Папаша Горемыка.

I. РОДОСЛОВНАЯ, ИСТОРИЯ И ХАРАКТЕР ФРАНСУА ГИШАРА, ПО ПРОЗВИЩУ ГОРЕМЫКА.

Прежде чем влиться у Шарантона в Сену, Марна вьется, изгибается и скручивается, словно змея, греющаяся на солнце; едва коснувшись берега реки, которая должна поглотить ее, она делает резкий поворот и спешит вперед, удаляясь еще на пять льё. Затем она во второй раз сближается с ней, чтобы снова уклониться от встречи, и, подобная стыдливой наяде, лишь нехотя решает покинуть тенистые, утопающие в зелени берега и соединить свои изумрудные воды с большой сточной канавой Парижа.

В одной из только что упомянутых нами излучин Марна образует полуостров безукоризненной формы, на перешейке которого находится селение Сен-Мор; по соседству с ним раскинулись деревни Шампиньи, Шенвьер, Бонёй и Кретей.

В 1831 году почти весь этот полуостров принадлежал прославленному семейству Конде. Он был, о чем свидетельствует его название Ла-Варенна, одним из многочисленных заповедных угодий этого воинственного рода, у которого склонность или, точнее, неистовая страсть к охоте передавалась из поколения в поколение.

Вследствие своего необычного расположения полуостров у Сен-Мора оставался совершенно безлюдным вплоть до 1772 года, несмотря на близость города и на скопление людей и новых построек в его окрестностях. Широкая глубоководная лента, опоясывающая его, защищала обитавших там зайцев, фазанов и куропаток от сетей, силков, капканов и других орудий браконьеров; звери и птицы долгое время жили здесь почти в таком же спокойствии, как их сородичи в лесах Нового Света, но время от времени залпы ружей великосветских охотников, нарушавшие тишину, напоминали им, что они не более чем дичь, хотя и королевская дичь.

В 1793 году земли Ла-Варенны, ставшие национальными имуществами, были выставлены на продажу, но ее песчаная почва, равно как ее чахлые березовые и дубовые рощи, столь мало соблазнили перекупщиков, что, когда последний из Конде вернулся в 1814 году из эмиграции, он нашел полуостров еще более пустынным, чем тот был прежде. Однако если люди так и не заполонили Ла-Варенну в ходе своих переселений, то мохнатый и пернатый народец, прежде кишевший в ее полях и лесах, напротив, был безжалостно низведен до уровня постоянства.

Итак, в 1831 году — с этой даты, названной выше, и начинается наш рассказ — жилые постройки полуострова состояли всего-навсего из двух-трех уединенных домов и нескольких хуторов, где незадачливые арендаторы сеяли зерно, наблюдали как плодятся кролики и пожинали убытки; кроме того, там стояли хижины лесников и лачуга паромщика шенвьерской переправы.

Один из упомянутых нами домов продолжал существовать лишь благодаря исключительному великодушию его высочества принца де Конде.

Это был дом Франсуа Гишара, по прозвищу Горемыка.

Прежде чем поведать о том, как Франсуа Гишар обрел кров на берегах Марны, мы вкратце расскажем об этом человеке и поднимемся на несколько ветвей его генеалогического древа, поскольку и у Франсуа Гишара имелась родословная.

Правда, эта родословная не была ни запечатлена на пергаменте, ни усыпана арабесками, ни украшена гербовыми щитами, ни заверена Шереном или д'Озье. Напротив, родословная Франсуа Гишара являлась столь же по-библейски бесхитростной, как и родословная Авраама, но при этом не менее достоверной, ибо она благоговейно передавалась от отца к сыну вместе с наказом каждому отпрыску вписать в нее новую главу; и все Гитары столь неукоснительно исполняли этот святой долг, что, как не без гордости утверждал Франсуа, немногие дворяне могли бы, подобно ему, с полной уверенностью сказать, каким образом умирали их предки на протяжении одиннадцати поколений.

По правде говоря, все Гитары отдавали предпочтение неестественной смерти и столь искусно управляли собственной судьбой, что ухитрялись покидать этот мир одним и тем же способом, — вот почему, когда Франсуа Гишару задавали вопрос на данную тему, он неизменно отвечал: «Повешен!», «Повешен!», «Повешен!».

В самом деле, все его предки окончили жизнь на виселице — от Кома Гишара, который был повешен у креста Круа-дю-Трауар в 1473 году, в эпоху царствования славного короля Людовика XI, до Жозефа Пьера Гишара, который неминуемо снискал бы печальную славу последнего француза-висельника, если бы им не стал маркиз де Фаврас.

Однако не стоит слишком строго судить принципы и привычки рода Гишаров на основании трагической гибели представителей одиннадцати его колен; ведь если кого-нибудь из Гишаров вешали, то краснеть за это следовало скорее стражам закона, тогда как жертва могла по праву рассчитывать на снисхождение со стороны потомков.

Гишары были прирожденными браконьерами, подобно тому как принцы де Конде были прирожденными охотниками, о чем мы уже говорили. В возрасте четырех-пяти лет всякий маленький Гишар уже поглядывал с жадным блеском в глазах на королевских кроликов, поедающих капусту на грядках его отца; в семь-восемь лет ребенок начинал задаваться вопросом, не вправе ли он, учитывая количество овощей, постоянно оседающих в желудках четвероногих лакомок, отчасти претендовать на обладателей этих желудков; в восемь-девять лет мальчик окончательно убеждался в этом своем праве и, вознамерившись возвращать себе отцовскую капусту, где бы она ни находилась, расставлял повсюду небольшие силки из конского волоса или латунной проволоки; в девять-десять лет сорванец неведомо какими путями становился владельцем какого-нибудь огнестрельного оружия; в двенадцать лет он ловил зверей и птиц сетями, а в двадцать лет убивал всякую живность, которая оказывалась в пределах досягаемости его лука, арбалета или ружья — в зависимости от стадии прогресса в области производства оружия; наконец, когда любой Гишар достигал тридцати — сорокалетнего возраста, палач накидывал петлю ему на шею.

Однако не надо полагать, что жестокие уроки судьбы, которые получали все Гишары один за другим, пропадали даром для потомков неисправимых браконьеров. Смертная казнь оставляла после себя след, продолжавший благотворно воздействовать на последующее поколение. Как правило, сын повешенного люто ненавидел кроликов и падал в обморок от одного вида этих безобидных тварей, почти как Генрих Валуа при виде кошки или Цезарь при виде паука; несчастный не мог ни пронзить кролика стрелой, ни поразить его из арбалета, ни выстрелить в него дробью, ни смастерить по собственному почину сколько-нибудь пригодные силки из латунной проволоки. Из-за драматичной кончины отца всякая дичь делалась для сына табу, по выражению жителей Новой Каледонии; но, будучи в то же самое время не в состоянии избавиться от врожденной склонности Гишаров к грабежу, молодой человек отыгрывался на рыбах.

Он браконьерствовал уже не в лесах, как его отец, а на реках, и, когда в реках было недостаточно рыбы, переходил к прудам, от прудов — к садкам, а от садков — к рвам вокруг замков сеньоров, где водились гигантские двухсот— или трехсотлетние карпы, будоражившие воображение юноши и притягивавшие его, словно магнит железо; одним словом, шла ли речь о мохнатых, пернатых или чешуйчатых, дела неизменно принимали такой оборот, что в один прекрасный день какой-нибудь судья, прево или бальи вручал очередному Гишару то, что переходило к сыну по наследству от отца — а именно веревку, на которой того повесили.

И вот так, становясь то лесными разбойниками, то пресноводными пиратами, Гишары закончились на Франсуа, который жил в 1831 году и которым мы сейчас и займемся.

Отец Франсуа Гишара, как мы уже сказали мимоходом, стал последним представителем податного населения, отправленным на виселицу, которую феодализм великодушно даровал как исключительное право этому семейству. Он объявил войну и мохнатым и пернатым, четвероногим и птицам. Правда, поскольку после восшествия на престол Людовика XVI установления по надзору за охотой стали на редкость мягкими, он был вынужден, дабы не ронять чести предков, присовокупить к числу своих жертв, покрытых шерстью или перьями, и несчастных двуруких, под тем предлогом, что от каждого, кто носил бляху и треуголку, для него исходила угроза тюрьмы; однако, поскольку первопричина произошедшего несчастья оставалась все той: же, Франсуа, верный семейным традициям, поклялся отказаться от столь пагубного греха, как браконьерство в лесу, и столь опасного орудия, как ружьё. Поэтому мы и находим Франсуа Гишара обосновавшимся на берегах Марны, а не разыскиваем его в глубине лесной чащи, что было бы неизбежно, если бы призванием его отца была бы рыбная ловля, а не охота.

В 1794 году, примерно через три с половиной года после трагической кончины отца, Франсуа Гишар обосновался в Ла-Варенне.

Призванный в армию в 1790 году, Франсуа Гишар вернулся из Майнца, который он оборонял от войск Фридриха Вильгельма; после капитуляции французским солдатам разрешалось покинуть город с воинскими почестями, при условии, что в течение одного года они не будут служить в армии. В ту пору Конвент противостоял своре аристократов и королей, дружно ополчившихся на него; он счел, что не нарушит своих обязательств перед Пруссией, если направит защитников Майнца на усмирение грозной и разъяренной Вандеи.

Чтобы попасть из Майнца в Сомюр, надо было пересечь всю Францию.

Когда бил барабан, звучала труба и раздавалась «Марсельеза», Франсуа Гишар, следует отдать ему должное, ни в чем не уступал своим товарищам по оружию, но, к сожалению, сколь бы ожесточенными ни были военные действия, невозможно все время сражаться, а раздумья во время мирных передышек пагубно сказывались на его боевом духе.

К ним примешивались видения прошлого: они без труда завладевали бедной головой Франсуа Гишара.

Под влиянием этих видений он день ото дня все прохладнее относился к перестрелкам, засадам и битвам.

Поэтому, когда майнцские батальоны вошли в Ланьи, Франсуа Гишар, переходя через мост, бросил на реку взгляд, исполненный одновременно горечи и вожделения.

Было семь часов вечера, и рыба играла, по выражению рыбаков: резвясь и кормясь, она оставляла на поверхности воды множество маленьких кружков, изобилие которых давало четкое представление о количестве производивших их особей.

Франсуа Гишар тяжело вздохнул.

После этого вздоха он почувствовал укор совести, причина которого, разумеется, вызовет уважение к нему у далеких потомков.

Солдат подумал, что Конвент несколько легкомысленно относится к капитуляции; затем он пришел к заключению, что положение является куда более определенным, чем полагает досточтимое Собрание; наконец, он принял решение освободить своего командира, генерала Клебера, от одной десятитысячной части возложенной на его плечи ответственности; сделав вид, что он поправляет бесцветные и бесформенные лохмотья, заменявшие ему башмаки, Франсуа Гишар пропустил колонну вперед, спрятался под аркой моста и подождал, пока последний из тех, кто плелся в хвосте, не скрылся из вида; после этого он бросил в реку ружье и огненно-красную шапочку, отрезал ножом длинные полы своего одеяния, надел поверх этого своеобразного камзола полотняную рубашку и, таким образом, слегка преобразившись, спустился к воде, думая лишь о том, как бы отыскать при свете луны места, богатые рыбой.

В те смутные времена военная полиция не была слишком строгой по отношению к дезертирам и тем, кто уклонялся от воинской повинности, и, главное, не отличалась излишней прозорливостью: у нее хватало других забот.

Франсуа Гишар не испытывал ни малейшей тревоги из-за своего побега; наутро, после того как он расстался с доблестными соратниками, молодой человек с удилищем средней длины в руках сидел под ивой, которую по сей день еще можно увидеть выше вареннской переправы, и не сводил глаз с пробки, которая кружилась, будто в вальсе, на поверхности воды вследствие водоворота, облюбовавшего это место. Эта пробка служила поплавком для лесы, изготовленной из бечевки. Франсуа казался столь же спокойным и беззаботным, словно какой-нибудь буржуа из предместья Сент-Антуан, пришедший сюда вкусить воскресный отдых.

Вероятно, запах пороха, все еще пропитывавший руки бывшего бравого солдата, не слишком отпугивал рыб, ибо за несколько часов Франсуа Гишар наловил огромное количество уклеек, окуней, пескарей, лещей и плотвы и в тот же вечер продал свой улов одному трактирщику из Венсена.

Эта рыба стала для Франсуа Гишара тем же, чем должен был стать кувшин молока для Перетты.

Мы сказали: «должен был», так как Франсуа Гишар, более осмотрительный, нежели юная крестьяночка доброго Лафонтена (мы не без основания делаем ударение на слове «добрый»), не оставил на дороге свою драгоценную ношу, покрытую чешуей. Напротив, он без раздумий продал ее, тем более что в ту голодную пору всякая еда стоила дорого. На деньги, вырученные за свой улов, Франсуа накупил несколько сотен рыболовных крючков и несколько мотков бечевки. Затем он принялся расставлять по ночам удочки, на которые дюжинами ловились усачи, карпы и угри. Попечение за этими приспособлениями оставляло свободными его дни. В это время он собирал ивовые прутья в прибрежных зарослях и делал верши, благодаря которым его промысел стал настолько прибыльным, что уже через два месяца после того, как Франсуа покинул службу, ему удалось приобрести небольшую лодку.

Лодка была в это время средоточием всех помыслов Франсуа Гишара: во-первых, имея ее, он мог незамедлительно заработать достаточно денег для покупки того, что всякий рыбак именует снастями, а именно — вентерей, накидных сетей и всякого рода неводов; во-вторых, приближалась осень, и наш герой был не прочь подыскать себе другое пристанище вместо дупла ивы, где он ютился до сих пор; а кроме того, Франсуа не знал ничего роскошнее на свете, чем хорошая дубовая лодка, на дощатом настиле которой можно лежать и спать, укутавшись в теплое шерстяное одеяло.

В течение трех лет у Франсуа Гишара не было другой крыши над головой, другой спальни и другого ложа.

Но он был счастлив! Разве могло быть иначе?

Очевидно, древняя и чистая, лишенная примесей кровь кельтов, как и много столетий назад, продолжала течь и жилах всех мужчин рода Гишаров. Благодаря ей они сохраняли инстинктивную тягу к гордой независимости и дикарской свободе, выражавшуюся в протесте их сердец против цивилизации, и удовлетворить это влечение можно было лишь путем возврата к первобытной жизни. Провидение, вопреки всем вероятностям, в разгар XVIII века даровало последнему из Гишаров то, к чему так тщетно стремились его предки: оно приберегло для него пустынный уголок всего в четырех льё от Парижа, уголок, где он мог наслаждаться столь же абсолютной властью, как и Робинзон на своем острове.

И в самом деле, в течение последующих трех лет Франсуа Гишар лишь изредка встречал на берегах Марны какого-нибудь буржуа из Сен-Мора или какого-нибудь горожанина из Шарантона, решивших провести денек на реке и вступить в неравное соперничество с нашим рыбаком. Франсуа Гишар был единственным хозяином и властелином Марны на всем ее протяжении от Шампиньи до Кретея. В то время как Республика, Директория и Консульство сменяли друг друга, коммуны, из-за отсутствия желающих не помышлявшие о том, чтобы сдавать в аренду свои рыбные угодья, нисколько не мешали пришельцу наслаждаться своим излюбленным занятием, а он, как видно, не сомневался, что так будет продолжаться вечно.

Однажды, когда Франсуа ловил пескарей четырехугольной сетью, он поднял голову и заметил среди ивовых зарослей хорошенькую девушку: сидя на корточках у воды, она стирала белье и напевала какую-то веселую песенку.

Красивые руки, веселое лицо и задорный голос юной прачки доставили Франсуа Ришару неведомые ему прежде приятные ощущения. Забыв обо всем на свете, рыбак схватил свою толкушку с обратной стороны и, орудуя рукояткой, так сильно разорвал сеть, что, когда он вытащил ее из воды, рыбы одна за другой выскользнули через широкое отверстие, образовавшееся из-за его оплошности, и, трепыхаясь, вернулись в свое подводное царство.

Эта ощутимая потеря вернула Франсуа Гишара на грешную землю. Он сел в лодку, достал из кармана моток нитей и рыбацкий челнок и приготовился исправлять последствия своей ошибки.

Между тем девушка продолжала напевать, отбивая такт вальком, и мало-помалу снова настолько завладела вниманием рыбака, что его челнок, лишившись целенаправленного руководства, тут же принялся выписывать в сети причудливые узоры.

Тогда Франсуа Гишар отложил свои снасти в сторону.

Он занимался рыбной ловлей скорее вследствие врожденной страсти к этому промыслу, нежели из любви к наживе; однако ощущение, которое он испытывал в тот миг, дотоле неведомое ему, одержало верх над чувством как первым, так и вторым. Грубый рыбак Франсуа Гишар, для которого не было до сих пор большего наслаждения, чем поймать карпа или щуку, от звуков девичьего голоса погрузился в глубокую задумчивость. Не без робости раздвигал он ветки, чтобы рассмотреть внешность певуньи, когда, выколачивая белье вальком, она приподнимала свое пылающее от работы лицо и становились видны ее губы, целиком отданные песенке, и ее сверкающие глаза.

Франсуа Гишар пребывал в восхищении до тех пор, пока девушка не закончила выжимать последнюю скатёрку.

Но вот она собрала плоды своего труда в корзину и собралась взвалить эту ношу к себе на спину.

Однако ее уход не устраивал Франсуа Гишара: он был готов всю ночь слушать очаровавшие его звуки и не понимал, какие еще дела могут быть у такой прекрасной певуньи.

Рыбак осторожно уперся багром в берег и, резко оттолкнувшись, заставил свою лодку в одно мгновение перенести его через рукав реки.

Обернувшись, чтобы подобрать валек, прачка заметила молодого человека, смотревшего на нее с открытым ртом и большими от удивления глазами; он приблизился столь бесшумно, что показался ей привидением.

Тихо вскрикнув, девушка хотела схватить корзину и убежать, но покачнулась от сильного волнения, и ее белье — красное, голубое, серое, белое и разноцветное — рассыпалось по земле.

— Ну вот, глядите, что вы наделали, — сказала прачка Франсуа Гишару, спрыгнувшему на берег. — Что за шутки!.. Белье ведь уже прополощено!..

Рыбак стоял с таким расстроенным видом и, казалось, был настолько смущен происшествием, невольным виновником которого он стал, что, как только взгляд девушки упал на него, выражение ее лица заметно смягчилось.

Слезы, брызнувшие в первый миг от досады, застыли в ее глазах; она рассмеялась, и ее губы раскрылись, являя взору тридцать две безупречные жемчужины, — так что можно было подумать, будто она плачет от избытка веселья.

Смех девушки окончательно привел Франсуа Гишара в замешательство. У него был такой несчастный вид, что певунья сжалилась над ним и приказала ему в наказание помочь ей устранить последствия неприятности, случившейся по его вине; услышав это, он немного воспрянул духом.

Опустившись на колени на песчаном берегу, Франсуа принялся полоскать белье столь же ловко, как это могла бы делать сама хорошенькая прачка.

Она уже не пела, а что-то щебетала, и рыбак охотно сделал бы в четыре раза больше, лишь бы его вновь одарили хоть какой-нибудь песенкой.

Видя, что девушка не собирается расщедриться, он решил подзадорить ее.

— Скажи-ка, гражданка, — начал Франсуа, — как же так: ты знаешь самые славные песенки, какие только распевают женщины, но не знаешь вот этой:

О Ричард, повелитель мой!
Король, забытый всей вселенной!
Я на земле один с тобой,
Тебе служивший неизменно… note 1

— Кто тебе сказал, что я ее не знаю? — сказала прачка в ответ.

— А как же! Я слушал тебя два часа, а может, и больше — время так быстро пролетело, что трудно сказать, сколько я там сидел, — но не слышал этой песни.

— Если ты не слышал ее, гражданин, то лишь потому, что я не захотела ее спеть.

— Что ж, гражданка, если ты мне ее споешь, я охотно пойду с тобой, чтобы отнести твою корзину на вершину шенвьерского холма, ведь с тех пор как моя бедная матушка ушла в мир иной, мне ни разу не доводилось слышать этой песенки, а ведь я так ее любил, когда был мальчишкой.

— Такие сделки не по мне, гражданин Франсуа Гишар, — резко ответила прачка.

— Так ты меня знаешь? — удивился молодой человек.

— А как же! Сдается мне, рыбаки и прачки — близкая родня.

— Тогда спой.

— Нет уж, увольте! Да меня арестуют за эту песню аристократов, если кто-нибудь услышит хотя бы мотив. Помогите же мне поднять корзину. Такие песни поют за закрытыми дверями, под одеялом, мужу на ушко. До свидания, гражданин Гишар.

Рыбак смотрел девушке вслед, пока она не скрылась за тополями; дойдя до виноградника на холме, она обернулась и насмешливо помахала своему слушателю рукой. Он стоял на том же месте, где они расстались.

Франсуа еще долго не спешил уходить, хотя его заждалось несколько сотен рыболовных крючков, лежавших наготове, в тот вечер он не стал закидывать свои донные удочки в заводь Жавьо. Вместо этого он направил лодку туда, где задержался, чтобы послушать певунью. Как только стемнело, Франсуа улегся в лодке, но не смог заснуть, и всю ночь, слушая соловьев, посылавших во мрак и безмолвие свои любовные трели, он вертел головой над бортом лодки, высматривая на берегу молодую прачку.

II. ОТДАВ ДОЛЖНОЕ РОДОСЛОВНОЙ ФРАНСУА ГИШАРА, МЫ ПЕРЕХОДИМ К ИСТОРИИ ЕГО ЛЮБВИ И К ТОМУ, ЧТО ИЗ НЕЕ ВОСПОСЛЕДОВАЛО.

В последующие дни Франсуа Гишар был весьма рассеян.

Он забывал насаживать червяков на свои удочки, и только совсем уж безмозглая рыба могла бы клюнуть на голое острое железо, которым рыбак вознамерился ее прельстить.

Целыми часами он перебирал в памяти услышанные им песенки хорошенькой прачки, а лодка тем временем тихо скользила вниз по течению вместе с накидной сетью, красующейся у одного из его бортов; лишь поравнявшись с бонёйской мельницей, Франсуа вспоминал, что он еще ни разу не закинул в воду свой невод.

Принимая листья лягушечьей травы за проявления клёва, он, знавший русло реки столь же хорошо, как крестьянин — обрабатываемую им пашню, не раз забрасывал накидную сеть в болотные кочки или на стволы деревьев и вытаскивал ее оттуда всю в лохмотьях.

Чем больше проходило времени, тем чаще на него находили такие затмения. Как-то раз Франсуа отправился вынимать свои вентеря и, опрометчиво.

Предавшись опасным мечтам, утратил память — самое необходимое ему в тот момент свойство разума. Вследствие этого из шестнадцати вентерей, поставленных рыбаком, он потерял четырнадцать и, вдобавок, выходя из воды, так неудачно схватил один из найденных им вентерей, что находившийся в нем превосходный карп вырвался и упал в воду.

Франсуа Гишар испуганно огляделся, чтобы убедиться, что никто не заметил его оплошности, непростительной даже для новичка; он взревел от ярости и разорвал вентерь в клочья, а лохмотья выбросил в реку. Затем он тяжело опустился на настил лодки и некоторое время предавался отчаянию. Однако Франсуа был сделан не из того теста, что большинство воздыхателей, — он понял, что пора немедленно принять важное решение.

Яростно взмахнув веслом, рыбак развернул лодку и вскоре причалил к берегу департамента Сена-и-Марна; затем он воткнул в землю багор, привязал к нему лодку и стал подниматься к Шенвьеру с тем же выражением роковой решимости на лице, с каким, вероятно, Вильгельм Завоеватель впервые ступил на территорию Англии.

Правда, враги нормандского герцога избавили своего будущего победителя от докучливой заботы блуждать в поисках их войска, в то время как Франсуа Гишару предстояло разыскать девушку, принесшую невообразимое смятение в его душу.

Он прошел вдоль всей главной улицы деревни, где его появление не осталось незамеченным, ибо наш речной волк, не слишком знакомый с сельскими правилами приличия, бесцеремонно открывал двери всех домов, встречавшихся на его пути, w, просунув голову в проем, растерянно обозревал внутренность каждого жилища, а затем удалялся, не отвечая на ругательства и проклятия, которыми осыпали его потревоженные мужчины и женщины, и не обращая внимания на испуганные крики детей.

Наконец Франсуа Гишар дошел до последней хижины, которая стояла на дороге, ведущей в Шампиньи; его обход домов ничего не дал — в итоге он лишь приобрел попутчиков из местных мальчишек и девчонок, которые следовали за сумасбродом на почтительном расстоянии и, тихо шушукаясь, с любопытством наблюдали за его действиями.

Франсуа Гишар хотел было расспросить кого-нибудь из маленьких ротозеев об интересующей его девушке, однако пришел в замешательство, не зная, как описать предмет своих поисков: хорошенькое личико нельзя считать характерной приметой.

Тем не менее рыбак направился в сторону своей небольшой свиты, но ребятишки неправильно истолковали его намерения и бросились врассыпную; при этом передние стали теснить тех, кто был позади, старшие толкали более слабых, одни падали, других сшибали с ног, и все удирали что было сил, словно стая потревоженных воришек-воробьев.

Настроение Франсуа Гишара, не ожидавшего подобного развития событий, окончательно испортилось; он схватил одного из тех, кто был повержен на землю, и встряхнул его с такой силой, что бедняжка расплакался и умоляюще протянул к обидчику свои ручонки.

Рыбак пытался его утешить, но все усилия были напрасными: чем ласковее он увещевал малыша, тем громче тот рыдал; Франсуа был вынужден поставить его на землю, и тот сразу же успокоился и со смехом побежал к своим дружкам.

Едва отпустив своего пленника, Франсуа Гишар тотчас же пожалел об этом: когда искаженное страхом лицо ребенка приняло спокойное выражение, он стал поразительно кого-то ему напоминать. Франсуа уже где-то видел эти большие, темные, влажные и блестящие глаза, смотревшие на него из-под взъерошенных, падавших на лоб волос мальчугана; улыбка, округлившая его крепкие, как яблоко, и румяные, как вишня, щеки, была улыбкой хорошенькой прачки.

Франсуа бросился вдогонку за малышом, но, хотя он неплохо бегал, постреленок мчался еще быстрее. Мальчишка свернул в улочку, тянущуюся вдоль шенвьерской церкви; в конце улочки он нырнул в какие-то ворота, затворил их за собой и в страхе побежал прятаться в погреб.

Сердце Франсуа Гишара подпрыгнуло от радостной надежды, ведь он еще не заглядывал в эту улочку, в этот дом.

Он решительно вошел в ворота, в которых скрылся проказник, и оказался во дворе с навозными кучами, кудахтающими курами и копающимися в грязи утками.

Однако во дворе были не только куры и утки, но и повозка; рядом с ней находился мужчина лет пятидесяти; он брал сено из стога и вязал его в пуки; на повозке стояла девушка, раскладывавшая ровными рядами эти связки, которые подавал ей мужчина, между дощатыми стенками тележки.

Увидев Франсуа Гишара, девушка покраснела, но рыбак, узнавший хорошенькую прачку, зарделся еще сильнее.

— Добрый день! — не отрываясь от работы, произнес мужчина, вязавший пуки.

— Добрый день! — ответил рыбак, прислонившись к стогу (он страшно запыхался во время погони).

Последовала пауза: хозяин дома, как всякий истинный крестьянин, был себе на уме; он не желал придавать незваному гостю смелости вопросом и ждал, когда тот сам объяснит цель своего визита.

— Я пришел к вам поговорить о делах, — наконец, выдавил из себя Франсуа Гишар, многозначительно поглядев на девушку, продолжавшую укладывать сено с еще большим усердием, чтобы скрыть свое смущение.

— А, так вы пришли по поводу вина? В этом году оно будет дорого стоить, парень; и не потому что виноградники побило морозом, не потому что виноград осыпался, не из-за сильной засухи или сильных дождей, а черт вмешался, и лоза в этом году не родит: немало нужно арпанов, чтобы получить один мюи вина.

— Нет, я пришел к вам вовсе не за вином, — ответил Франсуа Гишар, чувствуя, что если он не поторопится с признанием, то вообще не сможет его произнести. — Я пришел просить вас выдать за меня замуж вашу дочь.

Виноградарь не поднял головы, но его глаза удивительно живо оглядели воздыхателя с головы до ног.

— А! Это другое дело, — произнес он, — за этим стоило бежать, как на пожар, голубчик, ведь наша Луизон — работница хоть куда! Глядите сами! Девка уложила центнер сена, она обработает и сетье виноградника не хуже нас с вами. Надо подумать, парень, надо подумать. Однако ж, — продолжал крестьянин (как видно, он был из тех, кто никогда не упустит своего), — раз вы хотите стать членом нашей семьи, надо показать себя, парень, надо показать себя, а не сидеть тут у стога как бездельник: следует помочь нам нагрузить сеном эту повозку. Ну-ну, живей! Быть может, те пистоли, что мне заплатят завтра, когда-нибудь осядут в шкафу моей дочки!.. Давай, давай, за работу!

Эти слова подстегнули и без того не в меру разгоряченного Франсуа Гишара. Он бросился на сено, как на противника, которого предстоит разгромить, и, крепко сжимая его в объятиях, принялся вязать в пуки с таким яростным рвением, что гора фуража стала таять на глазах и вскоре окончательно исчезла, перекочевав в повозку.

Луизон смотрела на своего поклонника с улыбкой; ее отец тоже улыбался, но значение этих улыбок было совершенно различным.

Когда работа была окончена, виноградарь поблагодарил Франсуа Гишара, хотя в его признательности чувствовалась насмешка; затем он пригласил рыбака присесть рядом с ним на старый ствол черешни — одно из основных украшений двора, и, приказав дочери принести вина, стал расспрашивать гостя о роде его занятий.

Франсуа Гишар, который не променял бы свое ремесло даже на звание первого консула и не знал ничего прекраснее этого занятия, заявил без колебаний, что он рыбак.

Услышав это признание, крестьянин нахмурился и, когда дочь протянула отцу кувшинчик вина, чтобы тот налил гостю полный стакан, нацедил ему не больше трети.

Таким образом отец девушки хотел показать свое пренебрежение к общественному положению ее поклонника.

Однако, когда тот стал добиваться окончательного ответа, который решил бы его судьбу, виноградарь, еще не решившийся дать ему отказ, хотя тот созрел уже у него в голове, лишь несколько раз повторил:

— Надо подумать, парень, надо подумать. Было ясно, что физическая сила Франсуа Гишара произвела на него сильное впечатление, и хитрый крестьянин что-то задумал в отношении своего гостя.

Рыбак ушел из дома Луизон полный дерзких мечтаний и, спускаясь с холма, во все горло распевал грубым голосом и отчаянно фальшивя песню, услышанную им от Луизон в тот день, когда он следил за ней из ивовых зарослей.

На другой день Франсуа снова отправился в Шенвьер; он нес своему будущему тестю все необходимое для приготовления матлота. Будущий тесть поблагодарил молодого человека и, не дав ему даже поздороваться с Луизон, повел его в поле, чтобы с его помощью закончить последние работы в винограднике.

Франсуа Гишар вспахал землю столь же превосходно, как он управился с сеном.

На следующий день рыбак явился с корзиной, в которой лежал улов, состоявший из отличных перламутровых пескарей.

В этот раз ему пришлось перевозить на тележке навоз.

Так и пошло: каждый день крестьянин находил парню новое занятие, привлекая возможного зятя к наведению порядка в своем небольшом имении. За один день он получал выгоду, какую приносят два рабочих дня, поскольку Франсуа Гишар по-прежнему работал за двоих, и подобный подход имел то преимущество, что папаша Луизон не тратился даже на еду, ибо, хотя рыбак уже мог считать себя членом семьи, когда надо было поусердствовать, все было иначе, когда приходило время сесть за стол: виноградарь так же жадничал, наливая ему вино, как и в первый раз.

Франсуа Гишар не сердился на такое гостеприимство, ибо манящая до этого улыбка Луизон теперь излучала нежность и даже сочувствие, как бы говоря поклоннику: «Мое сердце вознаградит тебя за труды».

Что касается виноградаря, то он, когда Франсуа Гишар, ставший робким вследствие своего подневольного труда, отваживался слегка поторопить его с ответом, неизменно отвечал: «Надо подумать».

Так продолжалось целый месяц.

Франсуа Гишар, рыбачивший по ночам, днем превращался в настоящего крестьянина.

Вслед за сбором урожая пришла зима; багровые листья виноградных кустов усыпали всю долину, лоза выглядела так же уныло, как сухие побеги, и жерди были сложены в штабель в ожидании следующей весны.

Некоторое время виноградарь использовал Франсуа Гишара на гумне, заставляя его молотить хлеб, но настал момент, когда в мякине не осталось ни единого зернышка, и в тот день рыбак бродил без дела. Бродя так взад и вперед, он подходил к Луизон, и тогда ее папаша сердито хмурил брови.

Когда на следующий день Франсуа Гишар снова пришел в Шенвьер, он заметил, что глаза девушки были красными, словно она плакала. Крестьянин не ответил на приветствие своего оставшегося не у дел работника; было ясно, что в засыпанном снегом дворе крестьянского домика с его искрящейся от инея соломенной крышей, с которой свисали длинными пиками сосульки, над головой бедного рыбака сгустились страшные тучи.

Действительно, вскоре разразилась гроза.

Папаша властным жестом приказал дочери выйти из комнаты и, указав Франсуа на скамеечку напротив своей табуретки, у высокого камина, где чадили, не желая гореть, два тополиных корневища, заявил парню, что его присутствие в доме вызывает пересуды, и поэтому ему придется прекратить свои посещения, чтобы не ставить под угрозу будущее Луизон.

Даже если бы Франсуа Гишар обнаружил в своей сети слона, его изумление не было бы настолько велико.

Рыбак полагал, что, батрача на папашу своей возлюбленной, он как бы внес задаток в счет сделки, которую ему хотелось заключить.

Он покраснел, затем побледнел и что-то пробормотал, запинаясь, но внезапно в нем проснулась врожденная вспыльчивость Гишаров, и он разразился такими чудовищными проклятиями, что виноградарь едва удержался на своей табуретке.

Крестьянин попытался было ответить, но рыбак не дал ему открыть рот, осыпая хитреца яростной бранью. Добрый папаша даже не пытался поставить запруду на пути этого грозного потока.

Когда негодование Франсуа Гишара, наконец, иссякло, отец Луизон сказал:

— Знаешь, парень, раз ты на меня работал, стало быть, это тебе нравилось, и если так, я не стал тебе прекословить. В жизни приходится порой делать вот такие небольшие добрые дела, не ожидая награды, но выдать за тебя дочь — дело посерьезнее. Ведь у тебя ничего нет, и живешь ты как бездельник…

— Бездельник! — перебил его рыбак с негодованием в голосе, припомнив, сколько долгих бессонных ночей ему доводилось проводить под дождем, на холодном ветру.

— Ну, не как бездельник — я признаю, что ты мог бы стать неплохим виноградарем, но все равно ты растяпа. Что это за ремесло, если оно не может дать человеку, который им занимается, то, что имеет у нас последняя скотина — четыре стены и крышу над головой! Ты хочешь жениться, но куда ты поведешь жену? В свою лодку? Хорошее жилище для моей дочки, нечего сказать!

— Папаша Поммерёй, скажите мне, что надо принести вашей дочке, и я клянусь, что скоро это добуду, даже если, мне придется работать как каторжному.

Когда Франсуа Гишар произносил эти слова, в его голосе зазвучали умоляющие нотки, но они не смягчили сердце крестьянина, а лишь избавили его от тревоги, которую ему внушило начало их беседы: выражение лица хитреца стало еще лукавее, чем прежде.

— Эх, голубчик, — промолвил он, — у меня двадцать два сетье виноградников и двое детей — стало быть, одиннадцать сетье причитается мальчишке и столько же девчонке; по пятьсот франков за сетье, это не слишком дорого, правда?

— Нет, — машинально ответил Франсуа Гишар.

— Значит, каждый из них получит в наследство по пять; тысяч пятьсот франков, не считая того, что им достанется после дележки денег, ведь кое-какие накопления у нас тоже имеются, парень.

— Боже мой, Боже мой! — воскликнул Франсуа Гишар.

— Ага! Это тебя пугает. Что ж, мы, как видишь, не сидели сложа руки, и виноградник дает больше, чем речка, понятное дело, — прибавил крестьянин с гордостью, возобладавшей над его обычной скрытностью. — Ладно! Хочешь, я научу тебя, как добиться того, что тебе надо?

— Хочу ли я? — вскричал Франсуа. — Конечно, хочу! Виноградарь взял с верхней каминной полки книгу, обрез которой был таким же темным, как и переплет. Это была Библия.

— Я читал вот здесь, — сказал он, — что Иаков двадцать лет работал на Лавана, чтобы жениться на его дочери Рахили. Согласись принять условия, на какие пошел Иаков, и если через двадцать лет Луизон не выберет кого-нибудь другого, ну что ж, тогда посмотрим.

При этом папаша Поммерёй язвительно рассмеялся, и у Франсуа Гишара не осталось сомнений, что над ним издеваются. Рыбак вскочил и вышел из хижины, сильно хлопнув дверью.

Дойдя до середины двора, он почувствовал, как чья-то рука осторожно дернула его сзади за полу куртки. Это была Луизон; очевидно, она слышала разговор отца с возлюбленным, ибо ее лицо было мокрым от слез.

Гишар собирался сказать ей о своем отчаянии, но в это время папаша Поммерёй стал греметь дверным засовом.

— Уходите, уходите! — вскричала Луизон, пожимая молодому человеку руку.

— Вы придете на реку, Луизон? — спросил Франсуа Гишар.

— Да, — ответила девушка так уверенно, что рыбак успокоился; несмотря на нерасположенность, которую проявил по отношению к молодому человеку папаша Поммерёй, голос Франсуа, спускавшегося вниз с холма, звучал под сенью прибрежных деревьев как никогда твердо и звонко.

После этого Франсуа Гишар ни разу не приходил в Шенвьер, но это не значит, что влюбленные больше не виделись; напротив, они встречались, и рыбак отнюдь не сожалел о том, что он не ходит больше в деревню, где неизменное присутствие на его встречах с Луизой виноградаря сковывало молодых людей холодом, что так не соответствовало состоянию их душ.

Как-то раз, когда папаша Поммерёй работал в своем винограднике, он заметил внизу, на другом берегу реки, как раз напротив мыса большого острова Ла-Варенны, четыре убогие стены, возвышающиеся уже примерно на два фута от земли, и человека, работающего с небывалым рвением: он пытался возводить их, укладывая камни на известковый раствор и заливая сверху камни той же смесью.

Несмотря на большое расстояние, разделявшее их, крестьянин узнал в этом человеке рыбака, чьей любовью к Луизон он с такой выгодой для себя воспользовался.

— Ну вот, — сказал виноградарь дочери, помогавшей ему ставить подпорки для подвязывания лоз, — этот дурачок, наконец, понял, что, прежде чем обзаводиться семьей, надо свить себе гнездышко. Как он старается! Только погляди, Луизон, какую хорошенькую клетку он делает для птички, которую собирается туда посадить. У него стена еле поднялась над землей, а уже готова рухнуть! Подумать только, если бы у тебя не было такого дальновидного отца, ты могла бы дать завлечь себя этому горе-торговцу живцом! Хорошо, что я следил за бродильным чаном, и когда увидел, что содержимое бурлит слишком сильно, прекратил брожение. Ты мне еще скажешь за это спасибо, когда увидишь жалкую долю той, что будет жить в этом доме.

К счастью для девушки, в тот миг кол, который вбивал в землю ее отец, наткнулся на камень, и это помешало ему заметить смущение и волнение Луизон.

Отныне папаша Поммерёй не пропускал ни одного дня, чтобы не посмотреть, как продвигается работа Франсуа.

