь, ты должен подыграть мне!

– Что происходит? – полюбопытствовал Феликс.

– Объясню потом, – ответила я, торопясь к машине, – при личной встрече. Мы же сегодня хотели вместе пообедать.

– В шесть? – спросил Маневин.

– Идет, – согласилась я. – В «Рагу», что неподалеку от Белорусского вокзала, там вкусно готовят. Не хуже, чем в Париже в моей обожаемой «Якобинке».

– Договорились, – обрадовался Феликс.

Я быстро нажала на экран и набрала нужный номер. Сначала заиграла тихая музыка, потом послышался гул голосов и звонкое:

– Алло!

– Можно Татьяну?

– Слушаю, – сказала женщина.

Я постаралась придать голосу официальности:

– Гражданка Волошина?

– Да, – встревожилась собеседница. – А вы кто?

Благодаря Лене Брагиной я знала, что Татьяна в момент обращения в милицию с обвинением в адрес Лаврова работала врачом в бассейне «Лира», и подумала, что она совсем не разбирается в том, как ведут следствие.

– Кто это? – надрывалась Волошина.

– Начальник отдела пересмотра дел, полковник полиции Дарья Васильева, – гаркнула я.

– Ой! – вырвалось из трубки. – Что случилось? Авария? Миша ранен?

– Все живы, я работаю не в ГАИ, а в другой структуре. Вы когда-то обращались в милицию с заявлением по поводу убийства Натальи Псовой?

Волошина ответила не сразу, она шумно задышала, потом с неприкрытым удивлением отозвалась:

– Это ж когда было… Больше десяти лет прошло, а вы только сейчас спохватились? Ну и оперативность!

– Следователь, занимавшийся суицидом, пару месяцев назад был пойман на взятке, – заявила я, – теперь все его дела подлежат пересмотру.

– Правда? Обалдеть! – поразилась Волошина. – Это ж огромная работа!

– Да, задача перед нами стоит трудная, – согласилась я, – но таков закон. Мне надо задать вам пару вопросов.

– Ну… раз надо, то ладно, – протянула она. – Но я сегодня никуда отойти не могу, дежурю в бассейне.

– В «Лире»? – продемонстрировала я свою осведомленность.

– Да. Откуда вы знаете? – удивилась собеседница. – Хотя глупый вопрос. У меня дежурство до полуночи. Фитнес-клуб закрывается поздно.

Я обрадовалась.

– Полагаю, у вас не очень много пациентов?

– Один человек в месяц, – засмеялась Волошина.

– Если я подъеду через час, мы сможем побеседовать в вашем кабинете?

– Подкатывайте в любое время до двадцати трех.

Рабочая комната Волошиной оказалась крохотной, в ней едва уместились стол, узенькая кушетка и два стула.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложила она. – Вы такая худенькая… Я представляла себе начальника отдела полиции другим.

– Мужеподобной огромной теткой в бронежилете и с пистолетом в зубах? – улыбнулась я. – В нашей структуре служит много женщин, и они, как правило, элегантно выглядят.

Татьяна покраснела и решила сменить тему.

– Вот уж не предполагала, что при аресте следователя производится проверка всей его работы.

Я молча села на жесткий стул. Понятия не имею, существует ли подобная практика в России, а вот в американских криминальных сериалах частенько упоминают о комиссиях, которые вынуждены после ареста грязных копов изучать их дела. Хорошо, что Волошина врач, а не юрист, она сразу поверила в мою беззастенчивую ложь. И она конечно же не попросит «полковника» предъявить документы, подтверждающие ее полномочия. Наши люди на редкость беспечны, почему-то никогда ни у кого не проверяют служебные удостоверения. А ведь сегодня на рынке можно купить какие угодно «корочки», хоть книжечку, в которой будет указана должность «Президент земного шара».

Волошина положила руку на стол и выжидательно взглянула на меня, и я решила без длительной подготовки хватать кота за шкирку.

– Почему вы обвинили Николая Лаврова в убийстве Натальи Псовой? У вас имелись доказательства его преступного умысла?

Татьяна опустила голову:

– Да нет, просто погорячилась. Мы с Натой дружили с детства, ходили в один класс. Я после смерти мамы у Псовых дневала и ночевала. Ее родители, Игорь Евгеньевич и Сонечка – все только так ее мать звали – мне очень помогли. Псов занимал высокий пост, имел огромные связи, причем не только в мире медицины. Именно он устроил меня на учебу в институт, и я оказалась в одной группе с Наташкой. Мы так радовались, что будем вместе, планировали потом и работать бок о бок. Помню наш самый первый учебный день – все сидят в аудитории в белых халатах… Сейчас смешно говорить, но тогда я ощутила себя прямо профессором. Еще ничего не знала, ухо от ноги не отличала, но ведь на мне была форменная одежда врача!

Волошина закинула ногу на ногу и предалась воспоминаниям, я ей не мешала. Чем дольше человек говорит, тем больше шансов, что он разболтает то, о чем следовало бы промолчать…

В первый же день занятий Наташа Псова встретила Николая Лаврова и влюбилась. Ната была симпатичной, веселой, легкой на подъем девушкой, заводилой институтских вечеринок, примой команды КВН курса. Она одевалась лучше других, была не стеснена в средствах, могла всю группу повести в кафе и оплатить счет. Дом родителей всегда был открыт для ее сокурсников. И мать, и отец Наташи радушно принимали друзей дочери, а Новый год студенты всегда встречали на их даче. Причем праздник устраивали не в складчину – Наташа созывала ребят к обильно накрытому столу. Вот только с учебой у звезды курса дело не ладилось. Всем было понятно: Псова не очень-то хочет становиться врачом, ее отправили в медвуз родители, и теперь педагоги по разным причинам, в основном из уважения к Игорю Евгеньевичу, натягивают его дочери троечки. Другую девушку, беззастенчиво эксплуатировавшую любовь предков, в институте бы разом подвергли остракизму, но Наташа была такой милой, такой приветливой! И она откровенно говорила:

– Ой, ребята! Сплю и вижу себя в театре. Но папа сказал: «Сначала получи серьезное образование, а потом можешь корчить рожи на сцене». Только диплом выдадут, сразу кинусь на кастинг в мюзикл. Ни секундочки врачом работать не буду.

Никто не сомневался, что Псову примут в труппу. При институте был студенческий самодеятельный коллектив, там поставили оперетту, и Наташа блистала в главной роли. Причем танцевала и пела так, что ректор вуза позвонил Игорю Евгеньевичу, своему другу, и сказал:

– Зачем ребенка мучаешь? Девочке медицина совсем не нужна! У тебя в семье Гурченко растет, жалко, если загубишь талант.

Но отец Псовой стоял на своем, его дочь обязана стать дипломированным врачом.

Ясное дело, за такой девушкой ухаживало много ребят. Но сердце Наты было отдано Николаю.

Когда Наташа объявила родителям о своем желании выйти замуж за Лаврова, всегда и во всем поддерживавшие дочь папа с мамой встали на дыбы и категорично ответили:

– Нет.

Ната устроила истерику. Потом примчалась к Тане и потребовала:

– Ступай к моим предкам, выясни, какая муха их укусила. А заодно объясни: я непременно стану Лавровой. Не хотят бедного зятя? Отлично! Мне их богатство без надобности, пусть подавятся квартирой, машинами и деньгами.

Волошина отправилась к Игорю Евгеньевичу с Сонечкой. Отец Наты высказал подруге дочки все, что думал о Николае:

– Он сделал предложение нашей девочке не сразу. До этого морочил ей голову, я слышал, как Наташенька в ванной плакала. Видел Колю не раз в нашем доме на вечеринках и обратил внимание, что особенно он мою дочь не выделял. А теперь, когда понял, что после окончания вуза уезжать из столицы придется, о страстных чувствах запел. Не нравится мне Лавров, не получит он Наташеньку.

Таня изо всех сил старалась переубедить Игоря Евгеньевича и под конец произнесла:

– Ната очень серьезно настроена, она с Николаем не расстанется. Если любите дочь, соглашайтесь на свадьбу. Иначе потеряете ее. Николай уедет работать в провинцию и увезет с собой жену.

Аргумент сработал. Старшие Псовы сменили гнев на милость, закатили шумное торжество, прописали Колю в своих хоромах. Потом Игорь Евгеньевич подарил молодой паре квартиру. Тесть смирился с зятем и даже стал испытывать к нему нечто вроде расположения, потому что под влиянием страстно преданного своей профессии Лаврова Наташа забыла мечты об артистической карьере и стала все чаще говорить, как интересно работать педиатром. Николай не давал повода усомниться в своих чувствах к жене, но Псов все равно настоял на подписании совершенно несправедливого по отношению к зятю брачного контракта. К чести Николая надо сказать – он не глядя подмахнул бумаги и сказал:

– Мне нужна только Наташа. Если ее рядом не будет, о деньгах и квартире думать не стану.

Волошина переменила позу и внимательно посмотрела на меня.

– Понимаете, Коля искренне любил Наташу – до тех пор, пока у них не появился больной ребенок. Рождение сына с тяжелой патологией оказалось слишком суровым испытанием для него. Но первое время я считала Николая просто святым. Он самоотверженно пытался спасти Павлика, хотя всем вокруг и самому Лаврову было отлично известно: болезнь Гюнтера не лечится, это приговор. А потом…

Татьяна махнула рукой.

– Что потом? – быстро переспросила я.

Волошина сдвинула брови.

– Сейчас расскажу.

Глава 28.

Рождение безнадежно больного внука подкосило Сонечку, она умерла, когда Павлику исполнился год. Очень скоро следом за женой ушел и Игорь Евгеньевич. Он успел пристроить зятя на хорошее место, Николай был прекрасным хирургом и быстро сделал карьеру. Наталье же пришлось посвятить свою жизнь сыну. Она резко прекратила отношения со всеми приятелями, кроме Волошиной, и заперлась дома.

Весь быт семьи был посвящен интересам инвалида. Солнечный свет доставлял мальчику боль, поэтому днем Павлик спал в тщательно зашторенной комнате, а ночью Наташа вывозила сына на улицу. Татьяна бывала у нее довольно часто, но каждый раз после визитов у Волошиной резко портилось настроение, потому что несчастная мать говорила только о своем мальчике: диета Павлика, лекарства, как ребенок сходил в туалет, что он сказал… Ни на какие другие темы беседовать не хотела.

В Интернете на каком-то медицинском сайте Ната вычитала, что дети-инвалиды боятся потерять маму, болезненно реагируют, если она меняет прическу, макияж или стиль одежды, и стала ходить по дому в одном и том же заношенном халате, не посещала парикмахерскую, не пользовалась косметикой, готовила лишь то, что позволено Павлику. Переехала спать в детскую, чтобы оперативно реагировать на каждый звук, доносящийся из кроватки сына. О супруге она напрочь забыла.

Татьяна понимала, что рано или поздно Лавров не выдержит и устроит жене скандал. Так оно и случилось, причем буря грянула в присутствии Волошиной.

Повод, из-за которого началось выяснение отношений, Таня вспомнить не могла, какой-то пустяк. Вроде Николай пришел с работы, полез в холодильник, звякнул кастрюлей, и Наташа зашипела:

– Тише, ребенок спит.

Муж ответил что-то резкое, и понеслось…

Бедная Волошина не знала, куда деваться. Уйти не могла – в пылу ссоры то Коля, то Ната поворачивались к ней и спрашивали:

– Я прав?

– Я права?

Волошина только кивала. Упреки Николая были совершенно справедливы – он заброшен женой. Но и Наталью, когда та требует, чтобы муж отказался от ночных дежурств, можно понять – одной с инвалидом очень трудно. Павлик подрос, уже не младенец, хрупкой женщине тяжело, например, мыть его в ванне. В конце концов, когда супруги замолчали, Волошина сказала:

– Вам надо поехать отдохнуть. Вдвоем.

– Отличное предложение! – язвительно засмеялась Наташа. – А как же наш сын?

– Пригласите на неделю сиделку, – предложила Таня. – Ната, ты совсем одичала. Да и Коля издергался. Семь дней на море или в Европе вас реанимируют.

– Никогда не брошу малыша! – категорично заявила мать.

– Разве я предлагаю отказаться от Павлика? – остановила подругу Татьяна. – Всего о семи днях речь! Муж тоже человек.

– Правда, давай прокатимся в Рим или в Афины, – оживился Николай. – Помнишь, мы же когда-то мечтали путешествовать. Я договорюсь с Валей Розановой, она замечательная сиделка, присмотрит за Павликом, как за родным.

Наталья молчала. Тане показалось, что подруга согласна, и она воскликнула:

– Вот и здорово! Вам надо хоть раз в неделю приглашать помощницу и куда-нибудь вдвоем выбираться.

– Правильно, – подхватил Николай, – нельзя себя заживо хоронить.

И тут Наташа впала в истерику. Лаврову в лицо полетели упреки, основной звучал так: у нее в роду никогда не было генетических заболеваний, Павлик родился инвалидом по вине отца.

– Сначала ты сделал мне больного ребенка, а потом решил его убить, сплавив чужой няньке? – с совершенно безумным видом вопрошала Ната. – Хочешь подговорить ее удушить Павлика, пока я тебя буду в поездке обслуживать? Тебе нужна домработница, которая трусы в гостинице постирает? Самому лень чемоданы тащить?

Вот тут Татьяна по-настоящему испугалась: похоже, у подруги беда с психикой, ей требуется помощь грамотного специалиста. Николай опешил и, вместо того чтобы сделать супруге успокаивающий укол, сказал:

– Ни ты, ни я не знаем свою родословную от Адама и Евы. У кого-то в семье была болезнь Гюнтера. И никто не виноват, что она проявилась у Павлика.

Наташа захохотала:

– Ну уж нет! На меня ответственность тебе не перевалить! Мои отец и мама, бабушка с дедушкой даже не слышали про эту напасть!

– И моя родня здорова, – возразил Николай. – Но где-то там, во тьме веков, у кого-то из наших предков…

– Заткнись! – зло приказала жена. – Где твоя мать?

Лавров схватил со стола салфетку и промокнул лоб.

– Она бросила нас с отцом, когда мне едва исполнился год. Незачем сейчас вспоминать ее.

Ната подскочила к мужу и вцепилась ему в рубашку.

– Почему же? Настало время пролить свет на грязные тайны Лавровых. Матушка пила? Сидела на уколах?

– Нет, – процедил Николай, – она совершенно нормальная женщина.

– Совершенно нормальная женщина никогда не бросит сынишку, – звенящим от напряжения голосом объявила Наташа. – У твоей матери болезнь Гюнтера, поэтому она от всех прячется.

– Ну ты и дура! – не выдержал Николай. – Страдающие порфирией[16] не рожают детей!

– А эта сподобилась! – затопала ногами Ната. – Ты знал правду про мать, но ничего не сказал, потому что хотел жениться на мне и устроиться в Москве за спиной моего папы. Когда появился больной Павлуша, ты и вовсе прикусил язык, молчал о маменьке, потому что хотел, чтобы вся ответственность легла на меня. Вроде я должна быть виновата, и только я. Ты мерзавец и сволочь!

Наталья начала бить кулачками по груди онемевшего мужа. Таня кинулась к подруге, оторвала ее от Лаврова, оттащила к диванчику, усадила и скомандовала:

– Коля, живо сделай ей укол. Не стой памятником, видишь же, нервы у человека ни к черту!

Но Николай неожиданно ответил:

– Я тоже не железный. Да, я никогда не говорил о своей матери, но теперь скажу правду. Мария Алексеевна, по словам моего отца, происходила из истово верующей семьи, где расшибают о пол лоб при молитве, а всех остальных, не воцерковленных, людей считают врагами. Папа никогда не рассказывал, каким образом ему удалось жениться на маме, да еще уговорить ее родить ребенка. Когда мне исполнилось одиннадцать месяцев, она вернулась к родителям. Потом отреклась от мира, постриглась в монахини и сейчас носит имя мать Аполлинария. Насколько мне известно, сия особа заведует приютом, где воспитываются брошенные дети. Вот такая гримаса судьбы: сама забыла про собственного сына, а жалеет чужих ребят. Секундочку…

Николай быстро вышел из кухни. Наташа начала грызть ногти, Таня боялась поднять на нее взгляд.

– Держи, – сказал Лавров, вернувшись. – Перед смертью отец прислал мне письмо, в котором очень подробно рассказал о своей жене и моей матери. Почитай на досуге. Там, кстати, указан ее московский адрес. Я к ней в гости не наведывался и не собираюсь. А ты сходи, посмотри на свекровь, убедись, что она не страдает порфирией, и заткнись. Я тебя подменю, посижу с Павликом. Можешь прямо сейчас отправляться. Ну, давай, смазывай лыжи салом…

Наташа зарыдала.

– Да сделай же ты ей укол! – возмутилась Волошина.

Николай пошел к холодильнику, где хранились лекарства…

Рассказчица замолчала и начала тереть ладонью лоб.

– Матушка Аполлинария… – пробормотала я. – Интересный поворот сюжета. По нашим сведениям, незадолго до смерти Наталья пыталась встретиться с Марией Алексеевной, звонила в ее московскую квартиру, но там никого не оказалось. Мать Аполлинария только прописана в столице, фактически же проживает в монастыре. Зачем Наташа ринулась к незнакомой женщине? По какой причине покончила счеты с жизнью именно в доме, где та прописана? Это осталось невыясненным.

Волошина открыла ящик стола, вытащила блистер, выщелкнула одну таблетку, сунула ее в рот и мрачно произнесла:

– Моя несчастная подружка совсем потеряла голову. Она понимала, что ребенок долго не протянет. Николай тоже переживал, но он давно завел себе любовницу, Регину Горкину, нашу бывшую однокурсницу. Где уж они встретились, не спрашивайте, но мы, врачи, вертимся в одном кругу. Регинке Коля еще со студенческих лет нравился, она ему откровенно на шею вешалась, но тогда Лавров был влюблен в Наташу, никого более не замечал. Потом страсть к жене остыла, брак держался на порядочности Николая, на его чувстве ответственности. Понимаете, Лавров хороший человек: он не бросил Нату, жалел и ее, и Павлика. Однако жизнь берет свое. Псова похоронила себя около инвалида, а Коля завязал отношения с Регинкой, у них родился ребенок, девочка.

– Откуда вы знаете? – удивилась я.

Волошина почесала переносицу.

– Случайно вышло. Я старалась помогать Наташе. Уйдет она поздним вечером с Павликом гулять, а я обед приготовлю…

– Странно, что Николай, хорошо зарабатывающий человек, не нанял домработницу, – запоздало удивилась я. – И почему бы Лаврову в самом деле не пригласить к Павлику сиделку?

Татьяна печально улыбнулась.

– Сразу видно, у вас в семье нет тяжелого инвалида. Те, кто ухаживает за больными, не очень-то хотят утруждать себя, подыскивают таких недужных, с кем полегче. Ребенок с порфирией выглядит пугающе – он похож на вампира, у него зубы красного цвета. Болезнь Гюнтера редкая, большинство простых медработников низшего звена о ней ничего не знает, сиделки в основном возятся с инсультниками, спинальниками. Ну, еще с теми, у кого болезнь Альцгеймера. Что же касается простых поломоек… Облик Павлика пугал даже врачей, что уж говорить об обычных, не очень грамотных женщинах. Николай несколько раз пытался привести в дом прислугу, но все заканчивалось одинаково – едва тетки видели Павлушу, как тут же убегали. Все, как одна, считали несчастного малыша заразным. Объяснить им, что порфирия – генетическая болезнь и воздушно-капельным путем не передается, не представлялось возможным. Да что там необразованные горничные! Иногда из районной поликлиники наведывалась докторица. Она никому не была нужна, мальчика лечили лучшие специалисты, приведенные Николаем, но таково правило – детей обязан регулярно посещать районный врач. Так та боялась даже в прихожую войти. Закутается в плащ, даже летом кожаные перчатки на руки натянет, а на лицо маску, в дверь позвонит и прямо на лестнице, не шагнув в квартиру, скороговоркой бубнит: «Я вам нужна? Нет? До свиданья». И чешет прочь, словно за ней голодные волки гонятся.

Я молча слушала Татьяну, а она говорила и говорила…

В тот вечер она готовила суп, а Наташа гуляла с Павлушей. Где-то около полуночи зазвонил городской телефон. Таня удивилась – как уже было сказано, близких людей у Лавровых не осталось. Один раз Ната показала на телефонную трубку и грустно произнесла, глядя на подругу:

– Может, отказаться от городского? Я ни с кем, кроме тебя, не беседую, и мы с тобой пользуемся мобильными. Да и Николай тоже разговаривает исключительно по сотовому.

И вдруг аппарат ожил! Волошина подумала, что кто-то неправильно набрал номер, и решила не реагировать на вызов. Но звонивший оказался человеком упорным и не собирался сдаваться. В конце концов Таня схватила трубку и довольно сердито буркнула:

– Алло!

– Простите, это квартира Николая Петровича Лаврова? – спросил смутно знакомый женский голос.

– Да, – удивилась Татьяна.

– Позовите его, – потребовала собеседница.

– Лавров на работе, – ответила Волошина, – у него дежурство, звоните на мобильный.

– Он трубку не берет! – прозвучало в ответ.

– Значит, не может говорить, – пояснила Волошина, – вероятно, у него экстренная операция.

– Господи! Что же мне делать? – закричала собеседница. – Дочка заболела! Температура сорок! Она совсем маленькая!

Татьяна удивилась: почему тетка звонит Лаврову? Николай ведь хирург, не педиатр, но, будучи врачом, посоветовала:

– Вызывайте «Скорую». И не нервничайте так, у ребятишек случаются подчас резкие скачки температуры. До приезда доктора можно сделать водочное обтирание. Намочите салфетку спиртным, протрите тело малыша, исключая лицо…

– У нас девочка, – прошептали из трубки.

– Пол значения не имеет, – усмехнулась Волошина, – закутайте малышку в сухую простыню, положите под одеяло и ждите медиков. Аспирин или анальгин ни в коем случае не давайте.

– Спасибо, – тихо сказали на том конце провода, – я все это сама знаю, просто растерялась…

Последние два слова незнакомка произнесла, слегка грассируя, и тут Татьяна поняла, почему голос показался ей знакомым.

– Регина? Ты?

– Нет, нет, нет, – испуганно зачастила в ответ собеседница, – я… я… не знаю никакой Регины, даже не слышала о ней. Я… я… Аня. Да, меня зовут Анна, вот!

И из трубки полетели частые гудки.

Волошина уставилась на телефон. Она готова была поклясться, что узнала говорок Горкиной. Бывшая однокурсница чуть картавила, звук «р» получался у нее не всегда правильно. Зачем Регине скрываться? Ведь она прекрасно знает, на ком женат Лавров, ей следовало поздороваться с Наташей и спросить у той совета. Кстати, Горкина и сама врач, правда, стоматолог, но студенткой слушала общие лекции, они вместе посещали семинары. Дантисты получают азы медицинского образования, специализация у будущих врачей начинается не с первого дня занятий.

Волошина еще раз глянула на аппарат, сообразила, что у нее дома такая же модель, определяющая номер звонившего, нажала на нужную кнопку. И когда высветились цифры, записала их. Но соединиться со старой знакомой не успела, вернулась Наташа. А чуть позже, выйдя на улицу, Таня вынула телефон, потыкала в кнопки и сразу услышала нервный голос:

– Ну наконец-то! Николаша, у нас беда, Анечке очень плохо! Это все твои таблетки! Говорила же сто раз, доченьке нельзя…

Волошина отсоединилась. Теперь у нее не осталось сомнений: домой Лаврову звонила Регина Горкина…

– И как вы поступили? – заинтересовалась я. – Рассказали подруге о своем открытии?

– Конечно нет! – вспыхнула Татьяна. – Зачем Наташу зря волновать?

– Ну, я бы сразу сообразила, что Регину и хирурга связывают близкие отношения, – вырвалось у меня.

– И что? – с вызовом произнесла собеседница. – Сообщить измученной Натке, что у ее мужа появилась любовница? А вдруг Регина просто консультировалась у Николая? У нее заболела дочка, Горкина распсиховалась…

– М-м-м… – протянула я.

– Следовало все разузнать точно, – возразила Татьяна. – Мне, кстати, уже давно казалось удивительным, что Коля раз в неделю ездит в какие-то командировки. Отлучки длились сутки и повторялись регулярно. Да, хорошие врачи имеют возможность взять частных клиентов, но понимаете, с подработкой то пусто, то густо. А у Николая – словно по расписанию. Я решила проследить за ним. Поехала на Горбушку, там есть магазин, где продают всякие штучки, чтобы неверную жену или мужа-ходока поймать, описала продавцу ситуацию, прикинулась супругой врача. Парень предложил «маячок». Прикрепляешь небольшую коробочку на магните к корпусу автомобиля в незаметном месте, та посылает сигнал, и ты на ноутбуке видишь, где находится машина. Я ее взяла, подумав: если Лавров в Подмосковье укатит, мощности сигнала не хватит, а в столице проблем нет. Мне прямо в лавке программу в компьютер закачали. Как всегда, в четверг Коля собрался к частному клиенту, и я ему коробочку под иномарку – хоп! Ну и живо адрес установила – улица в непрестижном районе.

– Новодонская, – пробормотала я.

– Точно! – подтвердила собеседница.

Глава 29.

Волошина очень хотела узнать правду. Зачем? На этот простой вопрос Татьяна и для себя ответа не нашла. Она не собиралась рассказывать подруге о похождениях ее мужа и даже понимала Лаврова. С Наташей становилось все труднее общаться, странно, что Коля только сейчас решил сходить налево. С другой стороны, Таня знала про брачный контракт и понимала, что верность Лаврова может иметь в своей основе корысть. Ведь если его выслеживая в адюльтере, он лишится всех материальных благ. Так почему Волошина потратила время и деньги, выслеживая бывшего однокурсника? Этого она мне так и не сумела объяснить. Сказала, что просто захотела докопаться до истины.

Она повела себя, как заправский детектив. Узнав, где припаркован автомобиль Николая, якобы улетевшего в другой город на операцию, она взяла у приятельницы затонированную иномарку, прикатила во двор дома на Новодонской и стала ждать. Конечно, хирург мог весь день не выйти из здания или покинуть его в то время, пока сыщица ехала из центра столицы на окраину, но Волошиной повезло, около пяти вечера Лавров показался из подъезда. Он был не один, вел за руку маленького, примерно четырехлетнего ребенка, одетого в джинсы, куртку и шапочку. С ними была Регина. Внезапно малый вырвался, запрыгал на одной ножке и стал носиться туда-сюда по двору.

– Аня, – прикрикнула на него Регина, – прекрати! Успокойся! Иди рядом с папой смирно.

Одного взгляда на этих троих хватило, чтобы понять: это семья, в которой царит любовь. Волошина убедилась в правильности своих подозрений, но понятия не имела, что же ей делать с полученной информацией.

На следующий день утром Татьяна позвонила Нате и, зажав пальцами нос, прогнусавила:

– Извини, в ближайшее время не приду, похоже, простудилась.

– Лучше не показывайся у меня две недели. Нет, три, – мрачно откликнулась подруга. – Не дай бог, Павлика заразишь.

У Наташи всегда тоскливый тон, но в этот раз в ее голосе звучало такое отчаяние, что Волошина испугалась.

– Мальчику хуже?

– Нет. Только что уехал наш врач, Павлуша стабилен, ему даже чуть лучше, чем обычно, – прошептала Псова.

– Тогда почему ты расстроена? – спросила Таня.

– Знаешь, мне какая-то женщина позвонила, – медленно произнесла Наташа, – на городской, давно молчавший телефон.

Волошина покрылась холодным потом.

– Что она хотела?

Подруга громко засмеялась.

– Открыть мне глаза. Помнишь, с нами на первом курсе училась Регина Горкина? Потом она пошла на стоматологию.

У Тани затряслись руки.

– Вроде была такая.

– Регинка еще тогда на Колю вешалась, – продолжала истерически смеяться Ната, – а сейчас добилась своего. Баба мне доложила, что у Николая и Регины уже давно роман, есть общий ребенок, девочка, я должна отпустить мужа.

– Не обращай внимания! – закричала верная подружка. – На свете полно мерзавок, которым чужое счастье поперек горла. Вероятно, Коля уволил кого-нибудь из медперсонала. Знаешь ведь, он очень суров к тем, кто плохо выполняет свои профессиональные обязанности. Вот гадина и решила отомстить. Сейчас я к тебе приеду.

– Ни в коем случае! – отрезала Наташа. – Еще принесешь Павлуше инфекцию!

Вот когда Волошина пожалела, что наврала по поводу простуды. Но не признаваться же теперь во лжи. Да и Натка не поверит, подумает, что Таня, желая ее утешить, махнула рукой на здоровье мальчика и примчится под ручку с гриппом.

– Очень спокойно тетка говорила, – продолжала Наташа, – уверенно, не хамила. Деловой такой разговор. Суть его такова: Павлик может прожить еще долго, а Коля слишком порядочен, чтобы сказать законной жене: «Разлюбил тебя и ухожу к другой». Если я испытываю к мужу хоть крупинку симпатии, мне надлежит отпустить Лаврова. Павлик не останется без отцовской заботы, Николай будет давать деньги. Очень подло с моей стороны, родив больного ребенка, лишить мужа всех радостей жизни. Мне следовало произвести на свет еще одного, здорового, младенца, а Павлушу сдать в хороший интернат, навещать его, нанять сиделок. Но я предпочла превратить жизнь семьи в ад и лишила Колю нормального наследника. Это был мой выбор, мне за него и нести ответственность. Я имею право гробить свою судьбу, как хочу. Но кто мне позволил превратить существование супруга в каторгу? Примерно так.

– Вот стерва! – опять выпалила Татьяна.

– Я ей ответила, – монотонно вещала Псова, – что Павлик очень, очень, очень болен. Мне одной с инвалидом не справиться.

– Какого черта ты с мерзавкой беседовала? – возмутилась Волошина. – Надо было сразу швырнуть трубку и более ее не брать!

– Она возразила, – зашептала Ната, – что у Регины Аня тоже сильно больна, ей требуется лечение, очень дорогостоящее. А все деньги вливаются в Павлика, девочка остается без помощи. Если Ане сделать операцию, она потом будет жить до ста лет, а Павлику ничто не поможет, в него нет смысла средства вкладывать, он так и так покойник. Но из-за того, что Коля поддерживает живой труп, его девочка…

– Да никакой болезни у этой сикозявки нет! – заорала Таня. – Здоровенная, розовощекая, носится туда-сюда колбасой. Что я, больных детей не видела? Они тихие!

Едва эта фраза вылетела изо рта, Волошина испугалась и прикусила язык. Но Наталья была в таком истерическом состоянии, что не заметила оговорки подруги.

– Женщина заявила: «У Ани нет времени ждать. Отпусти мужа, и тем самым спасешь девочку. В противном случае мы все будем молиться, чтобы Павлик поскорей умер. Ты еще не поняла, что Колю около тебя удерживает только живая мумия? Вот они какие, штаны из ежа».

– Штаны из ежа? – в полнейшей растерянности повторила Волошина.

– Да, она так и сказала: «Вот они какие, штаны из ежа», – повторила Ната. – А еще дала адрес Регины и сказала: «Выбери время, съезди на Новодонскую, посмотри на девочку».

Голос Наташи понизился до шепота.