Гишара. Стены становились все выше; дверной проем был устроен со стороны реки, а окна были обращены в две разные стороны, так что рыбак мог видеть прямо из дома все, что происходит на реке, обозревая из одного окна верхнее течение Марны вплоть до острова Тир-Винегр, а из другого — ее нижнее течение до самой заводи Жавьо.

Закончив возводить стены, Франсуа Гишар обтесал балки и стропила и увенчал свое творение крышей из камыша; таким образом, папаша Поммерёй, сопровождавший каждую новую стадию возведения хижины все более язвительными насмешками, в один прекрасный день увидел, как рыбак поднимается на конек кровли, чтобы привязать к трубе великолепный букет из всех весенних цветов, какие только можно было найти на берегах его любимой реки.

Виноградарь корчился от смеха, глядя на эти ухищрения, казавшиеся ему проявлением непомерного самомнения ничтожного каменщика. Он даже поспешил закончить свои труды, чтобы пораньше вернуться в Шенвьер и позабавить Луизон рассказом о новой причуде ее бывшего воздыхателя.

По-видимому, дочь не разделяла веселости отца; она побледнела, ничего не сказала и оставалась задумчивой до конца дня; вечером же Луизон заявила, что она больна и заперлась в клетушке, служившей ей спальней.

Однако в полночь девушка еще не ложилась спать, а ходила босиком взад и вперед по своей тесной комнатушке, ломая руки, и, казалось, пребывала в. сильном волнении; время от времени она опускалась на колени и принималась страстно молиться.

И тут камешек, брошенный в окно, отчего зазвенели стекла, прервал молитву Луизон; стремительно вскочив, она открыла окно и увидела Франсуа Гишара, сидевшего на заборе.

— Боже мой, — прошептала девушка, — если отец проснется и увидит Франсуа, он может его убить!

Эта мысль, очевидно, одержала верх над всеми ее колебаниями.

Луизон сделала своему возлюбленному знак пока не спускаться во двор, поспешно собрала небольшой узелок, взяла в руки башмаки, тихо прошла через комнату, где спал отец, отворила ворота и протянула руку Франсуа Гишару. Рыбак взял ее на руки и понес так же бережно, как мать несет ребенка; он спустился с холма бегом и остановился лишь для того, чтобы опустить свою драгоценную ношу в лодку и, взяв весла, перевезти ее на другой берег.

Стояла весна, и ночной воздух была теплым и душистым; мягкий ветер вызывал легкую рябь на воде и шелестел острыми листьями лягушечьей травы; луна прочертила на воде широкий серебристый след; из каждого куста раздавались соловьиные гимны любви.

От этого величественного зрелища слезы Луизон быстро высохли.

Дело было сделано: Франсуа Гишар завоевал жену, подобно английским лордам и героям многих романов.

III. О ТОМ, КАК БОГУ БЫЛО УГОДНО ПОДВЕРГНУТЬ ФРАНСУА ГИШАРА ИСПЫТАНИЮ, ТАК ЖЕ КАК НЕКОГДА ЕМУ БЫЛО УГОДНО ИСПЫТАТЬ ИОВА.

Это событие наделало много шума и на равнине и на холме.

Целую неделю у кумушек от Жуэнвиля до Ормесона и от Гравеля до Сюси не было другой темы для сплетен, а прачки, которые выколачивали белье вальками, стоя на коленях на берегу реки, долго еще обсуждали это происшествие.

Как правило, люди, за исключением нескольких глупцов, винили в случившемся папашу Поммерёя. По их мнению, виноградарь слишком рано торжествовал победу.

Все насмехались над крестьянином, и от этого его негодование по отношению к похитителю становилось еще больше.

Но к счастью, сосед-бакалейщик, человек довольно сведущий, разъяснил папаше Поммерёю, что, будучи совершеннолетней, Луизон может потребовать свою часть материнского наследства и с помощью некоторых формальностей, которые будут дорого стоить, одержать верх над отцовским упрямством; после этого виноградарь признал себя побежденным.

Папаша Поммерёй люто ненавидел своего будущего зятя: двадцать раз в день он от всей души желал ему зацепиться за сеть и сгинуть вместе с ней на дне Марны, но представлять себе, как денежки, которые он привык считать своими, будут перетекать в руки тех, кого крестьянин величал не иначе как «эти грязные писаки», было настолько чудовищно, что он не решался отяготить свою совесть.

Вот почему отец согласился на то, чтобы Луизон Поммерёй стала женой Франсуа Гишара, но при условии, что она письменно засвидетельствует свой отказ от всяких прав на имущество покойной матери.

Таким образом, Франсуа Гишар получил то, о чем его предки даже не мечтали.

Рыбак не только царствовал на Марне, будучи полновластным хозяином реки — он мог расставлять свои сети где угодно, не опасаясь ни придирчивых смотрителей, ни завистливых землевладельцев, но и был женат на той единственной женщине, которую любил; и что еще удивительней, жена оказалась даже лучше, чем он предполагал, когда она была его невестой.

Если когда-нибудь восторженный муж мог называть свою супругу сокровищем, то это был Франсуа Гишар; в самом деле, Луизон была стойкой, кроткой и покорной, и никогда еще под небом Бри не бывало столь безупречной хозяйки.

Она чинила сети мужа и плавала вместе с ним по реке, управляя лодкой, как настоящий подручный рыбака, причем так ловко, что весла производили не больше шума, чем стрекоза, порхающая над кувшинками; Франсуа Гишару даже ни разу не приходилось прибегать к помощи ножа, когда удочки цеплялись за какую-нибудь корягу. Кроме того, сколько бы хлопот ни было у Луизон, она всегда ухитрялась приготовить к приходу мужа суп и рагу, так что рыбак получал в своей хижине, стоявшей на островной косе, представление о гастрономических радостях граждан директоров из Люксембургского дворца.

К многочисленным достоинствам Луизон присоединялось еще одно качество, столь редкое у женщин, обреченных на муки беременности и одновременно на тяжелый физический труд, — она по-прежнему была красивой. Разумеется, солнце окрасило ее некогда белые руки и свежее лицо в цвет флорентийской бронзы, но черты лица рыбачки оставались такими же правильными, как прежде, и этот его теплый мужественный оттенок превосходно сочетался с ее обликом.

На протяжении двадцати лет Франсуа Гишар, несомненно, был самым счастливым человеком в своем департаменте, хотя это был департамент Сены, среди жителей которого насчитывается немало миллионеров.

Однако счастье подобно ростовщикам, ссужающим деньгами сынов богатых семей и ради грядущей прибыли изображающим корыстную обходительность и себялюбивую услужливость.

Вскоре бедной супружеской чете с Ла-Варенны предстояло рассчитаться сполна по векселям судьбы. В 1813 году у Франсуа Гишара и Луизон Поммерёй было трое прекрасных детей: два мальчика и девочка. При рекрутском наборе обоим сыновьям выпал жребий стать солдатами. Рыбак довольно стойко перенес этот удар: ему помогли воспоминания об осаде Майнца — он не забыл своей жизни в течение трех месяцев под шквалом свинца и железа и говорил об этом не без доли презрения, утверждая, что орудия скорее производили больше шума, чем наносили урон противнику.

Но сердце Луизон обливалось кровью, и глаза ее все время были мокрыми от слез. Она хотела выкупить своих детей, но в ту пору пушечное мясо ценилось дорого и у бедной семьи не хватило на это средств. Решив проучить непослушную дочь, папаша Поммерёй женился во второй раз; ему было только шестьдесят лет, и вскоре количество его наследников возросло благодаря новому потомству, так что, когда крестьянин умер, доля, приходящаяся его старшей дочери по завещанию, сократилась наполовину. Впрочем, продав виноградники, вероятно, можно было найти замену для одного из новобранцев, но тут братья начали состязаться между собой в благородстве: ни один из них не желал оставаться дома без другого, и в конце концов обоих забрали в солдаты. Франсуа Гишар и его жена стали жить вдвоем, так как их дочь за год до этого вышла замуж.

Ее мужем стал бывший солдат, лишившийся одной ноги в Ваграмской битве и ставший близким другом Франсуа Гишара.

За свои увечья ветеран получил место смотрителя государственных лесов в Ла-Варенне.

Из-за своего давнего отвращения к дичи Франсуа Гишар не охотился, но любил смотреть на охоту. Всякий раз, когда Пьер Майяр (так звали бывшего солдата) отправлялся в лес, чтобы настрелять дичи для своего начальства, рыбак сопровождал его в качестве зрителя. Однажды лесник дал Франсуа кролика; речной пират преподнес ему в ответ кушанье из рыбы, и вслед за обменом подарками завязалась беседа. Пьер Майяр был в восторге от того, что встретил в вареннской глуши человека, которой знал толк в солдатском ремесле и с которым можно было порассуждать о благородном военном искусстве, и Франсуа Гишар, гордившийся опытом, полученным им во время осады Майнца, превосходно поддерживал разговор.

В разгар одной из таких бесед, посвященной Египетской экспедиции, после живописного описания таинственных гаремов пашей Пьеру Майяру пришла в голову мысль о браке, который мог бы еще прочнее скрепить узы его дружбы с Гишаром.

Если рыбак воспринял эту идею с воодушевлением, то Луизон отнеслась к ней довольно прохладно, а их юная дочь лишь покорилась отцовской воле — отставной солдат был далеко не молод и, несмотря на то что пять-шесть шрамов на лице придавали ему, по его словам, особую выразительность, вовсе не был красавцем.

Хотя обе женщины испытывали к леснику легкую брезгливость, свадьба все же состоялась, и ни одному из новобрачных не пришлось об этом пожалеть, ибо доброта бывшего солдата вполне окупала его физические изъяны.

В начале 1814 года, в тот день, когда дочь сделала Франсуа Гишара дедом, и в тот самый миг, когда жена поднесла к нему жалкое маленькое существо, чтобы он поцеловал его, в дверь дома Пьера Майяра постучал раненый солдат, возвращавшийся в родную деревню. Этот человек, служивший водном полку с сыновьями рыбака, поведал несчастному семейству, что во время сражения при Монмирае пушечное ядро унесло жизнь обоих братьев.

Услышав это, Франсуа Гишар едва не уронил свою внучку, которую дала ему подержать Луизон. Вернув девочку жене, он разрыдался, а затем разразился проклятиями и горестными криками. Этот человек с его грубыми повадками, столь сурово относившийся к самому себе, оплакивал сыновей с душераздирающей болью: он катался по полу, ломая все, что попадалось на его пути, и страстно взывал к милости и состраданию Бога; все думали, что он лишился рассудка.

Такое состояние мужа отвлекло Луизон от терзавших ее страданий; она попыталась утешить Франсуа самыми ласковыми словами, какие только знала. Впервые за двадцать лет рыбак оттолкнул женщину, которую он так нежно любил.

Тогда несчастную мать осенило; она снова протянула мужу новорожденного младенца и посмотрела на Франсуа таким умоляющим взглядом, что его отчаянное исступление вмиг утихло, подобно тому как прекращается дождь, когда ветер разгоняет тучи. Рыбак прижал крошку к груди и до вечера держал ее на руках, оставаясь безмолвным и неподвижным; лишь крупные слезы текли по его щекам, падая на пеленки и личико ребенка.

Эти слезы были первым крещением девочки, которой суждено сыграть немаловажную роль в нашем повествовании.

Франсуа Гишар так и не смирился со своей утратой; он стал мрачным и молчаливым, избегал жены и за целый день мог не сказать ей ни слова; он стал таким же нелюдимым, каким был в юности. Не раз ему доводилось ночевать в лодке, чтобы не видеть убогой комнаты, где родились его покойные сыновья. Если он изредка садился за стол с Луизон или если взгляды супругов случайно встречались, оба, не сговариваясь, принимались плакать.

Однажды утром рыбак, спавший в своей лодке, был разбужен странным шумом.

Это был грохот пушки.

Звуки казались неравномерными и раздавались не через равные промежутки времени, как во время учений в Венсене, а были глухими и непрерывными, как отдаленные раскаты грома.

Франсуа Гишар сел на настил лодки и прислушался. Минуты оказалось ему достаточно, чтобы прийти к заключению: рев сражения доносился не от крепости, а со стороны Сен-Дени.

Накануне дезертиры, переправлявшиеся через Марну на вареннском пароме, рассказывали, что прусские разведчики бродят уже неподалеку от Мо.

Итак, Франции, как и Франсуа Гишару, предстояло дорого заплатить за двадцать лет безмятежного счастья и величия.

Рыбак поднялся на ноги; его глаза метали молнии, брови были насуплены, а ноздри раздувались, словно вбирая дым далекой битвы. Боль, переполнявшая его душу, превратилась в ярость; старый солдат Республики ощущал, как в его жилах закипает страшная ненависть к чужеземцам: отец чувствовал приближение убийц своих детей.

Наверное, впервые в жизни Франсуа Гишар небрежно привязал лодку к берегу; затем он поспешил домой.

Пьер Майяр уже ожидал там его с двумя ружьями: одно из них было перекинуто через его плечо, а другое он держал в руке.

Увидев тестя, зять протянул ему одно из них, и тот взял его, ни о чем не спросив: мужчины поняли друг друга без слов. Затем рыбак обнял жену и дочь, а лесник — тещу и жену, и оба зашагали вместе навстречу вражеской пушке, которая, казалось, уже заметно приблизилась к городу.

Оставшись в одиночестве, женщины встали на колени и принялись молиться за свою страну и мужчин, которых они любили.

Однако жена Пьера Майяра была лишена той душевной силы и несгибаемой воли, которую передал отважный рыбак Луизе Поммерёй благодаря своей любви к ней и личному примеру.

Растерянность молодой женщины все нарастала и стала настолько нестерпимой, что несчастная совсем потеряла голову. Использовав минуту, когда мать не могла ее видеть, дочь рыбака, не выпуская своего ребенка из рук, в полубреду устремилась в поле, в том самом направлении, куда, как она помнила, ушли двое родных ей людей.

К тому же дорогу ей, как и мужчинам, указывал грохот канонады: теперь залпы орудий ясно и отчетливо доносились с высот Монмартра и Роменвиля.

Дочь рыбака бежала через поле, не встречая никаких преград на своем пути; стремительность этого бега, равно как и мысль о том, что отцу и мужу угрожает опасность, усиливали ее отчаяние.

Миновав Венсенский лес, женщина вошла в Монтрёй вслед за нашими солдатами, противостоявшими корпусу Шварценберга, и добралась до Бельвиля в тот миг, когда пруссаки ворвались туда со всех сторон.

Впервые в жизни жена лесника слышала, как треск ружейных залпов примешивается к торжественному гулу артиллерийских орудий. Каждый выстрел отдавался в ее сердце болью. Молодой женщине казалось, что любая пуля и любой снаряд должны поразить дорогих ей людей.

Солдаты и граждане, решившие умереть за честь французского флага, были выбиты со всех позиций; их одолел противник, в двадцать раз превосходивший их численностью; они отступали, но продолжали отбиваться со стойкостью, не изменившей им ни разу на протяжении этого рокового дня.

Маршал Мармон, в разорванной одежде, черный от пороха, с непокрытой головой, шагал в последнем ряду по Парижской улице, сжимая солдатское ружье в искалеченной руке. Когда он оборачивался с возгласом «Вперед!», казалось, что этот крик вырывается из груди одного из героев «Илиады»; он первым бросался в атаку на пруссаков, следовавших в ста шагах позади него, и те в ужасе пятились назад. Тогда, подобно вепрю, которого преследует свора собак, он с горсткой окружавших его храбрецов устремлялся на противника; каждая из таких схваток оставляла после себя след в виде груды трупов, и погоня ненадолго прекращалась, ибо побежденные становились победителями. Однако ряды неприятеля были столь многочисленными и плотными, что руки героев уставали наносить удары и перед лицом постоянно прибывавшего пополнения врагов приходилось думать об отступлении.

Дочь рыбака, следуя по боковой улочке, во время одной из подобных стычек подошла к главной магистрали Бельвиля.

Она настолько утратила страх перед опасностью, что продолжала идти вперед по этой улочке, не обращая внимания на пули, сыпавшиеся градом со всех сторон и стегавшие стены домов во всех направлениях.

Внезапно сквозь густой дым, который прочерчивали лучи света, она заметила, что рядом с мужчиной, облаченным в мундир с шитьем, подталкивающим солдат вперед и ободряющим их голосом и личным примером, сражаются ее отец и муж.

Калека стрелял по пруссакам в упор из своего охотничьего ружья, а рыбак, уже израсходовавший патроны, орудовал ружьем как палицей и только что убил ударом приклада вражеского офицера.

Молодая женщина со страшным криком кинулась к родным; Пьер Майяр обернулся на этот крик и узнал жену, которая протягивала ему ребенка, как бы умоляя его не подвергать себя более опасности во имя этого невинного создания. И этот мужчина, сражавшийся в течение пяти часов с таким героизмом, что его с избытком хватило бы на десятерых солдат, сразу утратил и силу и мужество. Оружие выпало из его дрожащих рук, и, обезумев от страха за тех, кого он любил больше всех на свете, он бросился к жене с ребенком так быстро, насколько позволяло его увечье.

В этот миг пруссаки подались вперед и в большом числе оказались в двух шагах от Пьера Майяра; десять штыков сомкнулись одновременно на теле бегущего, и он упал, пронзенный насквозь, но успел прокричать тестю:

— Спасай свою дочь! Спасай моего ребенка!

Франсуа Гишар, поглощенный битвой, не видел этой сцены.

Но, услышав предсмертный зов зятя, рыбак растерянно посмотрел в ту сторону, куда был обращен последний взгляд несчастного инвалида; сквозь дым и густые, свивавшиеся в кольца облака пыли он увидел неясный силуэт, белевший среди темных вражеских мундиров.

Франсуа Гишар ринулся в этом направлении, столь яростно размахивая ружьем, что плотные ряды сражающихся расступались, давая ему дорогу.

На углу боковой улочки рыбак увидел свою дочь.

Она сидела, прислонившись к каменной тумбе; казалось, она была без сознания, но при этом крепко прижимала к груди плачущего ребенка.

Франсуа Гишар поступил так же, как Пьер Майяр: он отбросил ружье, а затем взял дочь с ребенком на руки, взвалил ее на спину и поспешил в сторону Ла-Варенны, не оглядываясь назад.

Он остановился, лишь добравшись до Венсенского леса.

Внезапно он почувствовал, что его шея и плечи совершенно мокрые.

Протянув к ним руку, он убедился, что это кровь.

Тогда Франсуа Гишар опустил дочь на траву и увидел, что вся одежда несчастной молодой женщины перепачкана кровью.

Он остолбенел, не в силах вымолвить ни слова, не решаясь к ней прикоснуться и боясь пошевелиться; ему казалось, что небо и деревья кружатся вокруг него, а земля колеблется под его ногами.

Наконец, превозмогая себя — это отчаянное усилие потребовало от рыбака больше мужества, чем все утренние стычки, — он расстегнул корсаж дочери и положил руку на ее сердце.

Это сердце больше не билось.

Ребенок, которого мать по-прежнему не выпускала из рук, уже уснул.

Франсуа Гишар снова поднял свою ношу и побрел дальше.

Придя домой, он положил дочь на кровать, осторожно высвободил девочку из объятий покойной и передал ребенка жене, а сам, не говоря ни слова, не проронив ни слезинки из своих выплаканных глаз, собрал снасти и направился к лодке.

IV. О ТОМ, КАК ИЗ-ЗА ВМЕШАТЕЛЬСТВА СИЛЬНЫХ МИРА СЕГО ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ФРАНСУА ГИШАРА ЧУТЬ БЫЛО НЕ ЗАВЕРШИЛАСЬ В 1817 ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА ТАК ЖЕ, КАК ЗАВЕРШИЛАСЬ ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ЕГО ПРЕДКОВ.

Когда браконьеру хочется отведать рагу из дичи, он, независимо от того, известен ли ему замечательный афоризм из «Домашней поваренной книги» или нет, отправляется на поиски зайца.

Когда Франсуа Гишар задумал сделаться собственником, то, прежде чем собирать бутовый камень на равнине, заготавливать бревна на островках Марны и нарезать прибрежный камыш, он незаконно присвоил себе участок земли.

Рыбак полагал смехотворным покупать то, что можно получить даром.

В ту пору Республика конфисковывала имущество врагов отчизны, и логика Франсуа Гишара подсказывала ему, что если он последует примеру Республики, то проявит себя образцовым гражданином.

Принц де Конде командовал эмигрантским корпусом, сражавшимся на Рейне; он доставил Франсуа Гишару немало неприятностей, прежде чем тот укрылся за стенами Майнца; государство наложило арест на собственность беглеца, и рыбак решил, что оно не будет на него в обиде, если он поступит, подобно ему, в отношении человека, которого он на равных с государством основаниях имел право считать своим личным неприятелем.

Таким образом, Франсуа Гишар заложил фундамент и, как мы видели, построил себе дом в бывших земельных владениях принцев де Конде.

Впрочем, присваивая чужую собственность, он проявил благоразумие и умеренность. Парки, заповедные леса и места для рыбной ловли принесли столько несчастья этому роду, что рыбаку не хотелось в свою очередь владеть чем-нибудь подобным; он мог присвоить себе дюжину арпанов земли, на что, естественно, вряд ли рассердился бы Конвент. Он же довольствовался тем, что огородил четыреста — пятьсот метров и приспособил этот участок под сад и огород, где росли овощи, необходимые бедной семье, и цветы, которые он дарил жене в день Святого Людовика.

Консульство и даже Империя не покушались на демократические завоевания Франсуа Гишара: завоеватели вынуждены позволять кое-что друг другу.

Однако, когда Бурбоны вернулись во Францию, они прежде всего решили отобрать у захватчиков ту собственность, что еще не была распродана, и вернуть ее законным владельцам. Таким образом, наследник семейства Конде снова обрел и Шантийи, и леса, и бескрайние охотничьи угодья — все то, что издавна принадлежало его предкам на вареннской равнине; и вскоре на главной ферме поселился управляющий, а на границах владений разместили двух лесников, заменивших покойного Пьера Майяра.

Один из этих лесников, обитавший в лачуге, где прежде жил зять рыбака, был родом из окрестностей Рамбуйе, как и Франсуа Гишар, и доводился внучатым племянником человеку, которого когда-то убил отец Гишара. Несмотря на то что виновный поплатился жизнью за свое преступление и Симонно — так звали лесника принца де Конде — знал об этом лишь понаслышке, искра ненависти тлела в его душе, и теперь, когда он жил по соседству с сыном убийцы, грозила неминуемо разгореться и заполыхать огнем.

Так оно и случилось.

Как только Симонно узнал, что рыбака с берегов Марны и тестя его предшественника зовут Гишар, он обрисовал его управляющему в самых мрачных красках и даже вкратце изложил своему начальнику историю рода этих закоренелых браконьеров, заявив, что, пока столь опасный человек обитает во владениях принца, нельзя поручиться за сохранность ни одного фазана и ни одного кролика.

Эти слова произвели на управляющего большое впечатление.

В результате взгляды обоих лесников, а также здешнего жандарма и самого управляющего устремились на несчастного рыбака.

За ним следили днем и ночью.

С тех пор как дочь и зять Франсуа Гишара ушли в мир иной вслед за двумя его сыновьями, его внешний облик и характер существенно изменились: волосы стали белыми как снег, а на щеках и лбу пролегли глубокие морщины.

Рыбак совсем не уделял внимания Луизон и забросил хозяйство, явно не желая видеть ничего из того, что могло напомнить о прошлом, ибо воспоминания причиняли ему сильнейшие страдания. Он казался более чем печальным, более чем угрюмым: он выглядел злобным — плотно сжатые губы и нахмуренные брови придавали ему такой зловещий вид, что, увидев его, люди невольно содрогались.

Из-за такой внешности и таких повадок Франсуа Гишара все, что бы ни говорили о нем, выглядело не просто вероятным, а вполне достоверным.

Однако, как пристально ни следили за рыбаком, никому не удавалось поймать браконьера с поличным.

Так же следили и за Луизон, ходившей продавать рыбу в Кретей или Сен-Мор; но к каким бы ухищрениям ни прибегали наблюдатели, они были бессильны обнаружить хотя бы лапку куропатки, заячье ухо или фазаний хвост среди содержимого корзин, полных окуней, лещей, карпов и плотвы, которые женщина относила своим постоянным покупателям.

Между тем под деревьями то и дело находили силки, а молодые куропатки разбегались с осмотрительностью и стремительностью, указывавшими на то, что они едва не попали в тенёта. В редкую ночь лесники, наблюдавшие за всеми передвижениями Франсуа Гишара, не слышали, как кто-то стреляет в сидящих на деревьях фазанов.

Естественно, напрашивался вывод, что какой-то весьма хитроумный браконьер, пользуясь всеобщим недоверием к рыбаку, преспокойно отстреливает дичь его высочества; но это объяснение казалось слишком простым, чтобы принять его всерьез. Ненависть так быстро не сдает своих позиций: Симонно предпочитал верить в чудеса и в нечто невероятное. Он заявил, что потомок Гишаров обладает наследственной способностью к колдовству, с помощью которой его душа может отделяться от тела: в то время как тело рыбака лежит в лодке, чтобы сбивать с толку сторожей, его душа бродит по горам и долинам и воюет с фазанами.

Услышав эту выдумку, управляющий испугался и решил очистить вверенные ему земли от мерзавца, который имеет столь тесные связи с самим дьяволом.

Поэтому он решил разузнать, каким образом Франсуа Гишар стал владельцем хижины и небольшого приусадебного участка.

Управляющий отправился в министерство финансов и принялся проверять купчие на национальные имущества; вскоре он убедился, что рыбак незаконно присвоил чужую собственность, и, стало быть, согласно известному манифесту, его следует немедленно подвергнуть преследованию и утопить в Марне, если это возможно.

В тот день, когда управляющий сделал это открытие, в стане лесников и жандармов царило бурное ликование: было съедено гигантское фрикасе из кроликов, обильно орошенное вином Сюси, а затем все выпили за то, чтобы колдун и его приспешники поскорее исчезли с лица земли.

Несмотря на свои связи с нечистой силой, Франсуа Гишар даже не подозревал о том, что происходит неподалеку.

В ту пору уже требовалось брать рыбные места на откуп; раньше наш герой, возможно, отказался бы платить за право пользоваться рекой, но теперь, когда он постоянно пребывал в глубоком унынии, у него не хватило духа отстаивать свой излюбленный принцип, состоящий в том, что рыба принадлежит любому, кто сможет ее поймать; он подчинился закону и внес арендную плату.

Франсуа Гишар безусловно заметил, что он находится под надзором преемников покойного Пьера Майяра, но совесть рыбака относительно того, что творилось за пределами его водных владений, была совершенно чиста, и он не обращал ни малейшего внимания на действия малоприятных ему людей.

Кроме того, в это время у него были иные заботы.

Месяц назад слегла Луизон.

У этой кроткой крестьянки был сильный и стойкий характер. Жестокие удары судьбы удручали ее не меньше, чем мужа, но, не желая усугублять его страданий своим угрюмым видом и рискуя навлечь на себя упреки в равнодушии, Луизон скрывала то, что происходит в ее душе; она затаила в груди терзавшую ее тоску, и, за исключением грустного выражения бледного лица, обрамленного черным шерстяным платком, ничто не выдавало горя, постепенно убивавшего женщину.

Она держалась на ногах, пока у нее хватало сил бороться с понемногу подтачивавшим ее недугом.

Однажды утром маленькая Юберта, дочь Пьера Майяра, стала звать бабушку. Луизон хотела встать, но ноги отказывались ее слушаться; превозмогая себя, она сошла с постели и упала в обморок у колыбели девочки.

Видя, что бабушка лежит на полу, малышка заплакала; жена паромщика услышала детский плач и поспешила в дом рыбака; подняв бедную Луизон, она отправилась за Франсуа Гишаром на реку.

Увидев бледное, бескровное лицо женщины, которую он так сильно любил, рыбак оцепенел от ужаса; он взял ледяную руку Луизон и воскликнул с нервным смехом:

— Уже пятая!

Внезапно Франсуа осенило, и он побежал в Шампиньи за врачом, хотя это противоречило всем его понятиям и привычкам; но, видя, что смерть хочет забрать последнее из сокровищ, некогда украшавших его венец счастливца, муж принял решение бороться за жену до конца.

И вот, представляя собой странное, но величественное явление, этот суровый человек с грубоватыми повадками превратился в сестру милосердия и стал нежно заботиться о больной, подобно этим святым созданиям. Жадно, с мучительным беспокойством Франсуа Гишар ловил каждое слово доктора и тщательно следовал всем его предписаниям — он скорее дал бы отсечь себе руку, чем забыл хотя бы одно из них. Он ухаживал за лежавшей в постели несчастной Луизон, и она благодарила его полными слез глазами; он ходил босиком, на цыпочках, чтобы не потревожить ее, и не знал покоя ни днем ни ночью.

Как-то раз, около пяти часов вечера, рыбак сидел у изголовья больной, держа маленькую Юберту на руках и молча играя с ней: он опасался, что, если девочку оставить одну, она станет резвиться и разбудит бабушку. Внезапно раздался громкий стук в дверь.

Франсуа Гишар пошел открывать, мысленно посылая незваного гостя ко всем чертям. Незнакомец был одет в скверно сшитый сюртук и черные брюки, на которых пыль прочертила серые полосы. Он вручил рыбаку какую-то бумагу, предварительно осведомившись, точно ли перед ним Франсуа Гишар.

Рыбак не умел ни читать, ни писать; он хотел было окликнуть пришельца, чтобы узнать, о чем же говорится в этом послании, но тот удалился с подозрительной быстротой. Франсуа Гишар швырнул бумагу на буфет, намереваясь дать прочесть ее жене, когда она почувствует себя лучше.

Однако утром и в последующие дни Луизон становилось все хуже и хуже, и рыбак забыл об этой бумажонке — у него и без того хватало забот.

Неделю спустя Луизон уже была при смерти. Франсуа Гишар сидел на деревянной скамейке на крыльце и всматривался в сторону Шампиньи, ожидая, не покажется ли вдали врач. Этот скептик, внезапно уверовавший в чудодейственную силу врачевания, собирался броситься к ногам этого знатока своего дела, чтобы умолять его спасти несчастную Луизон, и даже хотел предложить ему в обмен на жизнь больной собственную жизнь. Повернув голову в направлении переправы, рыбак заметил небольшую группу людей, направлявшихся в его сторону.

Впереди шел человек в черном, приносивший неделю назад бумагу; рядом с ним шагал управляющий; за ними следовали двое лесников и трое жандармов.

Наконец они подошли к рыбаку.

— Вы Франсуа Гишар? — спросил тот, кто возглавлял шествие.

— У вас, должно быть, такая же короткая память, как у уклейки, раз вы меня не узнаете? — промолвил рыбак. — Вы еще неделю назад задавали мне тот же самый вопрос, и я ответил вам тогда, что Франсуа Гишар — это я.

— Хорошо. Вы намерены подчиниться судебному решению, которое я вам вручил?

Рыбак пожал плечами.

— Моя бедная жена умирает, — ответил он, — и у меня нет времени заниматься всякой чепухой. Приходите через неделю; когда ей станет лучше, мы поговорим.

Представитель закона в свою очередь пожал плечами.

— Все не так просто, как вы полагаете, дружище; вам дали неделю, чтобы вы подготовили ответы и возражения для своей зашиты, но вы этого не сделали, и вам придется сегодня же убираться отсюда.

— Убираться отсюда?! — воскликнул рыбак, в голосе которого прозвенела угроза.

— Да, и если вы не захотите уехать по доброй воле, мы заставим вас это сделать.

— Черт побери! — вскричал Франсуа Гишар. — Не смейте входить в мой дом, не то я раскрою вам голову топором!.. Ах, негодяи! Они сейчас разбудят мою бедную жену.

— Не пытайтесь сопротивляться, это бесполезно, — заявил судебный исполнитель, — вы же видите, что сила на нашей стороне.

— Не церемоньтесь с этим бездельником, — вмешался один из лесников, — если он будет сопротивляться, за нами дело не станет.

Лесники взвели курки своих ружей. Франсуа Гишар собрался было броситься на них, но вспомнил о Луизон — если бы его убили, ей непременно пришел бы конец. Поэтому он сдержал гнев и принялся рвать на себе седые волосы.

— Боже мой! Боже мой! — причитал он. — Разве вы не слышали, что там, в доме, умирает женщина.

— Ну и что же! — ответил один из лесников. — Дьявол — искусный лекарь, он не бросает в беде своих слуг.

Рыбак не обратил внимания на это язвительное замечание.

— Позвольте мне остаться в моей лачуге еще неделю, — попросил он, — через неделю судьба Луизон будет решена. Если Господь призовет ее к себе, я с большой охотой покину эти старые стены, а если он не заберет у меня жену, я, по крайней мере, успею подыскать для нее другое пристанище.

В голосе рыбака было столько затаенных, с трудом сдерживаемых слез, что судебный исполнитель, казалось привыкший к подобным сценам, невольно почувствовал жалость к нему; он повернулся к сопровождавшим его лесникам, как бы спрашивая, не предоставить ли этому несчастному небольшую отсрочку, о которой он просит.

— Нет! — резко возразил их предводитель. — Его светлость приезжает завтра в Ла-Варенну на охоту, и надо очистить это место от всякого сброда! Исполняйте решение суда!

— Я повторяю, вы сюда не войдете! — вскричал Франсуа Гишар.

— А это мы сейчас увидим, — ответил тот же человек. И тут из дома донесся голос проснувшейся Луизон.

— Франсуа! Франсуа! Что там происходит? — спрашивала она. — Почему ты споришь с этими господами? Иди сюда, ко мне, не оставляй меня одну, мне так страшно!

От этих жалобных слов у бедного рыбака помутился разум; в его ушах зазвенело, множество сверкающих искорок поплыло у него перед глазами, и он окончательно потерял голову.

— Ах вы подлые трусы! — взревел Франсуа. — Вы хотите убить мою жену, и всемером нападаете на одного! А я вам говорю, что вы все равно сюда не войдете! Если кто-нибудь сделает хотя бы шаг, это будет последний шаг в его жизни.

С этими словами рыбак загородил дверь, потрясая топориком, которым он обычно рубил дрова. Самые решительные отступили назад. Один лишь Симонно, подстрекаемый наследственной ненавистью к Гишарам, устремился вперед. Занесенный топор обрушился не на лесника, а на ружье, которым тот пытался нанести удар противнику, и разрубил его пополам чуть пониже приклада, так что оружие выпало из рук Симонно. Всеобщее смятение было так велико, что две лаявшие собаки умолкли и разом грянули два выстрела; свинцовые пули, пролетев мимо рыбака, оставили две вмятины на створке двери, перед которой он стоял.

Из хижины в ответ на эти залпы послышались громкие вопли умирающей и крики малышки Юберты, заплакавшей от испуга.

Не ожидая следующей атаки, Франсуа Гишар ринулся на своих врагов. Первый удар получил несчастный судебный исполнитель; рыбак так сильно толкнул его плечом, что он опрокинулся навзничь, скатился вниз по склону к реке и упал в воду. Управляющий и один из жандармов, не слишком жаждавшие подобных ударов столь свирепого противника, поспешили на помощь стражу порядка. Схватка продолжалась между рыбаком и двумя жандармами с лесниками, но, как они ни старались, им не удавалось схватить Франсуа Гишара, сражавшегося с поистине богатырской силой. Враги рыбака были вынуждены отступить.

И тут к Франсуа Гишару подошел паромщик.

— Беги, Франсуа! — сказал он. — Ты затеял безнадежное дело. Ты отколотил двух жандармов, но тебе не одолеть десяток или два десятка солдат, и ты не перебьешь весь венсенский гарнизон, который пришлют сюда в случае надобности. Спасай свою жизнь! Мы перенесем Луизон в наш дом и позаботимся о ней не хуже тебя. Беги же, если хочешь снова увидеть жену.

Рыбак вырвал у себя еще одну прядь волос, но понял, что паромщик дал ему дельный совет. Противники Франсуа Гишара восстановили свои ряды и, видимо, готовились предпринять еще одну атаку на него. У рыбака не было времени для раздумий. Он заглянул в последний раз в свою лачугу и увидел силуэт жены, казавшийся белым призраком на фоне темных саржевых занавесок; с растрепанными волосами и блуждающим взглядом больная сидела на кровати и со страхом прислушивалась к шуму, доносившемуся с улицы. Франсуа крикнул жене:

— До скорого свидания, Луизон! До скорого свидания! Затем он обогнул изгородь и со всех ног помчался через поле.

Лесники и жандармы упорно преследовали беглеца, в то время как судебный исполнитель и управляющий, также ожесточившиеся из-за оказанного им сопротивления и вынужденного купания одного из них, приступили к исполнению своих невеселых обязанностей.

Преследователи прочесывали лес, пока не стемнело, но найти рыбака им так и не удалось между тем Франсуа Гишар всего лишь вышел из чаши, спустился к реке в том месте, где густая завеса тополей заслоняла берега, и, войдя в воду по шею, спрятал голову под нависавшим корнем ивы — таким образом он оставался невидимым для всех, за исключением рыб — своих давних знакомых.

Он затаился в этом укрытии до самого вечера, напоминая выдру, и умирал от беспокойства; напрасно он убеждал себя, что Матьё-паромщик будет ухаживать за Луизон столь же заботливо, как сын — за матерью, и что пребывание больной на переправе не скажется пагубно ни на ее здоровье, ни на делах соседа: рыбака терзала такая сильная тревога, что временами его обычно крепкий и здравый рассудок был близок к помешательству. В рокоте набегавших волн ему чудились жалобные стоны, а в кристальном зеркале бегущих перед ним вод ему мерещились призраки; он слышал также похоронный звон церковных колоколов, несущийся со всех окрестных деревень.

Когда стало смеркаться, Франсуа Гишар переплыл реку, стараясь как можно меньше высовываться из воды, добрался до шенвьерского берега и, спустившись вниз по течению, оказался напротив своего жилища.

Когда прибрежные тополя и тенистая растительность большого острова остались позади, с сердца рыбака свалился тяжкий груз.

Он увидел на противоположном берегу свою хижину, темневшую на красноватом фоне, которое сохраняет небо в окрестностях Парижа даже в самые темные ночи.

Эта хижина, стоявшая между двумя деревьями, которые не закрывали ее фасада, была в целости и сохранности; из трубы вырывались клубы дыма, свидетельствовавшие о том, что внутри жилища теплится жизнь.

Стало быть, подумал рыбак, его дом не снесли, как ему грозили.

Кроме того, было видно, что маленькие стекла над дверью сверкают, как бриллианты.

Значит, бедную больную не прогнали из дома, а сжалились над ней.

И тогда Франсуа Гишар, этот потомок браконьеров, у которых безбожие было в крови, упал на колени и принялся страстно молиться.

Затем, поверив в то, что Бог, столько сделавший для него, больше его не покинет, он, не таясь, с шумом бросился в реку.

Сделав десять саженей, Франсуа оказался на другом берегу; он собрался было ринуться к двери своей хижины, но тут его остановила одна мысль.

А вдруг, подумалось ему, за этим спокойствием и ярким светом скрывается западня?

Дом паромщика был всего в пятидесяти шагах, но у Франсуа Гишара не хватило духа отправиться за новостями в такую даль, в то время как он находился лишь в двух шагах от собственного дома, в котором, несомненно, его ждала Луизон.

Рыбак лег плашмя и, как змея, пополз по земле; подкравшись к хижине, он осторожно приподнял голову и заглянул в окно, выходившее на нижнее течение реки.

Хотя Франсуа Гишар и не отличался особенной чувствительностью, то, что он увидел, потрясло его не меньше, чем если бы он внезапно перенесся в долину Иосафата или услышал, как среди разверзшихся облаков раздаются грозные звуки труб Страшного суда.

Напротив окна, к которому он припал, стояла кровать; рыбак, искавший глазами Луизон, увидел на постели человеческую фигуру, полностью скрытую под белым покрывалом.

От этого зрелища Франсуа Гишар от ужаса на минуту онемел и оцепенел. Мерцавшее у смертного одра пламя двух свечей, которые стояли на стуле рядом с распятием и чашей со святой водой, придавало трупу невероятно выразительные формы; черты лица покойной отчетливо вырисовывались сквозь полотно: она напоминала мраморную статую.

В очаге пылал яркий веселый огонь; Матьё-паромщик сидел на табурете с малышкой Юбертой на коленях и кормил ее супом, черпая ложку за ложкой из миски, стоявшей на краю очага.

Девочку радовала непривычная иллюминация в доме, и от ее лепета слегка разглаживались морщины на лбу озабоченного паромщика.

Однако Франсуа Гишар не замечал все частности этой картины; его глаза были прикованы к трупу, словно к призраку; он явственно видел Луизон сквозь ткань, видел такой, какой она лежала в саване, — с длинными опущенными ресницами, приоткрытым ртом и сжатыми зубами; ее ноздри казались слегка напряженными, а кожа была белой, как слоновая кость; однако сердце мужа не желало признавать в умершей жену, и он повторял:

— Нет, не может быть, это не она!

Бедный рыбак устремился к двери, резко толкнул ее и, не обращая внимания на внучку, протягивавшую к нему свои ручонки, сорвал саван, скрывавший лицо усопшей.

Глаза Франсуа Гишара, которые приобрели сверхъестественную остроту, его не обманули: на смертном одре действительно покоилась Луизон Поммерёй.

Рыбак взял руку жены и держал ее в своих руках до утра, осыпая поцелуями и орошая слезами.

V. О ТОМ, КАК ФРАНСУА ГИШАР СТРЕЛЯЛ В ПРИНЦА И ПОДОБРАЛ ВАЛЬДШНЕПА.

Как только неясный, робкий свет зари позолотил вершину шенвьерского холма, Матьё-паромщик, который с благоговением перед смертью, присущим самым неверующим крестьянам, до тех пор не решался беспокоить своего друга и даже не вставал, чтобы подбросить дров в огонь, дававший тепло комнате, поднялся и осторожно дотронулся до плеча Франсуа Гитара.

Однако тот даже не шелохнулся.

— Франсуа, — сказал Матьё, — нельзя жить с мертвецами, надо подумать о живых. Те, что ушли, скоро вернутся.

— Что ж, пускай возвращаются — ответил рыбак.

По тону, каким он произнес эти слова, а также по возбужденно раздувающимся ноздрям и угрожающему блеску в его глазах Матьё-паромщик понял, что лесникам и жандармам предстоит дорого заплатить за несчастье, случившееся по вине судьбы — именно ее, как он слышал, проклинал ночью Франсуа Гишар.

— Послушай, — решительно продолжал сосед, — выкинь из головы эту дурь! Ты можешь убить одного, двоих, троих, но вместо них сюда явятся десять. Впрочем, даже если ты сотрешь в порошок всех до единого, бедная покойница от этого не воскреснет.

— По крайней мере, я отомщу за нее! — дрожащим голосом возразил рыбак.

— Глупости, снова глупости! — воскликнул паромщик, непоколебимый в своем здравомыслии. — Ты говоришь, что отомстишь за Луизон? А ты уверен, во-первых, что ей это понравится, ведь она была сущим агнцем Божьим и за всю свою жизнь никому не пожелала зла, даже последнему из разбойников? И потом, давай немного пораскинем мозгами: скажи, Франсуа, кому ты собираешься мстить? Ни в чем не виновным людям.

— Эти мерзавцы — нив чем не виновные люди?

— Ну да, они не виновны. Даже Симонно, самый дурной человек из этой шайки — именно он, по-моему, и настроил всех против тебя, — и тот не виновен. Ведь его хозяин очень любит кроликов, а Франсуа Гишара обвиняют в том, что он обижает бедных зверушек; вот хозяин и велел своему сторожу: «Симонно, прогоните этого малого прочь из моих владений». На него-то ты и должен сердиться, а вовсе не на тех, чья вина лишь в том, что они подчинились приказу, чтобы не потерять работу.

— Послушай, Матьё, я клянусь тебе головой моей бедной жены, что, с тех пор как мы здесь поселились, я ни разу не охотился ни в лесах, ни в полях.

Гишары издавна прослыли в глазах людей браконьерами, и запирательство последнего представителя рода было бессильно поколебать убеждения его друга Матьё на этот счет. Паромщик покачал головой и сказал:

— Опять глупости! Рассказывай это лучше кому-нибудь другому; ты же знаешь, Франсуа, что я неспособен предать человека.

Рыбак с раздражением пожал плечами, но решил, что бесполезно настаивать на своем.

— Значит, ты считаешь, — продолжал он, — что сам принц распорядился снести мой домишко?

— Еще бы! Неужели ты думаешь, что мой помощник посмел бы провезти пассажира бесплатно без моего разрешения? Стали бы желтые портупеи из Сен-Мора утруждать себя из-за какого-то Симонно!

— Ах! Если бы я знал об этом раньше! — пробормотал рыбак глухим и грозным голосом.

— Ну вот! Ты опять за свое! Да ведь этот человек оказал тебе услугу!

— Оказал мне услугу?

— Конечно, ведь он заставляет тебя перебираться на новое место именно тогда, когда эта жалкая лачуга должна тебе опротиветь.

— Опротиветь! Да если бы у меня больше не было этого дома, Матьё, я, признаться, уже отправился бы вслед за женой в мир иной.

— Надо же! В последнее время, когда несчастная покойница еще была жива, ты мог неделями не заглядывать домой.

— Я не приходил туда, чтобы не огорчать бедняжку.

— Чтобы не огорчать жену?

— Ну да!.. Ты думаешь, что эти старые стены глухи и немы, а они понимают меня и разговаривают со мной. Когда я возвращался сюда, я беседовал с ними, задавал им вопросы, и они отвечали, рассказывали мне о моем былом счастье; мы вспоминали о тех… о тех, кого с нами нет!.. Песок на садовых дорожках говорил, как он когда-то скрипел под башмаками моих детей; ветки деревьев напоминали мне об их играх, о том, как они пытались добраться до гнезда, которое свил здесь щегол. Гляди, вот те черные закопченные балки повторяли крики младенцев; огонь в очаге так хорошо подражал их лепету, что временами мне чудилось, будто я вижу, как их красные потрескавшиеся ручонки гладят языки пламени! Мое сердце разрывалось от горя, но ты не поверишь, сколько счастья приносили мне эти муки; я думал, что скоро умру, но смерть откроет мне двери рая, и я надеялся встретить там своих детей. Однако я плакал, и хотя мои слезы были скорее сладкими, чем горькими, они приводили в отчаяние Луизон. Будучи дома, я не мог не думать о тех, кто его покинул, поэтому я старался как можно реже сюда приходить, чтобы не огорчать жену. Теперь, когда я не увижу больше и ее тоже, теперь, когда эти убогие стены, ставшее свидетелями ее последней ночи, — это все, что у меня осталось от жены и детей, я, как ты понимаешь, не могу отказаться от своего последнего утешения. Я хочу сохранить эти стены, и я сохраню их или же погибну, защищая их, и тогда… что ж, тогда я встречусь с женой и детьми, где бы они ни находились.

Матьё смотрел на рыбака с крайним изумлением, явно полагая, что у его друга от горя помутился разум. И все же он растрогался, ибо в том, что казалось ему безумием, таилась глубочайшая скорбь.

— Послушай, Франсуа, — сказал паромщик, — есть способ все уладить: тебе надо пойти и сдаться…

— Сдаться?

— Дай мне договорить! Тебе надо пойти и сдаться, а я тем временем берусь перенести твой дом по кусочкам, со всей обстановкой, на вершину холма, где у тебя имеется клочок земли; так что, когда ты выйдешь из тюрьмы, ты вернешься в тот же дом, только он будет стоять в другом месте.

— О какой тюрьме ты говоришь? — удивился Франсуа Гишар, бледный как покойник. — С какой стати я должен идти в тюрьму?

— А как же иначе! — ответил паромщик, слегка смутившись. — Ты же довольно грубо обошелся с судебным исполнителем: толкнул его, а он свалился в реку. Похоже, приставы, как и кошки, терпеть не могут воду, так что тот, кто устраивает им купание, отправляется в каталажку. Когда ты сбежал, их старший, добрый малый, который не способен сгущать краски, сказал мне, что тебе придется отсидеть три месяца.

— Три месяца! — воскликнул рыбак.

— Ну, я же говорил… слушай внимательно, что я говорил: принц приезжает сегодня, и вечером твоя участь будет, решена.

— Три месяца! — повторял Франсуа Гишар, забыв обо всем.

Затем, схватив паромщика за руку, он потащил его к колыбели малышки Юберты.

— Матьё, — сказал рыбак, — друг ты мне или нет?

— Полно, Франсуа, — ответил тот, — опомнись! Три месяца пройдут, хотя это долгий срок, а я тем временем позабочусь о твоей лодке и снастях.

Однако Франсуа Гишар не слышал его слов.

— Поклянись мне как честный человек, что ты не бросишь эту девочку и заменишь ей отца, что ты вырастишь ее и сделаешь если не счастливой, то хотя бы порядочной женщиной.

— Я готов в этом поклясться, но скажи, по крайней мере, что ты собираешься делать.

— Ничего, ничего, — твердо произнес рыбак. — Дай мне слово, выполни мою просьбу, а не то я сию же минуту пойду искать другого человека, и он, в отличие от тебя, окажет мне эту услугу.

— Я клянусь, Франсуа. К тому же моя жена очень любит малышку, но все же я хотел бы знать…

— Больше мне ничего не надо! — вскричал рыбак.

Вырвавшись из рук Матьё, все еще пребывавшего под впечатлением своей торжественной клятвы, Франсуа Гишар схватил ружье, висевшее над колпаком камина, и выбежал из дома.

Принц де Конде, которого друзья только что упомянули, питал пристрастие к двум развлечениям, не столь уж совместимым, как может показаться на первый взгляд: он любил одновременно и псовую охоту, и охоту с ружьем.

Воспоминания о его превосходных сворах, не только многочисленных, но и умело обученных, приводят ныне в отчаяние ловчих, пытающихся доказать миру, что благородное искусство, первые правила которого начертал еще король Модус, не умерло вместе с последним из хозяев Шантийи. Рассказы о великолепных охотах, во время которых семидесятилетний старик преследовал до самых Арденн какого-нибудь оленя, посмевшего покуситься на лужайки княжеских лесов, по сей день питают жар охотничьих историй.

До самой смерти принц де Конде в любую погоду через день садился в седло и отправлялся на псовую охоту.

Его собаки почти всегда затравливали по нескольку животных вдень.

А в другие дни, чтобы дать себе передышку, он охотился с ружьем в лесах Шантийи и Морфонтена, где в ту пору отстреливали неимоверное количество дичи.

Однако порой эти бойни среди ограждений и сетей, с доезжачими и загонщиками не особенно забавляли его светлость. Когда выпадал подходящий случай и позволяли правила этикета, когда у принца не было гостей, которых приходилось ублажать ружейной охотой, он старался избавиться от своей свиты и объезжал леса как простой смертный, с одной собакой, бежавшей впереди, и егерем, следовавшим позади.

Собака выгоняла дичь из логова, и принц убивал ее, а егерь подбирал и засовывал добычу в охотничью сумку.

Проведя неделю в Париже, принц де Конде сбежал оттуда, чтобы предаться своему любимому занятию; садясь в карету, запряженную четверкой лошадей, которая должна была доставлять его в Ла-Варенну, он думал только о том, что скоро вдоволь развлечет себя охотой, причем в условиях, делавших ее особенно приятной; поэтому он сурово обошелся с управляющим, который под предлогом, что со вчерашнего дня в лесу прячется опасный браконьер, вызвался сопровождать его.

Потерпев неудачу, достойный служитель все же настоял на том, чтобы Симонно, которого он считал самым непреклонным и отважным из своих подчиненных, поехал на охоту вместе с его светлостью.

По-видимому, управляющий ошибся, по крайней мере наполовину, в своих предположениях, ибо, когда заклятого врага Франсуа Гишара известили об этом решении, он страшно побледнел.

Тем не менее Симонно безропотно подчинился, и вместе с принцем они двинулись в путь.

За два года, несмотря на то что, по слухам, рыбак перебил в лесах и полях много дичи, животные и птицы вновь расплодились по всей округе: так, стоило задеть какой-нибудь куст, как оттуда тотчас же выскакивал кролик, а зайцы, которых поднимали дюжинами, убегали неторопливой рысью, свидетельствовавшей об их превосходных отношениях с жителями полуострова. Фазаны и куропатки, вылетавшие стаями, что с удовольствием использовал принц, опускались на землю не далее чем в сотне шагов от места, где их вспугнули, таким образом как бы показывая, что считают Ла-Варенну настоящим земным раем.

С черными от пороха руками и с перепачканным лицом, принц был вне себя от радости: его собака то и дело делала стойку, и он перезаряжал ружье, охваченный лихорадочным возбуждением.

Симонно уже сгибался под тяжестью добытой дичи.

— Симонно — обратился принц де Конде к леснику, — ты не поверишь, но с тобой мне куда веселее, чем в обществе господина де Талейрана, который считается самым остроумным человеком во Франции и Наварре.

— Это для меня большая честь, ваша светлость, — ответил Симонно, гордо выпячивая грудь (он уже почти успокоился, видя, что большая часть дня прошла благополучно).

— Как жаль, что охота скоро закончится! — воскликнул принц де Конде.

— Отчего же, ваша светлость? — возразил лесник, старавшийся изо всех сил угодить хозяину, который так его ценил. — Мы можем еще раз обойти лес; правда, ветер нам не благоприятствует, но дичь здесь непуганая и ничего не боится.

— А как же заряды, Симонно? Если я выстрелю пару раз из ружья, их у нас останется не более двух.

— Я могу вернуться на ферму.

— Нет, нет, надо знать меру в удовольствиях, Симонно, — со вздохом ответил принц. — Послушай, дай мне напоследок пострелять в какую-нибудь другую дичь, а то эти бесчисленные фазаны, когда они взлетают, уже напоминают мне кур на птичьем дворе. Неужели у вас нет вальдшнепов?

— Конечно, есть, ваша светлость, но…

— А! Но как бы нам не столкнуться с браконьером!

— Помилуй Бог, ваша светлость!

— Полно! Полно! Я дам ему один луидор и тут же узнаю все места, где водятся эти птицы. Здесь полно дичи; вам, лесникам, за нее платят, и вы не любите показывать ее тем, кто берет ее даром, это можно понять. Но мне чертовски хочется подстрелить вальдшнепа.

— Ах, ваша светлость! — воскликнул Симонно, по-видимому уязвленный предположением принца.

Однако судьбе явно было угодно в этот день подтвердить безупречную репутацию Симонно, а также засвидетельствовать, с каким усердием он и его собратья охраняют охотничьи угодья своего хозяина. Не успел лесник договорить, как из молодой дубовой рощи с шумом выпорхнула рыжеватая птица, круто вверх поднялась над лесом и начала удаляться, в своем прихотливом полете слегка касаясь верхушек деревьев.

Это и была столь желанная для принца дичь.

Он выстрелил вслед птице, промахнулся, однако попал в нее со второго раза. Вальдшнеп стал падать, махая крыльями, — видимо, он был только ранен.

Симонно бросился в чащу, чтобы подобрать дичь; собака же не последовала за ним, а сделала стойку в нескольких шагах от куста, откуда вылетела птица.

Принц де Конде принялся перезаряжать ружье, как вдруг он услышал громкий крик и увидел, что к нему спешит страшно бледный и взволнованный лесник.

— Бегите, ваша светлость, бегите! — кричал он сдавленным от испуга голосом.

Тотчас же, словно только сейчас вспомнив про свое ружье, он прицелился и дважды выстрелил в сторону чащи, а затем отбросил оружие, упавшее в заросли вереска, и убежал со всех ног, бросив хозяина на произвол судьбы.

Принц де Конде, ничего не понимая, смотрел вслед леснику, который скрылся среди деревьев, но, обернувшись, увидел, что на поляне появился незнакомец, вышедший из чащи.

Это был мужчина в короткой блузе и широких штанах, какие носят рыбаки; в руке он держал солдатское ружье, почерневшее от гари. Выражение его лица было таким устрашающим, что принц сразу понял, что с этим человеком к нему приближается смерть. Однако он, по-видимому, не испугался и, просунув руку в перевязь ружья, перекинул его через плечо.

Незнакомец остановился и, смерив принца грозным взглядом, проговорил резким голосом:

— Мало того, что ты убил мою жену, теперь ты захотел моей смерти и приказал слуге стрелять в меня. Я уже два часа следую за тобой по пятам, но все не решался на убийство. Так вот, теперь ты умрешь, и это чистая правда. Помолись же в последний раз.

— Сударь, — возразил принц, — мой слуга стрелял в вас без моего разрешения. Я сожалею об этом и наказал бы его и без ваших угроз.

— А! Ты боишься, но эти трусливые слова тебя не спасут.

Услышав слово «боишься», принц де Конде лишь пожал плечами, скрестил на груди руки и принялся что-то насвистывать, глядя на угрожавшего ему человека.

Затем, видя, что незнакомец растерялся от такого хладнокровия, он сказал:

— Послушайте, чего вы ждете? Убивайте меня, раз уж возымели такое намерение.

— Нет, — ответил рыбак, — я не буду тебя убивать. Защищайся, ведь у тебя есть ружье. Я старый солдат, а не убийца.

— Вы с ума сошли, милостивый государь, — с величайшим презрением произнес принц де Конде. — Дуэль между мной и вами? Помилуйте!

— Вот как — вскричал Франсуа Гишар (разумеется, наши читатели уже узнали его). — Хоть вы и важная птица, нам не впервые приходится стрелять друг в друга: мы с вами дрались еще в Германии, когда вы воевали с Республикой. Вы были тогда врагом, а я защищал Францию!

При этом напоминании принц вздрогнул, и его губы побелели, а глаза засверкали; правая рука его невольно потянулась к прикладу ружья, висевшего у него за плечом, но он откинул ружье назад и повернулся спиной к рыбаку, собираясь удалиться.

— Думаешь, я позволю тебе уйти и оставлю твое злодеяние безнаказанным? — вскричал рыбак. — Нет уж, тебе придется умереть! Ты умрешь, а я отомщу за жену и детей. Слушай, принц де Конде, тебя сейчас убьет Франсуа Гишар.

С этими словами рыбак вскинул ружье, прицелился в грудь принца и нажал на курок.

Послышался резкий щелчок, и появился дымок от загоревшегося пороха, но выстрела не последовало.

Ни один мускул на лице принца де Конде не дрогнул.

И тогда Франсуа Гишар разбил свое оружие о ствол дуба.

Напуганные шумом, с невероятной быстротой взлетели два фазана; принц де Конде тотчас же схватил ружье, прицелился и выстрелил направо и налево. В тот же миг облако пурпурно-золотистых перьев закружилось по воле ветра, и две великолепные птицы, описав кривую, с шумом упали на землю.

— Думаешь, я бы в тебя не попал? — спокойно сказал принц рыбаку. — Держи, — добавил он, доставая из кармана кошелек, — вот деньги. А теперь ступай, пока не пришли мои люди, и проси у Бога прощения за тяжкий грех, который ты хотел взять на свою душу.

Франсуа Гишар покачнулся — казалось, у него подкашиваются ноги.

— Боже мой! — воскликнул он. — Боже мой! Как вы можете быть таким добрым и вместе с тем таким злым?

— Злым? — удивился принц. — Черт возьми, что за вздор ты несешь?

— Вы простили человека, который хотел вас убить, но вы же выгнали бедняка из дома, где родились его дети и где его жена просила как милость, чтобы ей дали спокойно умереть!

— Да я понятия не имею, есть ли у тебя жена, дети и дом! Пять минут назад, бедняга, я даже не подозревал о твоем существовании.

— Ох! — вскричал рыбак с недоверчивым видом. — Ох, ваша светлость, неужели вы не помните Франсуа Гишара?

— Франсуа Гишара!.. Погоди-ка!..

Принц задумался, напрягая память, и через несколько мгновений произнес:

— А! Так это ты убиваешь моих фазанов, негодник!

— Я, ваша светлость? Значит, никто не верит, что я тут ни при чем! Я, ваша светлость? Судите сами: моя бедная жена умерла сегодня ночью и сейчас, должно быть, она предстала перед Божьим судом. Так пусть ее не возьмут в рай, если я говорю неправду; да я скорее накину веревку себе на шею, чем латунные силки на шею проклятого кролика!

— Вот как! — сказал принц де Конде. — Скажи, как умер твой отец?

— Эх, ваша светлость, его повесили за браконьерство.

— В самом деле?

— О ваша светлость, кто же станет говорить, что его папашу повесили, если это было не так!

— Это подтверждает, что ты невиновен. Мне известна твоя история, и я оправдаю тебя в глазах моих лесников. А теперь расскажи, что между вами произошло.

Франсуа Гишар повиновался. Когда рыбак стал умолять не сносить его лачугу, где, как он говорил Матьё-паромщику тем же утром, все напоминало ему о детях, которых он потерял, глаза последнего из Конде увлажнились и заблестели.

— Ты очень счастливый человек, несмотря на свое горе, — произнес он. — Нищета дала тебе силы утолять твою печаль этими последними и тяжкими утешениями; я принц, у меня миллионное состояние, но я завидую тебе! Посмотри вон туда! — продолжал он, указывая пальцем на темное кирпичное строение, виднеющееся вдали, за деревьями. — Это Венсен. Так вот, уже три года я тщетно собираюсь с духом, чтобы пойти туда и преклонить колени на одном из камней его рвов. А ведь я так хочу этого: по-моему, мне станет легче, когда я коснусь стен, которые герцог окидывал прощальным взором; но всякий раз, когда я делаю попытку к ним подойти, я с ужасом убегаю прочь.

Старый Конде замолчал и ненадолго задумался; затем он шумно закашлялся, стараясь справиться с охватившим его волнением.

— Возьми эти деньги, — наконец, произнес он, — они тебе потребуются, чтобы похоронить твою бедную покойницу в отдельной могиле — за последнюю четверть века многие сильные мира сего были лишены этой возможности. Что касается твоего дома, не беспокойся: отныне никто его не тронет.

Франсуа Гишар взял протянутую руку принца и, плача, стал осыпать ее поцелуями.

— Ваша светлость, — спросил он, — как же мне вас отблагодарить?

— Когда ты будешь молиться за упокой родных, — ответил старый принц, — добавь к именам своих детей имя герцога Энгиенского — больше я тебя ни о чем не прошу.

Рыбак уже собирался уйти, но принц де Конде снова его окликнул.

— Постой, — сказал он, — я дал тебе землю, на которой по своим республиканским правам ты позволил себе построить дом. Этот участок раньше принадлежал мне, и я был вправе воспользоваться своей властью собственника, но ты избил моих лесников и едва не утопил судебного исполнителя — за это полагается штраф.

— Что же потребует от меня ваша светлость?

— Разыщи мне вальдшнепа, которого так и не подобрал этот дурак Симонно. Видишь, я не такой уж строгий судья.

Франсуа Гишар бросился на поиски птицы и вскоре нашел ее.

Таким образом рыбак стал законным владельцем домика и приусадебного участка у вареннской переправы.

VI. БЕЛЯНОЧКА.

Происшествие, о котором мы только что рассказали, отныне стало занимать в воспоминаниях Франсуа Гишара место, сопоставимое разве что с осадой Майнца; оно завершило ряд печальных событий, которыми была отмечена первая половина его жизни.

Хотя душа рыбака была истерзана скорбью, не ослабевавшей с годами, последующие пятнадцать лет, с тех пор как умерла его жена, прошли для него спокойно и однообразно.

На следующий день после того, как преступление, задуманное Франсуа Гишаром, привело к столь неожиданному итогу, он проводил Луизон в последний путь, немного помолился у еще незасыпанной могилы, вернулся домой и провел остаток дня в четырех стенах наедине с малышкой Юбертой.

Сидя в комнате, все еще насыщенной терпким запахом, который оставляет после себя смерть, Франсуа Гишар принялся плакать, но тут солнечный луч, пробившийся сквозь деревья и упавший на пол, развеселил Юберту, которая весьма уныло провела последние дни; девочка подползла к стулу рыбака, забралась к нему на колени и начала водить своими ручонками по дряблым морщинистым щекам деда, растягивать и сжимать их поочередно, звонко смеясь над гримасами, появлявшимися на его лице от этих движений.

Франсуа Гишар рассердился, но, увидев, как по розовым гладким щекам малышки потекли слезы, забыл о собственном горе и пожалел, что обидел это невинное создание.

Он сразу же воспринял всерьез материнские обязанности, выпавшие на его долю, и ни одна женщина не проявляла больше заботы и нежности к своему ребенку, чем Франсуа Гишар по отношению к внучке.

Вместо того чтобы и дальше предаваться скорби, он взял свои сети и отправился на реку; однако, приступив к делу, рыбак стал терзаться тревогой, ведь малышка Юберта осталась одна, и с ней могла случиться беда, да и дом стоял у самой воды, где было так глубоко! Гишару казалось, что опасности подстерегают внучку на каждом шагу, и мысль об этом приводила его в ужас, в то же время бередя старые раны. Не прошло и десяти минут, как мучения рыбака стали невыносимыми. В конце концов он бросил работу, вернулся домой и принялся устраивать на корме лодки небольшой уголок для внучки, где она была бы в безопасности в те редкие минуты, когда он не сможет присматривать за ней.

Отныне Франсуа Гишар больше не расставался с малышкой; он отказался от рыбной ловли по ночам; тем не менее у Юберты не было другой колыбели, кроме той, что дед вырезал ей теслом на корме дубовой лодки.

Можно понять бесконечную любовь рыбака к своей внучке: Юберта была для него не только жизнью и светом, но и олицетворяла все былые радости, живым свидетельством которых она являлась. Благодаря ее присутствию Франсуа Гишар не забывал ни о чем — девочка напоминала ему о прошлом, и это не только не ослабляло его страданий, а облекало их в плоть и кровь, но он не променял бы своих воспоминаний и сожалений даже на королевскую корону.

После того как рыбак потерял сыновей и дочь, его печаль выражалась в раздражении — этой своего рода крестьянской меланхолии. Франсуа Гишар стал угрюмым, нелюдимым и не терпел, когда его выводили из мрачного забытья, в котором он непрерывно пребывал, находя в этом удовольствие; мало кто мог выдержать его суровый, почти свирепый взгляд.

Впрочем, люди не часто беспокоили рыбака — вплоть до 1834 года Ла-Варенна, паром и Франсуа Гишар пребывали почти в полном безлюдье.

Между тем обитатели Шампиньи и Кретея, к которым рыбак был вынужден обращаться, чтобы продать рыбу, поражались постоянной молчаливой, но мучительной скорби, отпечатавшейся на его лице, и прозвали старика «папаша Горемыка».

В 1834 году, с которого начинается наше повествование — все вышесказанное является предисловием к нему, — Франсуа Гишару, по прозвищу Горемыка, было шестьдесят пять лет. Несмотря на чрезвычайно изнурительный труд рыбака, его тело по-прежнему оставалось крепким; он слегка сутулился, но это объяснялось исключительно тем, что он привык гнуть спину, налегая на весла; когда же старик, увешанный сетью, вставал в полный рост, чтобы забросить подальше свой невод, он все еще напоминал самого молодого из того маскарада римских императоров, который Леопольд Робер назвал «Рыбаки Адриатики».

Однако все признаки дряхлости, являя собой весьма закономерный контраст с его фигурой, сосредоточились на лице Франсуа Гишара — там, где страдания, превосходившие по силе тяжесть его труда, проявлялись особенно ясно. Задубевшая от солнца кожа рыбака приобрела бурый, но не теплый оттенок и была лишена красноватых крапинок, обычно сопровождающих загар, — это был тусклый цвет опаленной зноем земли. Фиолетовые прожилки, которые извивались среди множества складок, низко опускавшихся над его скулами и бровями, не мешали увидеть под слоем загара бледный цвет лица, столь необычный для труженика. Глубоко запавшие глаза под густыми обвисшими бровями были красными, словно налитыми кровью. Эти следы печали, в которой пребывал рыбак, в немалой степени придавали ему дикий, нелюдимый вид, на что мы уже указывали; однако они становились незаметными, когда при более внимательном рассмотрении посреди радужной оболочки его серо-голубых зрачков обнаруживалось кроткое выражение, нередко переходившее в нежность.

Юберте или, точнее, Беляночке — именно так обычно называл ее папаша Гишар, не разделявший любви своего покойного зятя к покровителю охотников, — шел в ту пору семнадцатый год.

Сельское воспитание, полученное ею, прекрасно соответствовало природным задаткам девушки; она была высокой, крепко скроенной, но в ее облике не было ничего заурядного и грубого; разумеется, ее фигура в плотно облегающем ситцевом платье была далеко не стройной, но развитые бедра, а также изящные линии шеи придавали внешности Беляночки редкое для женщин ее сословия благородство.

Она не была красивой, но все считали ее прелестной.

У девушки был довольно узкий лоб, коротковатый нос и большой рот с неясными очертаниями; ее подбородок был слегка скошен, как у большинства мечтательных слабовольных людей; солнце лишь слегка тронуло ее кожу темной краской, которой оно так щедро одарило Франсуа Гишара. Как видите, лицо Беляночки вполне давало повод для критических замечаний, но только женщине пришло бы в голову тратить время на придирчивое изучение его. Мужчина же, напротив, стал бы любоваться ее веселым задорным личиком; шапкой золотистых волнистых волос, шелковистые пряди которых то и дело выбивались из-под старавшегося удержать их в плену Мадраса; подвижными розоватыми ноздрями, казалось жадно вдыхавшими радость жизни; столь свежими, юными и улыбчивыми губами, которые, раскрываясь, являли взору тридцать две чудесные жемчужины. Мужчина не упрекнул бы девушку за смуглый оттенок ее щек, если бы обнаружил под ее шейным платком кожу, своей белизной слепящей глаза и создающей контраст с цветом других частей тела, которые были отданы на милость переменчивой погоды.

Юберта обожала деда. Папаша Горемыка решил не приобщать девочку к своим скорбным воспоминаниям, пока ей не исполнится десять лет. Когда Франсуа Гишар в порыве нежности целовал ее, плача навзрыд, Беляночка объясняла эти слезы чувством, которое старик питал к покойной жене, чей образ до сих пор витал для него в их хижине; однако, когда девочка выросла, она стала более проницательной и начала докапываться до причин неизбывной печали деда; услышав похоронный марш, постоянно звучавший в сердце безутешного отца и супруга, Юберта поняла, что творится в его душе, и с прямотой, присущей тем, кто способен распознавать истинные чувства, принялась бороться с унынием и отчаянием старого рыбака, опасаясь, что он не вынесет тяжкого бремени своего горя. Эта борьба так поглотила девушку, что она не ощущала последствий скверного воспитания, которое давал ей дед, — точнее, полного отсутствия воспитания с его стороны, ибо Франсуа Гишар учил внучку только рыбацкому искусству, показывая, как следует насаживать приманку на крючок, разматывать лесу, чинить сети и правильно управлять лодкой. Итак, Беляночка взялась разглаживать морщины на лбу своего несчастного деда и всецело посвятила себя этому занятию. Чтобы добиться удачи, она подавила в своей душе природную грусть, которая часто встречается у женщин, рано потерявших родителей. Юберта стала хохотушкой; весело щебеча, она старалась вовлечь рыбака в нескончаемый хоровод своих выдумок; улыбка постоянно играла на ее устах, и не было дня, чтобы среди марнских холмов не раздавалось эхо ее смеха.

Спустя семнадцать лет после вышеописанных трагических событий и Луизон, и двое молодых солдат, и жена лесника по-прежнему жили в душе Франсуа Гишара, но теперь он иногда позволял себе отвлечься от отрешенно-торжественного созерцания дорогих его сердцу призраков. Рыбак беседовал с мертвецами уже не так часто, как прежде, а разговоры с внучкой привлекали его все больше и больше, одерживая верх над скорбной покорностью судьбе. Лежавшая на лице Гишара печать страдания постепенно стиралась, и мало-помалу он стал с радостью отдаваться сердечным ласкам, безудержной нежности и постоянным заботам юного прелестного создания.

Поистине, счастье — это река забвения.

Однако обстоятельства сложились таким образом, что Юберте не удалось достичь своей цели.

Принц де Конде умер, и Ла-Варенна, бывшее княжеское владение, стало предметом спекуляции; гнусная шайка набросилась на леса, поля и вересковые заросли полуострова; хищники стали сдавать их внаем для охоты славным буржуа, выжидая, когда можно будет разодрать эти владения на куски клювом и когтями и распродать их кому угодно на торгах.

С раннего утра здешние земли были наводнены господами в бархатных куртках и кожаных гетрах, с ружьями и охотничьими сумками на плече, а также с белыми, черными, серыми, рыжими собаками всевозможных пород — эта толпа наводила ужас на пернатых и мохнатых обитателей округи.

Папаше Горемыке не было до этого никакого дела.

Между тем искатели приключений из городских предместий, до тех пор наведывавшиеся по воскресным дням лишь в Сен-Мор, стали рыскать по обоим берегам Марны: их манили сюда не просочившиеся сведения о красивых местах и кристально чистых вареннских водах, а рассказы о несметном количестве созданий с чешуей и плавниками — тех созданий, над которыми до тех пор безраздельно властвовал Франсуа Гишар.

Время от времени, когда папаша Горемыка тихо вел свою лодку, бесшумно работая веслами, так что за кормой на воде не оставалось ряби, он замечал, как из ивовых зарослей высовывается длинная гибкая палка; с одного из ее концов свешивалась нить из шелка или конского волоса, к которому была привязана пробка; у другого конца удочки рыбак обнаруживал какого-нибудь господина, с величайшим напряжением ума, каким Бог мог одарить царя творения, следившего за телеграфными сообщениями, которые поступали на зеркальную гладь реки, оповещая о том, насколько прожорливы рыбы.

В отличие от охотничьей братии, любители рыбной ловли являли взору великое разнообразие одеяний: одни сидели на берегу в блузах, другие — в куртках, третьи — в одних рубашках, без пиджаков, а некоторые были даже во фраках, точно нарядились на свадьбу. Однако выражение их лиц было одинаковым.

Рыбная ловля удочкой — самая безмятежная из всех страстей; главная добродетель тех, кто ей подвержен, — это терпение. У тех, кто непомерно долго предается этому занятию, взгляд в конце концов угасает, становится таким же вялым и тусклым, как взгляд жертвы, которую подстерегает рыбак; в то же время оно парализует все подвижные мускулы лица. Сколь непохожими друг на друга ни были бы два человека с удочкой, в их лицах неизменно присутствуют сходные черты, свидетельствующие об их принадлежности к особой породе рода человеческого.

К сожалению, первопроходцам, дерзнувшим ступить на эти нетронутые земли, улыбнулась удача.

Чем более скромную, даже ничтожную цель преследует человек, тем усиленнее он старается ее возвысить, поднять до уровня своего тщеславия, от которого никому не удается избавиться полностью. Рыбак, подобно охотнику, придает списку своих заслуг такое же важное значение, как любой генерал — героическим деяниям своего войска; кроме того, и те и другие рассказывают о своих подвигах с одинаковым воодушевлением.

В крошечных кафе виноторговцев из Сент-Антуанского предместья эти подвиги приобретали поистине эпический размах; пескари, которых вытаскивали из Марны в Ла-Варенне, никогда не весили меньше чем полфунта; что касается карпов, срывавшихся с крючка, то герои этих сказаний утверждали, что, если бы, на их счастье, леса не порвалась в ходе ожесточенной битвы, они неминуемо свалились бы в реку: рыба едва не поймала самого рыбака!

У слушателей этих историй, расцвеченных столь невероятными подробностями, загорались глаза; они возвращались домой, мечтая о пантагрюэлевских матлотах и гомерических жареньях, а в следующее воскресенье устремлялись к берегам Марны по тропе, проложенной отважными разведчиками.

В то время как несколько прояснившееся лицо папаши Горемыки все больше омрачалось, физиономия Матьё-паромщика с каждым днем сияла все сильнее.

Душа Матьё была совершенно лишена поэзии: он хотел только одного — видеть, как увеличивается число его клиентов на переправе, как заполняется людьми пустынная Ла-Варенна; ничто так не ласкало слух паромщика, как звон бокалов, песни гуляк и даже бессвязный хмельной лепет, и главным образом потому, что он мог извлечь из всего этого выгоду.

Чтобы не упускать своего с того самого дня, как первый из вестников цивилизации окинул алчущим взором переправу и ее окрестности, Матьё укрепил поперек фасада своего дома ель с ветвями, купил у одного из местных виноградарей триста бутылок низкосортного вина и у жестянщика с улицы Лапп полдюжины старых кастрюль, дерзко превратил г-жу Матьё в искусную повариху и повесил на стене вводящую в заблуждение вывеску:

МЕСТО ВСТРЕЧИ УДА ЧЛИВЫХ РЫБАКОВ.

МАТЬЁ, ТОРГОВЕЦ ВИНАМИ И РЫБАК,

Устраивает свадебные пиры и другие празднества,

Предлагает матлоты и жареную рыбу.

Имеются гостиные и уборные.

Все в этом объявлении было лживым, но Матьё правильно рассчитал силу его воздействия.

Звание рыбака, которое он добавил к своему имени, было выведено утроенными заглавными буквами; именно благодаря ему паромщик надеялся сколотить состояние исходя из пристрастий гостей, ниспосланных ему Провидением. Он предчувствовал, с какой радостью любители, занимающиеся рыбной ловлей от случая к случаю, от нечего делать, будут стараться быть поближе к тем, для кого она была ремеслом, а не забавой, и пожимать им руку. Кроме того, это звание давало неудачливому любителю надежду, что при случае он всегда сможет в утешение себе разжиться здесь рыбой по сходной цене.

И вот Ла-Варенна начала приобретать известность как место дивных прогулок и превосходной рыбной ловли. Некоторые добропорядочные отцы семейств стали приводить сюда на прогулку своих жен и детей, и вскоре гуляющие дюжинами устремились в эти места по дороге из Сен-Мора; каждое воскресенье Матьё приходилось добавлять новые столы, которые он сбивал из неокоренных бревен и расставлял на берегу. В праздничные дни в этом некогда тихом уголке до утра не смолкали крики, песни, а также слышались ругательства и проклятия.

И вот как-то раз, когда Франсуа Гишар собирался на рыбную ловлю вместе с Беляночкой, девушка, которая несла на голове целую охапку сетей, повернулась к нему и сказала:

— Погляди, дедушка. Что это за люди?

Папаша Горемыка увидел трех мужчин; один из них показался ему хозяином, а двое других были каменщиками. При помощи железной цепочки они измеряли землю рядом с приусадебным участком рыбака.

VII. АТТИЛА.

Незнакомцу, руководившему землемерными работами каменщиков, было лет тридцать пять — сорок. Судя по его костюму, он мог быть и буржуа и рабочим. Его сюртук с пышными рукавами и воротничком с картонной подкладкой, стоявшим выше затылка, нес на себе дату изготовления, словно какая-нибудь медаль, — он был сшит добрых пятнадцать лет тому назад. Тем не менее он (мы имеем в виду сюртук) выглядел таким новым и блестящим, словно вышел из рук мастера лишь накануне. Причина столь удивительной долговечности сюртука объяснялась просто: две резко очерченные складки между плечами говорили о том, что его владелец чрезвычайно редко облачается в свое одеяние и большую часть времени держит его в шкафу, тщательно закрывая от пыли.