– Оказывается, у дочки Коли редкая болезнь… на десять тысяч один ребенок с ней рождается или даже реже… Я о таком слышала, но сама никогда не сталкивалась. Медикаментозно это не вылечить, но операция помогает. Наверное, правда очень дорого вмешательство обойдется… Но мой Павлик, он ведь жив, Таня! И может еще рядом со мной побыть! Для всех мальчик урод, но он же мой любимый сыночек, единственный… Может, нам обняться и с балкона вместе прыгнуть? Окружающим тогда хорошо станет. И Коле, и Регине с Аней. Да и нам с Павлушей – кончатся наши мучения. И ты, Танюша, тоже избавишься от необходимости ко мне мотаться. Спасибо тебе за помощь, но я вижу, что нелегко тебе приходится, очень напрягаешься, когда Павлушу видишь. Он всем противен… Но ты стараешься вида не показывать. Ты – лучшая подруга на свете! Прощай, Танюша…

Псова бросила трубку.

Волошина вскочила, бросилась, в чем была, к входной двери и прыгнула в машину. По дороге она соединилась с Николаем и рассказала ему о звонке какой-то бабы. Лавров перепугался:

– Прямо сейчас помчусь домой.

– Я тоже спешу к вам! – закричала Таня и… врезалась во впереди идущий автомобиль.

Волошина решила бросить свои покореженные колеса, схватить такси и ехать дальше, но осуществить задуманное не дали мужчины из пострадавшей машины. Таня принялась названивать Наташе, но у той мобильный оказался занят, а к городскому телефону она не подходила. Волошина стала набирать номер Лаврова, однако и Николай не реагировал на вызовы. Сотрудники ГАИ не спешили к месту аварии, парни из помятых «Жигулей» орали на Татьяну, а потом и вовсе полезли в драку. Волошина в истеричном состоянии заблокировалась в своей малолитражке и начала рыдать. Тут, слава богу, позвонил Николай с вопросом:

– Ты где?

– На шоссе, – всхлипнула она, – в аварию попала. Что с Натой и Павликом?

– Мальчик спит. Знаешь, ты не приезжай, – холодно сказал Лавров. – Нам с Наташей предстоит непростой разговор, свидетели ни к чему.

Таня не обиделась, наоборот, была благодарна Коле, который позаботился предупредить ее.

На следующее утро Волошина не стала беспокоить Нату, подумала, что ей следует выспаться. Наверняка она сама наберет ее номер, когда встанет. Но время бежало, а Наталья словно забыла о ней. Около девяти вечера Таня не выдержала и звякнула Псовой. Мобильный оказался отключен, а по городскому ответила… Регина. Волошина вмиг узнала чуть грассирующую речь любовницы Коли и заорала:

– Какого черта ты делаешь в квартире Лавровых?

– Вам Николая Петровича? – быстро спросила бывшая однокурсница. – Сейчас…

У Тани от внезапной тревоги пропал голос, поэтому, услышав из трубки чуть надтреснутое меццо, она с трудом прохрипела:

– Вы не Коля. Что случилось?

– А вы кто? – поинтересовалась незнакомка.

– Моя фамилия Волошина, – представилась Татьяна, – я подруга Наташи.

– Привет, Тань, – без особой радости произнесла женщина, – я Инна Корсакова. Помнишь меня? Мы всегда сидели вместе с тобой на семинаре по латыни. Да талес дозес…[17] Никак мне латынь не давалась.

– Что ты делаешь у Натки? – прохрипела Таня.

– Я работаю с Колей, – невпопад ответила Инна, – мы давно с Лавровым дружим.

– Что случилось? – повторила Волошина. – Говори скорей.

– Неприятно исполнять роль вестника несчастий, – пробурчала Корсакова, – да делать нечего. Коля подойти не может, Павлик ночью умер.

– Как? – ахнула Волошина. – Ему же вроде лучше стало!

– Скоропостижно скончался, – после паузы произнесла Инна, – прошлой ночью во сне, совсем не страдал. Николай мальчику, как всегда, укол поставил, а тот… вот… так…

– А Наташа… – выдавила из себя Татьяна. – Она как?

В трубке повисло молчание.

– Ее тоже нет, – догадалась Таня.

– Псова сегодня покончила с собой, – скороговоркой произнесла Инна, – нам совсем недавно сообщили, только что узнали…

Рассказчица встала, сделала пару шажков по своему крохотному кабинетику, села на кушетку и уставилась на меня.

– И вы помчались в милицию с заявлением? – предположила я.

– Их хоронили в один день, – устало произнесла Волошина, – гробы в общую могилу опускали. Было много народу. В основном коллеги Коли. Пришли и бывшие однокурсники. Все же врачами стали, новость о смерти сына и жены Лаврова быстро разнеслась. Никого присутствие Регины не удивило, она ведь с нами в одном институте училась. Горкина вела себе тихо, к Николаю не лезла, ничем своих особых отношений с ним не демонстрировала, ни разу к нему не подошла, держалась около Корсаковой, постоянно поправляла платок черный, он на лоб сползал. Но я-то знала правду, и меня возмутило, что Регина позволила себе приехать в квартиру Псовой, а потом заявиться на кладбище и демонстрировать скорбь. Я-то в курсе была, что она звонила Нате и потребовала у нее отдать ей Колю.

– Женщина, выбившая Псову из колеи, не представилась, – напомнила я.

Татьяна вскочила:

– Ну а кто еще это мог быть? Лавров не кричал на всех углах об адюльтере, точно Регинка постаралась.

Я отвела взгляд в сторону. Нет, Таня ошибается. В отличие от Волошиной мне известно, как развивались события наутро после смерти Пав лика.

Наташу затопило горе, ей требовалось найти человека, на которого можно возложить вину за кончину мальчика, хотелось кого-нибудь растерзать, побить. Николай, наверное, поехал в морг, а его жена ринулась к Регине. Любовница мужа в тот момент показалась ей средоточием зла, а ее дочке следовало умереть. Где Псова раздобыла кислоту? В конце концов, это не важно. Она приехала на Новодонскую с желанием уничтожить Аню. Наташа была уверена, что Николай сделал сыну смертельную инъекцию, чтобы избавиться от инвалида, чье существование мешало ему развестись с ней. В тот момент несчастная мать не могла мыслить трезво, ею руководила одна эмоция: Аня должна исчезнуть с лица земли. «Пусть тебе тоже не для кого будет супчик варить!» – крикнула она Регине. Так сказала Вера, бывшая соседка Горкиной, нынешняя жена Юрия Бибикова, которая в момент визита Псовой сидела в санузле. И это она, распахнув дверь, спасла жизнь Ане, на ребенка попала лишь одна капля едкого раствора.

Так вот, если вернуться к рассказу Веры, а врать той незачем, становится понятно: Регина никогда не вела с супругой Лаврова жесткую телефонную беседу. Наташа кричала про болезнь Ани, о том, что «таблетками она не лечится». А мать девочки бормотала: «Откуда ты знаешь? Кто тебе рассказал? Как ты узнала мой адрес?».

Зачем ей так себя вести? Ведь все маски уже сорваны, Псова в курсе ее отношений с Николаем… Нет, Нате анонимно звонила не Горкина. А кто? Хороший вопрос. Некая особа, знавшая секреты Лаврова, близкий друг, человек, которому Николай доверял, как себе.

– Стою я у вырытой ямы, смотрю, как гроб Наты туда опускают, – продолжала Волошина, присаживаясь на стул, – и слышу тихий разговор за спиной. Одна баба говорит: «Бедный Николай Петрович, весь черный стоит… Надо же такому случиться – в одночасье и жены, и сына лишился». А вторая ей: «Ты не знала? У Павлика порфирия была, наконец-то на тот свет ребенок убрался, а то и сам мучился, и родителей извел. Супруга доктора от горя умом тронулась, с крыши сиганула. Жаль ее, но зато она избавила Лаврова от нового несчастья – не придется нашему Николаю Петровичу по психушкам колесить, искать, куда получше пристроить жену. Должно же немножечко счастья ему перепасть, он его заслужил, человек очень хороший. Теперь Лавров богатый вдовец, инвалидом не обременен, другая жизнь у него пойдет».

Моя собеседница стиснула кулаки и прижала их к груди.

– Вот тут меня как топором по голове стукнули. Прямо череп на две части развалился! Вспомнила я про брачный контракт. Коле ведь в случае развода фига полагалась, все-все Наташе должно было остаться… – Татьяна поморщилась. – На поминки я не пошла. Побоялась, увижу Регинку с фальшивой скорбью на лице, не сдержусь, выпалю ей в морду, что знаю и думаю. Нехорошо в такой момент скандал затевать. Домой поехала, водки тяпнула, спать свалилась. Решила, утро вечера мудренее, успокоюсь после сна. Ага! Мне на следующий день совсем плохо стало, вот я в милицию и рванула. До сих пор за свой поступок стыдно. Хорошо, что следователь мои слова записал, а предпринимать ничего не стал.

– То есть сейчас вы не уверены, что Лавров убил Павлика? – уточнила я.

Волошина вздохнула.

– Слава богу, ко мне вернулась способность мыслить здраво. Коля не такой. Он мужественно нес свой крест, пытался лечить Павлика. Не один ведь год мальчик прожил, скончался, вступив в школьный возраст. Николай не ездил в отпуск, не оставлял жену надолго, очень старался быть хорошим отцом и мужем. Зачем ему столько времени ждать, если он хотел избавиться от сына? Да, Коля фактически завел вторую семью, но, знаете, его можно понять – Наташа ведь забросила его, Павлик ей весь свет затмил. Лаврову просто захотелось человеческого счастья, чтобы жена была веселая, малыш здоровый… Я его не осуждаю. Если кто и виноват в смерти Наты, так это Регина, она своим звонком ей душу перебаламутила. Так получилось, что события совпали: вечером Горкина гадостей Псовой наговорила, а ночью Павлуша умер. Тут любая женщина умом тронется. А у Наты и без того психика надломлена была, вот бедняжка на следующий день и покончила с собой. Регину я не простила и не прощу.

– Вы знали, что ее дочка Аня умерла? – спросила я.

Волошина быстро перекрестилась:

– Нет. Мы с Колей более не общаемся. Ни разу после похорон Наты не виделись. Да уж, не везет ему с детьми. Слышала, вроде Лавров сейчас заведует крупной коммерческой клиникой, у него безупречная профессиональная репутация. Он в самом деле прекрасный врач. Мне Николай ни разу после гибели Наты не позвонил, и у меня нет желания с мужем покойной подруги чай пить. Я могу свое заявление из полиции отозвать?

– В этом нет необходимости, дело давно закрыто и помещено в архив, – сказала я. – Мой визит вызван обвинением следователя во взятке. Больше вас никто не побеспокоит.

Глава 30.

На улице неожиданно повалил мокрый снег. Но пока я шла к машине, белые хлопья превратились в дождь. Путь преградила широкая лужа. Я начала огибать ее, поскользнулась, пытаясь удержаться на ногах, принялась размахивать руками и через секунду плюхнулась прямо в центр «водоема».

Сидя в грязной воде, бесполезно задавать вопрос, почему со мной постоянно случаются глупые казусы. Ну кто еще мог явиться на день рождения будущей свекрови одетой точь-в-точь так, как сама именинница? Кто бы, кроме меня, сподобился преподнести Глории шкатулочку, на крышке которой две фигурки исполнили Камасутру? На фоне этих происшествий падение в лужу просто милая ерунда.

Я оперлась руками о землю и попыталась встать… Ладони разъехались в стороны, я снова шмякнулась в холодную жижу. Правда, на сей раз не спиной, а животом.

Кое-как мне все-таки удалось выбраться из лужи. Усевшись в машину, я вытерла лицо и руки бумажными салфетками, поглядела на себя в зеркало и поняла, что в таком виде невозможно показаться в ресторане. Поэтому позвонила Маневину:

– Прости, свидание отменяется.

– Что случилось? – забеспокоился Феликс.

– Упала в лужу, – честно призналась я.

– Ерунда, – засмеялся Маневин. – То есть, конечно, неприятно, но не смертельно.

– Согласна, – вырвался из моей груди вздох. – Вот только промокла насквозь.

– В ресторане тепло, – бодро заявил Феликс.

Пришлось уточнить:

– Я похожа на пугало, в таком виде невозможно появляться на людях.

– Ты же всегда возишь с собой свитер, – напомнил профессор.

– Правильно, пуловер на заднем сиденье, – усмехнулась я, – но брюк нет.

– Их можно приобрести в любом магазине, – зачастил Феликс. – Хочешь, я куплю для тебя штанишки? Размер вроде тридцать восьмой европейский.

– Тридцать шесть. А лучше тридцать четыре, – поправила я. – Спасибо, но я уже качу к домику Майи Михайловны.

– Очень жаль, – грустно произнес он, – хотел провести с тобой вечер. Слушай, давай перенесем свидание на девять? Ты успеешь привести себя в порядок. Пойдем не в «Рагу», хоть я и заказал столик, а в «Чемпион», неподалеку от клиники.

– Хочу в «Рагу», – закапризничала я, – там вкуснее всего.

– Хорошо, – согласился Маневин. И вдруг поинтересовался: – А что тебе у них особенно нравится?

– Все! – сказала я.

– Хорошо, что ты в отличие от большинства женщин не думаешь о диете, – засмеялся мой потенциальный жених. – Знаешь, все-таки нам действительно лучше встретиться завтра. В городе пробки, тебе надо вымыться, переодеться, причесаться. Зачем спешить? Оставайся дома.

– Огромное тебе спасибо! – обрадовалась я. – Переносим поход в «Рагу» на следующий вечер.

– Чем планируешь сегодня заниматься? – осведомился Маневин.

– Сначала залезу под душ, – ответила я, решив не рассказывать, что намерена после чистки перышек спешно укатить из дома, – потом посмотрю кино и засну. Никаких сил нет.

– Погода меняется, – подхватил профессор, – весна скоро. Как там Рудольф Иванович?

Пару минут мы болтали о всякой ерунде, потом распрощались. Я без приключений добралась до дома Николаевой, встала под теплую воду, тщательно вымылась, высушила волосы и, решив выпить чаю, пошла на кухню. Рудольф, находившийся там, увидев меня, запрыгал, как расшалившийся котенок.

– Похоже, у тебя распрекрасное настроение, – отметила я. – Видишь, как хорошо держать диету, сразу легкость в движениях появляется.

Любимец Майи Михайловны сел, подхватил с пола нечто бежево-золотистого цвета, подбросил в воздух, проследил, как «игрушка» падает на пол, снова подцепил…

– Эй, ты чем забавляешься? – удивилась я.

Рудольф Иванович дернул лапой, и то, чем так увлеченно играл кот Николаевой, спланировало прямо к моим ногам. Я нагнулась, подняла непонятный предмет и замерла.

Я держала небольшую кисточку, сделанную из тонких бежевых полосок кожи, среди которых мелькнуло несколько золотых шнуров. Мне тут же вспомнились модные сапоги администратора клиники. Хорошо помню, как та подбежала к Розе за ключами. А как она же, когда старшая медсестра извинилась за свою оплошность, мол, вынудила ее выйти на улицу, весело ответила: «Пустяки! Зато я показала всем свои новые сапожки».

И я еще в тот момент подумала: вот совпадение, сама недавно купила такие. Я приобрела их в Париже, где шопинг намного дешевле, чем в Москве, но все равно большая жаба начала душить меня прямо посреди улицы Сент-Оноре[18]. Став обладательницей чудесных сапог, я считала, что буду самой модной из всех московских модниц, и вдруг увидела точь-в-точь такие же на ногах сотрудницы клиники. Ясное дело, я сразу же внимательно оглядела их и заметила, что бежевые кожаные кисточки с золотыми шнурами, украшавшие бегунки молний, отсутствуют. И теперь мне стало понятно почему: дама с ресепшн потеряла одну кисточку, вот и отцепила вторую. Внимание, вопрос дня! Каким образом одно из украшений попало в дом Майи Михайловны?