Брюки, напротив, явно свидетельствовали о том, что ими пользуются весьма часто. Когда-то они были серыми либо пепельными; затем их покрасили черной краской, но со временем они вернулись к первоначальному цвету и совсем вытерлись. Правда, лишившись одного, брюки приобрели взамен нечто другое. Они были сильно засалены на коленях, бедрах и прочих местах, на которые то и дело кладут руки, однако этот жировой налет с въевшимися в него металлическими опилками и грязью мастерской делал некоторые части брюк блестящими, как лосины гусара, и, кроме того, придавал им плотность кожи.

Человек этот был среднего роста, упитанный, но не толстый. Тело у него было одутловатым из-за избытка лимфы, и под кожей его чувствовалась пустота. Дряблое лицо его напоминало пузырь, наполовину заполненный воздухом и испещренный морщинами; к тому же оно приобрело желтовато-землистый оттенок. Было трудно что-либо прочесть в глазах незнакомца: один из них был неподвижным и тусклым, точно сделанным из стекла, а другой беспрестанно, с головокружительной частотой моргал. Вертикальная складка возле рта и привычка все время покусывать губы указывали на чуть ли не постоянную озабоченность этого человека изощренной борьбой с ничтожнейшими мелочами жизни. У него были заурядная осанка и округлая спина, что характерно для людей, привыкших в течение долгих лет сгибаться над тисками.

Мужчину звали Аттила Единство Квартили Батифоль — несомненный признак того, что он родился в 93-м году и что его отец был одним из ярых поклонников революционного календаря.

Как мы сразу же решили по костюму Аттилы, род занятий этого человека связывал его и с мастеровыми, и с мелкой буржуазией. В гильдии чеканщиков по бронзе он был подрядчиком.

Подрядчик — это мелкий предприниматель, которому фабрикант поручает часть работ, и тот по заранее обусловленной цене выполняет их на свой страх и риск.

Аттила Батифоль (подрядчик уже давно отказался от прочих своих имен) от рождения был злобным, завистливым, скрытным и неискренним человеком, подобно тому как другие рождаются одноглазыми, хромыми, кривоногими или горбатыми.

Полученное им воспитание не могло задвинуть внутрь или устранить ни одну из вредоносных шишек на его черепе. В десять лет он уже работал учеником в чеканочной мастерской; хозяин и рабочие постарше так дурно обращались с ним, что он с юных лет глубоко возненавидел весь род человеческий.

В двенадцать лет маленький Батифоль уже начал размышлять о будущем, но, как ни странно, в будущем юного мечтателя не фигурировали ни митры с рубинами, ни эполеты с крупной кистью, ни резвые упряжки, ни орденские ленты на шее — это было весьма обыденное мещанское будущее, редко встречающееся в детских фантазиях. Аттила думал, что в будущем он тоже станет хозяином и с лихвой отплатит своим обидчикам за причиненное ему зло, вместе с тем не забывая об удовольствиях (толстые губы мальчика указывали на то, что ему суждено стать любителем вкусно поесть).

Представив это будущее, Батифоль тотчас же взялся за дело и принялся строить предстоящую ему жизнь, заложив в ее основу порядок и бережливость — самый прочный из всех фундаментов.

Юный Аттила свято хранил каждое су из перепадавших ему чаевых; доверив деньги старому чулку, он предавался благоговейному созерцанию своего сокровища, а затем прятал чулок в соломенный тюфяк — это была единственная радость, которую он мог себе позволить.

Однако пристрастие мальчика к порядку превосходило его бережливость.

Когда из учеников Батифоль перешел в подмастерья, он если и пил вдоволь воду из фонтана, то уж на еду тратил ровно столько, чтобы не умереть с голода; разумеется, он никогда не участвовал в еженедельных пирушках, которые рабочие называли гулянками (самые лучшие из мастеровых порой нуждаются в таких развлечениях, чтобы восстановить силы). Аттила также не посещал весьма популярные в ту пору певческие общества — потоки вина и восторженных слез, которые проливались там под влиянием Дезожье и Беранже, пугали его, когда он думал о том, во сколько это все обходится. Еще меньше Батифоля прельщали всякие политические сообщества: его здравомыслящей натуре претила роль мученика.

Он жил тихой, скучной, безрадостной и одинокой жизнью, продолжая набивать свой чулок, так что тот уже лопался, а на тюфяке поднимались альпийские горки, но спал при этом на медных и серебряных горошинах так же сладко, как если бы его подстилка была набита гагачьим пухом, — это куда приятнее, чем спать на розах, не в обиду Куаутемоку будет сказано.

Поистине, Батифоль жил ожиданием счастья, уже предвкушая будущее, которое он себе готовил. Впрочем, он правильно делал, проявляя бережливость, ведь природа гораздо более справедлива, чем нам кажется: она чрезвычайно мудро отмеривает людям достоинства и недостатки; редко бывает, когда все добродетели сосредоточены в одном человеке, а чувствительные и талантливые люди, как правило, обладают избытком жизненных сил, который мешает им получить хоть какую-то материальную пользу с помощью самого главного из своих достоинств; в то же время природа весьма предусмотрительно отказала Аттиле в каких бы то ни было дарованиях, из которых он несомненно извлек бы стопроцентную прибыль.

Как бы то ни было, к двадцати пяти годам молодой Батифоль скопил десять тысяч франков; он стал подумывать, не пора ли поставить первую веху на пути к богатству, но решил, что у него еще мало средств для того, чтобы завести свое дело, хотя затянувшееся ожидание уже начинало его тяготить.

Хозяин, у которого работал Аттила, получил от одного из своих приятелей на хранение крайне важные политические документы, которые могли бросить тень не только на человека, давшего их, но и на того, кто согласился их взять. Бумаги были спрятаны в старой шкатулке, стоявшей на полке над письменным столом хозяина; он наложил туда металлических опилок и медного лома.

Однажды, в разгар рабочего дня, в мастерскую нагрянула полиция; сыщики не стали тратить время на бесполезный обыск, а сразу направились к шкатулке и вытряхнули на пол ее содержимое; они оставили опилки на полу, но забрали документы, а также увели с собой неосмотрительного чеканщика. Он оказался замешанным в заговоре генерала Бертона, о котором даже не слышал, и его приговорили к трем годам тюремного заключения.

Чтобы покончить с рассказом об этом неосмотрительном человеке, добавим, что его здоровье не вынесло тягот заточения и душевных страданий, и через полтора года он скончался в тюрьме Ла-Форс.

Как только полицейские ушли, рабочие принялись обсуждать это происшествие, а Батифоль тем временем невозмутимо укладывал рассыпанные опилки и медный лом обратно в шкатулку, не сумевшую сохранить вверенный ей секрет: Аттила не мог расстаться со своей привычкой к порядку.

Подчиненные взятого под стражу чеканщика, вопреки присущему им обычно недоверию, даже не заподозрили, что кто-то мог выдать их хозяина. И все же один из них, более наблюдательный, чем другие, перехватил несколько нежных взглядов, которыми обменивались хозяйка и Батифоль, а также заметил, что после ареста чеканщика у Аттилы появились замашки хозяина, и это показалось ему странным.

Однако парень был таким невзрачным, что вряд ли он был способен внушить какой-либо женщине чувство, хоть отдаленно похожее на любовь; ни один из тех, с кем наблюдательный рабочий поделился своими опасениями, не захотел поверить в такое чудо.

Будущее подтвердило его правоту. Спустя три месяца после смерти несчастного узника объявление о предстоящем бракосочетании вдовы и Батифоля было вывешено в мэрии девятого округа.

Это событие вызвало множество сплетней; кое-кто винил в случившемся гнусного Батифоля, погубившего своего хозяина с помощью хитроумных и коварных козней, — таким образом любовник жены отделался от мужа. Однако Батифоль не обращал внимания на людские толки. Не потратив ни гроша, он стал владельцем большого предприятия, и радость от неожиданной удачи заглушила в нем все прочие чувства.

Супруги Батифоль не испытывали ничего подобного угрызениям совести — столь глубокое и благородное чувство присуще лишь возвышенным душам.

Это также свидетельствует о том, что г-жа Батифоль вполне была под стать своему новому мужу.

Достигнув цели всех своих тайных помыслов, Батифоль снял с себя маску униженного страдальческого смирения; он значительно увеличил торговый оборот и при каждом удобном случае мстил тем, кто когда-то издевался над юным учеником, мстил в лице тех, кто теперь по воле случая и нужды оказался в его власти. Мы употребили слово «нужда», ибо вскоре мастерская Батифоля прослыла настоящей каторгой — сюда нанимались лишь те, кого голод пригонял к проклятым станкам и заставлял трудиться без передышки; однако голод — это грозный помощник, и тот, кто берет его в союзники, может и должен добиться своего.

Выжимая все соки из себе подобных, Аттила Батифоль не спешил ублажать себя лично, полагая, что еще рано приступать к осуществлению второй части своей программы. Чеканщик решил подождать, прежде чем предаваться удовольствиям, о каких он мечтал в детстве, пока его положение не станет достаточно основательным и устойчивым, не зависящим от превратностей судьбы, от которых не в состоянии обезопасить себя те, что занимаются коммерцией, сколь бы осмотрительными они ни были. Скупость, давно укоренившаяся в душе Батифоля, помогала ему без труда придерживаться принятого им решения, хотя ему и приходилось подчас обуздывать свои страсти (впрочем, у Аттилы были не страсти, а мимолетные желания).

Однако домашнее общение с г-жой Батифоль по выходным дням не было для него столь уж веселым времяпровождением, и после обстоятельных раздумий он решил развлечь себя рыбной ловлей с удочкой. Это развлечение сулило ему двойную выгоду: во-первых, позволяло скрыться на несколько часов от глаз супруги и, во-вторых, обещало быть не слишком разорительным удовольствием и всегда приносить больше доходов, чем затрат.

Таким образом, желание порыбачить привело Аттилу в Ла-Варенну; здесь, насаживая наживку на крючок и вытаскивая из воды пескарей, он заметил, что население одного из самых многолюдных парижских предместий все больше устремляется в эти края.

Уже давно, в ту пору, когда двадцатый округ нынешнего Парижа еще только строился, коммерческое чутье Батифоля подсказывало ему, что когда-нибудь земля там будет приносить миллионы; на свою беду, осторожный овернец не решился приобрести собственность, которая еще не скоро должна была принести прибыль.

Однако самолюбие этого мелкого торгаша, неспособного пускаться в крупные аферы, не давало ему окончательно отказаться от своей идеи, и он принялся искать окольные пути.

Вместо того чтобы скупать землю рядом с церковью святой Магдалины и за улицами Шоссе-д'Антен, Предместья Пуассоньер и Предместья Сен-Дени, Батифоль приобрел на торгах участок размером в несколько тысяч квадратных метров в Ла-Варенне.

Конечно, эта сделка не обещала больших барышей, но зато он почти ничем не рисковал. Те, с кем Аттила поделился своим замыслом (подобно всем людям, он нуждался в одобрении), подняли его на смех; признав их правоту, г-н Батифоль простился с надеждой на малейшую прибыль и в конце концов пришел к заключению, что посчитал бы за счастье, если бы прибыли от продажи этой земли хватило бы на то, чтобы получить в собственность небольшой загородный дом.

Решив вознаградить себя за труды таким даровым приобретением, Аттила взялся за дело со своим уже известным нам упорством; в часы досуга он мелом чертил на верстаке план своего будущего жилища, и воображение рисовало ему сады, изобилующие фруктами и овощами неведомых даже у Шеве сортов; в то же самое время он продолжал неуклонно двигаться вперед, к исполнению своего желания. Батифоль стал заглядывать по вечерам в кафе и, смакуя на протяжении четырех часов заказанный им какой-нибудь один-единственный непритязательный напиток, разглагольствовал о прелестях Ла-Варенны-Сен-Мора; он считал, что отнюдь не преувеличивает, именуя это место земным раем и уверяя своих слушателей, что именно на полуострове, окруженном водами Марны, свершилось грехопадение нашей праматери.

Данный метод вместе с объявлениями в разных газетах принес Батифолю небывалый успех. Не прошло и полугода, как он избавился от участка, перспектива владения которым несколько пугала его; в итоге Аттила получил двенадцать тысяч франков чистой прибыли, и у него еще осталась прибрежная полоса величиной в несколько тысяч квадратных метров.

На следующее утро после того, как последний из договоров о продаже был подписан, чеканщик привел рабочих на место, чтобы постараться заложить фундамент своего будущего жилища. Наконец-то его планам и чертежам было суждено воплотиться в бутовом камне и кирпиче. Кроме того, у Батифоля было достаточно иных оснований для спешки.

Он видел, что приближается торжественный час, когда ему будет, в конце концов, позволено дать волю своим замыслам, и поскольку г-жа Батифоль, по мере того как ее муж входил во вкус загородной жизни, проникалась к ней все большей неприязнью, этот дом становился для своевольного чеканщика все более заманчивым.

Батифоль уже не раз видел папашу Горемыку, проплывающего по реке в лодке; он не раз обращался к старому рыбаку, но тот не давал ему возможности поддержать разговор. Молчание старика, в котором чувствовалось презрение, весьма задело Батифоля — после того как на протяжении пятнадцати лет благополучие и успех не покидали его, он, когда дело касалось его прихотей, превратился в самодура.

Когда Юберта в сопровождении старого рыбака вышла из хижины с целой охапкой сетей на голове (она поддерживала эту ношу своими белоснежными пухлыми руками), Батифоль узнал ее. Лишь в этот день, вследствие своего нового положения, он впервые изволил заметить, что она красива. Аттила до крови укусил губу, и его живой глаз усиленно заморгал, а в неподвижном глазу промелькнула искра жизни; концом складного метра, который чеканщик держал в руке, он слегка коснулся затылка девушки.

Юберта обернулась, и при виде этой странной физиономии с часто мигающим веком и глазом, вращающимся вокруг своей оси, подобно жестяным вентиляторам, которые ставят на полу в кабачках, она сказала что-то насмешливое и весело рассмеялась.

Однако папаша Горемыка, шагавший в нескольких шагах от внучки, расценил вольность незнакомца как оскорбление и не смог сдержаться; он выхватил из рук Аттилы метр, разломал его на мелкие куски и бросил их к ногам предпринимателя.

Господин Батифоль попытался было воспротивиться этому варварскому, по его мнению, поступку, но было уже поздно; подобрав остатки своего инструмента, он в один миг увидел, что нанесенный вред непоправим, и разразился страшными проклятиями.

— Вы сломали мой метр, — кричал он, — вам придется за него заплатить, слышите!

— Я сломал ваш метр, потому что вы вели себя как наглец, — ответил рыбак, — и, как бы ни был я стар, я обойдусь с вами так же, как с ним, если вы не уйметесь.

— Ах, оставьте, дедушка, — вмешалась Юберта, — не стоит обращать внимания на такие глупости. Он хотел бы быть наглецом, но это ему не дано: такой страшила только и может, что кривляться, как обезьяна. Пойдемте, дедушка, пусть он строит рожи своим каменщикам.

— Ты права, Беляночка. Хорошо, что ты меня удержала, а то бы я натворил бед. Ах, эти окаянные парижане!

Последнее восклицание донеслось до слуха г-на Батифоля.

— Все вы одинаковы! — вскричал он. — Вы всегда ругаете тех, кто вас кормит, шайка бездельников! Но мы еще посмотрим, кто кого. А для начала, умник, скажи мне: ты ютишься в этой лачуге?

— Да, ну и что? — с вызовом произнес Франсуа Гишар.

— А то, что если ты не хочешь иметь дело с законом, то будь любезен в течение суток заложить камнем окно, которое смотрит на мою усадьбу, понял?

— Только попробуйте его заделать! — воскликнул папаша Горемыка, с угрожающим видом потрясая веслом. — Только троньте мое окно!

— Я и не собираюсь его трогать, а вот судебный пристав, которого я к тебе завтра пришлю, быстро заставит тебя это сделать.

Со времен своей последней стычки со стражами порядка старый рыбак относился ко всему, что имело какое-то отношение к правосудию, с большой опаской; тем не менее он противился Беляночке, пытавшейся его увести.

— Заделать мое окно! — кричал Франсуа Гишар. — О, я расскажу в суде, почему вы хотите, чтобы я это сделал. Да потому, что из этого окна мне видно нижнее течение реки, и, пока я не спускаю с вас глаз, нельзя воровать у бедных людей рыбу и снасти, как привыкли делать вы, ни на что не годные парижане! Нет, нет, закон слишком справедлив, чтобы заставить меня так поступить, и не надейтесь!

— И все же он имеет право это требовать, папаша Горемыка, — сказал один из подошедших каменщиков, — не судитесь с ним: вы наверняка проиграете.

— Имеет право! Право отнимать воздух и свет у бедного христианина? Право лишать меня того, что дал всем людям Господь Бог?

— Это еще не все, — продолжал Аттила Батифоль звенящим от возмущения голосом, — это твоя груша? Отлично! Ее ветки свисают над моим участком. Срубить эти ветки! Я собираюсь возвести здесь стену. Я определенно полагаю, что такому голодранцу, как ты, не пристало пользоваться обращенной к тебе стороной этого заграждения, так что не смей забивать в мою стену гвозди, позволять виться на ней вьюнку или упираться в нее ногой, а не то я подам на тебя в суд, запомни это хорошенько! Я буду следить за каждым твоим шагом, соседушка, и, стоит тебе посягнуть на мои права, я разорю тебя и ты лишишься своей хибары, лодки и всего своего барахла!.. Не говори потом, что я тебя не предупреждал. А вы, — продолжал он, обращаясь к каменщикам, — пошевеливайтесь: мне не терпится увидеть возведенным мой дом, чтобы устроить этому человеку то, что я ему обещал. Ну-ка, ну-ка, за работу, а то вы тоже совсем разленились в деревне, я вам покажу, как надо вкалывать! Живо за дело!

Чеканщик удалился, а папаша Горемыка еще некоторое время молча и неподвижно стоял на месте, словно его поразило ударом молнии.

Он и прежде отказывался верить в то, что захватчики отняли у него реку, которую он считал своей, но теперь стало еще хуже. Среди всех бед, какие рыбак усматривал в нашествии парижан в Ла-Варенну, наибольшим злом для него оказалось соседство, о котором он прежде даже не помышлял. Он и не предполагал, что когда-нибудь рядом с его домом может вырасти другой дом и от него потребуют пожертвовать живой изгородью из боярышника, весной так сладко благоухавшей и летом окаймлявшей зеленой рамкой садик, изгородью, населенной веселыми пернатыми певцами, чьи концерты радовали всю округу, в то время как дед с внучкой чинили сети, сидя под сенью деревьев.

Все старые душевные раны Франсуа Гишара открылись и принялись кровоточить; он заплакал и почувствовал такой упадок духа, что решил вернуться домой, а не идти работать.

Юберта, понимавшая, что старому рыбаку сейчас как никогда надо отвлечься от своих мыслей, сумела убедить его отправиться на реку, но, как она ни старалась, распевая самые веселые песни и передразнивая их будущего соседа посредством забавных гримас, ей не удалось хоть немного разгладить морщины на лице деда.

VIII. НАШЕСТВИЕ ВАРВАРОВ.

Вскоре г-н Батифоль построил свой дом, и Франсуа Гишара обязали именем закона заделать окно, смотревшее на усадьбу соседа.

Рыбак рвал и метал, злился и бранился, но ему уже приходилось сталкиваться с законниками, и он на собственном опыте убедился, что значит вставать им поперек дороги.

Поэтому он подчинился.

Сначала все смеялись над чеканщиком, который ставил вехи на дорогах, мостил улицы щебнем и устанавливал указатели с их названиями, хотя этим улицам недоставало главного, что их обычно образует, а именно — домов; но вскоре все насмешники переметнулись на сторону пришельца.

Разбег был дан: бараны Панурга мало-помалу сдвинулись с места, и за невероятно короткий промежуток времени пустынное место наполнилось людьми, поля превратились в сады, а кусты сменились изгородями.

Пример Батифоля воодушевил других покупателей земли. Подобно ему, каждый взялся за дело. По мере того как каменные дома росли ввысь и выстраивались вдоль берега Марны, приток горожан увеличивался. Торговый мир Парижа от площади Шатле до заставы Трона пришел в возбуждение; огромное желание всех людей иметь собственный клочок земли, которой каждый из нас — малый или великий — обязан вернуть прах, заимствованный у нее для его сотворения, было использовано так умело, его обещали удовлетворить за такую низкую цену, его выдавали за невинную и столь неразорительную прихоть, что даже самые благоразумные заболели лихорадкой загородной жизни, и многие счастливчики, располагавшие небольшими капиталами, принялись возводить на острове шедевры строительного искусства, не подозревая грядущих разочарований, неминуемых на пути всякого творца.

Один из таких счастливчиков, чувствительный и скромный человек, решил дать приют своей любви под соломенной крышей хижины, взяв за образчик наиболее примитивные строения из тех, что производило такого рода искусство от Эвандра до наших дней; другой, разъездной торговец винами, недавно вернувшийся с Женевского озера — он совершил прогулку в Оберланд ради вящей славы трехпробной водки, — вынес оттуда неистребимую страсть к шале. Эта страсть воплотилась в деревянном доме с зелеными решетчатыми ставнями, резными балконами и с устланной камнем крышей, призванной противостоять горным лавинам. Белые стены, не дававшие вздохнуть саду, который они окружали, были призваны изображать заснеженные луга на склонах Монблана и Юнгфрау. Третий обзавелся итальянской виллой с плоской крышей и балюстрадой, образующей террасу. Наконец, четвертый дошел до того, что построил греческий храм.

Растительность садов нового селения поражала еще большим разнообразием, чем его архитектурный облик, впрочем она была живописной, поскольку трудно опошлить цветы и сделать посмешищем деревья. Так, один из владельцев удовольствовался тем, что украсил цветочную клумбу грядкой шпината и грядкой салата-латука, стыдливо совместив приятное с полезным; другой мужественно занялся на своих двадцати квадратных метрах злаками и, посеяв на них шестьдесят шесть зерен ржи, задумал предоставить в Академию наук доклад о спорынье и головне, которые поражают эту культуру, подобно оспе, поражавшей людей до человеколюбивого открытия Дженнера.

Между тем развитие торговли удостоверило этот новый образ жизни в Ла-Варенне.

Не прошло и полугода, как здесь обосновалось полдюжины виноторговцев; они вступили в соперничество с Матьё-паромщиком и отняли у него исключительное право на утоление жажды публики, право, которым он так долго пользовался.

Отныне люди могли удовлетворить в этих краях и прочие разнообразные желания своих желудков. По воскресеньям с берега пахло жареными отбивными и жареной кровяной колбасой, а напоминающий о восточных ароматах запах кофе, который обжаривали у дверей, разносился по всей округе вместе с потоками воздуха, передвигающимися вверх и вниз по течению Марны.

Затем по соседству с шестью или семью виноторговцами, выдававшими шенвьерское вино за вино из Жуаньи, а полынную водку с улицы Ломбардцев за швейцарский абсент, последовательно обосновались мясник, булочник, бакалейщик и даже одна модистка.

И это еще не все: в то время как равнина превращалась в селение, на побережье возникала пристань: около двух десятков лодок, шлюпок и челноков стояли друг рядом с другом на якоре вдоль берега — там, где старое суденышко папаши Горемыки провело столько лет в одиночестве. Сам этот берег тоже не остался в стороне от повсеместных перемен — его сглаживали, выравнивали и улучшали, где-то оставляли отвесный склон, а где-то делали пологий спуск; оттуда тщательно удаляли заросли камыша с его длинными копьевидными стеблями и тростника, легкие хохолки которого с тихим шелестом покачивались на ветру, кислицу с нарядными пурпурными и изумрудными метелками, а также окопник с широкими листьями и белыми или фиолетовыми колокольчиками — короче говоря, все растения, придающие пейзажу живописный и дикий вид. Отныне порядок стал единственным украшением здешних берегов, и желтоватый цвет обнажившейся на откосах глины постепенно вытеснил зеленый ковер мягкой густой травы, прежде расстилавшийся вдоль реки.

Между тем и нравы здесь стали более спокойными. Сельская идиллия отважных первопроходцев из предместий обычно продолжалась с субботы до воскресного вечера либо до утра понедельника. Если бы какой-нибудь путник случайно забрел в эти края и увидел бравых горожан в деревянных башмаках, блузах и соломенных шляпах — причем все это чрезвычайно простого вида; если бы он понаблюдал, как они орудуют заступом и мотыгой, обрабатывают междурядья, пропалывают грядки и подрезают деревья, носят на спинах камни и в руках ведра с водой; если бы он послушал, как они разглагольствуют о садоводстве, рыбной ловле и охоте, обсуждая столь важные вопросы, как прививки, отводки, черенки, клубни и разведение винограда, — этот путник, без сомнения, решил бы, что он оказался среди настоящих крестьян. Однако эта невинная комедия, в которой каждый с удовольствием принимал участие, длилась не более суток, а затем наступало пресыщение — призрак с мертвенно-бледным лицом, опущенными руками и перекошенным от скуки ртом; все принимались зевать, и вскоре развлечения, которые привычка превратила в потребность, вновь обретали всю свою прелесть и притягательную силу.

Таким образом, это уже не деревня поглотила город, а город поглотил деревню; бесчисленное множество кабатчиков видели, как растет приток их посетителей — теперь уже пили не только в стенах заведений, предназначенных для поклонения Бахусу, как говаривали поэты-песенники из «Погребка», процветавшие в ту пору, но и вдоль всего берега Марны. Любой прибрежный пень или бревно, напоминавшие стул, стол или скамью, служили троном для пьяниц, если пьяницы сидели, либо подставкой для литровой бутылки скверного вина, если пьяницы возлежали на земле. Бочки спиртного поглощались под аккомпанемент застольных напевов и звонких затрещин; в конце концов утренняя идиллия превращалась в вечернюю сатурналию, и для полного с ней сходства у окрестных селянок, приходивших к реке на бал, появились повадки, речь и танцевальные позы девиц с городских застав — селянкам понадобилось не более двух месяцев, чтобы с поразительной легкостью восприятия, делающей честь их уму и гибкому стану, все это усвоить.

Коренное переустройство старой доброй Ла-Варенны, как и следовало ожидать, произвело на Франсуа Гишара удручающее впечатление (в определенном возрасте человека его взгляды, достигшие зрелости, противятся любым новшествам, и он не в состоянии распроститься со своими застарелыми привычками). За сорок лет безмятежного и никем не оспариваемого пользования рекой и прибрежными землями папаша Горемыка стал смотреть на них как на свою собственность, не предполагая, что кто-либо вздумает на нее посягать. Поэтому рыбак отнесся к пришельцам, сколь законными бы ни были их права, как к варварам, захватчикам и своим злейшим врагам, куда более ненавистным, чем пруссаки, некогда сражавшиеся с ним у стен Майнца.

Врожденная неприязнь Франсуа Гишара к парижанам усилилась как из-за злонамеренного поведения г-на Батифоля по отношению к нему, так и из-за тоски по своему дорогому одиночеству, когда он увидел, как белая стена соседа стиснула его палисадник, а каменщики, решив угодить своему работодателю и позабавиться, вымазали известью и гипсом красивую живую изгородь боярышника, покрывавшуюся весной прелестными бело-розовыми цветами. Юберта была вынуждена на коленях умолять старика, чтобы удержать его от решительных действий в ответ на насмешки, какими рабочие сопровождали свои действия.

Ярость оказалась могучей силой — ей удалось сделать то, перед чем были бессильны нежная забота и кроткая веселость Юберты; она заставила папашу Горемыку окончательно покинуть царство теней и вернуться в действительность; она вытеснила из его мыслей дорогих мертвецов, чье общество он так любил; наконец, она воскресила и вполне естественным образом придала Франсуа Гишару новые силы и омолодила его. Благодаря этому сильному чувству кровь окрасила в синий цвет жилы старика, его темное лицо приобрело более теплый цвет, а глаза засверкали.

Впрочем, образ жизни и повседневные дела папаши Горемыки и Беляночки остались прежними. Весь день, пока светило солнце, они оставались на реке, где в будние дни еще не чувствовались перемены, произошедшие в этих краях. Если в это время какой-нибудь праздный зевака, любитель-рыболов или просто нахал — а Франсуа Гишар считал нахалами всех праздных зевак и любителей-рыболовов — приближался к лодке старика, тот прекращал работу и с ворчанием выжидал, пока ротозей не скроется из вида. Недоверие речного пирата к чужакам усилилось и уже доходило до нелепости: его лишили покоя и растоптали воспоминания, составлявшие всю его жизнь; в своей человеконенавистнической предубежденности он уверовал в то, что всякий, кто встречается на его пути, — это враг, мечтающий лишь о том, чтобы выведать его секреты, то есть места, где он расставляет сети, и потом воровать у него рыбу.

Поэтому по воскресеньям рыбак всегда сидел взаперти; напрасно Беляночка, отнюдь не разделявшая мрачного умонастроения деда, умоляла его, заслышав веселые звуки сельского бала, посидеть на травяной скамейке в саду, под высокими тополями, простиравшими ветви над рыбацкой хижиной, — Франсуа Гишар ни разу не уступил просьбам внучки, и как-то раз, когда она с пристальным, не лишенным волнения вниманием смотрела в окно, как несколько молодых людей танцуют на берегу кадриль, старик впервые в жизни довольно строго выбранил девушку.

Папаша Горемыка опасался, что какой-нибудь городской разбойник уведет у него внучку, и волновался за нее еще сильнее, чем за свою рыбу.

Само собой разумеется, что, какие бы архитектурные шедевры ни возвышались в двух шагах от него, Франсуа Гишар ни разу не соизволил удостоить ни один их них хотя бы минутой внимания.

Следует заметить, что г-н Батифоль по-прежнему страшно досадовал на соседа, выказавшего ему свое презрение, и число его тайных обид на рыбака постоянно накапливалось. Подобно всем быстро и неожиданно разбогатевшим людям, он не переставал удивляться своему достатку; обозревая свой особняк с плоской крышей и балконами, крытыми изогнутой черепицей, Аттила спрашивал себя, действительно ли он является владельцем всей этой роскоши. Он поглаживал серые обои с золотой каймой и мягкую мебель, обитую кретоном, с той же нежностью и восхищением, с какими мать ласкает плод своего чрева. Он не мог наглядеться на собственное детище, подобно тому как фат не устает любоваться своим отражением в зеркале. Он не понимал, как можно пройти мимо того, что он называл своим творением, и не обнажить перед ним голову.

Господин Батифоль обижался на папашу Горемыку не только из-за безразличия, которое тот проявлял к его дому. Он затаил на него зло еще и потому, что завидовал мастерству рыбака. Мало-помалу чеканщик попался на удочку, которую он предназначал обитателям вод Марны. То, что в первое время было для него просто забавой, постепенно переросло в причуду, а затем возвысилось до страсти — очевидно, по причине того, что это чувство было безответным.

В самом деле, г-н Батифоль испробовал все орудия лова. Его вечное невезение вошло в поговорку во всей округе; он не мог поймать ни самого крошечного пескаря, ни самой ничтожной уклейки: рыба лишь дерзко и безнаказанно задевала хвостом приманку, которой Аттила пытался ее прельстить. Столь явная присущая ему неполноценность выводила Батифоля из себя, способствуя тому, чтобы он еще сильнее невзлюбил опытного рыбака, слава которого даже превосходила его подвиги.

Некоторое время г-н Батифоль пребывал в пасмурном настроении, но внезапно он, казалось, смягчился.

Несколько раз Аттила пытался завязать со стариком пустой разговор о дожде и хорошей погоде, о своих неудачах в рыбной ловле, о своих надеждах и, наконец, о случаях из рыбацкой жизни, и его поползновения сблизиться не были как обычно отвергнуты; одновременно чеканщик стал особенно обходительным по отношению к Юберте.

Вначале, когда девушка появлялась на пороге хижины папаши Горемыки, Аттила довольствовался тем, что посылал в ее сторону телеграфные сообщения своими действующими по отдельности глазами, таким образом выражая бесконечное восхищение миловидной соседкой и показывая, что он питает к ней горячую симпатию. Это заигрывание г-на Батифоля вызывало улыбки на алых губах Беляночки, и при виде ее улыбки он набирался смелости. Глупость всегда ходит рука об руку со своим братом-тщеславием.

Воображая, что его знаки внимания принимают благосклонно, г-н Батифоль выпрямлял сутулую спину, прятал острый подбородок под галстуком и, покачивая головой, принимался поглаживать рукой свою мебель с еще большей любовью, чем прежде. Как-то раз, когда Беляночка отправилась за покупками для своего бедного маленького хозяйства, Аттила последовал за девушкой и заговорил с ней. Незачем повторять слова, сказанные им — это и так ясно, но нельзя умолчать о другом: чувства, в которых признался Юберте ее воздыхатель, настолько не вязались с его профилем совы и ужимками павиана, что они вызвали у Беляночки приступ смеха, который ей не удалось заглушить.

С легкомыслием, свойственным юности, она не видела причины лишать себя развлечения, которое ей доставлял вид влюбленного чеканщика. Впрочем, следует простить Юберте это мимолетное заблуждение, ибо, с тех пор как г-н Батифоль задумал основать город на берегах Марны, это были единственные радостные минуты в жизни внучки старого рыбака.

Восприняв веселый смех девушки как одобрение, г-н Батифоль приосанился, сдвинул фуражку на ухо и зашагал, размахивая руками и мурлыкая куплеты из какого-то водевиля.

Было ясно, что в дальнейшем он собирается перейти в наступление. Однажды вечером Юберта вышла из дома. Хотя уже настала лучшая пора весны, день выдался холодный и промозглый, и папаша Горемыка, рыбачивший на Марне с. раннего утра до сумерек, сушил одежду у очага, подбрасывая хворост в огонь; лампа, висевшая над камином, бросала тусклый отсвет на черные закопченные стены комнаты, и лишь изредка, когда пламя, добравшись до сухих листьев на ветках, брошенных в очаг, ярко вспыхивало, можно было рассмотреть предметы обстановки, домашнюю утварь и две кровати под зелеными саржевыми балдахинами.

Старик сидел, вытянув руки над очагом и, вероятно (так оно и было на самом деле), о чем-то задумавшись, как вдруг звук поспешных шагов, послышавшийся снаружи, заставил его встрепенуться. В тот же миг ему, казалось, послышался приглушенный крик и он узнал голос своей внучки.

Очевидно, с девушкой приключилась беда.

Папаша Горемыка почувствовал, как внутри у него похолодело. Он стремительно вскочил на ноги, опрокинув табуретку, на которой сидел, и ринулся к двери. Но не успел он сделать и двух шагов, как дверь распахнулась, открывая дорогу Юберте.

Она вся запыхалась, словно от кого-то в испуге убегала, и выглядела взволнованной. Войдя в дом, девушка с необычайной поспешностью заперла дверь на засов и бросилась в объятия деда.

— Что с тобой, Беляночка?.. Что случилось?.. Кто тебя так напугал?.. — с тревогой спрашивал старик, озабоченный этой непривычной немой сценой.

Затем, не став ждать ответа внучки, точно его осенило, что Юберте нанесли оскорбление, папаша Горемыка устремился к берегу с поистине юношеской резвостью.

Однако берег был пуст; лишь ветер, свистевший в ушах, гнал по реке волны, блестевшие в темноте, да темные силуэты деревьев то сгибались, то выпрямлялись.

— Вернитесь, дедушка, — взмолилась Юберта, следовавшая за стариком и удерживавшая его за полу рубахи. — Что вы тут ищете в такой поздний час и в такое ненастье?

— О, если я найду того, кого ищу, — пробормотал рыбак, грозно глядя в сторону темных очертаний дома Батифоля, к которому они подошли, — если я его найду, то разорву его пополам, и это так же верно, как то, что святой Франциск мой заступник! Гляди, вот эта рука (и он показал девушке свою левую руку) может одним махом раздавить такого червяка, как он.

Внезапно его гнев усилился, и он воскликнул громовым голосом:

— Где же он прячется, этот трус? Говори, — продолжал он, резко обернувшись к внучке, — почему ты сейчас кричала? Почему ты вернулась домой вся перепуганная?

Юберта молчала, не решаясь ответить. Замешательство внучки окончательно убедило Франсуа Гишара в том, что его подозрения справедливы; он подошел к двери дома Батифоля и нанес ей такой сокрушительный удар, что девушка, наконец, осмелилась солгать, на что раньше у нее не хватало духа.

— Дедушка, — промолвила она, — это я, как дурочка, сама виновата, что испугалась.

— Испугалась!.. Чтобы ты испугалась!.. Да ведь ты целыми ночами спокойно спала в лодке, лежа у моих ног!

— Кого же мне было пугаться, как не себя, если на улице никого нет?

— Ну да, я вижу, что тут никого нет; этот бездельнику наверное, вернулся и спрятался за толстыми стенами. Но я заставлю его выйти из логова, даже если мне придется не оставить камня на камне от этого дома!

— Да ведь в доме, как и на дворе, никого нет. Посмотрите, дедушка, ни в одном окне не горит свет.

— Ну и что? Когда мы час назад возвращались домой, все эти дыры сверкали, как костры в ночь на святого Иоанна.

— Может быть, но час тому назад господин Батифоль уехал в Париж.

Затем Юберта добавила со смущением, словно ей было неловко вникать в подозрения старого рыбака:

— Что вы могли такое подумать, дедушка?

Папаша Горемыка ничего не ответил и принялся искать какой-нибудь камень, чтобы выломать дверь г-на Батифоля. Его намерение привело Беляночку в ужас.

— Дедушка! — вскричала она. — Что вы собираетесь делать? Я клянусь вам…

Старик посмотрел на внучку, и Юберта осеклась.

— Ну же, Беляночка, — сказал рыбак, — говори, в чем ты хочешь мне поклясться, я жду.

Нежность, сквозившая в его словах, странным образом отличалась от предшествовавшей ей неистовой ярости.

Девушка молчала, опустив глаза.

Покачав головой, папаша Горемыка уронил камень на землю.

Затем он взял внучку за руку и повел ее обратно в хижину, прокричав напоследок дому Батифоля, как будто камни и кирпичи могли его услышать и, подобно тростнику царя Мидаса, повторить его слова:

— Подожди, разбойник, ты свое получишь!

IX. У ОЧАГА.

Когда они оказались дома, у камина, папаша Горемыка поднял опрокинутую им трехногую табуретку, сел на нее, взял Юберту за руки и, притянув ее к себе, сказал:

— Дочка, твои мать и бабка никогда в жизни не говорили неправды. Девушка тяжело вздохнула и расплакалась — таков был ее ответ.

— Полно, полно, не плачь, — промолвил Франсуа Гишар, сажая внучку на колени (она тут же уткнулась лицом в рубаху деда), — не плачь, Беляночка, а то ты вынуждаешь меня сомневаться в тебе самой; и все же я готов поклясться памятью покойных, которые нас сейчас слушают, поклясться чем угодно, что тебе не в чем себя упрекнуть. Послушай, скажи мне честно: этот городской прохвост гнался за тобой, не так ли? Может быть, он тебя обидел? Признавайся, я в этом уверен. Знаешь, когда ты ушла, мне было как-то не по себе — внутренний голос говорил мне, что тебе грозит опасность. Ну же, говори! Этот негодяй любезничал с тобой, да? Я заметил, что он смотрит на тебя как-то странно. Да ответь же, наконец, ради Бога! — не выдержал рыбак, видя, что внучка упорно хранит молчание. — Я знаю, ты молчишь, потому что любишь меня и боишься огорчить бедного старика, твоего единственного заступника на этом свете. Не бойся, Беляночка, сердце человека не седеет, как волосы, и не покрывается морщинами, как лоб. Хотя я теперь уже не тот, что был в тридцать лет, для меня этот угодливый заморыш все равно что пескарь.

— Дедушка, — робко сказала Юберта, — берегитесь, вам лучше не ссориться с этим человеком.