Я посмотрела на Рудольфа Ивановича.

– Жаль, милый, ты не можешь рассказать, где нашел прибамбас, но подозреваю, что обнаружил его в спальне Майечки. И плохо, что твоя временная нянька не может вспомнить, как зовут милейшую особу, встречающую посетителей клиники очаровательной улыбкой.

Кот свалился на бок и стал прилежно вылизывать лапу, а я поспешила к телефону, который связывает коттедж с лечебницей.

– Добрый вечер, Дашенька, – весело произнесла Роза, едва я сняла трубку. – Как там наша Майечка? Есть ли хорошие новости?

– Каждый день беседую с Ритой, будущей невесткой Николаевой. Пока положительных изменений в состоянии Майи Михайловны нет, она по-прежнему находится в реанимации, телефоном там пользоваться запрещено, – отчиталась я.

– Отсутствие плохих новостей уже хорошая новость, – откликнулась старшая медсестра, – Майечка сильная женщина, она преодолеет болезнь.

– Очень надеюсь, – вздохнула я.

– Чем могу помочь? – деловито спросила Роза.

– У вас на ресепшн сидит администратор, – зачастила я. – У этой женщины очень красивые сапожки, но, похоже, она потеряла кисточку с застежки. А я ее случайно нашла. Сама выйти на улицу не могу, только что приняла ванну, боюсь простудиться. Может, э… э… Простите, а как зовут служащую?

– Инна Корсакова, – ответила Роза.

Я ойкнула.

– Что случилось? – насторожилась медсестра.

– Ерунда, – пробормотала я, – ноготь сломала.

– Сейчас скажу Инночке, она уже сто раз мне про потерянное украшение рассказывала, очень ей его жаль. Вы уходить не собираетесь?

– Нет, нет, – заверила я, – хочу провести остаток дня в коттедже.

– Правильно, – одобрила собеседница, – погода дрянь, если есть возможность, лучше не высовываться на улицу. Но Инна обязательно к вам прибежит. Думаю, минут через десять.

Я аккуратно положила трубку на рычаг допотопного аппарата и понеслась в свою комнату. Инна Корсакова! Именно так, по словам Татьяны Волошиной, зовут ее однокурсницу, которая ответила по телефону в квартире Лаврова в день, когда скончалась Наташа и Павлик. Вернее, сначала к аппарату подошла Регина, а когда Таня, не сдержав возмущения, спросила у нее, что она там делает, Горкина быстро передала трубку Инне. И Корсакова объяснила, что работает вместе с Лавровым и дружит с ним.

У меня застучало в висках. Интересно, это одна и та же Инна или на ресепшн сидит полная тезка приятельницы Николая Петровича?

Я схватила платье, живо натянула его, потом взялась за косметичку. Борис Павлович, хозяин клиники неврозов, тоже учился вместе с Лавровым. Администратором в медцентре работает их общая с хирургом подруга студенческих лет. На что угодно готова спорить: Лавров попросил Инну выкрасть из дома Майи Михайловны папку с документами, а затем велел ей же спереть мой айпад! Сейчас я загоню воровку в угол и заставлю рассказать правду. Пусть вернет планшетник, там не законченная мной игра «Царство вампиров», я никак не могу найти ключ от тайника…

– Прости, – закричал знакомый голос, – вошел без приглашения, у тебя дверь не заперта!

Глава 31.

Я опрометью бросилась в прихожую, увидела Феликса, нагруженного пакетами, и выпалила:

– А ты что тут делаешь?

– Опять забыла дверь закрыть, – укорил меня Маневин. – Удерет кот снова на улицу, потом будешь его искать. Вот, решил устроить тебе сюрприз! Привез обед из «Рагу». Взял салаты, горячее, десерт. Сейчас отнесу на кухню. Где она?

– По коридору налево, – пробормотала я.

Профессор быстро снял ботинки и поспешил на кухню, я поплелась за ним.

Феликс выложил из пакетов пластиковые коробки, посмотрел на меня и вдруг спросил:

– Не рада?

– Что ты! – опомнилась я. – Так мило с твоей стороны доставить ужин!

Он прищурился.

– Красивое платье, я не видел его.

– Купила еще осенью, но ни разу не надевала, – пояснила я.

– Ждала особого случая? – уточнил Маневин.

Я заморгала. Потом сообразила, какие мысли крутятся в его голове, и рассмеялась:

– Спасибо, что заподозрил меня в неверности. Приятно, когда думают, что за тобой бегает хвост кавалеров.

Феликс попытался улыбнуться, но получилось плохо.

– Извини, ты сказала, что будешь сидеть дома. Я, конечно, глупо поступил, прикатив без предупреждения, но…

– Но что? – фыркнула я.

– Красивое новое платье… судя по аромату, ты недавно из ванной… – перечислил Маневин. – Похоже, ждешь гостей.

– Да, – кивнула я. – Но это совсем не то, о чем ты подумал, Отелло Жанович! Сейчас сюда придет…

Договорить мне не удалось – раздалась трель звонка. Я схватила Феликса за плечи, вытолкнула в коридор, открыла стенной шкаф и прошептала:

– Лезь туда!

– Почему? – так же тихо спросил Маневин.

– Потом объясню, сейчас некогда, – прошептала я. – Сиди молча, не чихай, не кашляй, не шевелись. Если Инна поймет, что в коттедже, кроме меня, есть еще кто-то, откровенной беседы у нас с ней не получится.

– Давненько я не прятался в гардеробе, – прокряхтел Феликс, устраиваясь в тесном пространстве.

Меня неожиданно охватила ревность.

– Ты когда-то спасался от супруга любовницы?

– У каждого мужика есть история о том, как он прятался в укромном месте, запихнув в карман брюк свои носки, – сказал Феликс. – Ой, здесь кот лежит! В углу, на упавшем свитере.

Из прихожей донеслась новая трель.

– Поговорим позднее! – рассердилась я. – Впрочем, я не собираюсь слушать о похождениях доморощенного донжуана.

– Никогда им не был, – возразил Маневин, – но и не монашествовал. Что делать с котом?

– Не трогать его. Сидите оба тихо, как мыши! – приказала я, задвигая дверцу и отправляясь к двери.

– Я оторвала вас от дел? – спросила Инна, снимая пальто.

– Нет, я свободна, – заверила я. – Хотите чаю?

– Ну… да, – без особой радости ответила Корсакова. И быстро добавила: – Я убежала ненадолго, попросила младшего администратора меня заменить. Но она неопытная, боюсь, напортачит.

Я пошла по коридору, и гостье пришлось последовать за мной.

– Ой, моя кисточка! – радостно воскликнула Инна, увидев на столе потерю. – Огромное спасибо! Хорошо, что вы ее заметили!

– У нас с вами одинаковые сапоги, – улыбнулась я, – поэтому я и обратила внимание на украшение.

– Правда? – расстроилась Корсакова. – В бутике меня уверяли, что они в единственном экземпляре.

– К сожалению, продавцы не всегда честны с покупателями. Я намедни попала в дурацкое положение: явилась на день рождения, наряженная точь-в-точь так, как хозяйка праздника, – рассмеялась я. – Представляете конфуз?

– Катастрофа! – всплеснула руками Инна. – Еще раз огромное спасибо. Я понятия не имела, где потеряла одну кисточку, вот и пришлось вторую снять. Надела сапоги, посмотрела в зеркало и ужасно расстроилась. Вроде кисточка пустячок, но без нее вид у сапог уже не тот. Не зря дизайнер молнии ими украсил. Без аксессуара обувь сразу стала выглядеть проще. Стою и думаю: ну и ну, брюки из ежа получились!

Я выронила чашку. Та, упав на пол, почему-то осталась целой. Корсакова быстро нагнулась.

– Не разбилась. Хотя фарфор отличного качества, тонкий.

– Это были вы! – подскочила я.

– Ну да, я, – удивленно сказала Инна.

– Именно вы позвонили Наталье Псовой и рассказали ей о любовнице Николая Лаврова, – продолжила я. – Действовали анонимно, себя не назвали. Не побоялись, что она ваш голос узнает?

Инна нахмурилась.

– Не пойму, о чем вы.

Я опустилась на стул.

– Правда? Вы ведь учились на одном курсе с Колей Лавровым и его первой женой Натальей. Впрочем, вторая супруга хирурга, Регина Горкина, посещала те же лекции и семинары. А еще среди студенток была Таня Волошина. Припоминаете названных мною людей? Татьяна лучшая подруга Псовой еще со школьных лет. Вы, когда Павлик был жив, не появлялись в доме Лавровых, Танюша же изо всех сил помогала Наташе, например, отправляла ее гулять с инвалидом, а сама готовила обед. В тот день, когда Псовой позвонила Регина, сообщив о болезни дочки, трубку городского телефона сняла не Наташа, а Волошина. Отчего любовница так поступила? Неужто настолько запаниковала из-за высокой температуры Ани? Забыла, что сама врач? Почему наплевала на конспирацию и кинулась разыскивать Николая?

Инна молча смотрела на меня. Было понятно, она не ожидала такого поворота в разговоре и сейчас судорожно пытается сообразить, как ей на это реагировать. Но пока ей ничего путного в голову не пришло.

Я перевела дыхание и продолжила:

– Ладно, Регину, хоть и с трудом, еще можно понять. Ее охватил страх за ребенка, вот она и набрала номер квартиры Лавровых. Но вы! Вы-то чего ради анонимно позвонили бывшей однокурснице? Наверняка не из добрых побуждений.

Щеки Корсаковой вспыхнули огнем:

– Не было такого, никаких гадостей я Натке не говорила! Она сошла с ума, с ней невозможно было общаться!

– Верно, – согласилась я, – Псова боролась за жизнь неизлечимо больного ребенка. Вы дружите с Лавровым и, конечно, знали о порфирии, которой страдал Павлик.

– Незачем на меня всех собак вешать! – возмутилась Корсакова. – Коля не делал секрета из состояния сына, не одна я про болезнь Гюнтера слышала, весь наш курс знал. Все пытались помочь, но врачи, даже самые лучшие, не боги. А Псова помешалась, тем, кто с ней поговорить пытался, хамила.

Я приложила палец к губам:

– Тсс! Давайте не будем шуметь. Инна, если вы не звонили Нате, то откуда знаете, что ей наговорили гадостей? Не стоит врать. Псова, побеседовав с вами, сразу пообщалась с Волошиной, передала ей содержание разговора, и Татьяна прекрасно запомнила фразу: «Вот такие брюки из ежа», которую бросила женщина, рассказавшая об измене Коли. Она ни разу не слышала такого выражения, поэтому и обратила на него внимание. Мне, кстати, тоже был неизвестен сей оборот речи, а сейчас вы его произнесли.

– Хватит! – заорала Инна. – Какая разница, кто и что сказал Псовой? Она давно покойница. Спасибо за кисточку, мне пора.

Корсакова вскочила и бросилась в коридор. Я кинулась за ней.

– Стой! Знаешь, где я обнаружила кисточку? В спальне Майи Михайловны. Это ты украла папку с документами и мой айпад!

Инна резко остановилась:

– Никакого планшетника я не брала.

– Вранье! – отрезала я. И тут же закричала: – Ага! Говоришь, планшетника не брала? Отрицаешь только его похищение? Значит, собранные Майей Михайловной бумаги сперла.

Корсакова сделала шаг к двери.

– Можешь уходить, – заявила я. – Но когда Николая Лаврова посадят за убийство Павлика, Наташи, Ани, Регины, Светланы Перепечкиной, за попытку лишить жизни Ваню и нападение на Николаеву, ты пойдешь под суд как сообщница. Ему дадут пожизненное, тебе лет двадцать, состаришься на зоне, выйдешь на свободу пенсионеркой. Если, конечно, доживешь до освобождения.

– Бред! – завизжала Инна, поворачиваясь ко мне. – Павлик умер от болезни!

– После укола, сделанного отцом, – усмехнулась я в ответ. – Ладно, пусть ты не знала о планах Лаврова. Но позвонила Псовой, толкнула Наталью на самоубийство, а сейчас помогаешь ему скрывать следы других его преступлений. Ты тоже убийца.

– Дура! – заорала администратор и кинулась на меня с кулаками.

Я попыталась увернутся, но Инна оказалась проворней. Она вцепилась в мои волосы и ногой изо всей силы стукнула меня по коленке.

– Сейчас придушу тебя, скотина! – пообещала Корсакова.

В ту же секунду она взвизгнула и замолчала. Я выпрямилась, увидела Феликса, который держал бешеную бабу за локти, и торжествующе сказала:

– Ага! Есть свидетель, который подтвердит: ты налетела на меня, чтобы убить. Невиновный человек так не поступает. Сейчас вызову полковника Дегтярева, и тебе мало не покажется, ответишь за все.

Корсакова неожиданно уткнулась лицом в плечо профессора и жалобно произнесла:

– Всё не так.

И разрыдалась.

Я потрогала руками голову и ойкнула – похоже, Инна царапается не хуже Рудольфа Ивановича. Маневин погладил Корсакову по спине.

– Все понервничали. Давайте сядем за стол переговоров и выкурим трубку мира. Александра Михайловича пока беспокоить не стоит, он человек занятой. Милые дамы, хотите чаю?

Я решила вести себя дипломатично.

– Неплохая идея.

Инна молча кивнула.

– Вот и славно, – обрадовался Маневин. – Лучше поговорить, чем драться.

– Она первая начала, – обиделась я.

– В ответ на твои глупости, – отбила мяч Инна.

– Разве я сказала неправду? – возмутилась я.

– Брэк! – крикнул Маневин и потащил нас по коридору.

В кухне Феликс посадил меня с правой стороны стола, Корсакову слева, сам сел так, чтобы видеть нас обеих, и сказал:

– Ведем цивилизованную беседу. Даша, твой ход.

– Инна звонила Нате! – заявила я. – Это красиво?

Корсакова насупилась.

– Стоп! – велел Феликс. – Оставим за кадром морально-этические вопросы, разберемся в событиях, не давая им оценки.

– Да, я ей звонила, – неожиданно призналась Корсакова. – И не считаю, что поступила подло. Сейчас объясню почему.

– Попробуй… – процедила я.

Маневин встал и включил чайник.

– Хорошее начало. Мы вас внимательно слушаем.

Инна набрала полную грудь воздуха, шумно выдохнула и завела обстоятельный рассказ…

Регина была близкой подругой Инны. А Лавров дружил с Вадиком. На одну из годовщин окончания института Николай пришел вместе с Вадимом, тот увидел Инну, влюбился, и они поженились.

Лавров никогда не скрывал, что сын у него инвалид. Более того, Коля постоянно искал того, кто поможет ребенку. Будучи прекрасным врачом, он знал, что порфирия неизлечима, но надеялся на чудо.

Когда Инна впервые услышала о несчастье в семье Лаврова, она искренне пожалела Наташу и позвонила ей, предложив свою помощь. Псова отреагировала странно. Вместо того чтобы поблагодарить Корсакову, она истерично завизжала:

– Проявляешь милосердие к убогим? Хочешь прослыть добренькой?

– Нет, – растерялась Инна, – я подумала, вдруг тебе тяжело. Я жена Вадика, лучшего приятеля Коли. Друзья существуют для того, чтобы помогать в трудную минуту. И мы давно знакомы, учились вместе.

– Обойдемся без вас! – опять заорала Псова. – Не лезь в чужую семью. Мы с тобой в институте близки не были, ты в основном по мужикам бегала. Твой Вадик в курсе, что его жена со всеми переспала и к пятому курсу то ли шесть, то ли семь абортов сделала? Если нет, то приходите с муженьком на пирожки, я ему подробности сообщу.