— Ах, разбойник! — воскликнул Франсуа Гишар, видя, что предчувствия его не обманули. — Ах, щучья морда! Он от меня не уйдет, поверь моему слову. Я жду уже почти год, целый год я терплю его пакости и молчу, как рыба, когда у меня отнимают мой воздух и вид из моего окна или когда шарят в моих сетях, рвут и портят их крюками, — ведь эти неумехи ни на что не годны! Так вот, это он во всем виноват, а теперь он еще вздумал отнять у меня внучку! Он подбирается к моей девочке, к моей Юберте! Но, разрази его гром, я засуну ему в глотку багор по самую рукоятку, а если я этого не сделаю, значит, я так же труслив, как какая-нибудь уклейка. Подожди, Беляночка, ты скоро это увидишь!

С этими словами папаша Горемыка попытался приподнять внучку и опустить ее на пол, показывая, что он в состоянии привести свою угрозу в исполнение. Однако Юберта крепко сжала старика в объятиях и, прижавшись своими свежими губами к его обветренным щекам, взмолилась:

— О дедушка, успокойтесь, прошу вас!

— Ну нет! Отпусти меня, Беляночка, надо сейчас же его проучить, а не то этот бездельник завтра же примется за свое!

— Чтобы у вас из-за меня были неприятности, чтобы из-за меня вы терпели грубые выходки господина Батифоля? Нет уж! — воскликнула Юберта, с досадой топнув ногой. — Я расскажу вам, что произошло, и вы увидите, дедушка, что не стоит обращать внимания на слова такого человека, а лучше смеяться над его ужимками, что я и делала до сих пор и обещаю делать впредь.

— Тот, кто смеется исподтишка, дает повод к насмешкам и другим, — веско произнес папаша Горемыка, качая головой, — если бы ты сразу предупредила меня, как только этот горожанин начал на тебя поглядывать, тебе не пришлось бы бояться за меня сегодня. Я повторяю, не удерживай меня, Юберта, не заставляй в первый раз сказать тебе: я так хочу!

Упрек, который Франсуа Гишар адресовал внучке, попал в цель. Таким образом, воля Беляночки была парализована. Она соскользнула с колен деда, села на корточки перед табуреткой, положила на нее голову и пролепетала жалобным голосом, сила воздействия которого на любящее сердце известна любой женщине, какому бы сословию она ни принадлежала:

— Боже мой! Боже мой! До чего я несчастна!

Папаша Горемыка, направившийся было к выходу, остановился и посмотрел на внучку с невыразимой жалостью, а затем продолжил свой путь.

Девушка вскочила, бросилась к двери и загородила ее.

— Ну нет, дедушка, — заявила она, — вы никуда не пойдете. Вы правы, я вела себя ветрено, когда потешалась в ответ на глупые шутки этого старого дурака и забавные рожи, которые он корчил, глядя на меня. Я виновата, это так, но, дедушка, у нас дома ведь редко бывает весело, и мне казалось, что не очень опасно посмеяться над этим противным горбуном. В конце концов, пока еще ничего страшного не произошло, но я никогда, не прощу себе, если по вине моего легкомыслия с вами приключится беда или вас унизят. Вы же не хотите, чтобы я всю жизнь плакала из-за своей минутной глупости?

Видя, что дедушка начал колебаться, Юберта продолжала:

— Если вы затеете ссору из-за нескольких гадких слов, которые сказал мне этот дурак, я не перестану вас любить, так как, понятно, никогда не смогу вас разлюбить, но я больше ни разу не скажу, что люблю вас, и вообще не стану с вами говорить. Так что по вечерам вам придется ложиться спать без моих шести поцелуев — помните, два за вашу жену, два за мою матушку и два от меня.

В этот миг вспыхнувшее пламя осветило лицо Юберты, разрумянившееся от волнения; между тем из ее глаз продолжали литься слезы. Впрочем, девушка знала, что эти слезы не могут не тронуть сердце Франсуа Гишара, и его нерешительность свидетельствовала о том, что страдания внучки отнюдь не оставили его равнодушным.

— Полно, слишком много чести этому господину Батифолю, если вы рассердитесь на него не на шутку. Послушайте, дедушка, — продолжала Юберта, без труда усадив старика на табуретку и заняв прежнее положение у него на коленях, — давайте вместе посмеемся над нашим соседом, ничего другого он не заслуживает. Он дважды заговаривал со мной на берегу, не так ли? Ну и что, ведь я тут же позабыла все его слова, зато хорошо разглядела морщинки на его лице — все до единой. Он пытался улыбаться, когда говорил со мной, и знаете, дедушка, кого он мне напомнил? Того уродца, что вы подарили мне в детстве, мы еще кололи орешки между его носом и подбородком.

И Юберта, глаза которой еще были мокрыми от слез, попыталась изобразить комичную мимику чеканщика, но папаша Горемыка даже не улыбнулся, продолжая осыпать поцелуями ясный лоб и белокурые волосы внучки, находившиеся на уровне его губ.

— Послушай, Беляночка, — произнес рыбак мягким, но серьезным тоном, — я не желаю снова тебя попрекать, а хочу л ишь предостеречь от тебя самой: ты любишь посмеяться и забавы привлекают тебя, как наживка — живца. В этом нет ничего дурного, девочка. Знаешь, твоя бедная бабушка, к примеру, распевала с утра до вечера, как жаворонок. Каждые десять дней она ходила в Шенвьер на танцы. Так вот, Бог может сегодня подтвердить, что она никогда не роняла своей чести. Но, видишь ли, Беляночка, теперь пошли другие времена! Мы, крестьяне, жили в ту пору одной семьей, и люди сурово осудили бы негодяя, опозорившего девушку. А нынче молоденькие девушки водятся с этими парижанами без роду и племени. Голавли, лещи, лини и карпы и то ведут себя осторожнее. Они плавают стаями и не путаются с окунями да щуками, ведь те живо их проглотят. Поступай как они, Юберта. Конечно, скучно жить со стариком, ведь он вечно говорит только о том, чего давно нет, и о людях, которые давно умерли; тяжко работать целый день, терпеть ветер, стужу и сырость — я понимаю, Беляночка, может быть, это тебе в тягость. Что ж, — продолжал старик, — надо бы найти тебе хорошего парня и сыграть свадьбу. Я надеялся выдать тебя за кого-нибудь из наших, из рыбаков, и уступить вам обоим все здешние рыбные места. А они здесь хороши, ничего не скажешь, и если знаешь, как правильно установить вентеря, если у тебя руки, а не крюки, сгребающие со дна водоросли, то еще вполне можно рассчитывать на прекрасный улов. Но мастера нашего дела теперь трудно сыскать, рыбаки исчезают, как и все остальное: леса, поля и луга. Сегодня парижане скупают все, и мне ясно, что порядочный парень не решается работать на воде, когда на берегу такой шум и гам день и ночь.

Франсуа Гишар произнес последние слова сдавленным голосом, скорее от волнения при мысли, что скоро, возможно, ему придется расстаться с внучкой, нежели из-за столь печального заключения о положении дел в его ремесле.

— Дедушка, — мягко сказала Юберта, словно прочитав сокровенные мысли старика, — может, я и вела себя как дурочка, но это не мешает мне больше всего на свете желать только одного: всегда быть рядом с вами, и самый распрекрасный парижанин — вы понимаете, что речь идет вовсе не о господине Батифоле, — не заставит меня позабыть хотя бы на миг человека, чьи ласки мне так дороги.

— Все равно, — отвечал старик, — я постараюсь ненадолго задержаться на этом свете. Ты же, Беляночка, веди себя так, чтобы, когда я встречусь на том свете с нашими покойницами, я мог бы сказать обеим, что оставил тебя здесь порядочной девушкой, которая скоро станет порядочной женщиной. О Боже, Боже! Если будет по-другому, что со мной станется? — вскричал рыбак с неописуемым ужасом, словно его опасения уже оправдались и он должен был отчитаться перед высшим судом двух матерей.

Юберта раздвинула руки папаши Горемыки, которыми он закрыл лицо, и принялась целовать деда, одолевать его ласками и весело ему улыбаться; в конце концов ей удалось, по крайней мере на время, развеять тоску Франсуа Гишара.

Уже давно им пора было спать. Старый рыбак лег в постель, опустив зеленые саржевые занавески над кроватью, а Юберта стала молиться на коленях перед деревянным распятием, висевшим на стене.

Закончив, она тоже собралась лечь, но заметила, что старик еще ворочается в постели, охваченный страшным волнением.

Юберта подошла к деду и приподняла саржевый полог.

— Дедушка, — сказала она, — я еще не закончила исповедоваться.

— Ах, Боже! — вскричал папаша Горемыка, подскочив на матраце.

— Я только что покаялась перед Богом, — продолжала девушка, — в том, что считаю тяжким грехом, но мне кажется, что я не смогу спокойно уснуть, если не признаюсь в этом и вам.

— Да говори же, говори, бедная крошка! — воскликнул старик, по лицу которого струился пот.

— Дедушка, я вышла из себя, как и вы, вот только рядом со мной не было разумной внучки, чтобы меня унять, и я дала волю своему гневу — я ударила человека!

Выражение лица кающейся Юберты было таким забавным, что любой другой, глядя на нее, не удержался бы от смеха. Улыбка промелькнула было на губах старика, но он давно разучился улыбаться и смог лишь скривить их в гримасе.

— А!.. И кто это был? — спросил рыбак.

— Конечно, господин Батифоль, кто же еще! — воскликнула девушка.

— Ну, и что же?

— Я дала ему пощечину, дедушка.

— Вот как! По крайней мере, ты влепила ему как следует?

— А то как же! У меня даже заболела рука — по-моему, я вывихнула запястье. Вы меня простите?

Вместо ответа, Франсуа Гишар сжал внучку в объятиях и, радуясь, что оскорбление, нанесенное его малышке, не осталось безнаказанным, спокойно уснул.

Бедный старик и не подозревал, сколько бед принесет ему эта злосчастная пощечина.

X. ОТКРЫТИЕ СЕЗОНА РЫБНОЙ ЛОВЛИ.

У г-на Батифоля не было никаких оснований верить в добродетель; он был совершенно, вполне искренне убежден, что дочь бедного рыбака должна быть чрезвычайно горда тем, что она удостоилась внимания человека, который называл себя самым крупным хозяином в Ла-Варенне.

И он стал действовать с невероятным самомнением, свойственным всякому глупцу.

Однако его постигло жестокое разочарование.

Нежная ручка Юберты не причинила особого ущерба лицу влюбленного чеканщика, но нанесла убийственный удар его самолюбию.

Самолюбие — это то, что заменяет бездушным людям сердце.

В то время как папаша Горемыка безмятежно спал, его богатый сосед вынашивал планы чудовищной мести.

Работа его ума была тем более напряженной, что месть, для того чтобы она стала подлинным наслаждением с точки зрения г-на Батифоля, следовало осуществлять, соблюдая одно непременное условие.

Она должна была недорого стоить.

Люди такого сорта, сколь ни мало похожими на Антиноя сотворил их Господь Бог, обычно хотят, чтобы их любили такими, каковы они есть; не стоит поэтому ожидать, что они поставят расточительность на службу своему злопамятству.

Не сомкнув глаз на протяжении десяти часов, чеканщик наконец понял, что ему следует делать; он встал чуть свет и направился к г-ну Падлу.

В течение всей недели г-н Падлу торговал фаянсовой посудой на Королевской площади; по воскресеньям же он становился страстным любителем помологии. Хотя еще не было шести часов, он уже вышел в сад и любовался грушевым деревом, на ветвях которого сквозь желтоватую оправу набухших цветочных почек уже начинали проглядывать розоватые жемчужины.

Не успел г-н Батифоль произнести хотя бы слово, как г-н Падлу пожал ему руку и воскликнул, указывая на дерево:

— Поглядите, сударь, какой бесподобный саженец! Подумать только, этому деревцу всего лишь год! Но какие оно подает надежды, Батифоль, какие надежды! Я сосчитал бутоны, сударь, и, смею сказать, мне пришлось потрудиться: только на одной этой ветке их семнадцать штук! Вы слышите, Батифоль? Семнадцать груш, и самая маленькая из них будет крупнее, чем голова ребенка, как уверял меня один знаток!

Господин Батифоль произнес: «Гм» — и восторженный садовод мог принять этот звук за возглас одобрения; затем, пока хозяин мысленно представлял, как можно будет смаковать восхитительные плоды, первые признаки появления которых он подверг учету, чеканщик, вторя ему, принялся расхваливать землю, обещавшую столько чудес. Затем, не давая хозяину перехватить инициативу, он пришел в исступление при виде голого ствола, похожего на ручку метлы, но обещавшего, судя по этикетке на нем, когда-нибудь превратиться в сливовое дерево.

Господин Батифоль, зная по опыту, что ни одна лесть не была бы столь приятной его соседу, выслушал с терпением, показывавшим, сколь важно ему было угодить садоводу, все то, что тот соизволил рассказать не только о предполагаемых достоинствах его деревьев, но и о том, сколько он за них заплатил, с перечислением всех подробностей, сопутствовавших их приобретению, посадке и появлению первых побегов.

Таким образом, мужчины прошли две трети сада и оказались в том месте, где он сужался и где огораживавшая его стена образовывала угол, прежде чем идти дальше.

Господин Падлу, как ценитель прекрасного, был слишком большим приверженцем прямой линии и гармонических пропорций, чтобы он мог добровольно придать своему участку такую форму. Виной тому был сад Франсуа Гишара, своим концом разделивший землю торговца фаянсовой посуды надвое и, таким образом, нарушивший ее целостный облик.

Будучи искусным торговцем, г-н Батифоль сумел убедить г-на Падлу, когда тот изъявил желание стать землевладельцем в Ла-Варенне, что рыбак ни в коем случае не откажется уступить ему несколько метров земли, необходимых для того, чтобы его будущая стена была прямой.

Однако на деле все вышло иначе.

Папаша Горемыка слишком не любил парижан и стены, которые они строили, чтобы угождать одним и способствовать возведению других. Он упорно отказывался от любых денег, предлагаемых ему торговцем фаянсовой посуды.

Ломаная линия стены приводила г-на Падлу в отчаяние, она стала его кошмаром. Целыми часами он был погружен в горестное созерцание этого столь неприятного для глаза излома стены; он снился ему каждую ночь.

Тем не менее, подобно всем людям, у которых имеется свой конек, г-н Падлу не терял надежды когда-нибудь оседлать его; он надеялся, что какое-нибудь событие исправит и его шпалеру и то, что он рассматривал как вопиющую несправедливость судьбы; поэтому садовод предусмотрительно оставил невозделанной и незасаженной полосу земли у подножия стены.

Господин Батифоль знал эту слабость г-на Падлу и намеревался на ней сыграть.

Он указал пальцем на большое пустое пространство, возле которого вились две чахлые виноградные лозы.

— Увы! — произнес Аттила с бесконечным состраданием. Господин Падлу лишь тяжко вздохнул в ответ.

— Какая жалость! — промолвил г-н Батифоль.

— Ах, да! — подхватил торговец фаянсовой посуды с таким сокрушенным видом, что мгновенно превзошел в грусти своего друга. — Однако, — прибавил он с оттенком горечи, — это все же ваша вина, Батифоль.

— Моя? — воскликнул чеканщик с горестным недоумением.

— Ну, конечно! Если бы вы меня предупредили, что мне придется иметь дело не с человеком, а с чурбаном, еще более тупым, чем тот, из которого сделана его лодка, я был бы осмотрительнее, черт побери, и построил бы дом в десяти шагах дальше.

Батифоль пожал плечами.

— Но ведь он не хочет продавать землю ни за какие деньги! — завопил Падлу, страдания которого, пробудившись, стали нестерпимыми.

— Что ж! Когда старик умрет, его внучка не станет содержать лачугу, от которой у нее будут одни убытки, в то время как, продав ее, она сможет обеспечить себе средства к существованию.

— Да ведь этот старый торговец лягушками, возможно, протянет еще лет десять — пятнадцать: этот негодяй сделан из камня! Он и меня переживет, сударь; я могу умереть раньше, чем успею придать этой стене форму, на какую она, по-моему, вправе рассчитывать.

— Полноте! Все дело в том, что вам не хватает ловкости и напора. Господин Падлу превратно истолковал слова гостя.

— Сударь, — произнес он с возмущением, от которого его и без того круглые щеки раздулись и тройной подбородок пришел в движение, — сударь, я порядочный человек. Я действительно ненавижу папашу Гишара: он попортил мне столько крови, что, как мне кажется, я не должен проливать слезы, когда человек, отравивший мою жизнь, уйдет в мир иной, но, чтобы пытаться с помощью преступления приблизить этот день хотя бы на час или даже на минуту, сударь, на такое я не способен!

— Кто вам говорит о преступлении? Умрет ли он или покинет наши края — не все ли вам равно, если в том или другом случае ему придется сбыть с рук собственность, которая вам нужна.

— Разумеется! Итак?

— Итак, если бы меня звали Падлу и если бы этот клочок земли не давал мне покоя, Франсуа Гишар освободил бы место еще полгода назад.

— Каким образом?

— У рыбака нет других средств к существованию, кроме этого бесполезного дома, да крошечного виноградника, который не в состоянии прокормить двух человек. Кроме того, рыбная ловля для него — не просто увлечение или потребность, а единственный заработок. Лишите его возможности ловить рыбу, и он будет вынужден сделать выбор между нищетой, своей страстью и привязанностью к этой хибаре. Можно не сомневаться, что он выберет, и тогда вы сможете выровнять свою стену.

— Черт возьми, но как же мне лишить его возможности ловить рыбу? — воскликнул г-н Падлу, в отчаянии стуча себя по лбу.

— Вы должны заняться ею сами.

— Я? Я? Да я даже не знаю, цепляет ли крючок рыбу за голову или за хвост!

— Не волнуйтесь: чтобы ею заняться, вам не придется сдавать экзамен; вы лишь внесете арендную плату, и власти больше ничего от вас не потребуют.

И г-н Батифоль разъяснил своему соседу и другу, что государство, в чьей собственности находятся большие и малые реки, отдает богатства их вод на откуп тому, кто на торгах предлагает наибольшую цену, и Франсуа Гишар ловит рыбу в Марне лишь благодаря терпимости нынешнего арендатора, не посягающего на узаконенные временем права папаши Горемыки; однако срок договора откупщика истекает со дня на день, и новые торги не за горами. Аттила предложил г-ну Падлу объединиться и вместе участвовать в торгах; он дал понять, что, став хозяевами здешних водных угодий, они будут вправе положить конец привычной снисходительности, которую чеканщик без колебаний назвал противозаконной и безнравственной, и, таким образом, избавить округу от этого речного разбойника.

Господин Падлу был слегка напуган столь коварным замыслом, но, будучи слишком заинтересованным в его удачном исходе, поспешил не только вникнуть в услышанное, но и одобрить его.

И если он немного задумался, прежде чем согласиться с планом приятеля, то не из-за сочувствия: этот несгибаемый блюститель закона не почувствовал укор совести при мысли, что они собираются лишить бедняка куска хлеба, — нет, он замешкался с ответом исключительно потому, что любовь к порядку и бережливости боролась в его душе с пристрастием к правильным линиям.

Господин Батифоль избавил торговца посуды от последних сомнений, предложив вовлечь в их прекрасное начинание третьего компаньона; он пообещал взять в союзники г-на Берленгара — заядлого рыбака, который не мог не разделять неприязни к папаше Горемыке со стороны всех тех, кто так или иначе притязал на опустошение речных глубин.

Две недели спустя после этого разговора г-н Батифоль от имени двух своих друзей принял участие в торгах и, поручившись за них, приобрел права на охоту и рыбную ловлю на всем рукаве реки от Жуэнвиля до Шарантона.

Слухи об этом событии просочились в новую деревню, и всеобщее уважение к богатому человеку, способному потратить значительную сумму на собственные прихоти, еще больше возросло. Меньше всего придал этому событию тот, кому оно больше всего угрожало. Папаше Горемыке было безразлично, кто станет обладателем мнимой, по его мнению, привилегии.

Пятнадцатого июня, день, на который было назначено открытие сезона рыбной ловли, приближался.

Браконьерские традиции Гишаров пошли на убыль у последнего представителя рода. Старый рыбак бережно относился к природе, и, несмотря на то что снисходительный закон предоставил ему полную свободу действий, он тщательно воздерживался от какой бы то ни было серьезной рыбной ловли в течение всего периода нереста.

Поэтому день, когда он мог впервые после долгого перерыва заняться любимым делом без каких-либо ограничений, был для папаши Горемыки подлинным праздником.

В этот день, садясь в лодку, он надевал самую чистую рубаху и парадную шляпу — старую рухлядь двадцатилетней давности, о которой он вспоминал лишь раз в году по этому случаю.

Кроме того, Франсуа Гишар требовал, чтобы и Юберта тоже принарядилась. Округа изменила свое лицо, но папаша Горемыка был не в силах изменить.

Свои привычки.

Вечером 14 июня, когда стало смеркаться, рыбак отправился расставлять свои верши, вентеря и удочки, а 15-го вышел из дома в парадной форме.

Людей на берегу было больше, чем обычно. Господа Батифоль, Падлу и Берленгар держались обособленно; Матьё-паромщик, его собратья-виноторговцы и прочие обитатели так называемого порта стояли у своих дверей — очевидно, все ждали какого-то важного события.

С тех пор как чеканщик последний раз видел девушку, он впервые встретился с обитателями хижины лицом к лицу — и г-н Батифоль и Юберта одинаково старательно избегали друг друга.

Поравнявшись с богатым соседом, папаша Горемыка нахмурил свои густые брови и что-то угрожающе проворчал. Чтобы отвести от деда беду, которую тот не преминул бы навлечь на свою голову, Беляночка поспешила привлечь внимание к себе; она с лукавым видом потерла свою щеку и начала напевать вполголоса песенку, припев которой «Оп-ля-у, оп-ля-ля!» как бы намекал на то, что произошло между ней и г-ном Батифолем.

Господин Берленгар был из тех людей, кого в определенных кругах называют «душой общества» — иными словами, дураком, присвоившим себе право смешить других,; демонстрируя глупость всех собравшихся, а в особенности свою собственную глупость.

— О-о! — произнес он, гримасничая, чтобы придать своему лицу насмешливое выражение. — По-моему, у этой курочки сложились серьезные отношения с нашим другом Батифолем!

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Аттила.

— Я хочу сказать, что, сдается мне, Батифоль, ты собираешься защищать не нашу рыбацкую честь, а скорее пылающий в твоей груди тайный огонь, которому ты прочишь блестящую победу, великий соблазнитель.

— Я вас не понимаю.

— Ты темнишь, Батифоль, это уж точно, судя по тому как разглядывала тебя эта малышка, проходя мимо. Дебюро приобщил меня к тайнам пантомимы, старина, и я все понял, хотя девочка воспользовалась рукой, а не ногой, что, с моей точки зрения, было бы предпочтительнее для соблюдения традиций. Ты попросил у девушки ее сердце, любезный плут, а она ответила тебе тем же, чем Пьеро отвечает Кассандру, когда тот запускает палец в банку с вареньем: «Бац!».

— Да я клянусь вам, дорогой Берленгар…

— Не клянись и, главное, не красней, о добродетельный Батифоль, ведь ты француз и потому имеешь право, даже более того, ты обязан быть дамским угодником. Не так ли, Падлу?

С этими словами г-н Берленгар ударил по животу г-на Падлу, оборвав на середине поощрительную улыбку, которую тот собрался было из себя выдавить.

— Я одобряю твое страстное чувство, о Батифоль, но предлагаю присутствующему здесь Падлу отстранить тебя от руководства нашими общими интересами. Ты рассчитываешь — я раскусил твой замысел, приятель, — ты рассчитываешь тронуть сердце девушки, досаждая папаше; но, как знать, не растрогаешься ли ты сам от ее слез? И тогда, какие там пескари! Прощай, рыбалка! Эта старая костлявая выдра снова приберет к рукам лучшие наши снасти и примется набивать свои садки за наш счет, и все потому, что у его внучки красивые глаза. Нет уж, спасибо, меня на этом больше не проведешь!

— Вы сейчас увидите, — вскричал Батифоль, — собираюсь ли я церемониться с этим оборванцем!

И тут к ним подошел паромщик; хотя папаша Горемыка теперь относился к нему прохладно, Матьё по-прежнему сохранял к старому рыбаку симпатию, на какую только способна душа человека, поглощенного беспокойными заботами трудовой жизни, а поскольку народная молва оповестила его о кознях против рыбака, он решил вступиться за Франсуа Гишара.

— Господин Батифоль, — обратился он к тому из этой троицы, кто прослыл самым важным, — говорят, что вы не поладили с папашей Горемыкой из-за разрешения на рыбную ловлю. Не стоит обращать внимание на его слова, господин Батифоль; вы только вспомните, что он по собственному усмотрению ловил здесь рыбу, когда вот эти тополя еще не посадили; никто никогда не запрещал ему рыбачить на Марне, ведь он старейший из рыбаков на двадцать льё кругом. Франсуа ошибается, полагая, что это его право, но следует сделать скидку на его возраст: когда-нибудь и мы будем такими же старыми, как он.

— Да, годы никого не красят, — заметил г-н Берленгар.

— Не говорите ему ничего, господа; мы с соседями сложимся, соберем деньги на это разрешение и отдадим их вам.

— Приберегите денежки, чтобы оплатить свой паром, Матьё, — резко возразил г-н Батифоль, — срок вашего арендного договора, как я слышал, подходит к концу, и не следует полагать, что вам позволят зарабатывать сотни и тысячи, как в те времена, когда вашими конкурентами были одни недоумки.

— Сложитесь лучше, чтобы он стал человеком, и мы задешево уступим вам разрешение, — вставил г-н Берленгар.

— Господа, — продолжал Матьё, решив сделать последнюю попытку защитить папашу Горемыку, — вспомните, что это единственный источник заработка бедного старика; на что же он будет жить, если вы отнимете у него этот источник?

— А нам и не нужно, чтобы он жил! — остроумно парировал г-н Берленгар. В то время как паромщик продолжал говорить с г-ном Берленгаром, г-н Батифоль направился к папаше Горемыке, который уже отвязывал железную цепь, державшую его лодку у причала.

— Господин Гишар, — сказал чеканщик дрожащим от волнения голосом, хотя предыдущая сцена придала ему достаточно смелости, — господин Гишар, я хотел бы сказать вам пару слов.

— Что общего может быть у тебя с порядочным человеком? — выкрикнул папаша Горемыка, которого внезапно охватила сильнейшая ярость. — Я здесь, и ты не сможешь обидеть бедную девушку, ты, тот, кто превращает в деньги все блага, сотворенные Господом, и ценит их лишь в зависимости от того, сколько за них платят.

— Господин Гишар, — перебил его Батифоль, побледнев как полотно, — если вы начинаете с оскорблений, это может плохо кончиться.

— Как же еще это может кончиться, если ты суешь сюда свой нос, жалкий торговец опилками? Не подходи к моей лодке, не то я огрею тебя веслом, чтобы твоя физиономия стала такой же черной, как твоя душа.

— Я хочу вас спросить, господин Гишар, почему вы взяли с собой орудия, предназначенные для рыбной ловли, и по какому праву вы собираетесь ловить рыбу в угодьях, которые я взял в аренду.

Господин Батифоль произнес эти слова чрезвычайно торжественно, но, вместо того чтобы напугать папашу Горемыку, они произвели обратное действие — его гнев сразу утих, рот широко раскрылся, и рыбак разразился гортанным смехом.

В тот же миг неожиданно показалась птица, стремительно огибавшая оконечность острова; ее перья сверкали на солнце, как сапфиры, топазы и изумруды. Она слегка коснулась грудью поверхности воды, та раздвинулась и заискрилась тысячью сверкающих жемчужин. Птица испустила пронзительный крик и улетела с рыбой в клюве.

Папаша Горемыка пальцем указал на нее г-ну Батифолю.

— Посмотрите на эту птицу, — вскричал он, — спросите у нее, по какому праву она схватила рыбу, и, когда вы это узнаете, вам не придется больше требовать у меня ответа, так как мой ответ будет таким же!

— То, что вы говорите, сударь, — возразил г-н Батифоль, которого окончательно вывело из себя такое отрицание его всемогущества, — то, что вы говорите, посягает на право частной собственности; это пагубные взгляды, и правосудие вполне может потребовать у вас объяснения.

— Что ты теряешь время, вразумляя этого старого плута! — вскричал г-н Берленгар, внезапно оттесняя своего компаньона. — Сейчас ты увидишь, как надо с ним разговаривать. Папаша Горемыка, — продолжал он, обращаясь к рыбаку, — Марна принадлежит нам, так как мы за нее платим; и если вы вздумаете, на свою беду, забросить удочку или расставить сети в этих местах, то, сколько бы вы ни прятались в ивняке или отсиживались среди камыша, как вы это привыкли делать, старая водяная крыса, я вам покажу, на что способен Берленгар.

Эти угрозы еще больше рассмешили Франсуа Гишара.

— Прятаться? Ну нет, хозяин, и в доказательство я укажу вам одно средство, чтобы меня найти, когда вам будет угодно. — Эй, Жерве, — окликнул он некоего виртуоза, под музыку которого жители Ла-Варенны танцевали по воскресеньям, — твоя дудка с тобой?

Жерве играл на флажолете. Достав из кармана инструмент, с которым он никогда не расставался, музыкант показал его папаше Горемыке.

— Что ж, иди сюда, сынок. Ты будешь играть мне свои самые лучшие напевы, пока я буду вынимать удочки, а за труды я дам тебе полную корзину мелкой рыбы. Ты отнесешь ее матери, ведь сегодня открытие сезона, и надо доставить ей удовольствие.

Жерве не заставил себя уговаривать; он прыгнул в лодку и сел на корме. Юберта рискнула было открыть рот, чтобы высказать какое-то возражение, но папаша Гишар прикрикнул на нее:

— Молчи, Беляночка! Надо показать этим людям, что мы их не боимся и что Божья река, подобно королевской дороге, принадлежит всем людям, которых она кормит. Хотя нет, ты любишь петь, Беляночка, так спой нам свои самые лучшие песенки. Жерве тебе подыграет на своем инструменте, эти парни меня так насмешили, что я станцевал бы даже для корюшки.

Папаша Гишар воспринял случившееся с мудрой веселостью, что было отнюдь не в его правилах; поэтому, невзирая на беспокойство, которое внушали девушке безоговорочные суждения деда о людских правах, Беляночка позволила вовлечь себя в этот спектакль, в чем, впрочем, ее природная живость, очевидно, находила особую прелесть. Юберта запела куплет, и резкие пронзительные звуки флажолета начали вторить ее голосу; папаша Горемыка два раза яростно взмахнул веслами, и лодка заскользила по реке.

Все зрители, наблюдавшие это зрелище — мастеровые и мелкие торговцы, которые еще не разорвали уз, связывавших их с большой семьей тружеников, проводили рыбака громкими рукоплесканиями.

Это доказательство того, что всеобщая симпатия на его стороне и что люди разделяют его ненависть к парижанам, окрылило папашу Горемыку; он отложил одно весло и с воодушевлением помахал шляпой тем, кто остался на берегу; голос Беляночки зазвучал более уверенно, а флажолет стал издавать еще более резкие трели.

Троица новоиспеченных хозяев Марны стояла с удрученным видом. Один из них отправился искать поддержку у правосудия, а двое других смотрели вслед папаше Горемыке, которого местные жители напутствовали радостными возгласами.

К сожалению, развязка этой сцены оказалась не столь веселой, как вступление к ней.

Смотритель за рыбной ловлей, которого вызвал г-н Берленгар, несмотря на все свое расположение к Гишару, был вынужден засвидетельствовать нарушение им закона.

К удивлению папаши Горемыки, суд встал на сторону г-на Батифоля и его компаньонов.

Старого рыбака приговорили к штрафу, а также заставили заплатить судебные издержки и возместить ущерб тем, кто подал на него жалобу. Общая сумма превысила триста франков, и, чтобы ее собрать, пришлось продать маленький виноградник на холме.

XI. О ТОМ, КАК ГОСПОДИН БАТИФОЛЬ ПОНЕВОЛЕ УБЕДИЛСЯ В НЕОДОЛИМОЙ СИЛЕ ЛЮБВИ.

Ко всеобщему удивлению, папаша Горемыка, казалось, отнесся к своему поражению совершенно равнодушно.

Но, как легко понять, это равнодушие было притворным; откровенная борьба, развернувшаяся между ним и парижанами, окончательно воскресила старика. К рыбаку вернулся горячий пыл его юности; в его душе проснулись воинственные инстинкты двенадцати поколений браконьеров, и эти инстинкты были столь мощными и столь действенными, что искоренить их можно было лишь с помощью виселицы.

Поскольку законная рыбная ловля, такая, какую можно было вести на глазах у всех, отныне была ему запрещена, папаша Горемыка пустился в браконьерство, используя все те уловки, к которым прибегали его предки на протяжении двухсот лет.

За деньги, оставшиеся от продажи виноградника, Франсуа Гишар купил вторую лодку, но не привез ее в Ла-Варенну, а оставил пришвартованной среди беспорядочно разбросанных островов близ мельницы Бонёй; за ней приглядывал мельник, ставший сообщником старого рыбака. Папаша Горемыка раздобыл сеть, грузила, а также снасти, которые охранительный дух властей запрещает использовать на воде; днем он спал, а ночью при любой погоде опустошал речные глубины.

Мятежный дух, пробудившийся в рыбаке и пришедший на помощь его атлетическому телосложению, помогал ему переносить непосильные для его возраста тяготы.

Впрочем, Юберта поддерживала и ободряла деда, объявившего тайную войну парижанам.

Тогда как папаша Горемыка неизменно сожалел об их былом одиночестве, Беляночка, не столь сильно ценившая прелесть уединения, вначале не разделяла его чувств, но, с тех пор как бедная семья пострадала от происков чужаков, девушка, которая считала себя главной виновницей свалившихся на них бед, заразилась ненавистью деда и даже превзошла его в этом чувстве, как часто случается с женщинами в подобных случаях.

Рядом с Франсуа Гишаром она исполняла роль партизан или мародеров, по большей части причиняющих зло врагу не ради личной выгоды, а потому что это доставляет им Удовольствие. Если старый рыбак был диким оленем, который приходит на возделанное поле и спокойно поедает все, что он топчет копытами, то Беляночка была обезьяной, уничтожающей все, до чего могут дотянуться ее руки. Это она, не довольствуясь тем, что донные удочки, которыми трое любителей рыбалки усеивали русло реки, путаются в расставленных ее дедом сетях, могла точно рассчитанным ударом багра разрубить обручи вражеского вентеря или выбить дно вражеской верши, проплывая мимо в лодке; она же, когда снасти неприятеля попадали в сеть, коварно выбрасывала их на берег; кроме того, девушка цепляла на крючки, принадлежащие г-ну Батифолю и его другу Берленгару тухлую рыбу, как это делала Клеопатра с удочкой Антония.

Господин Падлу, чьи деревья превосходно зацветали, вполне мог запасаться терпением, хотя и выражал порой легкое удивление по поводу того, что он не видит великого множества жареной рыбы, которую предрекали оба его компаньона, великодушно обещавшие с ним делиться, пока не исполнится самое заветное его желание; что же касается двух его друзей, тут дело обстояло иначе: они двадцать раз в течение дня были обречены терпеть адские муки.

Отправляясь на реку, компаньоны вовсе не добывали несметного количества рыбы, как они надеялись, а всякий раз убеждались в своем очередном чудовищном поражении.

Эти постоянные неудачи не только лишали Батифоля и Берленгара удовольствия, но, более того, наносили им материальный ущерб.

Ловля рыбы, что бы там ни думали, это довольно разорительное удовольствие, и наши буржуа вскоре начали догадываться, что ремесло рыбака приносит не только прибыль. Когда им пришлось обзаводиться новыми снастями, друзья были вынуждены, выражаясь их языком, вышвырнуть тысячу франков на их покупку; столь дорогостоящее развлечение неизбежно должно было обратиться в торговое предприятие, и было решено регулярно выделять г-ну Падлу часть улова и одновременно продавать ежедневно определенное количество рыбы, достаточное для того, чтобы окупить предварительные расходы, на которые пришлось пойти обоим компаньонам.

Несмотря на то что вначале господа Берленгар и Батифоль относились к профессиональным рыбакам с неприязнью, они постепенно свыклись с их ремеслом. Если человек что-нибудь продал однажды, что может ему помешать продавать все, что угодно?

Однако папаша Горемыка подрывал начинание друзей в самой основе.

Снасти то и дело портились, рвались или терялись; лески так запутывались, что распутать их могли разве что пальцы какой-нибудь феи; все надо было менять, прежде чем удавалось вытащить из реки хотя бы хвостик надежды, которая могла бы смягчить горечь столь значительных потерь.

Разумеется, подозрения друзей немедленно пали на Франсуа Гишара — только ему можно было приписать все эти беды.

Господин Батифоль принялся с присущей ему основательностью следить за каждым шагом рыбака, но не смог собрать никаких улик, подтверждающих эти подозрения.

На рассвете старик протирай глаза и потягивался, стоя в одной рубашке на пороге своей лачуги; одежда его была опрятной, а башмаки если и не блестели, то были чистыми; на них не было ни капли воды, ни малейшей грязи или тины — все указывало на то, что рыбак только что встал с постели, где честным образом провел положенные двенадцать часов.

Лодка, столь же безупречно чистая, как и ее хозяин, с безмятежным видом покачивалась на цепи, словно она была неспособна участвовать в каком-либо дурном деле, а тем более в преступлении.

Юберта расхаживала взад и вперед по хижине, хлопоча по хозяйству, подвижная и стремительная, как королек. Она позволяла себе отдохнуть лишь во второй половине дня, когда садилась у живой изгороди боярышника и начинала петь деду свои самые веселые песни, а он слушал ее, задумчиво глядя на реку.

Понаблюдав три дня за поведением соседей, г-н Батифоль поневоле был вынужден почти поверить в их невиновность.

И все же у него оставалась одна надежда.

Два раза в неделю Юберта переправлялась через Марну и возвращалась довольно поздно.

Где же она пропадала?

Эта загадка волновала г-на Батифоля не только из любопытства или корыстного интереса, но также потому, что девушка внушила ему любовное чувство.

Чеканщик подумал, что у Беляночки, возможно, есть любовник; мысль эта вызвала у него такое же неприятное ощущение, какое он испытал когда-то, услышав, что в результате одной из упущенных им сделок его конкурент разбогател.

Человеку трудно смириться с невзгодами, которые могут принести выгоду соседу, а вовсе не с теми, которые наносят ущерб ему самому.

Господин Батифоль решил не терять бдительность до тех пор, пока он не сможет проникнуть и тайну Юберты.

Начиная с того дня как чеканщик впервые задумался, чем вызваны долгие отлучки девушки, он утратил спокойствие и хладнокровие, придававшие ему силы.

До сих пор презрение Юберты вызывало у Аттилы лишь обычную досаду, выражавшуюся в недоброжелательных действиях по отношению к рыбаку, но виной тому был скорее его вздорный характер, нежели свойственная ему жестокость; теперь же г-н Батифоль с удивлением обнаружил, что он испытывает глубокую ненависть к девушке.

Но он ошибся: это чувство было не ненавистью, а любовью, воспринятой им в обратной последовательности: из-за особого склада натуры г-на Батифоля его любовь началась с того, чем у других она нередко заканчивается.

Но под какой бы странной личиной ни выступала любовь, она неизменно приводит к одним и тем же последствиям.

Пусть читатель судит об этом сам.

Легче всего г-ну Батифолю было перебраться через реку раньше Юберты, дождаться, когда она высадится на берег, и последовать за ней.

Двадцать раз он намеревался сделать именно так, но не решался.

Вслух он говорил: «Какое мне дело, есть ли у этой девчонки любовник или нет!».

А про себя думал: «Если это правда, мне будет очень неприятно».

И все-таки он не терял надежды.

Однажды вечером г-н Батифоль поневоле размышлял над этой мучительной загадкой, ухитрившейся вклиниться в столь дорогие его сердцу арифметические заботы и занять место где-то между вычитанием и умножением, как вдруг в дверь постучали.