Понятно, почему Корсакова более не предлагала Нате свои услуги? Похоже, Псова, поговорив с Инной, устроила мужу скандал, потому что он вскоре забежал к Вадику и сказал Инне:

– Не обижайся на Наташу. Ей очень трудно приходится, у нее произошли сильные личностные изменения. К нам более никто не заглядывает, не звонит, живем, как на необитаемом острове в окружении злобных врагов. Для Наты существует только Павлик, она вбила себе в голову, что весь мир, включая меня, ждет смерти ребенка. Исключение сделала лишь для Тани Волошиной, потому что с ней со школы дружит. И я очень благодарен Танюхе за ее библейское терпение, очень боюсь, вдруг оно иссякнет.

– Понятно, – пробормотала Корсакова. – А ты тоже, по версии Натальи, ее враг?

– Пока нет, но, похоже, скоро им стану, – грустно признался Николай.

Глава 32.

Лавров часто заходил к Вадику. Инна понимала: его тянет в нормальную семью, где есть вкусный обед и простые человеческие радости. Коля выглядел плохо – похудел, под глазами чернели синяки. Лавров не отказывался от ночных дежурств, старался проводить в больнице побольше времени. Инна, которая работала там же рентгенологом, как-то не выдержала и сказала:

– Ты себя загонишь, нельзя пахать семь дней в неделю без отдыха.

– Нам нужны деньги, – объяснил Коля. – Сейчас появилось новое лекарство, я договорился, его мне из Америки везут.

Корсакова посмотрела на воротник его рубашки и чуть было не сказала: «Больше всего тебе нужна новая сорочка. И похоже, ты сам себе вещи гладишь». Но сдержалась. И тут ее осенило.

Через месяц Инна, зная о том, что Лавров еще со студенческих лет нравится Регине, пригласила ее на день рождения Вадима. Корсакова рассчитывала, что лишенный женской ласки Коля посмотрит на Горкину заинтересованным взглядом. И не ошиблась. Регина в тот вечер была в ударе. Она прекрасно выглядела, пела, танцевала, успевала помогать Инне на кухне и очаровала всю многочисленную компанию. Когда Регина засобиралась домой, Николай вызвался ее подвезти. Вот так у них начался роман.

Хотела ли Инна отомстить Псовой за мерзкие слова про аборты? Ну, вероятно, такое желание возникло у нее, но не оно являлось основной причиной. Она считала, что в рождении инвалида никто не виноват, тут правит балом генетика. Поэтому со стороны Наташи непорядочно винить мужа в болезни Павлика. Ей не следовало превращать Колю исключительно в деньгодобытчика и няньку для несчастного малыша. Лаврову тоже нужно внимание. И если законная супруга не способна ему его дать, то пусть Регина позаботится о нем.

Инна знала, как развивались отношения Николая и Горкиной, давала Регине ключи от своей дачи. Не стала для нее секретом и история с фиктивным браком. Корсаковой идея Лаврова не понравилась, но влюбленная подружка бесхитростно объяснила:

– Коля жалеет Наташу, не может ее бросить. Если он разведется, то потеряет все: квартиру, деньги. К тому же три четверти его зарплаты будет уходить на алименты. Псова не работает, сидит с ребенком-инвалидом и непременно потребует от бывшего мужа немалые средства на его и свое содержание. Знаешь, Наташа стала совсем сумасшедшей, неизвестно, что она может выкинуть. Один раз поздно вечером Коле домой позвонила медсестра – по делу, что-то там в отделении стряслось. Чтобы не тревожить жену и мальчика, Коля взял трубку и пошел разговаривать на лоджию. А когда вернулся, увидел, как Наташка из тубы таблетки на ладонь вытряхивает, собираясь их проглотить. Николай лекарство отнял, а жена в слезы, бормочет: «Это твоя любовница звонила. Ребенок тебе не нужен. Сначала его отравлю, потом себя!» Еле-еле он ее успокоил.

– Сплошная демонстрация! – рассердилась Корсакова. – Настоящий самоубийца не станет вот так пилюлями трясти. Натка просто пугает мужа.

– Можешь дать гарантию, что ты права? – спросила Регина.

– Ну… нет, – протянула Инна.

– Павлик долго не проживет, – сказала Горкина. – Нехорошо так говорить, но это правда. Я потерплю. Коля обещал после похорон мальчика развестись. Он давно к жене равнодушен, его волнует исключительно сын. А пока надо соблюдать осторожность. Хорошо хоть, мои мать и сестра со мной отношения прервали, сама знаешь почему. Вначале-то я из-за их жестокости обрыдалась, а сейчас рада – меньше проблем.

Корсакова закашлялась.

– Налейте воды, пожалуйста, в горле пере сохло.

Феликс пошел к чайнику, а я во все глаза смотрела на Инну. Интересно, она понимает, что непроизвольно призналась в убийстве Псовой? Да, та шагнула с балкона сама. Но кто подтолкнул ее к отчаянному шагу? Корсакова ведь знала, как может отреагировать на анонимный звонок безумная Наташа, попытки суицида у той уже были.

– А почему родня перестала общаться с Региной? – спросил Феликс, ставя перед Инной полную кружку.

Корсакова отхлебнула из нее.

– Коле не везло с детьми. Первый ребенок родился неизлечимо больным, а когда он сошелся с Горкиной, на свет появилась не совсем здоровая Аня. Валентина Гавриловна, мать Регины, узнав о проблеме, велела дочери оставить новорожденную в роддоме, отказаться от нее, орала на весь коридор: «Нам уроды не нужны!» Регина всегда подчинялась родителям, но любовь к Николаю ее изменила. Она согласилась на авантюру с Бибиковым, на фиктивный брак, не только затем, чтобы не потерять расположение близких, но в основном из-за необходимости скрывать отношения с Лавровым. Николай очень боялся, что жена узнает правду про его вторую семью, вот и придумал хитрый ход. Отец Регины умер вскоре после бракосочетания дочери с Бибиковым, а Валентина Гавриловна заявила: «Выбрала себе в спутники жизни знатного бобра, уголовника-голодранца, вот и живи с ним. Я с таким зятем общаться не намерена. Не приводи его ко мне и сама в гости пореже захаживай. У нас приличные люди собираются, с ворами никто из них не роднился». Горкина, конечно, расстроилась, она к матери была привязана, но в то же время и обрадовалась – так легче сохранить тайну. Но когда она родила Аню и Валентина Гавриловна велела бросить девочку, тут Регина набралась смелости и отрезала: «Никогда!» И все, у них с матерью и младшей сестрой произошел полный разрыв.

– Чем страдала девочка? – поинтересовалась я.

– Неоперабельный порок сердца, – быстро ответила Корсакова.

– Ага, понятненько, – протянула я.

Инна метнула на меня встревоженный взгляд и вдруг спросила:

– Смотрели фильм «Осенний марафон»?

– Конечно, – хором отозвались мы с Феликсом.

– Андрей Бузыкин, которого сыграл Олег Басилашвили, – торопливо заговорила Корсакова, – хочет остаться для всех хорошим, а получается безобразие. Стопроцентная копия Лаврова. Наташу Николай бросить не мог, Павлика жалел. Регину он любил, в Ане души не чаял. Чтобы как-то разрулить ситуацию, пришлось бы сделать одной из женщин больно. И оба ребенка оказались нездоровы. Лавров метался между двумя семьями, но не решал проблему, прятал голову в песок и ждал, что все само собой рассосется.

– Например, умрет Павлик, – вставила я реплику.

Администратор обхватила кружку ладонями и усмехнулась:

– Понимаю тонкий намек. Но нет, Коля не убийца. Ему и в голову не могла прийти мысль о лишении сына жизни. Это было трагическое совпадение.

Корсакова резко отодвинула чашку с чаем.

– Николай все время доставал новые препараты для Павлика. Ане тоже требовались лекарства, девочка была гиперактивна и подчас впадала в неуправляемую агрессию. Лавров приобрел для нее какое-то особое средство, Регина дала малышке перед сном таблетку, у дочки температура за сорок зашкалила. Я, как назло, тогда уехала вместе с Вадиком отдыхать, муж велел выключить мобильный, хотел побыть со мной наедине. Николаю в тот день пришлось делать экстренную операцию. А Регина не знала, что его вызвали на службу, и начала названивать ему на сотовый. Он не отзывался. Ане становилось хуже, она потеряла сознание. Горкина запаниковала и рискнула набрать домашний номер Коли. Ответила женщина, Регина подумала, что общается с Псовой, и прикинулась бывшей пациенткой Лаврова.

– Вот уж глупость! – не утерпела я.

Феликс кивнул.

– Согласна, – сказала Инна. – Но оцените состояние матери! Регина потеряла голову. В «Скорую» обратиться она не могла – лекарство привезли нелегально, его пока нет в продаже, оно проходит стадию проверки. Поэтому Горкиной нужно было отыскать Колю. Аня лежала без чувств, и мать от испуга позабыла, чему ее в институте учили. Слава богу, девочка сама очнулась, ей вдруг стало легче. Николай закончил операцию, вернулся в свой кабинет, увидел сто звонков от Регины… Я очень разозлилась, когда, вернувшись, узнала, что произошло. Так обидно стало за подружку!

– И ты позвонила Наташе, – вздохнула я.

– Нет, – возразила Корсакова. – Хотя и очень хотела. Сорвалась я позднее. Мне позвонила Регина, вся в слезах. Лавров давно обещал поехать с ней и дочкой на неделю в Египет. В конце концов он купил тур и собрался соврать Наташе, что отбывает на семь дней на Урал в командировку. Ну, просто героический поступок. Однако я не верила, что поездка состоится. И точно, за пару суток до отлета Николай заявил: «Прости, не могу оставить Нату. Ей одной не справиться с Павликом». Регина, естественно, все рассказала мне. Вот я и не сдержалась.

Инна оперлась локтем о стол.

– Я позвонила Наталье, вывалила ей правду. Кто ж знал, что в тот же момент и у Регины нервы сдадут, и она Николаю конкретно заявит: «Решай вопрос, с кем ты. Если со мной и Анечкой, то я не стану противиться ни твоим встречам с Натальей, ни алиментам на Павла. Если остаешься с Псовой, тогда нас с дочерью более не увидишь». И как на грех, именно в этот день Лавров должен был начать сыну курс нового мощного лекарства. У него с женой произошел скандал. Николай даже в процессе выяснения отношений с Натальей не забыл о мальчике, сделал ему перед сном инъекцию. А Павлик умер. Организм больного ребенка просто сдался, вины Лаврова в смерти сына нет. Псова же на следующий день помчалась к Регине. Хотела облить Аню кислотой, но, слава богу, ее ужасный замысел сорвался. Через полчаса после того визита Наташа покончила с собой. Вот как все было. Регина сразу переехала, не могла больше оставаться в том доме, Лавров снял ей квартиру. Знаете, я до сих пор нет-нет да и вспомню тот страшный день. После смерти Павлика Николай мгновенно связался с Вадиком, и мы с мужем ночью помчались к Лавровым. Там уже были наши коллеги из медцентра, которые успели добраться раньше. Псовой дали успокаивающее, она вроде заснула. Наутро мы с Колей поехали в морг и похоронную контору. А Наталья проснулась, схватила средство для чистки труб, это сплошная кислота, и бросилась к Регине.

– Вы оставили ее одну! – укоризненно сказал Маневин.

– Нет, в квартире было много народа, человек восемь-десять, – возразила Инна. – Но вот не уследили.

– У семи нянек дитя без глаза, – пробормотал Маневин.

Корсакова сгорбилась.

– Регина, естественно, примчалась помочь Коле. Никого ее присутствие не удивило, к Лаврову приехало много знакомых. Горкина свои отношения с Николаем не подчеркивала, просто готовила еду для поминок. Не могла же она любимого мужчину в трудный момент бросить… Николай спустя, наверное, год рассказал мне, что Наташа за считаные минуты до смерти, стоя на том балконе, ему позвонила.

– Господи… – прошептал Маневин. – Не позавидуешь мужику.

– Непонятно, за что Ната мужа возненавидела, – продолжала Инна. – Обвинила его в болезни Павлика, от себя оттолкнула, относилась к нему, как к рабу, который за ней и сыном ухаживать обязан. А перед самоубийством совсем с ума сошла. Закричала в трубку: «Я твою уродку кислотой облила, Регине глаза выколола. И матери твоей правду сообщила: это она свою болезнь внуку подарила. Я и ее убила, отомстила за Павлушу. Будь ты проклят! Живи и знай: твои близкие все подохли, ты один остался на свете. Вот и мучайся. Только ты во всем виноват!» А потом бросилась вниз. Николай чуть не умер, услышав слова супруги. Но затем соединился с Региной и узнал, что та жива, а на Аню только одна капелька кислоты попала. Кстати, мать его давно в монастыре живет, в Москве лишь прописана. У Наташи в больном мозгу все смешалось. Она действительно приезжала к Горкиной, но осуществить задуманное ей, слава богу, не удалось.

– Ей случайно помешала соседка Вера, которая дверь ванной распахнула, – тихо произнесла я.

– И до матери Лаврова Псова не добралась, – вздохнула Корсакова. – Вон сколько злобы в ней было!

– Бедная женщина, – покачал головой Маневин. – Нам не понять, что она испытала.

– А Николая вам не жаль? – взвилась Инна. – Наташа умерла, а он остался жить, и ему ой как нелегко пришлось! Знаете, буквально вчера Коля мне сказал: «Жизнь прикольная штука. Она нас бьет, пока не научит. Повторяет уроки, как въедливый педагог. Один раз не сообразил – бац, тебя снова тюкнет, чтобы усвоил науку. Мне третий раз та же карта сдается. Сил совсем не осталось».

– Что случилось с Аней? – перебила я Корсакову.

– Девочка умерла от неоперабельного порока сердца, – скороговоркой произнесла она.

– Ваня уверен, что его сестру убил отец, – отчеканила я.

– Боже, конечно нет! – вдруг запаниковала Инна. – Иван подросток, у него гормональная буря, вот он и выдумывает невесть что.

– Откуда у Регины и Лаврова взялся сын? – вкрадчиво спросила я.

Корсакова стиснула кулаки.

– Его взяли из приюта.

– Не ври! – сказала я. – У мальчика на руке был «браслет» из родинок, точь-в-точь такой же, как у Регины и у Ани. Майя Михайловна узнала правду, да?

– Какую? – одними губами спросила Инна. – На что ты намекаешь?

– Иван явно брат-близнец Анны, – заявила я. – Не знаю, по какой причине родители от него отказались, но, убив девочку, Николай вернул мальчика домой. Кстати, он всегда мечтал о здоровом сыне, а воспитывал больную дочь. Но вот странность! Все, кто помнит Аню, в один голос говорят: она гиперактивный ребенок, шумный, крепкий. Ты же врач, должна понимать: дети с неоперабельным пороком сердца очень тихие, им трудно даже ходить. Синие губы и ногти, одышка, бледность, постоянная усталость – вот как выглядит такой малыш. Но Аня-то была розовощекой бузотеркой. Что же узнала Майя Михайловна?

Глава 33.

– Чертова старуха! – неожиданно выругалась Инна. Помолчала секунду и начала рассказывать: – Устала я в рентгенкабинете летучей мышью жить, надоело облучаться. Спасибо, Боря в свою клинику на ресепшн взял. Администратором клиники неврозов намного легче и приятнее работать, чем в медцентре больных «просвечивать». Когда я сюда перешла и сладкую улыбку кастелянши Николаевой увидела, сразу поняла: передо мной змея подколодная. Все бабку здесь святой считают, бегают к ней за советом, она местная легенда, вдова самого Олега Михайловича, гуру и доморощенный психотерапевт. Майечку критиковать нельзя, вас в тряпки порвут. А Иван, идиот малолетний, потопал к старухе, и та не упустила возможности длинный нос в чужую жизнь сунуть. В клинике как раз лежала владелица частного детективного агентства, и они с Николаевой крепко подружились, вечно шушукались. Бабка попросила эту внебрачную дочь Шерлока Холмса ей помочь, та и расстаралась. Ее сотрудники тайком влезли в дом к Лаврову, рылись в вещах…

– Ты сама поступила точно так же, когда по просьбе своего старого дружка Николая Петровича разбойничала в доме, где мы сейчас находимся, – не утерпела я. – Тогда и кисточку с сапога посеяла.