То был приказчик г-на Берленгара, задержавшегося в Париже из-за своих дел; он привез письмо своего хозяина.

Это послание отличалось скорее краткостью, нежели утонченностью и изяществом стиля.

«Благодари Бога за то, что он послал тебе в жены женщину, похожую на тебя, — писал Берленгар. — Сколько бед могла бы навлечь на твою добрую голову крупица лукавства, всегда сопровождающая женскую красоту! Над тобой смеются, тебя разыгрывают, о Батифоль, если только ты сам, соблазнившись прелестями речной красотки, не издеваешься над своими друзьями. Ты думаешь, что плутовка занята шитьем или вязанием ради услады костей своего деда и ради твоих пламенных взглядов, а она по два раза в неделю носит на рынок корзины, полные нашей рыбы. Оплакивай свой позор, Батифоль; я не смею сказать: отомсти за нас!».

Вместо того чтобы плакать, как советовал своему другу Берленгар, г-н Батифоль вздохнул с облегчением.

Напрасно он подогревал свою страсть и самолюбие рыбака, напрасно взывал к своему достоинству собственника, подсчитывая, сколько убытков он потерпел, и мысленно взвешивая громадные рыбины, которые этот ужасный папаша Горемыка присваивал себе под носом у компаньонов: заключение о том, что в водах Марны еще много обитателей, а Юберта только одна, перевешивало все прочие доводы.

Аттила отпустил приказчика.

Исходя из факта, замеченного Берленгаром, и своих предыдущих наблюдений, он немедленно сделал вывод, что Франсуа Гишар проворачивает свои темные дела под покровом ночи.

Оставалось лишь сообщить об этом проступке смотрителю за рыбной ловлей, который один раз уже составлял протокол по делу папаши Горемыки, и потребовать, чтобы он исполнил свой долг.

Господин Батифоль подозревал — и, кстати, не напрасно, — что этот человек проявляет преступную снисходительность по отношению к папаше Горемыке, но полагал, что, если последовать за смотрителем по пятам, тот безусловно не посмеет пренебречь своими обязанностями.

Господин Батифоль надел поверх одежды какой-то балахон, водрузил на голову фуражку, взял палку и потянулся к ручке двери, намереваясь отправиться к смотрителю.

Однако его рука не закончила начатого движения.

В душу Аттилы закралась дурная мысль: он решил предать тех, кого Берленгар называл друзьями.

За три-четыре дня, на протяжении которых г-н Батифоль обсуждал наедине с собой вероятность появления у Юберты любовника, его отношение к прекрасному полу резко изменилось.

Он не сомневался, что девушка простит ему ссору с папашей Горемыкой, первую тяжбу и ее последствия, если он объяснит эти действия своим отчаянием, но дальнейшие гонения на старого рыбака могли поставить под угрозу его надежды, которые робкие проявления испытываемой им ненависти и ревности вернули к жизни, и г-н Батифоль не собирался приносить их в жертву.

Вот почему он не стал открывать дверь, оставив и рыбу, и снасти на разграбление Франсуа Гишару.

Следующий день был субботой, одним из тех дней, когда Юберта уходила в Париж.

Господин Батифоль переправился через реку задолго до того часа, в который девушка обычно пускалась в путь, и спрятался в перелеске, прилегающем к парку замка Рец.

Отсюда он мог обозревать и Ла-Варенну, и реку.

Он заметил, как Беляночка села в лодку паромщика; затем она вышла на берег и, вместо того чтобы подняться в Шенвьер, пошла по дороге в Сюси, идущей вдоль берега реки.

Господин Батифоль следовал за девушкой, продолжая держаться в стороне и прячась за виноградниками, вступившими в период бурного роста.

Поравнявшись с островами заводи Жавьо, Юберта оглянулась, чтобы проверить, нет ли кого-нибудь позади, и, не заметив ни души, прошла через луг и спустилась к пересохшему в эту пору ручью, который зимой несет избыток вод из Ормесонского парка к Марне.

Ивовые заросли, густой кустарник и терновник, превращавшие русло ручья в настоящий туннель из зелени, благоприятствовали намерениям г-на Батифоля.

Он мог держаться в десяти метрах от девушки, оставаясь невидимым для нее; не слышны ей были и шаги чеканщика, бесшумно ступавшего по траве.

Дойдя до места, где ручей впадает в Марну, Юберта присела на берегу.

Преследовавший ее г-н Батифоль упал на землю ничком и затаился в траве; осторожно раздвигая ее, он не выпускал из вида внучку папаши Гишара; она сидела лицом к нему, настолько близко, что он даже слышал ее дыхание.

В этот миг Беляночка, роскошные волосы которой едва скрывал платок в красно-белую клетку, была поистине очаровательна.

Быстрая ходьба сделала ее красоту еще более яркой: лицо ее разрумянилось, глаза заблестели, а алые губы приоткрылись, как цветы гранатового дерева.

Девушка сняла башмаки, затем — чулки и решительно вошла в реку.

Господин Батифоль был настолько взволнован, что еще немного, и он забил бы тревогу.

Русло Марны не отличается ровным дном и, следовательно, представляет опасность для купальщиков. Чеканщик испугался, что девушка провалится в какую-нибудь яму.

На свое счастье или несчастье, он тут же вспомнил, что где-то поблизости есть брод.

Юберта продолжала идти вперед, направляясь к острову заводи Жавьо; она двигалась, изо всех сил балансируя с помощью рук, и временами, когда ее ноги натыкались на твердую гальку или скользили по замшелому камню, издавала тихий стон и изгибала свой гибкий, как тростник, стан.

Наполовину высунувшись из травы, г-н Батифоль провожал девушку взглядом и задыхался от волнения; наконец, он увидел, как она вышла на берег и скрылась в ивовых зарослях, которыми был покрыт остров.

В тот же миг чеканщик забыл об опасностях, подстерегающих его на зыбком пути, а также о том, что рискует подхватить насморк, чего он чрезвычайно боялся, и ринулся к броду.

Как и всякий влюбленный, г-н Батифоль потерял голову от любви.

XII. О ТОМ, КАК ГОСПОДИНА БАТИФОЛЯ СУДИЛИ ПО ЗАКОНАМ ФРАНЦУЗСКОГО ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА.

Господин Батифоль шел за Юбертой, приближаясь к ней с каждым шагом.

Она пересекла остров в длину, прыгая с камня на камень, как трясогузка, и спустилась на берег, а затем перебралась через небольшой проток реки, который отделял этот остров от двух идущих за ним островков, расположенных параллельно.

Именно там, между двумя этими островками, Франсуа Гишар прятал лодку, в которой он совершал свои ночные набеги и в которой хранил контрабандный улов.

Лодка была здесь в полной безопасности — ее невозможно было заметить ни с одного из берегов реки; к тому же выше заводи Жавьо течение было столь стремительно, что рыбаки-любители, которых папаше Горемыке следовало опасаться, не решались заглядывать в эти места и, следовательно, не высаживались на острове.

Господин Батифоль снова затаился в кустах.

Нетерпение его было огромно, а сердце билось так неистово, что временами ему казалось, будто он сейчас задохнется. Однако, несмотря на волнение, он не забыл, чем ознаменовалось его первое объяснение с внучкой папаши Горемыки, и дно лодки казалось ему слишком шаткими подмостками для разговора с такой крепкой девушкой, как Юберта.

Между тем она достала из-под сиденья лодки маленький черпак и корзину, открыла садок и наполнила корзину всевозможной рыбой, затем взвалила эту ношу на плечо и двинулась в обратный путь по той же дороге, направляясь к большому острову.

Теперь г-н Батифоль подумал, что настала пора показаться; он вышел из своего укрытия и встал в полный рост, в то время как Юберта все еще карабкалась на крутой берег, цепляясь руками за ветки и корни деревьев.

Внезапное появление Аттилы так сильно напугало девушку, что она уронила свою ношу; корзина опрокинулась, и из нее хлынул разноцветный поток рыбы; чешуйчатые принялись барахтаться на траве, и некоторые из них, благодаря своей счастливой звезде и рельефу местности, скатывались по склону и возвращались в родную стихию.

— Ага! — воскликнул г-н Батифоль, делая нечеловеческое усилие, чтобы придать своей физиономии, вопреки его воле остававшейся ласковой и улыбающейся, суровый вид. — На сей раз вы попались, прекрасная дикарка!

Пойманная с поличным, Юберта потеряла дар речи; она была бледна и дрожала; ее ноги подкашивались, и в глазах показались крупные слезы.

Господин Батифоль громко и весело рассмеялся, и этот смех означал: «Я полагаю, что сегодня вы будете более сговорчивы, чем во время нашей последней встречи».

— Вот как! — продолжал он грозным голосом. — Вы опустошаете наши сети! Вот как! Вы воруете мою рыбу и думаете, что это сойдет вам с рук? Что ж! Теперь ваш дед не отделается штрафом, а отправится в тюрьму.

— Простите его, сударь, простите его, заклинаю вас! — вскричала Юберта, и ее слова перемежались рыданиями. — Я готова поклясться, что дедушка больше не подойдет к реке. Он никогда не нарушит моей клятвы, только простите его, пожалуйста!

Господин Батифоль наслаждался слезами девушки, а также ее обещаниями; из тактических соображений он намеревался не сразу пойти на уступки, но Юберта схватила его за руку и сжала ее в своих руках — от прикосновения этой нежной влажной кожи кровь сильнее забурлила в его жилах.

— А если тебя простят, ты, по крайней мере, будешь более любезной? — спросил он с фальшивой улыбкой.

Юберта с присущим ей простодушием не поняла истинного смысла этих слов.

— Ну, конечно, сударь, — успокоившись, но с удивлением произнесла Беляночка, — каждый ведет себя любезно по отношению к тем, кто отвечает ему тем же, разве это не естественно?

Лицо г-на Батифоля просияло, и его всегдашний мертвенно-бледный цвет сменился кирпично-красным тоном.

— Ладно, ладно, — сказал он, потирая руки, — не плачь, красавица, лучше посмотри на меня с улыбкой, и я не только не стану составлять протокол, но и другим не позволю тебя огорчать.

— Ах, сударь, вы так добры…

— Да, — продолжал г-н Батифоль, — а если они будут недовольны, им придется действовать с осторожностью и твой дед сможет ловить рыбу у них под носом, даже если мне самому придется сидеть на веслах. Видишь ли, договор на аренду записан на мое имя, ведь я похитрее Берленгара. Ну да, если я захочу, ему волей-неволей придется помолчать, и папаша Горемыка сможет опустошать реку, сколько его душе угодно; время от времени он будет давать мне отборную рыбу, чтобы мой садок был полон; мы будем делить его улов; а что до тебя, миленькая, не пройдет и недели, как ты заставишь самых красивых девушек предместья лопнуть от зависти.

— "Миленькая?" — воскликнула Юберта, которую явно начал охватывать страх.

Но окрыленный г-н Батифоль не обратил внимания на изменившееся выражение лица девушки.

— Проси у меня платья, проси шаль, проси часы, проси все, что пожелаешь, и ты это получишь, слово Батифоля!.. Гм! Видишь, скверная девчонка, если бы ты тогда меня послушала, от скольких неприятностей ты бы себя избавила?

Юберта наконец догадалась о подлинных намерениях г-на Батифоля; она принялась быстро собирать рыбу, разбросанную по траве и среди зарослей колючек, и заталкивать ее обратно в корзину.

— Да брось ты свой товар! — с досадой вскричал чеканщик, пинком отправляя прекрасную плотву в кусты. — Ты заработаешь сегодня больше, если останешься на острове и не пойдешь на рынок торговать рыбой.

— Ну-ка, господин Батифоль, — произнесла Беляночка с насмешливой улыбкой, — прикиньте вес этой корзины на руке; известно ли вам, что здесь рыбы не меньше, чем на три пистоля?

— Хотя бы на сотню, неужели ты думаешь, что я не в состоянии за нее заплатить?

— О! Всем известно, что вы богаты, но ответьте: вы пришли сюда один, чтобы меня поймать, и на острове больше никого нет?

— Не волнуйся, никто не сможет нас услышать.

Юберта тотчас же бросилась в ивовые заросли.

Господин Батифоль воспринял это бегство как попытку раззадорить его.

Если бы он знал, кто такой Вергилий, то сравнил бы Юбертус Галатеей.

— Если ты убежишь, встретимся на суде! — с видом человека, понимающего, что такое игривость, воскликнул чеканщик.

— Как бы не так! — возразила Юберта. — Для суда вам потребуются свидетели, дружок. — Если вы смотритель, покажите вашу бляху с номером; но у вас, слава Богу, нет нагрудного знака, который сделал бы честного человека из такого мошенника, как вы, по словам моего дедушки!

Эта фраза подействовала на чеканщика как ледяной душ, но она отнюдь не потушила его пламенной страсти, а лишь заставила ее вспыхнуть еще ярче; он устремился вдогонку за Юбертой, а девушка бежала недостаточно быстро из-за тяжелой корзины, которую она несла в руках, и веток, которые ей приходилось раздвигать на своем пути.

Однако девушка была столь гибкой и проворной, что г-н Батифоль не догнал бы ее, если бы она не споткнулась о какой-то пенек и не упала навзничь. Не успела девушка опомниться, как чеканщик уже был рядом.

В тот же миг ей показалось, что она слышит мерный плеск весел на реке.

— На помощь! — закричала девушка. — На помощь! Но г-н Батифоль грубо зажал ей рот, и она поняла, что пропала.

Силы покинули Беляночку, и она лишилась чувств.

Однако в тот же миг чья-то богатырская рука схватила чеканщика за воротник, приподняла его, как охотник — подбитую дичь, подержала некоторое время на весу в двух футах над землей, а затем швырнула в густые заросли колючего кустарника.

Геркулес, столь недвусмысленно заявивший о своей недюжинной физической силе, был молодой человек лет двадцати пяти.

Его костюм, весьма распространенный в наше время, в 1833 году от Рождества Христова должен был казаться довольно странным.

Это одеяние состояло из вязаной фуфайки в красную и черную полоску, широких полотняных штанов (они назывались «портки») с кожаным поясом, за которым висел нож с самшитовой рукояткой, заключенный в ножны. Костюм моряка дополняла низкая соломенная шляпа, на развевающейся ленте которой было выведено прописными буквами: «ЧАЙКА».

Орлиный нос молодого человека и дерзкий взгляд его глаз, сверкавших из-под густых бровей, придавали ему суровый вид, превосходно сочетавшийся с нарядом морского волка; но его рот с сильно приподнятыми кверху уголками губ, сообщавшими лицу насмешливое и несколько простоватое выражение, характерное для тех, кого называют «добрый малый», а в особенности длинные, распущенные, слегка растрепанные волосы достаточно красноречиво свидетельствовали о том, что он не был настоящим моряком.

Отделавшись от г-на Батифоля вышеуказанным способом, незнакомец обернулся и принялся хладнокровно рассматривать бедную девушку, не обращая внимания на то, что она нуждается в помощи.

— Тысяча чертей! — воскликнул он. — Настоящая Психея! — Поза, фигура, безупречность линий, чувственность — все при ней! Вот бы мне такую натурщицу для моей выставки. Черт побери! — прибавил он, поворачиваясь в ту сторону, где лежал распростертый г-н Батифоль. — Я вижу, парень, ты не лишен вкуса.

В тот же миг к нему подошел еще один молодой человек. Одет он был не как моряк — на нем были сюртук и фуражка.

— Ришар! Ришар! О чем ты только думаешь? — воскликнул он. — Разве ты не видишь, что эта женщина в обмороке?

— Дорогой Валентин, — ответил моряк-художник, — женщина была сотворена для того, чтобы радовать глаз мужчины своей красотой. Эта девушка удивительно красива во время обморока, и я полагаю, что продлить такое ее состояние как можно дольше означает послужить ее интересам и воле Провидения.

— Ты меня выводишь из себя своими глупостями!.. Эй, Эмманюэль!.. Коротышка! Принесите воды.

— Ни один из них и пальцем не шевельнет без приказа капитана. Ах, что за дивная шхуна эта «Чайка», и команда так приучена к порядку…

— Ради Бога, Ришар, позови же их, наконец!

Ришар взялся за металлический свисток, висевший на его шее, и извлек из него резкий продолжительный звук.

Вскоре прибежали два новых персонажа, одетых точно так же, как тот, что первым пришел на помощь Юберте.

— Воды, друзья, воды! — повторил Валентин.

— Не двигайтесь, если вам дорога жизнь! — напыщенно воскликнул Ришар. — Скажите, все ли в порядке на борту?

— Да, капитан, — ответили оба субъекта в один голос.

— Ришар, прекрати ломать эту нелепую комедию. Берегись, я не посмотрю, что ты мой друг!

Ришар сделал вид, что он не услышал этой угрозы.

— Хорошо, — сказал он. — Ты, Эмманюэль, сбегай на судно и возьми в провиантской каюте флакон спиртного.

— Да нет, воды, — возразил Валентин.

— Воды тоже принеси. Если эта несчастная побрезгует крепким напитком, я отдам ее долю команде. А теперь, Коротышка, я передаю в твои руки свою добычу.

— Добычу, капитан? — подобно эху откликнулся Коротышка.

— Нуда, она там, в кустах, — продолжал капитан, указывая на г-на Батифоля, не подававшего признаков жизни (чеканщик сильно ушибся во время падения и, кроме того, не слишком понимая, с кем он имеет дело, боялся пошевелиться). — Присмотри за этим орангутангом, а если он попытается бежать, вспомни о храбром Биссоне, этой гордости французского военно-морского флота, и бросайся в пучину со своей жертвой, не забыв перед этим вспороть ей живот.

Коротышка, юноша лет семнадцати-восемнадцати, с умным и лукавым лицом, какие встречаются лишь у парижских мастеровых, выразил удовлетворение полученным заданием и, обернувшись к г-ну Батифолю, скорчил страшную гримасу. Однако тут же его лицо удивленно вытянулось.

— Смотри-ка! Я его знаю! — вскричал парень. — Он из моих клиентов; это папаша Батифоль, самый потертый из всех фланелевых жилетов. Ах! Не надо мне его представлять, сейчас я его хорошенько отделаю, чтобы отомстить за своих товарищей.

Между тем вернулся тот из матросов, кто откликался на имя Эмманюэль; Валентин побрызгал в лицо и на руки девушки водой, влил ей в рот несколько капель водки, и она пришла в себя.

Открыв глаза, Юберта увидела, что она лежит в окружении незнакомых людей в причудливых одеяниях и, вспомнив о грозившей ей опасности, расплакалась; однако в тот же миг она увидела бледного, страшно перепуганного Батифоля с блуждающим взглядом и стоящими дыбом волосами; вокруг него отплясывал Коротышка, изображая процедуру снятия скальпа и украшая танец домыслами своей фантазии. Забавная сцена вызвала у Юберты смех. Увидев это, достойный капитан, вероятно еще раньше решивший внести свою лепту в воскрешение девушки, принял участие в жуткой пантомиме, хотя это грозило унизить его достоинство.

Валентин, стоявший возле Юберты, стал расспрашивать девушку о том, что произошло между нею и человеком, из рук которого ее вырвал его друг.

Трое танцоров — Эмманюэль тоже присоединился к своим друзьям — время от времени прекращали бешеную пляску, чтобы послушать девушку. Господин Батифоль пытался воспользоваться этой передышкой, чтобы оправдаться, но стоило ему открыть рот, как капитан бросался к нему, хватал его за прядь рыжих волос и принимался водить лезвием ножа вокруг черепа несчастного, приговаривая или, точнее, вопя:

— Она — красавица, а ты — урод, урод и болван. Прощайся с жизнью, так как команда «Чайки» поужинает твоей тушей!

Валентин подошел к свирепому капитану и сказал:

— Послушай, хватит! Неужели в твоей проклятой голове нет ни капли здравого смысла? Пойми, надо серьезно подумать, что делать с этим человеком.

— Он наш пленник, и мы сейчас будем его казнить, — ответил Ришар, тут же придав своему голосу важный тон.

— Хватит дурачиться: мы должны сделать только одно — отвести эту девочку в Шарантон, к комиссару полиции; она подаст ему жалобу, а мы подтвердим ее показания как свидетели.

Господин Батифоль смертельно побледнел.

— К комиссару полиции? — возмущенно вскричал капитан. — Да будет вам известно, господин Валентин, что на борту моего судна я король и, следовательно, также хозяин этого острова, ибо, возможно, он был открыт мной — поэтому все преступления, которые здесь совершаются, подсудны моей верховной власти.

— С тех пор, как ты ступил на борт своей посудины, ты час от часу становишься все большим сумасбродом. Этот человек совершил проступок, за который законом предусмотрено наказание; значит, надо отдать его в руки тех, кто представляет закон, — настаивал Валентин.

— Господа, господа, — не выдержал г-н Батифоль, которого только что нарисованная перспектива испугала еще сильнее, чем кривлянье команды «Чайки».

— Молчать! — страшным голосом крикнул Ришар.

— Но, в конце концов, господа…

— Тебе приказано молчать! — повторил Коротышка, сопровождая этот приказ жестом, не допускающим возражений.

— Берегись, Ришар, — сказал Валентин, — своими дикими выходками ты навлечешь на нас беду.

— Господин Валентин, — ответил капитан «Чайки», — вы пассажир у меня на борту, и посему вас просят не мешать капитану корабля улаживать дела по своему усмотрению. .

Затем, понизив голос, он продолжал:

— Скотина, не вмешивайся. Комиссар полиции, возможно, поругает этого молодца и отошлет прочь, а я хочу, чтобы было по-другому.

Валентин замолчал, то ли изменив свое мнение, то ли достаточно хорошо зная своего приятеля, чтобы понять, что бесполезно обращаться к его разуму.

— Я созываю команду «Чайки» на военный трибунал, — объявил капитан. Двое приспешников Ришара разразились ликующими воплями, но на этот раз.

Лишь Коротышка изобразил пантомиму перед г-ном Батифолем, по-прежнему.

Погребенным в зарослях терновника, — он станцевал на руках, болтая ногами в.

Воздухе.

Выбрав поваленный ствол дерева в качестве председательского кресла, Ришар уселся на него верхом и воткнул впереди себя, между колен, нож; чтобы сохранять бесстрастие, какое подобает представителю правосудия, он закурил устрашающую носогрейку, которая обычно была засунута за ленточку его шляпы.

— Пусть приведут пленника, — приказал капитан. Двое матросов принялись подталкивать чеканщика, пока он не оказался перед лицом того, кто должен был стать его судьей.

Валентин и Юберта тоже подошли ближе; девушка с изумлением и тревогой смотрела на людей со столь необычными для нее манерами и речами и с жадным любопытством ожидала дальнейшего развития событий. Что касается Валентина, он лишь пожимал плечами и, очевидно, не собирался препятствовать приведению в исполнение какого угодно приговора, который должен был вынести суд.

— Судя по тому, что сказал один из членов моей команды, вы буржуа? — начал капитан Ришар.

— Разумеется, — ответил г-н Батифоль, начинавший понимать, что он стал участником комедии.

— И вам не стыдно в этом признаться?

— Послушайте! Вы, должно быть, смеетесь надо мной?

— Вы буржуа, урод и болван, как я уже говорил, — продолжал капитан. — Разве вам неизвестно, что тому, кто сочетает в себе три подобных порока, запрещается целовать хорошеньких девушек?

— Сударь, — ответил Батифоль, осмелевший от чересчур тяжких обвинений в свой адрес, — я хотел бы спросить, по какому праву вы беретесь меня судить, после того как дурно обошлись со мной?

— Я берусь вас судить, потому что вы виноваты, — невозмутимо возразил капитан, — и еще потому что вы хотели прибрать к рукам эту девушку. За ваше преступление вы заслуживаете смерти.

Господин Батифоль пожал плечами; теперь он был уверен, что развязка не будет для него столь неприятной, как он сначала опасался. Юберта же, воспринявшая этот спектакль всерьез, при слове «смерть» устремилась к председателю-капитану.

— Ах, сударь, — воскликнула она, — не говорите так, вы меня пугаете; у вас такой смешной и в то же время такой страшный вид, что я не могу понять, шутите вы или говорите серьезно! Ох, сударь, отпустите этого человека, пожалуйста; я его прощаю, уверяю вас; к тому же еще прежде мой дедушка провинился перед ним: мы не имели права ловить рыбу в реке, которую господин Батифоль взял в аренду. О! Я никогда себе не прощу, если с кем-то, даже с ним, случится из-за меня беда.

— Слушайте и пользуйтесь таким великодушием, если вы способны его оценить, подлый мошенник. Я готов смягчить ваше наказание из уважения к этой прелестной девочке. Припадите к нашим коленям, и я предоставлю вам возможность проявить щедрость знатного вельможи или матроса, получившего жалованье. Дайте этой девушке десять тысяч на приданое и пойдемте все вместе в Кретей есть матлот у Жамбона. Идет?

— Десять тысяч франков дочери старого воришки рыбы? Да вы что, принимаете меня за дурака, приятель?

Валентин прекрасно видел, что капитану «Чайки» не удастся с честью закончить затеянные им переговоры, и пришел на помощь другу.

— Послушайте, — сказал он г-ну Батифолю, — я не стану просить вас дать этой бедной девушке десять тысяч франков по двум причинам: во-первых, я вижу, что она порядочная девушка и, будучи таковой, не возьмет у вас денег; во-вторых, что еще вероятнее, я понимаю, что, каким бы глупцом я вас ни считал, вы не согласитесь расстаться с деньгами, чтобы загладить свою вину, какой бы тяжкой она ни была; но вы немедленно вручите той, что едва не стала вашей жертвой, разрешение на право рыбной ловли для ее деда, а не то, клянусь честью, я сам подам на вас жалобу, и не комиссару полиции, а королевскому прокурору.

Глядя на чудачества капитана «Чайки», г-н Батифоль совсем осмелел, и, несмотря на резкий и суровый тон Валентина и жесткий взгляд его стальных голубых глаз, свидетельствовавших о том, что этот человек отнюдь не шутит, чеканщик ответил:

— Рассказывайте это кому-нибудь другому! Я не дам ни разрешения, ни денег, а если вы посмеете еще раз поднять на меня руку, я сам отправлюсь к королевскому прокурору, слышите?

Капитан был явно раздосадован тем, что Валентин перебил его.

— Хотя вмешательство пассажира в судебное разбирательство, — заявил он, — полностью противоречит морским обычаям, я согласен с теми поправками, которые мой друг внес в сделанное мною предложение, с той лишь разницей, что я предоставляю вам право выбрать не королевского прокурора, а мокрый трюм.

— Да, да, мокрый трюм, — подхватили два матроса, обожавшие ввязываться во все драки.

— Идите к черту! — вскричал чеканщик, для которого слова «мокрый трюм» были китайской грамотой. — Я требую предоставить мне свободу. Если вы сейчас же меня не отпустите, я клянусь, что подам в суд на вас и на эту маленькую кривляку, которую я застал на месте преступления.

Господин Батифоль произнес эти слова самым величественным тоном и собрался было уйти, но могучая рука капитана «Чайки» вновь опустилась на его плечо и сбила его с ног. В тот же миг Коротышка достал из кармана кусок веревки и связал Аттиле руки, в то время как Эмманюэль сбегал на судно и принес оттуда стальной трос, которым гребцы пользовались, когда им приходилось плыть против быстрого течения.

— Разрешение! — повторил Ришар.

— Ни за что! Вы трусы, вы пользуетесь тем, что сила на вашей стороне. Но мы еще посмотрим, с каким видом вы будете стоять перед законным судом…

Но он не успел договорить.

Коротышка обмотал руки чеканщика тросом и привязал его конец к одной из ветвей ивы, нависавших над рекой; его товарищ помог ему натянуть канат, и г-н Батифоль вмиг оказался висящим в шести футах над водой.

— Слушай мою команду, — приказал капитан «Чайки», в то время как Валентин убеждал жертву, что в его интересах подписать требуемое разрешение.

Он, несомненно, добился бы своего, ибо чеканщик все больше впадал в панику, но капитан Ришар, не желавший оставлять неиспользованными столь точно проделанные приготовления, громко свистнул; матросы тут же отпустили трос, и с высоты, в которой он парил, г-н Батифоль был низвергнут в пучину, сомкнувшуюся над его головой.

Как только г-н Батифоль исчез под водой, лишь клокотание которой указывало на его присутствие на дне Марны, капитан «Чайки», будучи страстным приверженцем формальностей, достал часы, чтобы следить за временем, в течение которого должна была продолжаться эта пытка. К счастью для жертвы, Валентин схватил трос и навалился на него изо всех сил; невзирая на окрики друга и сопротивление обоих матросов, ему все же удалось вытащить чеканщика на поверхность.

— Я согласен, — произнес тот, болтая руками и выплевывая воду, которой наглотался. — Я согласен… Разрешение, десять тысяч франков, все что угодно, только отпустите меня, прошу вас… Караул! Караул! Караул!

Валентин протянул ему руку и помог выбраться на берег.

Господин Батифоль был настолько потрясен произошедшим и так боялся, что его подвергнут новой пытке «мокрым трюмом», с которой он только что познакомился, что сам попросил бумагу, чтобы побыстрее отделаться от требований своих мучителей.

Ему вручили обрывок того, что капитан «Чайки» высокопарно величал «судовым журналом», хотя гораздо чаще им пользовались для раскуривания трубок, нежели для увековечивания маршрутов славной шхуны.

Валентин дважды прочел то, что написал дрожащей рукой г-н Батифоль, желая убедиться в том, что разрешение составлено правильно; он не забыл также предупредить чеканщика, что если тот откажется выполнить взятые на себя обязательства, то никогда не поздно будет подать на него жалобу, которой ему угрожали.

Затем команда «Чайки» вернулась на судно, забрав с собой Юберту, которой Ришар, узнав, что она направляется в Париж, любезно предложил место пассажира на борту.

Господин Батифоль долго смотрел им вслед, прежде чем отправиться домой.

Коротышка и Эмманюэль работали веслами, а капитан стоял у руля, отдавая приказы еще более звучным голосом, чем прежде. Валентин с Юбертой сидели рядом напротив капитана, и оба друга, казалось, старались превзойти друг друга в учтивости перед девушкой.

Молодые люди кричали и пели; среди этого веселого хора слышался чистый звонкий голос и мелодичный смех Юберты.

Под влиянием этого шумного веселья Беляночка расцветала, как цветок в лучах солнца.

Когда судно скрылось за мысом Жавьо-Фламандца, г-н Батифоль стряхнул воду, которой пропиталась его одежда, и, улыбнувшись, несмотря на обуревавшую его ярость, пробормотал:

— Ну-ну, сдается мне, один из тех, кто сидит в этой лодке, отомстит за меня.

XIII. ОРЕСТ И ПИЛАД.

Дружба, связывавшая двух действующих лиц, только что представших перед читателем, а именно пассажира и капитана судна, увозившего Юберту в Париж, была настолько своеобразной, что следует рассказать о ней поподробнее.

Сколь бы добросовестно Ришар Люилье ни исполнял обязанности капитана шлюпки, которую он, как мы слышали, с чисто отеческой гордостью называл шхуной «Чайка», командование ею не было единственным занятием этого человека: время от времени, в часы досуга или когда у него не было возможности поступать иначе, Ришар был скульптором.

Дело не в том, что у молодого человека не хватало таланта; напротив, начало его карьеры было не лишено блеска, о чем мы сейчас поведаем читателю.

Природа любит порой расточать обещания и наделять отдельных людей признаками гениального дарования — возможно, таким образом она дает нам почувствовать, какую ценность представляют собой подобные исключения. Многие подают большие надежды, и если поистине великих людей столь мало, то это потому, что наша добрая мать-природа крайне редко дает в придачу к способностям, на которые она так скупа, еще одно качество, необходимое для того, чтобы извлечь эти задатки из небытия, где они обретаются, — силу воли.

Провидение отказало Ришару Люилье даже в видимости этого дара; у молодого человека было и воображение, и чувствительность, и вкус, а также определенные творческие способности, но он был вялым, скептичным, безразличным ко всему, что не приносило ему сиюминутного удовольствия; как нередко случается, обстоятельства первой половины его жизни способствовали развитию его недостатков, в то время как живительные испытания — страдания и борьба, — возможно, ослабили бы их воздействие.

Казалось, все благоприятствовало юноше, делавшему первые шаги в искусстве. В 1822 году он выставил скульптурную группу — Прометея, прикованного к скале, и стервятника, раздирающего его грудь.

Успех был грандиозным; скульптор получил медаль первой степени, и какой-то англичанин приобрел его произведение за тридцать тысяч франков.

Следовало иметь иную голову, нежели ту, которой Небо наградило Ришара Люилье, чтобы устоять перед столь упоительным началом: уверовав в то, что отныне место в истории ему обеспечено и с будущим он в расчете, молодой человек принялся проматывать английские гинеи.

Поскольку юный скульптор жил широко, это продолжалось недолго. Однако вскоре у него умер отец и Ришар получил в наследство примерно восемьдесят тысяч франков, что позволило ему еще на протяжении четырех лет вести роскошную и беспутную жизнь.

Разумеется, в течение этих четырех лет скульптор не прикасался к резцу. Когда он увидел, что его богатству скоро придет конец, он попытался.

Снова взяться за работу, и то скорее от скуки, чем из благоразумия; однако рука юного скульптора отяжелела от праздности, утратила силу и сноровку; хуже того — после столь продолжительного бездействия его ум притупился, и Ришар не смог извлечь из него ни одного из озарений, некогда вдыхавших жизнь в его творчество.

Он с досадой отбросил резец, но настал день, когда ему пришлось еще раз попробовать им воспользоваться.

Это случилось, когда юноша остался без всяких средств к существованию. И вот, после года непостоянных трудов, когда он то сто раз бросал работу, то сто раз с тоской возвращался к ней, Ришар, наконец, создал еще одну статую.

Однако в Салоне ее отказались принять.

Скульптор приписал эту неудачу зависти, которую он вызвал у многих своими первыми шагами в искусстве, и стал роптать на несправедливость.

В ярости он разбил созданную им статую.

Оставалось испробовать последнее средство — делать на продажу навершия настенных и настольных часов, подсвечники и различные украшения для торговцев бронзой; но, для того чтобы эта деятельность приносила доход, требуется расторопность в работе, способная возместить умеренные цены на такие изделия. Лень Ришара пришла от этого в ужас, и его гордость пришла к ней на помощь. Молодой скульптор сказал себе, что он не может бесчестить талант, удостоившийся похвал всей Франции: он предпочел прозябать в полнейшей праздности и нужде, питаясь лишь тогда, когда ему улыбалась удача при игре на; бильярде или в домино; впрочем, Ришара очень любили и тепло принимали в кафе, где он проводил весь день, и, обуздав свое самолюбие, юноша порой довольствовался унизительными подачками, которыми он был обязан своему положению непризнанного гения.

Тогда-то он и познакомился с Валентином.

Ришару Люилье доводилось жить в квартирах на разных этажах, в зависимости от превратностей судьбы, и в конце концов он остановил свой выбор на комнате, расположенной под самой крышей дома.

Его соседом по мансарде оказался молодой мастер-ювелир.

Всякий раз, когда скульптор встречал этого ювелира на лестнице, тот почтительно уступал ему дорогу.

Подобное свидетельство уважения поразило Ришара, уже отвыкшего от чего-либо подобного; он заметил, что молодой человек смотрит ему вслед с непонятным любопытством; это тронуло скульптора, и он первым заговорил с соседом.

Увидев при этом на лице юноши волнение, Ришар понял, что не ошибся — тот действительно, относился к нему с восхищением. Он пригласил соседа к себе, и вскоре благодаря крайней непринужденности Ришара, позволившей робкому ювелиру справиться со своей застенчивостью, знакомство состоялось.

Валентину было в ту пору двадцать лет; будучи подкидышем, он вырос в приюте. Юноша был маленьким, тонким, щуплым, почти тщедушным, но обаяние его лица, открытого и умного, выражающего одновременно и скромность и решительность, окупало эти физические недостатки.

Кроме того, природа щедро наградила Валентина, наделив его необычайно возвышенной душой.

В том возрасте, когда обманчивые миражи обычно скрывают будущее от юношеских взоров, он понял, что в его скромном положении труд — это единственная цель, к которой следует стремиться. Он наметил себе эту цель, которая является для труженика настоящим пробным камнем, — и не в надежде обогатиться, а из чувства долга. Вместо того чтобы посвящать редкие минуты досуга забавам, привлекающим молодых людей, Валентин в свободное от работы в мастерской время воспитывал свой ум и пополнял знания, стараясь развить дарованную ему Богом любовь ко всему красивому, величественному и благородному.

Подобно тем, кто никогда не соприкасался с нелегкой стороной творческой деятельности, юноша питал странные иллюзии относительно искусства; он считал его высшим проявлением человеческого разума, и все художники казались ему полубогами, призванными осуществлять связь между простыми смертными и небесными сферами.

Узнав, что один из таких полубогов обитает рядом с ним, в такой же убогой мансарде, и к тому же еще более беден и обездолен, чем он, несчастный подкидыш, Валентин почувствовал горестное умиление и проникся горячей симпатией к соседу, ставшему постоянным объектом его размышлений.

Когда он встречал бледного, истощенного скульптора в грязной одежде, с налитыми кровью глазами, со взлохмаченными волосами и спутанной бородой, то, вместо того чтобы усмотреть в этих признаках печать лени и распутства, он, подобно всем юным, добрым и наивным душам, принимался укорять своих современников за черствость и неблагодарность.

Когда же молодой ювелир впервые переступил порог комнаты скульптора и увидел страшную нищету и еще более ужасающий беспорядок, царящие в этой жалкой конуре, крупные слезы покатились по его щекам; он молча подошел к Ришару, взял его за руку и поцеловал ее, как слуга короля целует руку своему повелителю, оказавшемуся в изгнании и терпящему нужду.

Смиренный жест Валентина был исполнен такой простоты и величия, что скульптор, для которого не было ничего святого и который вспоминал об уважении к себе лишь в тех случаях, когда ему надо было порисоваться перед другими, растрогался и не посмел схохмить, как он выразился бы в свойственном ему богемном стиле.

После нескольких дней тесного общения со своим кумиром Валентин заметил, что у этого колосса глиняные ноги, но он уже успел полюбить Ришара, и сердце приводило ему тысячу доводов во имя оправдания дружбы, которая претила его рано развившейся мудрости.

Валентин спрашивал себя, не избрало ли его Провидение, чтобы он спас этого гения от гибели. Сходство политических убеждений, прелесть общения, которую юноша впервые изведал, познакомившись с Ришаром, все это говорило в пользу его нового друга. И он решил целиком посвятить себя благородной цели возрождения художника.

Это был нелегкий труд.

Очевидно, человеческая душа в своем нравственном падении подчиняется тому же закону всемирного тяготения, что и материальные тела; сила и скорость этого падения возрастают пропорционально пройденному пути. Когда тот, кто катится вниз, достигает определенной черты, нет ничего труднее, чем обратить движение вспять или хотя бы на миг задержать его.

Скульптор как раз находился у этой черты.

Когда обоюдные признания друзей позволили Валентину вмешаться в жизнь Ришара, он попытался было упрекнуть друга в его праздности и беспутной жизни, но скульптор, который после нескольких месяцев их братства стал вести себя с приятелем бесцеремонно, не постеснялся сделать то, на что не решился при виде его искреннего сострадания: он высмеял юношу в присвоенной им себе роли ментора.

Тогда Валентин постарался смягчить это черствое сердце с помощью различных услуг, а также заботы и нежности по отношению к нему.

Будучи искусным мастером в своем ремесле, он получал большое жалованье и смог сделать небольшие сбережения; как-то раз, когда Ришар терпел жесточайшую нужду, Валентин предложил другу воспользоваться этими накоплениями.

Скульптор покраснел: даже после крушения всех его надежд у него еще сохранились остатки врожденной гордости. Он беззастенчиво брал взаймы у своих собутыльников, но ему в высшей степени претило одалживать у бедного сироты деньги, по монете собранные с помощью его тяжкого труда, лишать друга последних средств, которые могли понадобиться ему уже завтра, если он заболеет или потеряет место в мастерской.

Однако Валентин сумел убедить скульптора взять деньги, предложив эту ссуду в обмен на статуэтку, которую тот мог бы сделать для него позже.

Угрызения совести Ришара улетучились вместе с последним экю из денег его бедного товарища; месяц спустя он и думать забыл об обещанной статуэтке, словно о ней никогда не шло речи.

Наконец, деликатный Валентин, превозмогая смущение, напомнил об этом приятелю, но тот, несколько смутившись, сослался на то, что не в состоянии работать в тесной мансарде.

Его друг только этого и ждал.

Он спросил, согласен ли Ришар покинуть свое жилище, и, получив утвердительный ответ, несколько дней спустя отвез друга на улицу Сен-Сабена, где без предварительных объяснений с ним уже снял и оборудовал небольшую квартиру, где они могли жить вдвоем.

Квартира, расположенная на первом этаже, состояла из двух маленьких спален и мастерской.

Она была обставлена просто, но достойно.

Валентин был наделен чуткостью, которая встречается даже не у всякой женщины; не желая вынуждать друга вновь прибегать к его услугам, чтобы обзавестись необходимыми для скульптора орудиями труда, ювелир приобрел их заранее: вращающиеся подставки уже стояли в ожидании моделей, а лепешки гончарной глины были сложены в углу мастерской.

Когда Ришар, войдя в комнату, увидел новое подтверждение любви своего друга, его сердце оттаяло, несмотря на цинизм, который он на себя напускал, и глаза его увлажнились; скульптор бросился в объятия Валентина и расцеловал его от всей души.

На следующее утро он взялся за дело, и, хотя старые привычки, с которыми он не спешил расставаться, частенько прерывали его работу, через месяц обещанная Валентину статуэтка была готова и оставалось отдать ее на отливку.

Дело было в сентябре 1830 года; оба молодых человека горячо приветствовали революцию, принципы которой они оба разделяли. Находясь под впечатлением июльских сражений, Ришар изваял скульптурную группу, которая изображала двух рабочих, водружающих трехцветный флаг над баррикадой.

Утром того дня, когда скульптор должен был завершить свой труд, он, проснувшись, захотел взглянуть на него сквозь дверной проем своей комнаты, сообщавшейся с мастерской.

Однако он не увидел на подставке статуэтку.

В тот же миг вошел Валентин с довольно внушительным мешком в руках.

Он молча подошел к постели друга, развязал мешок и золотым дождем Данаи высыпал на скульптора множество пятифранковых монет.

Ришар спросил, что это значит.

— Это значит, — ответил Валентин, — что я не стал ждать, когда ты дашь мне скульптуру, отлитую в бронзу, ибо тогда я был бы не вправе с ней расстаться. Я могу еще подождать, пока будет готова моя статуэтка, а ты должен поспешить, если хочешь, наконец, жить как приличный человек. Поэтому я решил пожертвовать твоим первым изделием, чтобы примирить тебя с коммерцией, которая одна может помешать тебе сегодня закончить свои дни под забором, подобно бродяге. Я продал твою скульптуру за пятьсот франков.

— Фабриканту, изготавливающему изделия из бронзы?

— Да.

— Для навершия каминных часов?

— Вероятно.

Ришар пожал руку друга одной рукой, а другой сделал? трагический жест, совсем как дворянин на театральной сцене при виде своего опозоренного герба.

Эта гримаса не помешала нашему скульптору подобрать пятифранковые монеты из презренного металла — все до единой.

Сделав этот шаг, Валентин правильно оценил художника — вскоре тот вошел во вкус, но не работы, а этой денежной благодати. Ришар был уже неспособен на страсть; он утратил чувство изящного, и от художника в нем осталась разве что манера разговаривать; человек, столь презрительно относившийся к буржуа на протяжении первой половины своего творческого пути, ныне был вынужден считать деньги, как они. Ришар подсчитал, что тяготы труда в общей сложности намного уступают бесчисленным неприятностям нищеты, и, когда его одолевала нужда, он покорно мял гончарную глину.

Это был совсем не тот итог, к которому стремился Валентин. Он думал, что вернет звезду на небо, сделает имя друга прославленным, а вместо этого лишь пополнил витрины торговцев поделками, чуть более совершенными по форме и чуть менее избитыми по сюжету, чем соседствующие с ними товары.

Это было равносильно падению с неба на землю.

Однако самолюбие играло ничтожную роль в чувствах ювелира, и его сердце не искало какой-либо личной выгоды, поэтому полная утрата иллюзий отнюдь не повлияла на любовь Валентина к Ришару.

Вечные истины не стареют: уподобление человека плющу, который не может жить без опоры, известно давно, и оно совершенно безупречно. Валентин, у которого не было ни семьи, ни друзей, чувствовал себя одиноко среди полуторамиллионного людского муравейника, и он так привязался к другу, что они стали как бы единым целым. Он уже находил у него некоторые достоинства, которых тот был лишен, и был очарован даже недостатками Ришара.

Валентин относился к другу столь же нежно и снисходительно, как мать; на протяжении трех лет, с тех пор как они поселились на улице Сен-Сабена, он неустанно заботился о скульпторе; он побуждал его к труду, вел его дела с торговцами, ободрял, когда тот временами испытывал упадок духа, ласково бранил за лень и чудачества, прощал ему капризы и прихоти — одному Богу известно, сколько их было у Ришара! Валентин никогда не сдавался, хотя до сих пор все его усилия были безуспешными, и пытался увлечь друга более высокими целями, чем те, которые тот преследовал.

Все великое обладает сияющим ореолом, который бросает отблеск на окружающее, — это реальный факт, а не образное выражение. Сколь различными ни были возраст, воспитание и положение двух друзей, Валентин отчасти оказывал благотворное влияние на Ришара; дурные привычки скульптора слишком прочно укоренились в его душе, чтобы он мог с ними расстаться; Ришар не стал лучше, но стал не настолько плохим, каким был прежде; он оказался способен на дружбу и благодарность и в конце концов искренне полюбил Валентина, так что беспощадно убил бы всякого, кто посмел бы покуситься на жизнь молодого ювелира, и, защищая его, дал бы изрубить себя на куски; кое-что значило и то (и это был шаг вперед), что за все время их дружеской связи он сумел удержать в узде свою склонность к насмешкам и дерзким выходкам и позволял себе в разговорах с Валентином лишь своего рода почтительную фамильярность.

XIV. СТАТУЭТКА «БРАТСТВО».

Пожеланию, которое, как мы слышали, выразил г-н Батифоль, по всей видимости, суждено было осуществиться.

В результате событий, описанных в предыдущей главе, Ла-Варенна стала привычным местом остановки судна Ришара Люилье, и Валентин, которого скульптор прежде не без труда мог убедить принять участие в своих речных походах, стал постоянным пассажиром «Чайки».

Однажды утром, в воскресенье, примерно спустя месяц после того, как молодые люди впервые встретились с Юбертой, бледный и взволнованный Валентин расхаживал по своей маленькой комнате, занимаемой им в их общей квартире и обставленной с почти монашеской простотой.

У него, как и у всех тех, кого не терзают угрызения совести, честолюбие или страсти, всегда был необычайно спокойный, даже безмятежный вид. Тем более явно бросалась в глаза столь непривычная для молодого человека грусть, которая в тот день была написана на его лице.

Он долго стоял, облокотившись о камин, и смотрел на украшавшую его замечательную статуэтку друга, олицетворяющую Братство, с восторгом и умилением, как будто эта фигурка могла вернуть его назад, в те более счастливые времена, когда она была создана.

Наконец, Валентин, по-видимому, принял решение: он вздохнул, провел рукой по голове, которая уже начинала лысеть, несмотря на его молодость, и вошел в мастерскую.

В отличие от своего друга, скульптор выглядел очень веселым и, очевидно, не считал нужным скрывать своей радости: он распевал голосом скорее сильным, чем музыкальным, баркаролу, которую принято было петь на борту «Чайки».

Причина его радости, как и выбора песни, с помощью которой выражалось это чувство, красовалась на трех стульях и представляла собой три ослепительно новых костюма неаполитанских матросов.

Члены команды «Чайки», как до сих пор водится в гребном спорте, были простыми мастеровыми; по воскресеньям, следуя зову души, они превращались в моряков, объединяясь с другим, более удачливым и обеспеченным любителем катания на лодке, уже сумевшим приобрести главное средство для их досуга.

Гребцы вносили в качестве лепты в общее дело свои руки, предоставляя хозяину судна преимущество сидеть у руля; кроме того, они уступали ему право называть их пройдохами, никудышными псами и сухопутными крысами, а также награждать другими нелестными эпитетами из запаса крепких моряцких словечек. Однако тому, кто присвоил себе звание капитана, приходилось в этом поистине братском союзе брать на себя все расходы на излишества и прихоти.

А уж в области прихотей фантазия Ришара Люилье была поистине безгранична.

Он все время наряжал своих приятелей в различные матросские костюмы, которые ему удавалось раздобыть; но с некоторых пор скульптора преследовала мысль об одном новшестве, которое, по его мнению, должно было произвести неотразимое впечатление на порт Берси и прочие места на всем протяжении так называемого «марнского тура».

«Марнский тур» — это водная прогулка, которая начинается с вхождения в Марну по Сен-Морскому каналу, проходит мимо Ла-Варенны и заканчивается у места впадения этой реки в Сену.

Ришар некоторое время колебался, обуреваемый то ленью, то желанием; но несколькими днями раньше его желание, казалось, получило новый толчок: он работал без передышки целую неделю, в результате чего его гипсовые фигурки перекочевали в руки торговца, а он стал обладателем трех великолепных костюмов неаполитанских матросов.

Все было на месте: и холщовые туфли на веревочной подошве, и ярко-красные колпаки, и штаны с продольными красными и белыми полосами, оставляющие ногу наполовину оголенной, и накидки с капюшоном, такие же пестрые, как наряд арлекина.

Накидка, которая предназначалась самому капитану, в соответствии с его званием была украшена тонким золотым кантом. Ришар не переставал восхищаться обновой; он то и дело набрасывал ее себе на плечи и раскачивался, размахивая широкими рукавами, чтобы оценить всю их прелесть, а также смотрел, какое выражение капюшон придает его лицу; он мерил накидку снова и снова.

При виде этих приготовлений Валентин нахмурился и еще больше побледнел. Однако Ришар был слишком поглощен своим занятием, чтобы обращать хоть.

Какое-нибудь внимание на выражение лица своего друга.

— А! — воскликнул он, заметив Валентина. — Если бы ты согласился внести себя в список команды «Чайки», у нее было бы все, для того чтобы прославиться сегодня. — Ну, что ты скажешь об этом костюме? Мы будем достаточно нарядными?

— Я скажу, — ответил Валентин, — что эти одеяния были бы более уместными на карнавале в Ла-Куртиле, нежели на скамьях твоей шлюпки.

— Перестань! Ты опошляешь мою команду. Послушай, ты о чем-то жалеешь? У меня еще осталось шестьдесят франков, и через час у тебя будет все, что пожелаешь.

— Нет, ты же прекрасно знаешь, что мне не по душе маскарады. Можно ли узнать, ради кого ты тратишь столько денег?

Произнеся эти слова, Валентин так пристально посмотрел на друга, что тот слегка смутился.

— Ради кого? Ради кого? Тысяча чертей! Да просто, чтобы позлить лихих парней с «Дориды», которые столько раз, чтобы ошеломить буржуа, изображали марсовых в своих дрянных рубахах из красной бумазеи, и потом…

— Нет, — твердо ответил Валентин, — я достаточно хорошо тебя знаю и ни за что не поверю, что ты согласился, работать неделю без перерыва только ради этого.

— Ладно, уж если признаваться, я задумал кое-что еще.

— Что именно?

— Я надеюсь, что эта форма прельстит того, кого мне уже давно не хватает.

— Кого же тебе не хватает?

— Юнги, черт побери! На каждом корабле, каким бы крошечным он ни был, имеется юнга. Закон предписывает это даже рыбакам. Кроме того, в этом есть свои преимущества — это удобно в быту и приятно во время плавания: юнга сбегает за табаком, нальет вина марсовым и споет, когда у экипажа начнется загул. Мне тоже нужен юнга, но это не будет ни потаскушка, как Клара с «Дориды», ни неряха, как Карабина с «Речной колдуньи».

— И кому же ты уготовил это место?

— Черт возьми! Я не стану от тебя скрывать — той самой малышке, — ответил Ришар с наигранным легкомыслием и безразличием.

— Внучке рыбака из Ла-Варенны? Юберте?

— Ты не находишь, что она прелестна? Гибкая, как брам-стеньга, управляется с веслами, как старый морской волк, сращивает канаты так ловко, как никто в верховьях Сены, и вдобавок мила, приветлива, весела! Клянусь килем, другого такого сокровища мне не найти.

— Однако, — возразил Валентин, чей голос звучал приглушенно, а рука, опиравшаяся на спинку стула, дрожала, — прежде, чем сделать девушке такое предложение, ты должен убедиться, что она питает к тебе некоторую симпатию… что она любит или может тебя полюбить.

— Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понять, что фатовство не мой порок, — ответил скульптор, краснея. — Я не настолько глуп и не решился бы на такой шаг, не будь я совершенно уверен, что мне позволено так поступить.

Валентин некоторое время хранил молчание; он так тяжело дышал, что, казалось, сейчас задохнется, и его рука, продолжавшая опираться на спинку стула, сильно дрожала от нервного возбуждения.

— Ришар, — наконец, произнес он, — ты хорошо обдумал то, что собираешься предпринять?

— Полно! — воскликнул капитан «Чайки». — Ты сейчас откроешь с левого и правого борта перекрестный огонь из нравоучений, а меня, видишь ли, так и подмывает сказать о морали то же, что кто-нибудь другой сказал бы о шпинате. Я очень рад, что не люблю ее, ибо, если бы я ее любил, мне пришлось бы ее проглотить, а меня от нее тошнит. Следовательно, если ты собираешься читать мне нравоучения, я уйду.

— Тебе незачем уходить.

— Хорошо, тогда скажи, неужели ее придется пожалеть, если она завербуется на мой фрегат? Я люблю эту малышку всей душой.

— Нет, ты ее не любишь. Если бы ты ее любил, ты не стал бы требовать, чтобы она пожертвовала своей женской честью в доказательство любви к тебе; если бы ты любил Юберту, ты уважал бы ее и при мысли, что собираешься низвести ее до уровня тех, которые только что были тобою упомянуты, твое сердце содрогнулось бы от возмущения.

— Но, в конце концов, она мне нравится, — продолжал скульптор сердитым, почти угрожающим тоном.

— Да, и раз девушка тебе нравится, значит, надо ее опозорить?

— Опозорить! Можно подумать, что речь идет о королеве Маркизских островов!

— Ришар, неужели я слышу от тебя такие слова, ведь ты столько раз с гордостью причислял себя к простым людям? Если какой-нибудь хозяйский сынок соблазнит девушку из народа, это вполне понятно — в конце концов, чего еще от него ждать! Но если мы станем покушаться на честь своих сестер по бедности и несчастью — это же самое настоящее кощунство!

— Выходит, члены команды «Чайки» теперь навеки обречены соблазнять одних герцогинь? Нет уж, спасибо, мы на это не согласны!

— Ах, Ришар, Ришар! Не старайся быть хуже, чем ты есть на самом деле. По воле Провидения тебе удалось спасти Юберту от бесчестья, а теперь ты сам хочешь совершить злодеяние, которого тогда не допустил, заклеймив и наказав виновного у меня на глазах? Я отказываюсь в это верить, Ришар.

— Однако, — с пробудившимся в нем недоверием возразил скульптор и пристально посмотрел на друга, словно пытаясь проникнуть в его мысли, — я впервые вижу, чтобы ты так сильно интересовался какой-нибудь женщиной.

— Тебе ли, Ришар, удивляться, — ответил Валентин, делая над собой усилие, чтобы казаться спокойным, — что я проявляю участие ко всем страждущим?

— Нет, — продолжал скульптор, как бы размышляя вслух, — нет, вряд ли ты захотел бы порисоваться перед другом. К тому же, я тебя знаю: ты покрыт броней и твой панцирь надежно защищает тебя от маленького шалопая с луком и стрелами. Насколько мне известно, у тебя никогда не было любовницы.

— И никогда не будет.

— Поклянись в этом, — сказал капитан «Чайки», видимо нуждавшийся в том, чтобы друг развеял его последние подозрения.

— Клянусь! — ответил Валентин с некоторой торжественностью, словно прочитав мысли друга.

Казалось, Ришар был охвачен сильным волнением.

Живость, веселый нрав, простодушное обаяние, а также красота Юберты покорили скульптора. В течение месяца он лелеял мечту сделать девушку одновременно дамой своего сердца и юнгой своего небольшого судна, и каким бы авторитетом ни пользовался у него Валентин, тот не мог заставить Ришара отказаться от столь радужного будущего.

— Сотни тысяч чертей! — вскричал скульптор, как никогда часто прибегавший к словам из языка моряков. — Как глупо было с моей стороны показывать тебе свои флаги, прежде чем юнга ступил на борт корабля! Каким же я был дураком, когда рассказал тебе о своих планах!

— Я избавлю тебя от этих угрызений совести, Ришар, — промолвил Валентин. — Послушай, я никогда ни о чем тебя не просил, так вот, сейчас я прошу: откажись от своей затеи ради нашей дружбы.

— Постараемся! — резко ответил капитан «Чайки». — Сегодня праздник в Аржантёе, и там будут лодочные гонки; так вот, моя шхуна возьмет курс в ту сторону, вместо того чтобы совершать прогулку по Марне. Я буду пить, шуметь, валяться под столом, и горе тому, кто встанет у меня на пути! Ах! Пусть только посмеют меня разозлить! Пусть только посмеют!

Произнося эти слова, скульптор взял со стула три костюма неаполитанских матросов и сложил их; закончив.

Фразу, он сунул сверток под мышку и ушел, не попрощавшись с другом, с недовольным и обиженным видом школьника, только что получившего внушение от учителя.

Когда шаги Ришара под аркой ворот затихли, Валентин дал волю своей печали. Опустившись на стул, он воскликнул, рыдая:

— О Боже, Боже! Она любит Ришара!

Еще долго и неподвижно он сидел в одной и той же позе, подпирая голову рукой; по его щекам струились слезы; скатываясь вниз, они оставляли на полу причудливый след.

Наконец молодой человек поднял голову и, грустно улыбаясь, сказал:

— По крайней мере, теперь я смогу с ней видеться, не подвергая опасности ни ее, ни себя… Я дал клятву.

XV. О ТОМ, КАК КАПИТАН «ЧАЙКИ» РЕШИЛ ПОЙТИ НА АБОРДАЖ.

Мы видели, что Ришар, расставшись с другом, в очень плохом настроении ушел из дома.

Скульптор шагал вдоль берега канала, направляясь к Сене, и, чем дальше он удалялся от дома, тем больше усиливался его гнев.

Ришар не выносил, когда противились его прихотям, но эта прихоть, по-видимому, была ему дороже всех остальных, ибо его досада граничила с бешеной яростью.

На ходу Ришар продолжал вести сам с собой диалог с ярко выраженной мимикой; он обвинял Валентина в нелепой показной добродетели и награждал его не очень учтивыми эпитетами; впрочем, скульптор не щадил и себя, ставя себе в упрек слабость, из-за которой ему приходилось терпеть моральное превосходство друга, и, подкрепляя свои жалобы жестами, то и дело грозил кулаком свертку, который он нес под мышкой.

Наконец, он дошел до моста Мари, где стояла его любимая шхуна.

Ришар был настолько раздосадован тем, что без возражений согласился на просьбу Валентина, что, к великому изумлению сторожа, промышлявшего стиркой белья и заодно караулившего шлюпку, не стал тщательно осматривать корпус, рангоут и такелаж своего судна, что с отеческой заботливостью делал всякий раз, когда ступал на его борт.

Он угрюмо спросил, здесь ли Коротышка и его приятель; услышав отрицательный ответ сторожа, он молча повернулся к нему спиной и уселся на одну из скамеек судна.

Бывают дни, словно помеченные черным крестом, когда у вас ничего не получается. Казалось, все объединились против скульптора, чтобы разозлить его еще больше; даже всегда столь исполнительные члены команды куда-то исчезли.

Люди, обладающие неограниченной властью, будь то короли или капитаны, даже капитаны какой-нибудь «Чайки», похожи друг на друга в одном: они не выносят ожидания. Во время этого тягчайшего из испытаний Ришар размышлял о том, как избавить себя в дальнейшем от подобных неурядиц, введя в столичном флоте порку линьком. Наконец, он заметил двух своих матросов; они спускались по лестнице набережной, поглядывая по сторонам, будто праздные гуляки, которым некуда спешить.

— Разрази вас гром, проклятые бездельники, вы можете поторопиться? — закричал на них скульптор.

Молодые люди повернули головы и, увидев капитана, ускорили шаг.

— Тысяча чертей, вы что, тоже издеваетесь надо мной? — спросил Ришар, когда его подчиненные встали перед ним на вытяжку, отдавая честь правой рукой.

— Капитан, ей-Богу, мы не виноваты, — ответил Коротышка.

— Слушай, ты лучше держи свою брехню в закрытом трюме; я и так знаю чертовы отговорки, которыми ты собираешься меня угощать, и меня уже сейчас от них тошнит: служба важнее всего!

— Капитан, — продолжал упрямый Коротышка, — дело в том, что присутствующий здесь Шалламель поделился со мной одной идеей, и я решил, что она не лишена смысла и правдоподобия.

— Шалламель — дурак.

— Я не спорю, капитан. И все же, увидев Валентина в кукушке, направлявшейся в Ла-Варенну, он подумал, что вы уехали вместе с ним, решив не явиться разок на свидание с «Чайкой»… так что…

— Ты видел Валентина в экипаже, направлявшемся в Ла-Варенну?! — вскричал Ришар, хватая Шалламеля за галстук и встряхивая его, словно дерево, с которого хотят сбросить майских жуков.

— Конечно, капитан, но… но… вы меня задушите!

— Когда же ты его видел?

— Совсем недавно, когда проходил через площадь Бастилии.

— Этого не может быть.

— Я клянусь, капитан, и вот вам доказательство: в упряжке было две лошади: белая и пегая, и Валентин смотрел в окно. Ну вот я и подумал: судно каждую неделю ходит по одному и тому же курсу; понятно, что капитану это надоело.

Ришар отпустил Шалламеля и опустился на скамью, явно ошеломленный и удрученный услышанным.

— Так надо мной посмеяться! — пробормотал он. — Ох, подлец! Он воспользовался моим дружеским расположением и сыграл на моей верности! Ах! Мне следовало остерегаться всех этих притворных вздохов и красивых чувств… Только такой дурак, как я, мог не заметить, что Валентин влюблен в Юберту, и угодить в западню, которую он мне устроил, чтобы сколько угодно любезничать с ней!

— Капитан, вы должны отомстить за себя, — сказал Коротышка.

— Разве я тебе что-нибудь говорил? — грозно осведомился скульптор.

— Нет, но ваши глаза, движения, лицо… тут и без кронциркуля ясно, что в вашем корпусе бурлит ярость, и понятно, по какой причине. Вы с Валентином старались утереть нос тому, кто влюбился бы в хорошенькую рыбачку; мыс Шалламелем не раз обсуждали это. Этот недотрога Валентин решил сделать то же самое по отношению к вам, ведь, когда вы узнали, что он в Ла-Варенне, вы так переполошились, словно услышали сигнал «все наверх!». Ну вот, нельзя допустить, чтобы такая сухопутная крыса, как он, обставила самого заправского из гребцов, какие только есть в верховьях Сены. Тут затронута честь всего речного флота; вы должны увести у него малышку, и, если вам понадобится подмога, чтобы приучить его к корабельной жизни, мы здесь, капитан. Не так ли, Шалламель?

— За весла, ребята, за весла! — вскричал Ришар, видимо приняв какое-то решение.

Членам команды хотелось показать, что они горят желанием сдержать слово, данное капитану: не прошло и двух минут, как судно было готово к отплытию и молодые люди сидели на своих местах, собираясь взяться за весла.

— Весла на воду! — приказал скульптор. Послышалось, как весла одновременно врезались в воду, и «Чайка», легкая и стремительная, как птица, чье имя она носила, заскользила против течения.

Они шли до Шампиньи с таким напором и быстротой, какую любители речного спорта обычно приберегают для гонок, и останавливались, лишь когда Ришар сменял одного из гребцов, чтобы ускорить ход судна и дать отдохнуть товарищу.

Когда они проходили мимо ограды сен-морского парка, Ришар уступил руль Коротышке и принялся с такой яростью работать веслом, что оно гнулось как тростник под его мощными ударами.

— Не так быстро, не так быстро, капитан, — взмолился Коротышка, — бедный Шалламель не может за вами угнаться; я вынужден равняться на вас, и эти заносы замедляют ход «Чайки». Не бойтесь, мы успеем вовремя. Посмотрите, волнорез рассекает воду, не оставляя на ней ряби; «Чайка» может плыть не хуже рыбы, когда у той один плавник не длиннее другого. Стойте, стойте! — внезапно закричал рулевой.

Гребцы одновременно подняли весла, но судно, двигавшееся по инерции и подгоняемое течением со стороны Тир-Винегра, в которое они попали, продолжало лететь как стрела.

— Нет, нет! — воскликнул Коротышка, видимо осознав, что его команда не помогла достичь намеченной цели. — Весла на воду! Греби по правому борту, табань по левому борту! Так-так, пошли к берегу.

— Что случилось? — спросил Ришар.

— Вы сейчас убедитесь, что Шалламель вас не обманул; кажется, дьявол на нашей стороне, он хочет сократить нам часть пути; те, кого мы искали, перед нами.

Скульптор поспешно поднялся и встал на своей скамье во весь рост; между тем Шалламель пытался остановить шлюпку, схватившись за ветку одного из прибрежных кустов.

Ришар заметил в пятистах шагах от них, ниже по течению, лодку папаши Горемыки, с трудом поднимавшуюся по реке; Валентин правил лодкой, а Юберта сидела на корме.

Девушка и юноша были одни; как видно, старик остался на берегу.

Получив явное подтверждение того, что он называл предательством друга, Ришар смертельно побледнел; он сжал кулаки и с угрожающим видом протянул их в сторону молодых людей.

— Спасибо, Шалламель, спасибо, Коротышка, — сказал капитан прерывающимся от гнева голосом, — я сейчас сойду на берег. Отгоните «Чайку» в Шампиньи и ступайте освежиться к папаше Фристо; вы это заслужили, ребята. Я присоединюсь к вам через час.

— Капитан, — возразил Коротышка, — мы не из тех, кто опрокидывает стаканчик вина, когда товарищу нужна, может быть, наша помощь; мы пришвартуем судно и вернемся к вам.

— Нет, ребята, я должен быть один; когда вы мне понадобитесь, будьте покойны, я не забуду, что вы мои друзья, и к тому же верные друзья.

Лодка стала удаляться, а Ришар воспроизвел маневр, столь печально закончившийся для г-на Батифоля: он спрятался в ивовых зарослях и стал следить за молодыми людьми.

Между тем они вытаскивали снасти Франсуа Гишара, осматривали верши и вентеря, а также вытягивали донные удочки. И девушка и юноша казались очень веселыми; до скульптора долетали взрывы смеха Юберты, которую неловкость Валентина, не искушенного в рыбацком деле, по-видимому, очень забавляла.

Подобно всем ревнивцам, Ришар, не слышавший разговора молодых людей, вообразил, что они смеются над ним; он не сомневался, что его друг развлекает Беляночку рассказом о том, как он помешал несносному капитану «Чайки» принять участие в их развлечениях.

Скульптор дорого бы дал, чтобы услышать, о чем они говорят.

Молодым людям приходилось не просто вытаскивать удочки, а приводить их в порядок: снимать крючки, очищать и отмывать их от остатков приманки, а также скручивать лесу; несомненно, Юберта попросила Валентина помочь ей справиться с этими обычными в рыбацком ремесле хлопотами, поскольку молодые люди пришвартовали лодку и взялись за дело.

Юноша и девушка находились у нижней оконечности острова Тир-Винегр, в том месте, где, хотя оно и было глубоким, благодаря обратному течению стрелолистник и кувшинки смогли пустить корни и усеяли водную гладь своими копьевидными листьями и широкими нежно-зелеными венчиками.

Как только Ришар понял, где находится молодая пара, он снял одежду, бросился в реку и, обогнув остров вплавь, оказался у противоположной его стороны.

Когда от Юберты и Валентина его отделяло уже небольшое расстояние, он отважно нырнул и, не обращая внимания на стебли кувшинок, обвивавших его ноги, как змеи, держался под водой до тех пор, пока не увидел над своей головой черную тень, которую отбрасывала лодка в желтоватую водную глубь. Тогда Ришар тихо всплыл на поверхность и, действуя на ощупь, дотянулся до носа лодки и уцепился за конец троса.

Передняя часть лодки была приподнята на несколько футов, как у всех подобных суденышек, и надежно скрывала соглядатая от взоров собеседников, позволяя ему не упускать ни слова из их разговора.

— Бедный дедушка, — говорила Юберта, — он всегда с такой радостью берет в руки свои снасти; мне жаль, что пришлось обратиться к вам за помощью, господин Валентин, и я даже не могу поблагодарить вас как следует, потому что сильно волнуюсь.

— Он скоро поправится; я очень на это надеюсь, Юберта, и даже осмелюсь сказать, что не так сильно сожалею об отсутствии вашего деда, как вы.

— Правда, господин Валентин? Как! Вы, к кому дедушка так расположен, платите ему такой неблагодарностью? Что ж, это мило; не могли бы вы сказать, почему вам не жаль, что он заболел?

— Да потому, что вследствие его недомогания мне посчастливилось оказаться с вами наедине, о чем я и мечтать не смел.

— Полно! Вы собираетесь объясниться мне в любви, прямо, как господин Ришар. Ах, господин Валентин, постарайтесь, пожалуйста, быть таким же забавным, как он… Послушайте, начните так: «Слово моряка, малышка, я тебя обожаю!..» или: «Клянусь моим толедским клинком, мадемуазель, ваши прекрасные глаза вскружили мне голову. Перестаньте ее кружить, если не хотите, чтобы я у ваших ног пронзил себе сердце!».

Юберта передразнивала театральные интонации, движения и даже взгляды, с какими капитан «Чайки» произносил эти в высшей степени нежные тирады, заимствованные им из морского лексикона и средневековой речи, чрезвычайно модной в ту пору. Контраст между простодушным лицом девушки и мелодраматическими репликами, которые она воспроизводила, был столь комичным, что Валентин не смог удержаться от улыбки.

— Ах, если бы вы знали, как мне жаль, что господин Ришар не приехал вместе с вами!

— Вы об этом жалеете, Юберта?

— Конечно. Знаете, моя жизнь очень изменилась с тех пор, как мне посчастливилось вас встретить. Дедушка, не терпевший новых знакомств, сразу же вас полюбил, потому что вы оказали мне большую услугу, и еще… еще, потому что вы, как и он, ненавидите парижан. Вот он и отнесся к вам обоим с доверием и, естественно, стал принимать вас в нашем доме. Раньше воскресные дни были такими скучными, а теперь, когда приходят гости, они стали словно праздником. Если бы вы знали, с каким нетерпением я жду воскресенья! Какой долгой мне кажется неделя! Спускаясь с холма после обедни, я гляжу вдаль, на реку, не показалась ли ваша лодка! Я так хорошо помню ее черный флаг с красными звездами! Отругайте за меня хорошенько вашего друга; скажите ему, что он поступил очень дурно, испортив нам с вами день, и все из-за какого-то праздника в Аржантёе — вот уж невидаль!

В то время как Юберта щебетала, Валентин становился все бледнее и глаза его увлажнялись.

— Что вы делаете? — воскликнула Юберта. — Как вы смотали леску! Да ведь мне придется больше часа распутывать клубок, который вы тут сделали! Ришар куда более ловкий, чем вы.

Валентин с досадой отбросил леску.

— Что это вас так задело? О! Какой вы горячий!

— Значит, вы его любите? — с некоторой горечью спросил ювелир.

— Кого? Господина Ришара? О! Всей душой. Но послушайте! Что это копошится там, под лодкой?

— Водяная крыса… Не все ли равно? — ответил Валентин, даже не потрудившись проверить, в чем дело. — Юберта, — продолжал он взволнованно, — дитя мое, вы когда-нибудь думали о том, что порядочная девушка дарит свою любовь лишь тогда, когда она уверена, что возлюбленный попросит у нее вместе с сердцем и руку?

— Сердце? Руку? Да что вы хотите этим сказать, господин Валентин?

— Задумайтесь над моими словами, Юберта. Больше я не вправе ничего сказать вам, хотя и готов отдать за вас жизнь.

— Так вы говорите о моем сердце! — воскликнула Беляночка. — Понятно: вы считаете, что я разделяю ту пламенную страсть, которую господин Ришар уговаривает меня каждое воскресенье разрешить ему живописать мне? Одним словом, вы думаете, что я влюблена в вашего друга?

— Но ведь вы сами только что сказали…

— Ах! Вот уж поистине умора!

Юберта замолчала: вероятно, ее душил смех. Под носом лодки больше не слышалось никаких шорохов.

— Пусть господин Ришар, — продолжала Юберта, — не воображает, что я, как вы решили, от него без ума, хотя он довольно интересный мужчина. Я испытываю к нему огромное чувство дружбы потому, что он оказал мне услугу, которую я никогда не забуду, а также потому, что он добрый, не высокомерный, и в особенности потому, что вольно или невольно он вечно меня смешит. Но влюбиться в него — ну нет! У меня и в мыслях такого не было; мне кажется, это было бы нелегко.

— Вы говорите правду, Юберта?

— Как они привыкли к выдумкам, эти парижане! Им недостаточно слова честной девушки… Да, кстати, а какое вам до этого дело? Вы что, собираетесь соперничать с вашим другом?

Вопрос Юберты подействовал на Валентина как удар электрическим током, немедленно умерив его восторженную радость по поводу того, что сердце девушки по-прежнему никому не принадлежит. Этот вопрос заставил его успокоиться и устыдиться собственного побуждения; ювелир понял, как гнусно бы он себя повел, провинившись в том, что он сам осуждал в поведении Ришара, и насколько справедливо бы тот мог обвинить его в вероломстве, если бы он попытался занять место друга в сердце девушки.

— Нет, нет, Юберта, — сказал Валентин, — я испытываю к вам чисто братское чувство, а отнюдь не любовь.

— То, что вы мне говорите, наверное, не очень любезно, но мне это больше нравится. Как славно быть друзьями — болтать, смеяться, петь, гулять, не думая ни о чем дурном, не остерегаясь друг друга, и с чистой совестью не обращать внимания на людские толки! И еще танцевать! Как это занятно! Однажды вечером я убежала из дома к переправе, где люди плясали под звуки двух скрипок. Сначала я подражала танцующим без особого удовольствия, но через несколько минут все переменилось. Музыка, которая показалась мне такой визгливой и нестройной, стала зажигательной. Она заставляла меня танцевать по ее воле, и в то же время все вокруг закружилось в вихре — деревья, дома, даже облака; мне казалось, что облака образовали бесконечную цепь, одним из колец которой я стала, и мои ноги были готовы оторваться от земли, чтобы последовать за облаками. Я думала, что сойду с ума, и это безумие было таким приятным, что мне хотелось умереть во время одного из таких мгновений. О! Вы пойдете со мной танцевать, когда в Ла-Варенне будет праздник, не правда ли, господин Валентин?

— Я не умею танцевать, Юберта.

— Вы не умеете танцевать?

— Нет, дитя мое.

— Как же вы собираетесь ухаживать за девушкой, которую полюбите и захотите назвать своей женой?

— Я предложу этой девушке руку, на которую она сможет уверенно опереться, а также сердце, которое всегда будет биться ради нее одной и в котором при жизненных бурях она сможет найти поддержку, не печалясь о прошлом и не заботясь о будущем.

— Ах! Вы рассчитываете прельстить ее именно этим?

— Да, ибо я надеюсь, что у нее будет благородная и правдивая душа, которая сможет оценить всю прелесть непорочной любви двух искренних сердец. Чтобы пленить эту девушку, я расскажу ей о счастье так, как я его понимаю. Прежде всего это будет счастье двух молодых людей, отдавшихся друг другу без всяких скрытых умыслов и ставших единым целым. Один из них будет заботлив, услужлив и прозорлив; другая — добра и верна; он станет приобщать свою подругу к красотам природы и чудесам человеческого разума, чтобы она могла разделить с ним тихую радость, которую они доставляют, а возлюбленная стане! обучать своего друга таинственной нежности, которую Бог вложил в сердце женщины, и рассказывать ему обо всех своих мыслях и благих делах. Я также надеюсь покорить эту девушку более строгой, но не менее заманчивой ролью матери большого семейства, окруженной прекрасными детьми, в ком отец и мать вместе продолжают жить, причем дети на примере матери учатся терпению, честности и самопожертвованию, а у отца узнают, как своим трудолюбием служить одновременно Богу, истине и отчизне. Наконец, я смогу пообещать своей избраннице, что она упокоится смертью праведницы, тихо уснув в объятиях единственного на свете человека, которого она любила, с верой, что скоро снова встретится с ним в царстве вечности. Неужели вы думаете, Юберта, что все это не стоит бала и танцев?

Валентин говорил с воодушевлением, и его голос, жесты, а также слова, видимо, произвели на девушку сильное впечатление; она смотрела на него с вниманием, за которым таилась какая-то сокровенная мысль.

— Наверное, вы правы, господин Валентин — произнесла Юберта, чтобы что-то сказать в ответ молодому человеку, когда он закончил, но было ясно: слова девушки не выражали того, что творилось в ее душе, — наверное, вы правы, и все же танцы тоже большое удовольствие.

Затем, словно только сейчас заметив, что они с Валентином оказались одни в пустынном месте, и словно осознав, наконец, всю опасность разговора с глазу на глаз с мужчиной, Юберта с необычайной поспешностью произнесла:

— Уже поздно, и дедушка будет волноваться. Давайте вернемся, господин Валентин, я прошу вас.

Валентин отвязал лодку, и течение стало быстро уносить ее; затем он взялся за весла и направил лодку в сторону деревни.

Юберта сидела на корме; она не щебетала больше, как обычно, а оставалась безмолвной и задумчивой; ее подбородок покоился на ладони, а рука упиралась в колено; временами девушка поднимала свои голубые глаза и смотрела на молодого человека с любопытством и тревогой.

Когда они стали удаляться, из-за куста стрелолистника показалась голова капитана «Чайки», вынужденного из-за движения лодки покинуть свое прежнее убежище и спрятаться в другом месте.

— Все равно, — заговорил вслух Ришар, — ты напрасно твердишь ей о добродетели; благодаря тебе я теперь знаю, как к ней подступиться. Мы идем рука об руку, дружище Валентин, и теперь самое время решить, кому достанется красотка.

Скульптор бросился в воду и переплыл реку лихими матросскими саженками; выйдя на берег, он привел в порядок одежду и направился к членам своей команды. Весь вечер у капитана был сияющий вид; он и его подчиненные, как истинные дети Нептуна, веселились до самого утра.

XVI. ПРАЗДНИК В ЛА-ВАРЕННЕ.

Вернувшись в их квартиру на улице Сен-Сабена, Ришар не стал требовать у друга никаких объяснений и в дальнейшем избегал разговоров о старом Гишаре и его внучке, притворяясь, что ему это не интересно, и, таким образом, вводя ювелира в заблуждение.