– Я действовала во благо Коли и Вани! – повысила голос Инна. – Короче, старая мерзавка собрала целое досье. Слава богу, сотрудники частного агентства оказались не педантично аккуратными. Они обнаружили тайник в кабинете Лаврова, где тот хранил кое-какие документы…

Я опять не сдержалась, перебила ее и уточнила:

– Думаю, в их числе была метрика на имя Анны Бибиковой и фотография девочки, на тыльной стороне которой ее мать написала слова прощания с ребенком, обвинила супруга в убийстве малышки. Прямо имени мужа она не упомянула, но фраза про безжалостные руки врачей весьма красноречива.

Корсакова снова раскашлялась, потом спросила:

– Откуда ты знаешь?

– Ты тоже не образец аккуратности, – уколола я собеседницу, – кое-что забыла, когда уносила папку.

Инна, забыв, что на ее ресницы нанесена тушь, потерла глаза кулаками.

– В общем, сотрудники сыскного агентства плохо закрыли тайник и сложили назад бумаги не в том порядке, в каком они лежали ранее. Николай педант, прекрасно помнил, что и как хранилось, поэтому сразу понял, что в укромном месте рылись чужие лапы. Лавров позвонил мне, рассказал о нелегальном обыске.

Я старалась не пропустить ни слова из откровений Корсаковой.

Оказывается, поместив Ивана в клинику неврозов, Николай дал задание Инне не спускать со своего сына глаз, не разрешать ему общаться ни с кем, кто вдруг придет к нему в гости. Пропускать к подростку можно лишь отца и тех, кого он приведет с собой.

– Например, Юлию, любовницу Николая Петровича? – вновь перебила я.

Феликс пнул меня под столом ногой. Вообще-то он прав: если допрашиваемый разговорился, нельзя его прерывать.

Инна сдвинула брови.

– Николай с завидным постоянством наступал на те же грабли, а они больно щелкали его по лбу. Сначала любовь с Наташей, рождение больного Павлика, безумие Псовой, тоска, одиночество… Затем чувство к Регине, появление на свет нездоровой Ани, медленное, не такое стремительное, как в случае с первой женой, но неуклонное превращение Реги в полную истеричку, тоска, разочарование… Потом вспыхнувшая страсть к Юлии… Да, с точки зрения обывателя, Лавров поступал не очень порядочно – изменил и Наталье, и Регине, которые родили проблемных детей. Но поймите, ему было плохо. А с Юлей…

Корсакова запнулась, а мне показалось неинтересным обсуждать очередную любовницу хирурга, которую он поселил в своем доме, когда на могиле Регины еще не завяли похоронные цветы, поэтому я сказала:

– Стоп! Давайте вернемся назад. По желанию старого друга ты наблюдала за Ваней, заметила, что он бегает к Майе Михайловне, вспомнила о тесном контакте Николаевой с владелицей сыскного предприятия, поняла, кто влез в квартиру Лаврова, и сообщила о своих выводах Николаю Петровичу. А еще ты регулярно подслушивала, о чем Майя беседует с Ваней, – подходила к коттеджу и садилась под окном кухни. Николаева всегда в любую погоду, даже в мороз, держит приоткрытой форточку, ветеринар сказал ей, что Рудольфу Ивановичу необходим свежий воздух. Таким образом ты стала свидетелем моего разговора с Ванечкой. Мальчик уловил шум со двора и забеспокоился. Но я ничего не услышала и, думая, что у Вани совсем плохо с нервами, вызвала из клиники Розу. Только паренек не сумасшедший, ты небось наступила на ветку или чем-то скрипнула. Понимаю, ты старалась ради друга. А тебе не пришло в голову, что ты покрываешь убийцу?

Инна втянула воздух носом, я тем временем продолжала:

– Хорошо, пусть несчастный Павлик умер от болезни. Но Аня? А Светлана Перепечкина, которая попала под колеса машины сразу после того, как поговорила с Иваном? А затем Майя Михайловна? Николаева сначала падает на ровном месте, затем у нее случается инфаркт, причем после посещения мужчины, который назвался в больнице ее сыном. Кончина Регины тоже подозрительна – молодая женщина в расцвете сил уходит на тот свет от сердечного приступа. Неужели не понятно, что Лавров педантично убирает тех, кто может рассказать Ивану правду о его сестре-близняшке?

– Бред, – прошептала Корсакова.

– Да ну? – ехидно засмеялась я. – Они все погибли сами по себе? Ладно, теперь посмотрим, что происходит с Ваней. Его вдруг начинает тошнить, ему очень плохо физически, но едва он оказывается в клинике, симптомы исчезают. Похоже, паренька дома травили. Почему результаты анализов Вани переполошили Бориса Павловича, главврача и друга Лаврова, а? Что там обнаружилось? Это был такой план – кормить ребенка наркотиками, не давать ему общаться с девушкой, довести до самоубийства, а потом сказать: «Ах, ах, сын так и не пережил смерть мамы», затем жениться на Юлии? И зачем вы наябедничали Лаврову про любовь Ванечки и Насти?

Маневин внимательно слушал меня и кивал.

Инна вскочила.

– Думаете, мне легко? Я тащу на плечах воз чужих тайн и давно от них устала. Но Николай сделал для меня много хорошего. После того как Вадик пять лет назад разбился насмерть на машине, Коля всегда поддерживал меня. Он поговорил с Борисом, после чего я получила место на ресепшн с прекрасным окладом. Тяжело после смерти мужа жить в той квартире, где ты была счастлива. Лавров помог мне сменить апартаменты, перевез мои вещи. В конце концов, именно Николай познакомил меня со своим бывшим пациентом генералом Лузгиным, и мы с ним скоро сыграем свадьбу. Получается, Коля – мой ангел-хранитель. Ну, как я могу его предать?

– Он убийца, – напомнила я.

– Нет, – заплакала Инна, – вы просто ничегошеньки не знаете.

Из кармана Корсаковой полилась звонкая трель. Она вытерла слезы и достала мобильный.

– Николаша, ты где? А я тут… ну… э…

Маневин быстро выхватил у нее телефон и, прежде чем я успела пресечь его инициативу, громко произнес в трубку:

– Добрый день, Николай Петрович. С вами беседует профессор Феликс Жанович Маневин. Я нахожусь в доме Майи Михайловны Николаевой. Здесь же присутствует Инна Корсакова, разговор у нас идет на важную для вас тему. Госпожа Корсакова пытается внятно объяснить, почему вы убили дочь Аню, родную сестру своего сына. Думаю, вам, как основному фигуранту дела, необходимо присоединиться к нашей компании. Где вы находитесь? На ресепшн в клинике неврозов? Прекрасно. Да, пожалуйста, предупредите коллег Инны, что она пока не вернется. Придумайте какую-то причину… ну, допустим, Корсакова поскользнулась, упала, испачкала одежду, пошла переодеваться. Мы вас ждем. До встречи.

Только на этом этапе беседы я обрела способность двигаться и попыталась выхватить у Феликса трубку. Он спокойно положил отключенный сотовый на стол и потер руки.

– Через пару минут мы увидим главное действующее лицо этой трагедии.

Корсакова уткнула лицо в ладони и снова разрыдалась.

– Ну ты даешь! – неодобрительно воскликнула я. – Так нельзя!

– Почему? – искренне удивился Феликс. – Вместо того чтобы ходить вокруг да около, гадать на бобах, лучше прямо спросить у человека.

– Отличная идея, – язвительно перебила его я. – Вот сейчас сюда войдет Лавров, про которого я знаю, что он жестокий преступник… И что дальше?

– Преступник должен сидеть в тюрьме, – перефразировал крылатую фразу Маневин.

Я разозлилась.

– «Глеб Жеглов и Володя Шарапов за столом засиделись не зря, Глеб Жеглов и Володя Шарапов ловят банду и главаря»[19]. Спорить с этими словами не хочется. Но нельзя посадить человека, опираясь лишь на то, что ты уверен в его виновности. Нужны улики, доказательства, свидетели. Понимаешь, что ты наделал?

– Пригласил врача для спокойной беседы, – пожал плечами Феликс. – Я не считаю его серийным маньяком. Очень внимательно слушал все твои рассуждения, и у меня появились вопросы. Ну, например, если Лавров задумал отравить Ваню, зачем запер его в клинике неврозов? Подростка следовало оставить дома – там подсыпать яд легче, чем в больнице. По какой причине Николай Петрович запретил передачи сыну в палату? Глупое поведение для современного Борджиа[20].

Но я не слушала Маневина.

– Сейчас Лавров позвонит в дверь. Ты его спросишь: «Вы убили Аню?» И что он ответит? Полагаешь, Николай признается? Да он вообще сюда не придет! Он помчится домой и постарается замести следы. Ваня в опасности, нам…

– Вообще-то я уже здесь, – произнес приятный баритон.

Я резко обернулась и увидела на пороге кухни стройного темноволосого мужчину в джинсах и пуловере.

– Коля… – простонала Инна. – Я не хотела, я…

– Знаю, милая, – остановил ее доктор. – Извини, что втянул тебя в неприятности. А на ваш вопрос, Дарья, у меня есть ответ: я никого не убивал.

– Почему я не удивлена вашими словами? – скривилась я. – Поражает только факт вашего появления здесь, господин Лавров. Кстати, как вы попали в дом?

– Дверь была открыта, – пожал он плечами, – я потянул за ручку и вошел.

– Даша, ты опять не повернула ключ в замке, – вздохнул Феликс. – Николай Петрович, вам не кажется, что нам пора откровенно поговорить? Иван, Дарья и Майя Михайловна Николаева считают вас преступником. Но я…

– Майя Михайловна узнала правду, – остановил его Лавров. – В документах, которые хранятся у меня в тайнике, есть история болезни Ивана. Я не толкал Николаеву, не покушался на ее жизнь. Да, Инна по моей просьбе следила за Ваняшей и услышала его разговор с Майечкой, тот самый, когда Николаева сказала: «Через пару дней я все тебе объясню, мне осталось собрать совсем немного документов». Корсакова сразу позвонила мне. Я испугался. И тут последовал вызов от Майи Михайловны, которая предложила встретиться в городе. Мы увиделись в небольшом ресторане и побеседовали. Должен сказать, что старушка активна, умна, сострадательна. Уникальная женщина! Она сказала: «Нужно сообщить Ване правду. И будет лучше, если это сделаю я. Подросток считает вас убийцей, поэтому не поверит вам, тем более что истина окажется для него шокирующей». И я согласился с ее предложением. Майя при мне послала Ивану эсэмэску и поехала домой. Встречу моему сыну она специально назначила в тот же день, когда мы общались, только на вечер – хотела подготовиться к непростой беседе. Но до коттеджа Николаева так и не доехала, упала и травмировала лодыжку. Конечно, аргумент, что по своему воспитанию и психологическому складу я не способен на убийство, вас не убедит. Но подумайте: зачем мне лишать жизни женщину, взявшуюся решить самую огромную проблему моей жизни? Вас не удивило, что Инна, которую я попросил взять из стола Майи папку, знала, где находится тайник? Николаева никому не сообщала, где он оборудован.

Я вспомнила: Ваня говорил, что не знает, куда Майя Михайловна положила папку, предлагал обыскать коттедж. Значит, Корсакова, незримо присутствуя при беседе Николаевой с мальчиком, не могла услышать о двойном дне ящика секретера.

Лавров кивнул.

– Вот, Дарья, наконец, сообразила – я говорю правду. А мне Майя указала местоположение папки. У Николаевой потрясающая интуиция! Собираясь уходить, она внезапно обронила: «Коля, у меня возникло предчувствие скорой беды. На всякий случай запомни, где спрятаны бумаги. Вдруг со мной что случится? Нельзя, чтобы документы попали в чужие руки. Я уже не молода, вдруг упаду, разобью голову, попаду в больницу надолго? Ты тогда сразу в мой дом иди. На ресепшн есть вторые ключи, я их там давно в шкафчике спрятала. Не хочется, чтобы дверь ломали, если со мной что-то случится». И ведь правда старушка упала, повредила по дороге домой ногу!

– Я не знала про твои отношения с Майей, – обиженно протянула Инна, – считала ее подлой бабкой! Мне ты ничего о беседе с ней не рас сказал.

– Прости, – вздохнул Николай Петрович, – элементарно не успел. Я услышал про несчастье на следующий день после того, как оно произошло. Мы планировали так: я приеду сюда вечером, Майя позовет Ивана, и мы втроем все обсудим. Я в районе обеда позвонил Николаевой, дабы удостовериться, не меняется ли наш уговор, она не отзывалась ни по одному телефону. Потом трубку в коттедже сняла незнакомая женщина, которая сообщила, что Николаева лежит с травмой.

Лавров повернулся ко мне.

– Полагаю, это были вы?

Я кивнула и задала свой вопрос:

– А вы приходили в центр «Хирургия» к Майе, принесли ей фрукты? После вашего ухода у Николаевой и случился инфаркт.

Хирург нахмурился.

– К сожалению, у пожилых людей бывают проблемы с сердцем, в особенности после травмы. Хотя, когда я покидал палату, ничто не предвещало беды, Майя рвалась уехать домой, хотела, чтобы мы наконец побеседовали с Ваней, я ее убедил спокойно лечиться, пообещал, что на следующее утро привезу сына к ней, в «Хирургию», и разговор состоится прямо в палате. Хорошо, что я знал, с каким медцентром у нее заключен контракт на услуги, она сама мне об этом к слову сказала. Поэтому мне было известно куда ехать. Еще подумал тогда: если увижу, что с Николаевой плохо обращаются, перевезу ее в клинику, которую возглавляю сам.

– Это характеризует вас как сострадательного человека, – заметил Маневин. – Но объясните нам в конце концов, куда подевалась Аня?

Лавров секунду помолчал, потом начал рассказ.

Глава 34.

В районе полуночи мы с Феликсом и Николаем Петровичем поехали на квартиру к Лаврову.

– Боюсь начинать беседу с Иваном, – вдруг признался врач.

– Иного выхода нет, – мягко произнес Маневин. – Мальчик считает вас отчимом и жестоким убийцей. Вы же понимаете, как такие мысли действуют на неокрепшую психику подростка?

– Ну да, – вздохнул Лавров. Затем воскликнул: – Все-таки мне не удалось сохранить тайну!

– Вы очень старались, – сказала я. – Представляю, как вам трудно было обратиться к монахине Аполлинарии.

– Мать свою я не помню, – печально произнес хирург. – Отец о ней ничего не рассказывал, упомянул лишь вскользь, что она умерла вскоре после моего появления на свет. Лет до двенадцати я был вполне удовлетворен этой информацией, но потом вдруг заинтересовался: а где могила мамы? У нас в классе учился мальчик Петя, чьи родители погибли в автокатастрофе, так бабушка водила его на погост в дни их рождения и смерти. Отец на мой вопрос ответил: «Мы раньше жили на Сахалине. Там твоя мама и похоронена».

Лавров поморщился и продолжил:

– Правду я узнал значительно позднее. Оказалось, что Мария Алексеевна ушла из семьи, приняла монашество. Я пытался забыть о матери, но все равно думал о ней. Потом я оперировал отца Никодима и подружился с ним, а тот, абсолютно не зная мою историю, несколько раз рассказывал о матушке Аполлинарии, хвалил ее, описывая, как трепетно она относится к сиротам, твердой рукой ведет дела в приюте. Меня так и подмывало крикнуть: «Что же сия святая особа бросила собственного сына?».

– Но когда понадобились документы, объясняющие, откуда у вас появился Иван, вы отправились к ней, – протянул Феликс.

– Ну, я знал от отца Никодима, что приют сирот сгорел, – кивнул хирург. – Архив погиб в огне, а вот печать, по словам Акулины, с которой я осторожно побеседовал, уцелела, Аполлинария всегда носила ее на булавке в кармане. Одна сотрудница приюта умерла, другая глухонемая, третья совсем дряхлая, они не могли ни с кем общаться и рассказать, что у них под опекой не было никакого Ивана. Оставались лишь Аполлинария и Уля. Акулина согласилась подтвердить, что Ваня рос под присмотром монахинь. И я поехал к родной матери, сказал ей: «Никогда тебя более не побеспокою, но у меня вот какая беда. Нужны документы, свидетельствующие, что Иван был воспитанником монастырского приюта и мы с Региной его усыновили». И она все сделала, собрала весь пакет бумаг. Уж не знаю, к кому мать обращалась, чем расплачивалась. А свидетельство о смерти Ани я купил у работницы загса, с которой меня свела моя бывшая пациентка. Она знала только, что я нуждаюсь в помощи человека, который имеет отношение к книге записей актов гражданского состояния, и познакомила меня с алчной чиновницей.

– Родинки у Ивана на руке вы спешно удалили, чтобы, не дай бог, кто-нибудь еще, кроме Перепечкиной, не обратил на них внимание? – спросила я, заранее зная ответ.

– Правильно, – подтвердил Николай Петрович. – И очень корил себя, что раньше не додумался убрать их, ведь это яркая примета. Но понимаете, мы уехали с Новодонской много лет назад, и мне в голову не могло прийти, что на Ванином пути возникнет Светлана. Такое ощущение, что встречу мальчика и этой бабы подстроил сам дьявол. Да и со мной сатана, словно с игрушкой, забавлялся – рядом постоянно оказываются женщины, у которых начинаются проблемы с психикой. Наташа, Регина, а теперь и у Юлии нервный срыв. Кто мог предположить, что Настя такое выкинет!

– Правило бездарных гласных… – обронил Феликс.

– Ты о чем? – удивилась я.

– Помнишь, как надо писать безударные гласные? – вдруг спросил Маневин. – Допустим, слово «гора». Оно произносится как гАра.

– Программа то ли первого, то ли второго класса, – улыбнулась я. – Надо так изменить слово, чтобы на сомнительную букву упало ударение. «Гора́» – «го́ры». Очень просто. Ты решил проверить мое знание грамматики?

Маневин повернулся к Николаю.

– Со мной в классе учился Гриша, добрый мальчик, но не очень понятливый. Григория будто заклинило на правиле, которое он называл «правило бездарных гласных». Учительница злилась, она полагала, что Гриша издевается над ней. Но он никак не мог запомнить, что буквы безУдарные. И что бы вы думали? На всех экзаменах, даже в десятом классе, ему попадались билеты про безударные гласные. Любой из нас был бы счастлив вытащить такой легкий вопрос, но он доставался Гришке, и он говорил: «Правило бездарных гласных – это…» Дальше отвечать ему не разрешали, ставили неуд и назначали переэкзаменовку, на которой ситуация повторялась, как по заказу. Я давно понял: правило бездарных гласных срабатывает у каждого. Чего боишься – то и случится. Я, например, опасаюсь поездок за границу, мне некомфортно в чужих странах, даже в расслабленном Париже. И что? Я постоянно мотаюсь по миру.

– И у меня срабатывает правило бездарных гласных, – встряла я. – Уже после первого развода я поняла, что не стоит более выходить замуж, вскоре после свадьбы я захочу удрать от мужа. И что? Четырежды ходила в загс!

Феликс быстро взглянул на меня, и я прикусила язык. Однако, не совсем удачно выступила в присутствии жениха…

– А я после того, как появился на свет Павлик, более всего страшился родить еще одного больного ребенка, – признался Николай. – Сами видите, что получилось.

– Мы приехали, – сообщила я.

* * *

Увидев нашу компанию, Ваня впал в истерику. Но Николай Петрович сходил в кабинет, принес папку, протянул ее сыну и сказал:

– Здесь бумаги, которые собрала Майя Михайловна, это их она хотела тебе показать. Изучи спокойно документы, а потом я отвечу на все твои вопросы.

Иван схватил файлы и хотел убежать.

– Лучше сядь здесь, – попросила я, – мы не станем тебе мешать. Я приготовлю чай. Николай Петрович, где у вас заварка?

– В шкафу у холодильника, – ответил хозяин.

– Могу нарезать бутерброды, – предложил Феликс.

– Сейчас достану сыр, – подхватил Лавров. – Хлеб на подоконнике.

Мы активно занялись ужином.

Минут через пятнадцать Иван подал голос:

– Тут лежит мой анализ крови из клиники неврозов. К нему приложены заключение токсиколога и комментарий Майи. Это правда? Зачем отец привел к нам Юлию с Настей, а? Зачем?!

Николай Петрович опустил голову, и я решила прийти ему на помощь.

– Твоя мама в течение многих лет находилась в депрессии. Она очень любила тебя, своего сына, и в твоем присутствии никогда не демонстрировала того, что творилось у нее на душе. Она не смогла бы объяснить ребенку, как ей плохо. Но, очутившись наедине с мужем, всегда начинала одни и те же разговоры: Аня умерла, как ужасно лишиться дочери. Николай Петрович уже был в подобной ситуации – его первая супруга Наташа свихнулась из-за того, что в семье родился неизлечимо больной мальчик. Он не мог бросить жену, но ему хотелось личного счастья. Однажды он встретился с Региной, твоей будущей мамой. У них завязался роман, на свет появилась Аня, девочка с врожденным дефектом. И все повторилось. Конечно, Регина не сошла с ума, как Наташа, она любила мужа, заботилась о нем, но никак не могла забыть Анечку и винила в том, что ее не стало, Николая Петровича. В конце концов он устал работать психотерапевтом.

– Ясно, – прошептал Ваня. – И чего?

Я погладила паренька по плечу:

– Твоя мама действительно умерла от инфаркта. Многолетняя депрессия не проходит даром, у Регины, несмотря на ее молодой возраст, было изношенное сердце. В вашем доме появилась Юлия, медсестра, которая работала с твои отцом. У них возник роман. Знаю, она тебе совершенно не нравилась, ты называл ее «прилипалой». Вероятно, Юлия в своей заботе перегибала палку, но она старалась показать любимому мужчине, как хорошо относится к его сыну, какой замечательной супругой ему станет.

– Она дура, – огрызнулся Ваня. – Я бы из дома убежал, если бы отец на ней женился.

Я кивнула.

– Вот, вот. Но Юлия очень хотела устроить свою жизнь.

– И ее поведение раздражало не только тебя, – перебил его отец. – Настя, дочка Юлии, начала ревновать. Ее бесило, что мать квохчет над чужим парнем, как наседка, бросается исполнять любые его желания, а родную дочь забросила.

– Настя хорошая, – защитил девицу Иван, – мы с ней отлично ладим.

Я опять погладила его по плечу.

– Она просто очень хитрая, умеет прикидываться и врет, не моргнув глазом.

– У Насти есть парень, аспирант-химик, – продолжал Николай Петрович. – Он подсказал ей, как избавиться от проблемы. Дал ей кое-какие порошки и жидкости, которые милая Настенька стала подмешивать тебе в еду.

– Они меня хотели убить? – ахнул Ваня.

Лавров сел рядом с мальчиком и обнял его.

– Клянутся, что нет. Хотели вызвать у тебя стойкие галлюцинации, бред. Они рассчитывали, что я помещу тебя в психиатрическую лечебницу, где ты останешься на долгие годы. Но у тебя появились другие симптомы: тошнота, рвота, понос. В конце концов ты очутился в клинике неврозов, где провели анализ крови, не такой, что делают обычно, и выявили наличие особых веществ. Я понял, что тебя дома травили, и немедленно запретил пускать к тебе посторонних, брал с собой только Юлию.

– И зря! – подхватила я. – Потому что «липучка» удвоила активность, стала готовить больному разносолы, таскала в клинику полные сумки. Настя разозлилась еще больше и решила «угостить» Ванечку новой порцией отравы. Названая сестричка приехала в клинику, прихватив вкусный кексик. Инна, администратор на ресепшн, ее не пустила, но Насте встретилась глупенькая медсестра Эля. Той страстно хочется замуж, и Насте, придумавшей на ходу историю про современных Ромео и Джульетту, которых разлучили злые родственники, не составило большого труда склонить Эльвиру на свою сторону. Та, нарушив распоряжение начальства, устроила вас в оранжерее. План Насти мог удастся, но Корсакова заметила, что исчез ключ от зимнего сада, и пошла туда. А ты в это время как раз угощался «заряженной» выпечкой. Дальше все ясно?

– Почему отец сразу не рассказал правду про Настюху? – возмутился Иван. – Притащил меня из клиники домой, запретил с кем-либо общаться, отнял телефон, данный Майей, компьютер, запирал меня, когда уходил, делал мне какие-то уколы… Ну что я должен был подумать?

Николай Петрович потер затылок:

– Прости. Я просто испугался, когда понял, что и в клинике тебе находиться небезопасно. Там всегда может найтись дура-медсестра, жадный охранник, корыстная нянечка, алчный врач. И еще я растерялся. Юлия валялась у меня в ногах, умоляя не сообщать о поступке дочери в полицию, клялась, что Анастасия не приблизится к тебе ближе чем на десять километров. Я разорвал отношения с ней и стал проводить детокс-процедуры. Очень надеялся, что ты съел не так много кекса.

– Надо было сказать правду! Всю правду! До конца! – закричал Иван. – Правда всегда лучше любого обмана!

– Отец опасался, что ты испытаешь слишком сильный стресс, – встал на защиту Лаврова Маневин. – После твоей встречи с Перепечкиной…

– Светлана просто попала под машину, – перебил Лавров, – была сильно пьяна. Это совпадение, что продавщица мороженого умерла вскоре после беседы с тобой.

– Ну, от нее и во время нашего разговора пахло перегаром, – нехотя признал Иван. И показал на папку: – Я видел, тут есть копия отчета гаишников, у пострадавшей в крови полно алкоголя. Ой, что-то у меня голова кружится… Значит, Аню никто не убивал? Ее вообще не было?

– Да нет, Аня появилась на свет, – мягко сказала я, – но сейчас ее нет. Девочка жива, но… уже не девочка.

– Аня – это ты, Ваня, – наконец-то смог выговорить Николай Петрович. – Наш с Региной ребенок появился на свет гермафродитом.

Глава 35.

Ваня шарахнулся от отца, а я быстро обняла его.

– Так иногда случается – малыш рождается с признаками и мужского, и женского пола, в остальном он здоровенький, никаких патологий.

– При современном уровне развития медицины эта проблема решается довольно легко, – вступил в разговор Маневин. – Требуется сделать несколько операций, и успех гарантирован. Но всегда возникает вопрос: кто ребенок на самом деле? Мальчик или девочка? Получить ответ в родильном доме практически невозможно. Иногда родители, очутившись в таком же положении, как Николай и Регина, говорят: «Мы всегда мечтали иметь сына». И они получают младенца желаемого пола. Но со временем становится понятно, что совершена трагическая ошибка. А пути назад уже нет. Поэтому врачи предпочитают не торопиться.

Лавров-старший пересел на диванчик.

– Чтобы сделать правильный выбор, нужно учесть множество факторов, провести не одно исследование. Да, спешить нельзя, но и медлить тоже, малыш ведь растет, начинает осознавать себя как личность. В большинстве случаев доктора советуют выбрать для ребенка женский пол, такая операция чисто технически проще. В твоем случае постепенно стало понятно: у нас мальчик. Я радовался, потому что мне очень хотелось сына, Ваню, а вот Регине – дочку, Аню. Мама с момента твоего рождения называла тебя Анечкой, почти все время одевала как девочку. А я пошел у нее на поводу. Но очень скоро в Анечке стали проступать признаки Вани: она была непоседлива, моторна, дралась с детьми, наотрез отказывалась от кукол, предпочитала играть с машинками. И исследования врачей подтверждали: у нас мальчик.

– Из девчачьих игрушек у тебя был лишь медведь Пафнутий, – подхватила я. – Регина упорно не хотела признать правду, ей нужна была Аня. Мать упорно наряжала ребенка в платьица, прицепляла на голову бант. Николай Петрович тогда еще жил с Наташей, появлялся на Новодонской раз в неделю…

– Когда я переодевал Аню в брючки, – перебил меня хирург, – Регина начинала плакать. Вопреки здравому смыслу она настаивала на девочке. Я старался успокоить ее, понимал, как ей тяжело. Твоя бабушка, узнав, кто родился, потребовала оставить младенца в больнице. Регина отказалась, и Валентина Гавриловна прокляла ее вместе с малышом, прекратила отношения с дочерью. Когда консилиум врачей принял решение в отношении будущего пола ребенка, тебе стали давать особые лекарства. Я не доверял отечественным препаратам, доставал импортные, что было рискованно. Один раз мне привезли новое средство, а ты выдал бурную аллергическую реакцию, температура зашкалила за верхний предел. Так что все шло негладко и непросто. Но основная проблема коренилась в твоей матери. Умом Регина осознавала, что придется расстаться с дочкой, поэтому нещадно баловала Аню, превратив тебя в отвратительного капризника. Жена опасалась, что кто-нибудь узнает правду, поэтому ты не посещал садик, у нас не было ни няни, ни домработницы, только учительница английского, причем уроки проводились в присутствии мамы. И ты всегда, в любую погоду, даже дома, ходил в колготках.

Николай Петрович тяжело вздохнул, вспоминая то трудное время. Затем продолжил:

– Операцию надлежало сделать в полтора-два года. Психологи предупреждали, что позже у ребенка могут возникнуть личностные проблемы. Но едва я заводил речь о хирургическом вмешательстве, как Регина начинала рыдать: «Не дам убить мою девочку!» В результате на операционный стол ты попал четырехлетним. Я понял, что жена никогда не перестанет истерить, и буквально силой увез тебя в больницу. С того дня наши отношения испортились. Супруга обвинила меня в убийстве дочери, говорила, что я очень хотел сына, всю ее беременность твердил: «У нас будет мальчик!».

Я отвела взгляд. Эти слова хирург говорил и Бибикову. Юрий даже предостерег Лаврова, посоветовал ему так уж категорично не рассчитывать на сына. Мол, что, если на свет появится девочка? Но Николай Петрович не испытывал ни малейшего сомнения в том, что родится сын. А УЗИ жене он делать не разрешил.

– Мы отдалились друг от друга, – рассказывал Лавров дальше, – жили вместе лишь ради тебя. Я уничтожил все следы Ани, купил справку о ее смерти. Так, на всякий случай. Вдруг кто вспомнит про девочку? А тебе документы сделал, будто ты был воспитанником приюта. Я боялся, как бы до тебя не дошла правда – она могла тяжело ранить ребенка, заставить его почувствовать свою неполноценность. Но все же меня не оставляла надежда, что Регина со временем утешится. Твоя мама очень любила тебя, и я полагал: она перестанет рыдать по ночам, вспоминая дочь. Аня-то жива, никуда не делась, просто существует в обличии Вани. Но нет. После того как Валентина Гавриловна, потеряв от старости рассудок, попала в дом престарелых, ее младшая дочь Людмила уехала в Англию. А Регина поставила на могиле отца табличку с датами жизни и смерти Ани и ходила туда рыдать. К сожалению, я об этом узнал с большим опозданием. Ну и, конечно, твоя мама опасалась, что рано или поздно правда вылезет наружу. Поэтому, когда ты рассказал о встрече с Перепечкиной, Регина слишком сильно разволновалась. Мы в очередной раз поругались, и у нее случился фатальный сердечный приступ.

– Я Аня? – прошептал Ваня. – Не верю.

– У тебя на боку должна быть небольшая отметина, – подсказала я. – Однажды на Аню случайно попала капля кислоты. Задери рубашку и посмотри. А еще медведь Пафнутий, его любила Анечка.

– Нет, он мой, – уперся Иван, – личный. Его мне мама подарила, не помню когда.

– Внутри Топтыгина лежит медальон с изображением Пантелеймона Целителя, его туда зашила Акулина, – пояснила я. – Регина уезжала с Новодонской в спешке и забыла игрушку. Тебя прооперировали, ты стал требовать Пафнутия и… Вот черт!

– Что? – в один голос спросили Николай и Феликс.

Я повернулась к Лаврову.

– В свидетельстве о смерти Ани стоит двадцать седьмое января. Полагаю, тогда была сделана операция?

Лавров кивнул.

– Да. Почему вас это насторожило?

Я ответила:

– Акулина рассказывала мне, как вы двадцать девятого января попросили ее забрать из квартиры на Новодонской медведя. Дату Звонарева запомнила, потому что это ее день рождения, который ей не с кем справлять. Если Аня скончалась двадцать седьмого, как она могла через два дня требовать Пафнутия? И я ведь испытала беспокойство, когда услышала про двадцать девятое, но не поняла, что именно меня царапнуло. Только сейчас догадалась: умершей малышке медвежонок ни к чему.

Ваня вскочил.

– Пойду в ванную, посмотрю, есть ли на боку шрам!

– Сходи, дружок, – вздохнул Феликс, – он точно там. А Пафнутия распарывай аккуратно по шву, чтобы потом легче зашить было.

Иван кинулся в коридор.

Я тоже встала.

– Мы, пожалуй, поедем, уже очень поздно. Для меня остались непонятными две вещи. Кто устроил погром на кухне? Куда подевался мой айпад? Корсакова клянется, что не имеет ни малейшего отношения ни к одному из событий. Да, она подслушивала под окном нашу беседу с Ваней, а потом, использовав запасную связку ключей от коттеджа, оставленную Майей на ресепшн, забрала папку, но больше в дом не входила и на кухне не безобразничала. Так где же мой планшетник?

– Завтра куплю вам новый, – предложил Николай Петрович.

– Спасибо, я сама могу приобрести гаджет, – отмахнулась я. – Вопрос в другом: кто и зачем хозяйничал в особняке Николаевой?

* * *

– Можно я останусь переночевать? – робко поинтересовался Маневин, когда мы очутились в прихожей домика Николаевой.

– Естественно, да, – кивнула я. – Сейчас… Тсс!

– Что такое? – напрягся профессор.

– Слышишь странный писк? – шепотом осведомилась я.

Маневин замер и тоже согласился:

– Да. Он доносится из шкафа в коридоре, где я прятался.

Я храбро приблизилась к гардеробу, отодвинула панель и воскликнула:

– Рудольф Иванович! Ты так и лежишь тут? Вставай… Мамочки!

– Что? Что такое? – бестолково засуетился Феликс.

– Там новорожденные котята! – закричала я.

– Фу! – выдохнул Маневин. – Экое удивление, кошки иногда рожают.

– Рудольф кот, – напомнила я. – Ой, какие хорошенькие! Раз, два, три… Шесть штук, все черные, как угольки.

– Значит, он кошка, – засмеялся Феликс. – Владельцы иногда пол любимцев путают.

– Только не Майя Михайловна, – возразила я. – Рудольфу Ивановичу давно сделали операцию, он на самом деле… как бы это сказать… бесполый.

Маневин встал за моей спиной.

– Милые малыши. Ну, вероятно, ветеринар был не очень внимателен и…

– Мяууу, – раздалось из коридора.

Мы разом обернулись.

На пороге комнаты сидел любимец Майи Михайловны. Я молча взглянула на кота, потом на кошку, снова на кота и на кошку и подпрыгнула.

– Ошейник! У счастливой матери он зеленый, а у Рудольфа голубой. Когда я приехала к Майе, в какой-то момент потеряла ее «сыночка». Подумала, что котяра удрал из дома, пошла на улицу, обнаружила его на скамейке, почему-то без ошейника со стразами, принесла кота в коттедж, взяла запасной зеленый ошейник и надела на Руди. Совершенно не сомневалась, что вижу Рудольфа Ивановича, найденыш был черным и толстым, как питомец Майечки.

– А он оказался беременной кошкой, – сдерживая смех, констатировал Феликс.

– Вот почему кот то набрасывался на еду и нежно мурлыкал мне, то отворачивался от миски и был надменным с временной хозяйкой, – догадалась я. – Господи, бедный Рудольф! Он в конце концов стал просить у меня консервы, а я ему отвечала: «Хватит, ты уже слопал две банки». Дорогой, прости! Хотя есть и хорошая новость: ты похудел. И что теперь делать? Нельзя же выставить на улицу мать с новорожденными детьми…

– Надо устроить кошке и ее деткам уютное гнездышко, – оживился Маневин, – пусть пока тут живет.

– Очень надеюсь, что Николаева никогда не узнает правду, – вздохнула я.

Феликс неожиданно повернулся и ринулся на кухню. Я закрыла шкаф, пошла за ним и увидела, как он, опустившись на колени, шарит рукой под диванчиком. Наконец он вытащил из-под дивана мой айпад, сдул с него пыль и объявил:

– Ты прекрасный человек, умница-красавица, но ведение домашнего хозяйства не твой конек. Ты же не протираешь каждый день пол в доме?

– Нет, – ответила я. – А разве надо? По-моему, вполне хватит сделать уборку… э… ну, в общем, когда станет не очень чисто. Зачем елозить тряпкой по полу постоянно? В жизни есть куда более интересные и важные вещи.

– И все же под диванчик иногда полезно заглядывать, – усмехнулся Феликс.

– Как ты догадался, что айпад там? – запоздало удивилась я.

– Подумал, что двум животным ночью пришло в голову выяснить отношения, – ответил профессор. – Кот и кошка подрались, опрокинули банки, вспрыгнули на стол, где лежал айпад, сбросили его на пол. Планшетник скользкий, легкий, вот и уехал под диван. Никогда не надо ничего усложнять. Самые загадочные события, как правило, имеют простое объяснение.

Эпилог.

Вскоре Майя Михайловна пошла на поправку и вернулась домой до того, как котята достигли двухмесячного возраста. Увидев пушистую банду, носящуюся по особняку, Николаева застыла.

Сергей, который привез мать из клиники, поступил так, как делает большинство мужчин, сообразивших, что они сейчас окажутся в центре семейного скандала. Он хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул:

– О черт! Забыл в машине очень нужную вещь.

А затем исчез за порогом.

Ритуля посмотрела на меня, и я забормотала:

– Кошечка… вот она… такая… симпатичненькая… Рудольф счастливый папа…

– Да, да, – начала отчаянно врать Гребнева, – мы выяснили, это возможно. Операцию Рудольфу Ивановичу сделали некорректно, вот они с Муськой и народили деток.

Я опустила глаза. Майечка не дура, сейчас нам с Ритой достанется на орехи и конфеты. Может, еще и на пряники хватит.

– Ее зовут Муська? – брезгливо спросила Майечка.

– Ага, – по-детски подтвердила я. – Ну… нам так кажется…

Николаева вздернула подбородок.

– Слушайте меня внимательно. Отлично знаю, как вы ко мне относитесь, обе.

– Мы вас любим, – быстро сказала Ритуля.

– Не сомневаюсь, – хмыкнула Майечка, – но я случайно услышала, как кое-кто, не стану указывать на данного человека пальцем, говорил: «Старуха обожает держать пальцы китайским веером».

Рита начала краснеть.

– Ну, так вот, – продолжила Майя, – можете считать меня противной бабкой, которая обожает складывать пальцы этим самым китайским веером, но жену моего Рудика не могут звать, как оторву из подвала. Она будет Беатриса. Имена детям дам позднее. Хм, Рудольф и Беатриса… Очаровательно!

Я не поверила своим ушам:

– Вы оставите кошку себе?

– Ну конечно! – всплеснула руками Николаева. – Разве можно разрушить счастье Рудольфа Ивановича? Кстати, он прекрасно выглядит, глаза горят, шерсть блестит. Прямо расцвел.

– Верно, – поддакнула я. – Кот подружился с Муськой… простите, с Беатрисой… теперь они всегда вместе, едят из одной миски, спят в обнимку.

– У них явно любовь, – засмеялась Майя Михайловна. – О! Я устрою свадьбу! Так, надо позвонить Галине Анатольевне, пусть сошьет костюмы. Котяток я раздам в хорошие руки. Сама проверю условия, съезжу к тем, кто захочет взять ребенка от Рудольфа, посмотрю, какая квартира, что за люди. Себе оставлю одного. Нет, двух, а то одному внучку будет скучно. Где телефон?

Майечка понеслась на кухню, Рита за ней. Я вышла на улицу, увидела Сергея и рассмеялась.

– Можешь вернуться, Майечка собралась шить подвенечное платье.

Сережа разинул рот.

– Для Риты?

– Нет, – продолжала веселиться я, – есть более важная кандидатура, ВИП-персона. Беатриса.

– Это кто? – поразился Николаев.

Я показала на дверь коттеджа.

– Иди, иди, сам увидишь.

– Только Беатрисы нам не хватало! – возмутился приятель. – Майечка кого-то пригласила пожить у нее? Очень похоже на мою маму. Вы с ней, Дашута, просто два сапога пара, вечно у вас в домах народ толчется.

– Ну нет, – решительно ответила я, – раньше, не стану отрицать, случались на Ложкино набеги разных людей, но теперь я научилась говорить незваным гостям «нет». И никогда больше не поселю у себя посторонних.

– Никогда не говори «никогда», – хмыкнул Сергей и пошел в дом матери.

Я села в машину. Все, сейчас порулю в Ложкино, лягу в гостиной на диван, возьму в руки новый детектив Смоляковой и почитаю до восьми. Где-то в начале девятого приедет Феликс, будем с ним ужинать… У Маневина ремонт, в его квартире сносят стены, он временно поселился в моем доме.

Резкий звонок мобильного заставил меня вздрогнуть. Я вынула трубку и радостно сказала:

– Привет, милый!

– Извини, сегодня не получится встретиться, – быстро проговорил Феликс.

Я насторожилась. Если Маневин забыл поздороваться, значит, у него что-то случилось. Я спросила:

– Все в порядке?

– Не совсем, – после паузы ответил он. – У Глории сгорела квартира.

– Как? – ахнула я. – Почему?

– Пока не могу ничего объяснить, – пробормотал Феликс. – Вспыхнуло на третьем этаже, пламя в секунды добралось до четвертого, где находится квартира мамы, перекинулось на пятый, там жилье Зои Игнатьевны. И вот мы втроем сейчас смотрим на пепелище. Здание старое, постройки начала двадцатого века, архитектурный памятник. Перекрытия у него деревянные.

– Ужас… – прошептала я.

– Извини, ужин придется отложить, – повторил Феликс. – Надо решить, куда нам пристроиться. На беду, у меня в квартире ремонт, ты в курсе, потому я временно и поселился у тебя. В моих хоромах только-только снесли стены. Сейчас буду обзванивать гостиницы, а завтра обращусь к риелтору, пусть подыщет съемное жилье и…

– Немедленно приезжайте ко мне, – перебила его я, – места всем хватит.

– Нет, нет, – отказался Маневин, – это не лучшее решение. Поверь.

– Сейчас уже вечер, – возразила я, – ты не в Париже, где отели на каждом углу и цена за номер не грабительская. Вы все едете в Ложкино и сегодня ночуете у меня. А там разберемся.

– Спасибо, – выдохнул Феликс. – Я никогда не забуду, как ты пришла на помощь в трудную минуту. Знаешь, надо во всем видеть хорошие стороны. Лишился жилплощади? Прекрасно!

– Что прекрасного в сгоревшей квартире? – удивилась я.

– Это повод переехать со старой жилплощади на новую, изменить свою жизнь к лучшему, – сказал Маневин. – Ладно, пока, побегу сообщу маме и бабушке о твоем приглашении.

Я осталась стоять с трубкой в руке. Телефон вдруг снова зазвонил, на этот раз из него раздался незнакомый голос:

– Вот вечно ты хочешь сделать людям добро! Даже тогда, когда тебя не просят! Берегись, Дарья, я тебя не прощу!

– Чего? – не поняла я. – Кто вы?

– Скоро увидимся, дорогая, и тебе это не понравится. Не стоило госпоже Васильевой менять все к лучшему, – прохрипело из мобильного. Потом послышались гудки.

Мне стало тревожно. Кто сейчас звонил? Зачем? Ладно, постараюсь забыть о неприятном разговоре, пойду посмотрю, есть ли в холодильнике продукты.

Я пошла на кухню, пытаясь выбросить из головы странный звонок.

Вообще-то я не принадлежу к числу людей, которые любят перемены, потому что прекрасно знаю: только измени свою жизнь к лучшему – и сразу поймешь, как хорошо было раньше.

Примечания.

1.

Мария-Антуанетта, королева Франции, супруга Людовика XVI, была в 1793 г. осуждена Конвентом и казнена на гильотине в Париже, на площади, которая сейчас называется площадь Согласия. – Здесь и далее примечания автора.

2.

Подробности читайте в книге Дарьи Донцовой «Лебединое озеро Ихтиандра», издательство «Эксмо».

3.

«Красный гид Мишлен» – самый влиятельный из ресторанных рейтингов. Имеет трехзвездочную систему оценки. Выпускается с 1900 г.

4.

Родий – один из самых дорогих металлов мира, ценится выше золота и платины.

5.

Старческая деменция – старческое слабоумие. Несмотря на название, может возникнуть и в раннем пенсионном возрасте.

6.

Серебряный век – период расцвета русской поэзии с 1880 по 1920 г., характеризуется появлением большого количества поэтов и поэтических течений.

7.

О том, как Даша познакомилась с Феликсом Маневиным, читайте в книге Дарьи Донцовой «Шесть соток для Робинзона», издательство «Эксмо».

8.

Болезнь Гюнтера или эритропоэтическая порфирия. Редкое наследственное нарушение метаболизма, ведущее к поражению кожи и гемолитической анемии. Заболевание практически не лечится, диагностируется в раннем детстве. Больные должны находиться в темноте, так как свет вызывает у них боль, редко доживают до подросткового возраста.

9.

Если женщина с отрицательным резусом прервет первую беременность, то в ее организме могут накопиться антитела, которые во время последующих беременностей помешают вынашиванию здорового ребенка.

10.

Кабаниха – главная героиня пьесы А. Н. Островского «Гроза». Она считала себя хранительницей порядка, исконных норм и правил жизни, искореняла любой намек на неподчинение домашних.

11.

Ажан – полицейский.

12.

Троецарствие – период времени в древнем Китае с 220 г. по 280 г. Импрессионисты творили в последней трети XIX – начале ХХ века.

13.

В середине 90-х годов прошлого века один новый русский спрашивает другого: «Почем галстук от Версаче брал?» – «За триста баксов», – гордо отвечает тот. «Лоханулся ты, браток, за углом их по пятьсот гринов дают», – говорит первый.

14.

Овца Долли – первый клон млекопитающих.

15.

Любовь, моя любовь, всегда любовь, любовь всегда, любовь – это жизнь, любовь, здравствуй! – искаженный французский.

16.

Болезнь Гюнтера еще называют порфирией, или болезнью вампиров.

17.

Da tales doses – латынь, в переводе «Дай столько доз». Сокращенно – Dtd. В рецепте после этой аббревиатуры указано, сколько лекарства должен продать аптекарь.

18.

Улицы Сент-Оноре и Фобур Сент-Оноре. На них располагаются флагманские бутики многих известных фирм, производящих одежду, обувь и аксессуары.

19.

Цитата из песни «Атас», которую исполняет группа «Любэ».

20.

Семья Борджиа – испанско-итальянский знатный род, расцвет его пришелся на эпоху Ренессанса. Члены династии совершили множество преступлений, в том числе отравлений своих врагов.