В следующее воскресенье Валентин спросил скульптора, не хочет ли он отправиться с ним в Ла-Варенну; когда они вновь встретились с Беляночкой, ювелир заметил, что поведение капитана «Чайки» по отношению к девушке сильно изменилось: он по-прежнему держался с ней также развязно, как и с прочими женщинами, но уже не допускал при общении с хорошенькой рыбачкой тех дерзких вольностей, какие позволял себе в первые дни их знакомства.

Валентин полагал, что скульптор полностью избавился от своей прихоти, и с удовлетворением заметил, что обладает достаточным влиянием, чтобы отговорить друга от его замысла; в глубине же души он испытывал безотчетную радость, выражавшуюся во все возраставшей дружеской признательности, о причинах которой Ришар догадывался. Раньше молодой ювелир считал себя обязанным сдерживать свое чувство, а теперь оно избавилось от оков и быстро овладело его душой. Об этом без труда можно было судить по его нежным взглядам на Юберту, когда он был с ней рядом, по восторгу, с каким он ловил каждое ее слово, по его задумчивому виду и печали, написанной на его лице, когда он возвращался в Париж. Однако молодой человек, по-видимому, считал, что, с тех пор как он попросил друга пожертвовать своей прихотью ради их дружбы, прошло слишком мало времени и он пока не вправе притязать на место в сердце Юберты, которое Валентин умышленно оставлял свободным, хотя, в отличие от Ришара, имел серьезные намерения по отношению к девушке. Он умалчивал о том, что происходит в его сердце, и больше не заводил с Юбертой речи о любви и браке, как в тот день, когда капитан «Чайки» подслушал их разговор на реке.

Юберта относилась к обоим друзьям примерно одинаково, испытывая к тому и другому бесхитростную симпатию, сердечное радушие и детскую нежность; однако, если бы понадобилось установить какое-нибудь различие в ее отношении к ним, то следовало бы отметить, что, по мере того как Валентин становился все более предупредительным и пылким по отношению к девушке, она отвечала ему все более холодно и сдержанно, в то же время ласково поглядывая на Ришара, ограничившего с некоторых пор свои притязания тем, что позволительно в дружеском общении. Когда Юберта оставалась с Валентином наедине, она выглядела смущенной, задумчивой и чуть ли не печальной, мало говорила и почти не улыбалась, как будто хотела, чтобы их разговор с глазу на глаз поскорее закончился. Когда же приходил Ришар, она вела себя непринужденно, со свойственной ей живостью — одним словом, вновь становилась сама собой.

Будучи мнительным, подобно всем влюбленным, Валентин, очевидно, заметил, что Юберта относится к нему и его другу с разной долей симпатии; видимо сомневаясь в искренности внучки Франсуа Гишара, а также из-за соображений, о которых мы только что упомянули, он не спешил признаваться ей в любви.

И вот настал сентябрь; в первых числах его в Ла-Варенне должен был состояться деревенский праздник.

На протяжении двух месяцев г-н Батифоль был всецело поглощен подготовкой к этому торжеству, что позволило ему отвлечься от горьких воспоминаний о своем злополучном приключении.

Лишь только стены новой деревни показались над землей, как ее создатели принялись строить несбыточные планы по поводу ее будущего, с завистью поглядывая в сторону соседних селений.

Послушать их, так правительство должно было оставить свои тревоги по поводу недружелюбного отношения к нему европейских государств и заняться благоустройством Ла-Варенны — пожаловать ей церковь, школу, пожарную водокачку, — одним словом, все те учреждения, включая сельскую полицию, которые оно без всяких споров жертвовало населенным пунктам, хотя и более многолюдным, но, безусловно, несравнимым с новым центром по части исключительной незаурядности каждого из его обитателей.

Патриоты Ла-Варенны вскоре дошли до того, что стали оспаривать у Сен-Мора право иметь ратушу, требуя для себя городских привилегий.

Как и следовало ожидать, столь честолюбивые притязания, сопровождавшиеся упреками в адрес властей, не возымели никакого успеха и были отвергнуты; тогда жители Ла-Варенны попытались вознаградить себя мелочами.

В Сен-Море уже был свой праздник, и обитатели полуострова решили последовать примеру соседей.

Господин Батифоль, подавший эту идею, всячески разжигал аппетиты земляков; он понимал значение и ценность рекламы и охотно прибегал к ней, чтобы поскорее отделаться от остававшейся у него земли, однако затея Батифоля требовала больших расходов, и это его останавливало; наконец он придумал, как осуществить свой замысел за счет сограждан и решительно встал во главе данного начинания.

Неделю спустя после получения соответствующего разрешения повсюду были развешаны большие желтые плакаты, извещавшие население Парижа и его предместий, что любители сельской жизни могут бесплатно приобрести превосходный загородный дом.

Господин Батифоль придумал хитроумный план, чтобы сбыть несколько арпанов принадлежащей ему земли по хорошей цене, — он решил разыграть их в лотерею, а билеты ее должны были распространяться среди всех участников праздника.

Что касается упомянутого загородного дома, то он существовал лишь в воображении г-на Батифоля; однако справедливо будет добавить, что тот, кому улыбнулась бы удача, вполне имел бы право его построить.

Развешанные объявления пользовались небывалым успехом; все жители восточных предместий поспешили на берег Марны; лишь один человек мог вытащить счастливый билет, но каждый надеялся, что ему повезет; те же, кому не суждено было удостоиться награды, должны были довольствоваться состязаниями на шестах, гонками лодок различных типов, играми в узлы и в кадушку, танцами и прочими развлечениями, которые г-н Батифоль, прекрасно осведомленный о пристрастиях публики, не побрезговал присовокупить к главной части своей программы.

С самого утра берег являл собой необычное зрелище.

Несколько особенно настойчивых зевак, образовав кружок, разглагольствовали о предстоящих забавах; ярмарочные торговцы вбивали молотком последний гвоздь в свои недолговечные сооружения; собаки, удивленные непривычной суматохой, лаяли; дети с изумленными личиками бродили вокруг самодельных лавочек и облизывались; виноторговцы тоже не сидели без дела. Если со стороны нельзя было судить о приготовлениях к празднику, то вблизи нетрудно было оценить их размах по отвратительному запаху горелого жира, отравлявшему на пятьсот шагов кругом всегда такой чистый воздух долины.

Господин Батифоль в черном костюме с белым галстуком расхаживал взад и вперед с важным видом генерала армии; он отдавал приказы надменным и властным тоном, следя затем, как устанавливают буйки для гонок, водружают стяги и развешивают гирлянды листьев; он даже не брезгал порой приложить руку к делу, по его выражению, и помог рабочим поднять шест с призами.

Один лишь папаша Горемыка казался неуместным на фоне этой бурной деятельности и всеобщего веселья.

Сколько Юберта ни уговаривала старика, так охотно достававшего свою парадную шляпу в честь открытия сезона рыбной ловли, он никак не соглашался надеть праздничную одежду. Подобно тем легитимистам, что продолжали после восшествия короля Луи Филиппа на престол в августе 1830 года еще долго величать его господином герцогом Орлеанским, Франсуа Гишар не желал признавать происшедших в Ла-Варенне перемен; он решил отсидеться дома во время праздника, как поступают богатые вдовы из аристократических предместий во время народных гуляний.

— Чему мне радоваться? — говорил он Беляночке. — Тому, что в наших краях теперь все перевернуто вверх дном и я больше не узнаю тех мест, где прожил больше чем полвека? Или тому, что каждый день на моих глазах валят деревья, которые служили вехами для моей памяти, и расчищают тем самым место для какого-нибудь парижанина, который обидит тебя, дитя мое, завтра, если еще не сделал этого вчера? Чему мне радоваться? Быть может, тому, что буржуа заняли место, которое освободили дворяне? Тому, что, хотя теперь нет прежних привилегированных особ, остались прежние привилегии? Тому, что вместо шпаги, дававшей право относиться к беднякам со спесью, высокомерием и тщеславием, сегодня это позволяет делать монета в сто су? Помилуйте! Можешь веселиться, Беляночка, раз уж ты воткнула себе в волосы свои праздничные заколки, но у меня к этому душа не лежит.

— Нет, дедушка, я снова говорю вам: одевайтесь, так надо; у меня есть серьезные основания настаивать на этом.

— Что ж, выкладывай, в чем дело.

— Ну как же, дедушка! — отвечала Юберта, слегка покраснев. — Господин Валентин и господин Ришар вот-вот должны прийти, и…

— И ты хочешь, чтобы твой дед вырядился ради них? Я думаю, что господину Валентину нужно одно: лишь бы ты была красива, и, сдается мне, он будет доволен, ведь за то время, что ты прихорашивалась, я бы успел расставить полдюжины вентерей.

— Почему вы назвали господина Валентина, а не господина Ришара? — спросила Юберта, скручивая один из концов своего фартука.

— Эх! На это у меня свои причины, Беляночка, и я уверен, что в глубине души ты их одобряешь, хотя и не знаешь, что это за причины.

— Нельзя ли это узнать, дедушка? — спросила девушка с улыбкой.

— Дело в том, что господин Валентин, хотя его занятие совсем не напоминает наше, а сам он несколько смахивает на господина, внушает мне такое доверие, что я смогу умереть со спокойной душой, если прежде соединю ваши руки. Я выложил тебе все начистоту, Беляночка, будешь ли ты со мной такой же откровенной? Ну, скажи, по нраву ли тебе этот парень, как и мне?

— Дедушка, я не могу сказать, что господин Валентин мне не нравится.

— Это уже кое-что.

— Но если уж говорить правду, — поспешно продолжила Юберта, — так вот…

— Так что?

— Я не раз спрашивала себя, дедушка, я много раз думала, буду ли счастлива, если выйду замуж за господина Валентина, и я не знаю отчего, но эта мысль приводила меня в трепет.

— Эта мысль приводила тебя в трепет?

— Да, хотя я очень расположена к нему; когда я вижу Валентина, когда я слышу его голос, я вся расцветаю. И все же, когда он рядом, мне почему-то грустно — он такой серьезный, такой строгий!

— Скажи лучше: такой порядочный.

— К тому же, дедушка… Ох! Я могу вам в этом поклясться, господин Валентин никогда не говорил, что любит меня, и мы теряем время на бесполезные догадки.

— Да, да, ты права, не стоит попусту мечтать, но будь покойна, Беляночка, господин Валентин не постыдится, пожать мне руку, даже если она будет высовываться из рукава рабочей блузы. Что касается его друга, я не думаю, что тот станет привередничать, ведь он сам намазывает дегтем новенькие матросские блузы, чтобы все думали, будто он плавал в них по морю. Так что не волнуйся, Беляночка, и дай мне отдохнуть.

Что же представлял собой отдых Франсуа Гишара, когда солнце было на небосводе?

Рыбак с закрытыми глазами, совершенно неподвижно сидел у очага либо перед дверью; он не спал, но и не воспринимал окружающих звуков, настолько глубоко был погружен в свои мысли и сосредоточен на своих воспоминаниях.

Юберта знала по собственному опыту, что, когда ее дед предается созерцанию картин прошлого, трудно оторвать его от этого, поэтому она не стала больше настаивать на продолжении разговора и отправилась на берег посмотреть, как подходят лодки.

Бедная девушка была задумчива; слова, произнесенные стариком, прояснили ей сложившееся положение, подобно тому как порыв ветра разгоняет на небе тучи. Однако, хотя небо очистилось, стало ли оно безмятежным? Юберта не раз задавалась одним и тем же вопросом и не находила на него ответа, так же как она не могла ответить на вопрос своего деда. Она часто спрашивала себя, кого бы предпочла видеть своим мужем — Валентина или Ришара. Доводы разума заставляли ее склоняться в пользу Валентина, но любовь к развлечениям влекла ее к Ришару.

Девушка печально и безмолвно сидела на берегу примерно с полчаса, но внезапно ее лицо прояснилось и она бросилась к хижине с криком:

— Вот они! Вот они!

Папаша Горемыка стряхнул с себя оцепенение и медленно направился к реке.

В самом деле, «Чайка» в сопровождении семи-восьми лодок, собиравшихся принять участие в гонках, показалась на повороте, который делает река ниже острова Сторожей.

В честь праздника скульптор украсил судно флагами, и члены команды облачились в свои нарядные неаполитанские костюмы; яркие флаги развевались, сверкая на солнце.

К великому изумлению Юберты, вместо того чтобы причалить у паромной переправы, как это было принято, «Чайка» отделилась от маленькой флотилии, сделала поворот и подошла к берегу в том месте, где стояли старик и его внучка.

Капитан «Чайки» тотчас же спрыгнул на берег; он весь светился радостью и гордостью в своей накидке с красной подкладкой; глядя на сияющее лицо Ришара, уместно было предположить, что причина такого ликования заключалась не только в общеизвестной и безобидной склонности скульптора к щегольству.

В отличие от него, лицо Юберты, по мере того как судно приближалось к берегу, все больше омрачалось. Она тщетно искала среди этих пестрых одеяний темный строгий костюм, который обычно носил Валентин. Когда лодка описала круг, девушка поняла, что на борту «Чайки» нет молодого ювелира.

Ришар, не спускавший с Юберты глаз с того самого мгновения, как он смог разглядеть ее на берегу, сразу заметил разочарование, написанное на ее лице. Наклонившись к членам своей команды, он тихо сказал:

— Осторожно! Будем благоразумными, как барышни! Отложим боевую тревогу до вечера.

Шалламель и Коротышка кивнули в знак согласия.

Сколь бы искренней и глубокой ни была печаль Беляночки из-за отсутствия Валентина, эта грусть в миг развеялась, когда девушка увидела Ришара, который поднимался по ступенькам, вырезанным в прибрежном дерне; она открыто рассмеялась, глядя на молодого человека, и даже папаша Горемыка, при виде так называемого капитана в красном колпаке и с голыми ногами, утратил свою постоянную серьезность и басом стал вторить смеху внучки.

Этот смех смутил бы всякого, но отнюдь не нашего блистательного красавца; Ришар не стал принимать его близко к сердцу. Он подошел к Юберте, пожал ей руку и с игривой любезностью обнял ее за талию; затем, обращаясь к Франсуа Гишару, он произнес:

— Папаша Горемыка, вы видите перед собой представителя гребцов Сены.

— А я было решил, что вы представитель торговцев вишней, ведь вы похожи на чучело, которым пугают воробьев.

— Папаша Горемыка, — продолжал капитан «Чайки», повысив тон, чтобы заглушить голос своего собеседника, — папаша Горемыка, вы старейшина здешних рыбаков, вы Нестор речного народа, принадлежностью к которому мы гордимся. От имени гребцов, собравшихся в Ла-Варенне, я имею честь пригласить вас возглавить дружеский обед, который мы собираемся устроить после гонок.

— Это и вправду большая честь для меня, господин Ришар, — отвечал Франсуа Гишар, — но я не могу на такое согласиться. Вы спасли мою девочку, мы с вами почти товарищи, но из этого не следует, что я друг ваших друзей. Мы с ними имеем отношение к одной и той же стихии, это так, но используем мы ее по-разному. Они пугают рыбу, а я гребу тихонько, чтобы внушить ей доверие. Моя суровая и озабоченная физиономия нагонит тоску на ваших ребят, они же со своей стороны могут растопить мою печаль, как весеннее солнце — снег на полях, а я дорожу своей печалью, так же как они, наверное, дорожат своей радостью.

— Вам нельзя отказываться. Я предложил сделать вас почетным председателем, и все единодушно это одобрили. И потом, мы должны поднять бокалы за свободу морских просторов, за избавление рыб от порабощения и за посрамление Англии, и вам надо быть на обеде, чтобы сказать ответный тост.

Франсуа Гишар продолжал упрямиться, и капитан «Чайки» был вынужден пустить в ход все свое красноречие. Сначала он говорил убеждающе и вкрадчиво, а затем перешел на возвышенный тон; он заговорил об услуге, оказанной Юберте, призывая рыбака не отказывать ее спасителю в единственной просьбе, с которой он посмел к нему обратиться. Ришар проявил такую необычайную настойчивость, что папаша Горемыка в конце концов поддался на его уговоры.

Когда было решено, что дед с внучкой будут присутствовать на обеде, Франсуа Гишар спросил:

— Господин Валентин тоже, конечно, там будет? Почему же я не вижу его здесь?

— Может быть, он приедет, я не знаю точно, — ответил капитан «Чайки», изображая большее замешательство, чем он испытывал на самом деле.

— Неужели он заболел? — перебила его Беляночка с таким живым участием, что в глазах молодого человека промелькнула искорка гнева.

— С ним что-то случилось? — под влиянием искренней симпатии, испытываемой им к ювелиру, спросил папаша. Горемыка.

В ответ Ришар подмигнул и щелкнул языком; видя, что старик не понял его намека, он отвел его в сторону и сказал, понизив голос, но достаточно громко, чтобы его слова долетели до Юберты, которая, как он видел, прислушивалась к их разговору:

— Еще бы! Вы же понимаете, что, отдав столько воскресных дней дружбе, наш приятель Валентин может, наконец, посвятить один день любви.

— Я вас не понимаю.

— Как истинный француз, Валентин повел свою возлюбленную на прогулку в Сен-Клу. Теперь вам ясно, папаша Гроза Пескарей, в чем дело, ведь мне кажется, что вы, человек добродетельный и необычайный, в свое время тоже любили позабавиться?

Папаша Горемыка лишь пожал плечами, как обычно, когда его молодой друг позволял себе какую-нибудь выходку, но Юберта побелела, как ее батистовый чепчик.

Ришар заметил это; сославшись на то, что ему нужно что-то взять на судне, он подошел к Коротышке и сказал:

— Приготовься к авралу; мне стоило сегодня большого труда все устроить; через неделю, возможно, было бы уже поздно. Пригони шхуну к девяти часам в Фалоньер, она может мне понадобиться; да не перекладывай это на Шал-ламеля, слышишь, Коротышка? Это добрый малый, но если он опустошит хотя бы одну бутылку, нельзя рассчитывать на его исполнительность и молчание. Присматривай за ним, а я буду готовить малышку к подъему якоря.

Ришар хотел вернуться к Юберте, но она исчезла: очевидно, девушка вместе с дедом вернулась домой.

Молодой человек последовал за ней; когда он вошел в дом, ему показалась, что Беляночка поспешно утирает глаза платком. В самом деле, ее глаза покраснели от слез.

У капитана «Чайки» было много причин не показывать, что он заметил, как огорчилась Юберта из-за отсутствия Валентина; он попытался развеселить ее своими привычными ужимками и забавными передразниваниями и, когда на губах девушки появилась улыбка, снова начал понемногу входить в забытый было им образ пылкого поклонника; однако Ришар сменил тактику: объясняясь в любви, он держался с Беляночкой так же почтительно, как Валентин.

Юберта долго оставалась смущенной и задумчивой, но затем, словно приняв внезапное решение избавиться от назойливых мыслей и сожалений, продолжавших непонятно почему терзать ее сердце, она мало-помалу стала, как и прежде, отвечать на пылкие речи капитана улыбками, насмешками и всевозможными шутками; в конце концов девушка как будто забыла о Валентине и на вид была так счастлива от присутствия скульптора, проявляя по отношению к нему столько дружеского участия, что тот почти рассердился, когда Коротышка своим приходом нарушил их приятное уединение.

Гонки вот-вот должны были начаться.

К несчастью для Ришара, «Чайка» выиграла два приза, и радость победы в присутствии Юберты, которая вместе со всеми восторженно приветствовала победителя, настолько вскружила скульптору голову, что он совсем забыл о своей роли соблазнителя.

Заметив среди зрителей г-на Батифоля, капитан «Чайки» не смог устоять перед искушением подшутить над ним.

Уж если молодой человек не приступил немедленно к осуществлению своего искусно задуманного плана, разве не мог он подойти к намеченной цели, немного поиздевавшись над лютым врагом дедушки той, которую ему хотелось покорить?

К этому заключению и пришел капитан «Чайки».

Господин Батифоль в честь такого торжественного случая решил рискнуть собственной персоной и записался в число участников лодочных гонок, которые должны были завершить водные развлечения в этот день.

Его костюм, предназначенный для состязаний, был, возможно, и не таким привлекательным, но, разумеется, столь же живописным, как костюмы членов команды «Чайки»: Аттила был облачен в одеяние античного борца, с добавлением к нему, с учетом требований нынешних нравов, трико.

Тощая фигура г-на Батифоля, его сутулая спина, костлявые ноги и узловатые колени, обтянутые хлопчатобумажным трико, которое морщило, образуя множество складок, производили необычайно странное впечатление. Однако он был так счастлив в этот чудесный день, что даже не принимал на свой счет насмешливых взглядов, сопровождавших его, и по примеру атлетов не забыл натереть маслом свои руки, оставшиеся обнаженными.

Наконец, был дан сигнал к старту.

Господин Батифоль, обливаясь потом и задыхаясь, усиленно налегал на весла и лез из кожи вон, как каторжник на галерах; он опережал своих соперников и, казалось, столько усилий должны были увенчаться наградой.

Внезапно он увидел рядом с собой ухмыляющуюся физиономию скульптора: сидя в очень легкой лодке, тот следовал бок о бок с тяжелой шлюпкой злополучного чеканщика, осыпая его язвительными замечаниями.

— Сударь, — воскликнул г-н Батифоль, — то, что вы делаете, противоречит правилам!

Однако скульптор словно не слышал его слов и продолжал выкрикивать писклявым голосом, свойственным парижским сорванцам:

— Давай, папаша! Ты сейчас схватишь кролика! Ты уже держишь его за уши, старина!

Другие шутки были ничуть не лучше, однако они приводили г-на Батифоля в ярость, тем более что гребцы, оставшиеся на берегу, подбадривали своего капитана рукоплесканиями и неистовыми воплями.

В течение минуты чеканщик боролся с обуревавшим его желанием со всего маху ударить веслом по хрупкому ялику своего недруга; однако он удержался от этого, вспомнив о физической силе Ришара, в которой ему довелось убедиться на собственном печальном опыте. Он приуныл, вышел из сутолоки соревнующихся лодок и причалил к берегу, задаваясь вопросом, когда же Бог, наконец, предоставит ему возможность отомстить мерзавцу-скульптору.

По-видимому, его мольбы были услышаны.

Господин Батифоль скрылся в одном из шатров, расставленных на берегу виноторговцами для своих клиентов; в то время там почти никого не было, так как все отправились смотреть на гонки.

Однако за столиком, соседним с тем, за которым разместился чеканщик, пили вино и беседовали двое гребцов.

Один из мужчин, сидевших напротив г-на Батифоля, был ему незнаком; весьма примечательный костюм другого, обращенного к нему спиной, позволял опознать в нем члена команды «Чайки».

Погруженный в раздумья, г-н Батифоль вначале не придал значения чужому разговору, но, услышав неоднократно повторявшееся имя Ришара, он навострил уши, как охотничья лошадь при звуке рожка.

Вот что он услышал.

— Как же так, — говорил первый из гребцов, тщетно пытаясь поставить стакан, опрокинутый его приятелем, и наполнить его — как же так, Шалламель, ты, кому мы дали прозвище «Выпить бы», воротишь нос от винца?

— Да, — ответил Шалламель, заплетающийся язык и невнятное бормотание которого свидетельствовали о несколько запоздалой воздержанности, — завтра камбуз для спиртного будет открыт сколько душе угодно, но сегодня члены команды должны исполнить свой долг!

— Свой долг?

— Да, свой долг. Капитан «Чайки» почтил меня своим доверием, и я не хочу подводить капитана.

— Опрокинь еще стаканчик, и тебе будет веселее грести и сподручнее щипать марнские воды note 2.

— Если я и смогу кого-нибудь сегодня пощипать, старина, так это индюка по имени Валентин, и я не прочь это сделать, так как терпеть не могу эту мокрую курицу, которая подливает себе в вино воды, как будто торговцы не избавляют нас от таких хлопот.

— Валентина, закадычного друга Ришара?

— Да уж, закадычного друга!

При этом Шалламель выразительно махнул рукой.

— Что же случилось?

— Тсс! — прошептал Шалламель, мимикой призывая приятеля к молчанию. — Тсс! Тебе-то я могу это сказать, ведь ты мой друг и не мешаешь вино с водой, как эта сухопутная крыса по имени Валентин; все матросы братья; видишь ли, мы решили провернуть одно дельце, в результате которого Ришар станет королем гребцов, а его закадычный друг лопнет от злости и досады.

— Ну-ка, расскажи.

— Надо тебе доложить, сухопутная крыса и наш капитан приударяли за одним и тем же судном, изящной и ладно скроенной бригантиной, нежной, как сало, с клюзами из голубого бархата, вот такой величины! Одним словом, за внучкой папаши Горемыки, ты должен ее знать. Валентин хотел надуть нашего капитана, и сегодня вечером капитан приберет к рукам бригантину.

— Вот как!

— Да, но самое смешное в том, как капитан сумел отделаться от соперника, чтобы тот не попал сегодня в Ла-Варенну.

— Ну-ну, выкладывай!

— Представь себе, утром Валентин поднимается вместе с нами на борт «Чайки», чтобы плыть сюда. И вот, когда мы оказались между Красной мельницей и мельницами Гравеля, этот законченный плут Коротышка, сговорившись заранее с капитаном, делает резкий поворот; судно дает крен, мы бросаемся в другую сторону, и, естественно, все четверо падаем в воду. Как ты понимаешь, все мы, включая Валентина, умеем плавать и поэтому нянчились друг с другом не больше, чем линь со своими усиками. Стало быть, мы старались поднять «Чайку» и выловить из воды весла, как вдруг Коротышка кричит: «А где же капитан?» Валентин озирается по сторонам, мы тоже делаем вид, будто ищем капитана, но его нет и в помине. Тогда Валентин бросается в воду, и мы следуем его примеру. Он принимается нырять; мы притворяемся, что тоже ныряем, — то есть, когда видим, что он поднимается на поверхность, слегка погружаемся в воду, только и всего. Наконец, полчаса спустя мы понимаем, что нашего несчастного капитана не спасти. Для порядка мы зовем на помощь, поскольку знаем, что на берегу в этом месте нет ни души и никто нас не услышит. Стали совещаться. В конце концов было решено, что Валентин, рвавший на себе волосы от горя, так что я просто давился от смеха и раз двадцать готов был расхохотаться ему в лицо, не будь дело таким важным, отправится в Берси, чтобы заявить в полицию и найти моряков, которые смогут отыскать тело нашего бедного друга, а мы тем временем отведем судно к месту стоянки, так как совсем продрогли. Валентин убегает, продолжая причитать, но, как только он дает тягу, наш капитан тут как тут — этот чертов Ришар нырнул под сплавной лес, проплыл под ним, вынырнул с другой стороны и в течение всей комедии держал голову между бревнами. Мы поднялись на борт и начали грести изо всех сил, а потом переоделись в сухую одежду, которую оставили у команды «Дориды». Теперь этот тряпка Валентин, целый день шаривший по дну Сены, будет весь вечер ронять слезы в водичку с сиропом на улице Сен-Сабена, а мы с барышней из Ла-Варенны выйдем в открытое море.

После столь долгого рассказа Шалламель снова почувствовал жажду и, несколько изменив первоначальное решение, протянул собутыльнику свой стакан.

Господин Батифоль поднялся и вышел из шатра, потирая руки; его осенила мысль поссорить тех, кого он считал своими врагами, и ему не терпелось немедленно взяться за исполнение этого замысла.

Он одолжил у Берленгара кабриолет и, с яростью подгоняя лошадь кнутом, помчался в Париж.

XVII. ПОСЛЕДСТВИЯ ДЕРЕВЕНСКИХ ТАНЦЕВ.

Мещанский дух, витавший над большинством из дневных забав в Ла-Варенне, ощущался гораздо меньше, когда там начались танцы.

Главный распорядитель праздника, г-н Батифоль, относившийся к этой части программы с пренебрежением, казалось, отдал все заботы о ней природе, и природа отплатила ему тем, что доставила удовольствие не чеканщику с его товарищами, а любителям всего живописного.

Танцы устроили в вязовой и буковой роще, которую называли лесом Монахов, на поляне, окруженной двойными рядами вековых деревьев.

Господин Батифоль израсходовал на декорации водного спектакля столько разноцветного коленкора, что у него не осталось ни клочка материи для того, чтобы украсить помост для музыкантов, грубо сколоченный из дерева; освещение тоже было весьма скудным — несколько коптящих масляных ламп на стволах буковых деревьев и люстра с мерцающими плошками, которая свешивалась с толстых ветвей, что распростерлись над головами танцующих, подобно рукам чудовищного великана, едва очертили посреди поляны тусклое пятно. Искусственное освещение не затмило сияния луны, посеребрившей зеленые купола легким дрожащим светом, и ее мягкие блики, просачивавшиеся сквозь листву, играли на узловатой коре близлежащих лесных исполинов.

Грохот духовых инструментов, сливавшийся с грустным шелестом деревьев, уже предчувствовавших приближение осенних холодов, а также тени танцующих, внезапно появлявшиеся в световом кругу и столь же неожиданно исчезавшие во мраке, причудливые одеяния большинства собравшихся, их песни, крики и смех, раздававшиеся в таинственной темноте, придавали этим танцам своеобразный характер первобытного веселья, что, по-видимому, должно было производить сильное впечатление на чувствительные души.

Гребцы, вместо того чтобы, как обычно, уехать до наступления ночи, пользуясь тем, что плотины, перегораживавшие Марну, были еще открыты, явились на танцы в полном составе.

Новость, которую болтливый Шалламель сообщил приятелю, стала всеобщим достоянием; слухи о намерениях капитана «Чайки» распространились среди молодых людей, и все они, движимые как духом корпоративности, так и любопытством, горели желанием узнать, чем закончится это приключение.

Те, кто не танцевал, даже вставали на цыпочки, чтобы лучше видеть Юберту, и насмешливо улыбались всякий раз, когда она краснела и опускала глаза, встречаясь с горящим взглядом Ришара. Те из гребцов, что были особенно дружны со скульптором, взялись отвлечь внимание папаши Горемыки, сопровождавшего Беляночку, и избавить товарища от этой опеки, которая могла помешать ему осуществить его замысел.

Впрочем, в этом не было никакой нужды. Франсуа Гишар, принявший участие в застолье, благодаря своей . умеренности совершенно избежал опьянения, на которое рассчитывали его сотрапезники; однако во время обеда все так страстно обсуждали волнующую старика тему, так проклинали людей, присваивавших себе право собственности на водную стихию, на то, что природа, создавая ее вечно изменчивой, по-видимому предназначила ее для общего пользования всеми людьми; так часто выкрикивали нелепую фразу, казавшуюся рыбаку столь же прекрасной, как Евангелие: «Если они считают рыбу своей, пусть предъявят знак, которым Бог должен был удостоверить их право владеть ею!»; они так поносили и смешивали с грязью всех буржуа, а в особенности г-на Батифоля, что бедный старик захмелел от таких речей и шума сильнее, чем от вина, и в порыве восторга распространил свое доверие, прежде принадлежавшее лишь Валентину и Ришару, на всех этих славных парней.

Юберта, вначале сожалевшая об отсутствии Валентина, в конце концов совершенно забыла о своем друге.

Радость любит безраздельную власть, и, пока она царит в нашем сердце, там не остается места для прочих чувств.

Хотя вздохи, время от времени вырывавшиеся из груди девушки, и отяжелевшие от грустных мыслей веки протестовали от имени далекого друга против ее участия в веселье, Беляночка была готова беспрестанно слушать упоительные комплименты по поводу своей красоты, безоглядно предаваясь шумным забавам, чему, впрочем, не в силах была противиться ее жизнерадостная натура.

Танцы окончательно заворожили Юберту. Нам уже известно от нее самой, какое волнение носила она в своей душе; пошлая кадриль, которую девушка танцевала днем, втайне отдела, опасаясь, что он ее увидит, не шла ни в какое сравнение с колдовским очарованием ночного праздника: звуки оркестра в полумраке, пение, перемежавшееся взрывами смеха, а также пылкий восторг, с которым Ришар целый день безумолчно говорил ей о своей любви, — все это способствовало тому, чтобы волнение девушки переросло в лихорадочное смятение. Это чувство было настолько сильным, что временами, под влиянием страшного нервного перенапряжения, радость Юберты граничила со страданием; девушке казалось, что ее голова вот-вот расколется и оттуда брызнет мозг, но она была не в состоянии избавиться от столь неприятных ощущений.

Беляночка кружилась в вихре вальса; она была бледна, глаза то закрывались, то открывались и сверкали как молнии; ее великолепные волосы растрепались и развевались вокруг головы, подобно сияющему ореолу.

— Юберта, Юберта, — говорил Ришар, внимательно следивший за тем, что происходило с девушкой, — есть ли на свете более счастливые люди, чем мы? Мне кажется, что небо вертится над нами и земля подпрыгивает под нашими ногами, как мячик! Можно подумать, что нас качает и уносит буря! Ах, если бы еще ты прошептала в этот миг нежным голосом: «Я тебя люблю!» — на земле не было бы более счастливого человека, чем я.

Девушка молчала, но Ришар чувствовал, как сильно бьется ее сердце; ноги Беляночки сами несли ее вперед, все ускоряя темп.

— Юберта, можно подумать, что наши сердца слиты воедино, ведь они бьются в одном ритме; теперь это одно сердце взамен двух, Юберта; скажи, что ты никогда не позволишь им разъединиться, и тогда мне будут не страшны никакие беды, даже смерть!

— Давайте вальсировать! — воскликнула девушка.

В ответ Ришар принялся кружить ее с такой головокружительной быстротой, что со стороны было нелегко уследить за этой парой. Наклонившись к уху своей партнерши, молодой человек продолжал:

— Да, жизнь коротка; если хочешь вкусить ее радости, надо поспешить, ведь Бог не оставляет между кубком и губами промежутка, потребного для размышлений.

— Эти музыканты просто спят на своих местах!

— Скорее, скорее, деревенские скрипачи! — вскричал капитан «Чайки». — Ах, тысяча чертей! Они уже клюют носом над пюпитрами, как салаги, впервые взявшиеся за весла, а ночь еще только начинается. Давай лучше поедем в Париж, Юберта, я отведу тебя в танцевальный зал, где музыка такая стремительная, что тебе за нею не угнаться.

— Нет, нет! — испуганно пролепетала девушка.

— Поедем, поедем, — повторял Ришар, — ты придешь в восторг от яркого света, роскошных туалетов и нежных звуков оркестра; мы будем плясать под музыку до утра, и наши сердца будут трепетать в одном ритме.

— О, не говорите так, господин Ришар, умоляю вас!

— Чего же ты боишься? Разве меня не будет рядом? Может ли отеческая забота о дочери или братская забота о сестре сравниться с нежностью влюбленного по отношению к своей подруге? Кто посмеет коснуться хотя бы волоса на твоей голове, зная, что я буду защищать его, это сокровище, которое мне дороже всех сокровищ мира?

— О господин Ришар, Валентин так бы никогда не сказал.

— Валентин? — сказал скульптор без тени смущения. — А знаешь, чем он сейчас занимается? Как и мы, предается наслаждению — разве не этот закон правит повсюду? Поедем, поедем! Я так хочу радоваться твоему счастью и гордиться, видя, как волшебное зрелище, которое предстанет перед твоими глазами, благодаря мне найдет отклик в твоей душе! Не бойся, Юберта, поедем!

— Я не знаю… Мой бедный дедушка…

— Мы вернемся раньше, чем он успеет заметить твое отсутствие; впрочем, даже если он обнаружит его, что ж… я скажу ему… я скажу ему, что люблю тебя, что ты любишь меня… и ему не останется ничего другого, как благословить нас.

В последних словах скульптора прозвучала ирония, совершенно не вязавшаяся с его прежними речами, когда, уговаривая Юберту, он был вынужден пустить в ход весь свой пыл. Однако девушка была слишком простодушной и чистосердечной, чтобы заметить это.

— Господин Ришар, — спросила она, — вы действительно готовы это сделать?

— А как же иначе, тысяча чертей!

— Вы так сильно меня любите, что не постыдитесь жени…

— Люблю ли я тебя! Люблю ли я тебя! Послушай, если бы даже Бог и дьявол были здесь и слушали нас, я ответил бы на твой вопрос точно так же, как сейчас.

С этими словами скульптор наклонился к Юберте и запечатлел поцелуй на ее лбу.

Беляночка вздрогнула, словно не в силах справиться с волнением.

— Братцы, пожалуйста, дайте пройти! — вполголоса произнес Ришар. Беспорядочные ряды танцующих вмиг расступились перед ним как по.

Волшебству; они снова сомкнулись так быстро, пары продолжали кружиться так.

Неистово, в то время как капитан «Чайки» уводил Юберту, что те, кто наблюдал.

За происходящим со стороны, даже не успели ничего заметить.

И тут на лесной поляне появился молодой человек с бледным осунувшимся лицом, в забрызганной грязью одежде.

Это был Валентин.

Следом за ним шагал г-н Батифоль, потиравший руки от радости; на губах чеканщика играла злобная улыбка.

Валентин с мучительным беспокойством окинул взглядом толпу танцующих, стараясь заглянуть в ее глубь; он обошел танцевальную площадку кругом, но не увидел ни своего друга, ни Юберты; грудь его вздымалась от волнения; он провел рукой по своему залитому потом лбу и тяжело вздохнул.

Молодой человек подошел к помосту, где размещались музыканты; обогнув его, он неожиданно оказался перед папашей Горемыкой, который сидел под деревом в окружении новых знакомых и рассказывал им о своих рыбацких подвигах с тем присущим старикам самодовольным многословием, что столь хорошо описал Гомер, и встречающимся как у королей, так и у рыбаков.

Валентин подбежал к Франсуа Гишару и, бесцеремонно растолкав тех, кто толпился вокруг старика, воскликнул:

— Где Юберта?

— Юберта? — переспросил старик, ошеломленный этим внезапным появлением Валентина.

— Куда вы дели вашу внучку? Отвечайте! — потребовал молодой человек.

— Я мог бы сказать, что это не ваше дело, господин Валентин, но я лучше скажу о ваших глазах то же, что обычно говорю о снастях наших буржуа: хоть они сделаны из настоящих ивовых прутьев и правильно сплетены, все равно проку от них никакого! Вы, должно быть, слабы глазами, раз не разглядели Юберту, которая танцует там с вашими друзьями и молодежью своего возраста?

— Эх, Гишар, Гишар, вы глупец!

— О господин Валентин, не годится вам бранить меня, ведь лишь из уважения к вам и господину Ришару я позволил Беляночке пойти на это веселье, которое, как вам известно, не соответствует ни моим вкусам, ни моим правилам.

— Но ее там уже нет, уже нет! — воскликнул молодой человек, будучи вне себя от отчаяния.

— Как нет? — пробормотал папаша Горемыка с таким ужасом, словно внезапно оказался перед бездонной пропастью. — Ее там нет? Но не может быть этого, она, наверное, где-то рядом… Юберта, Юберта! — закричал он в полный голос и стал метаться внутри образовавшегося перед ним людского круга.

Однако вопль старика остался без ответа; рыбак застыл на миг, словно сокрушенный ужасной новостью, а затем повернулся к Валентину и с невыразимой тоской вскричал:

— Но где же она? Где же она?

Молодой человек молча склонил голову — как сильно ни обидел его Ришар, Валентину претило выдавать друга на расправу старику.

— Нет, нет, я не могу в это поверить, — продолжал папаша Горемыка, упорно не желавший видеть свет истины, забрезживший в его душе, — Юберта, моя малышка, мое единственное дитя! Нет, не может быть, господа, вы, наверное, решили посмеяться надо мной, несчастным стариком, который сходит с ума от беспокойства. Нехорошо, верно, смеяться над нежностью деда и потешаться над его седыми волосами, но я все равно вас прощаю, только верните мне внучку, господа, пожалуйста, не продолжайте эту жестокую игру. Я так ее люблю! Видите ли, это не удивительно — когда Юберта была еще малышкой, я схоронил ее мать и бабушку, свою дочь и жену; я баюкал и воспитывал внучку, она выросла у меня на руках, я люблю ее как отец и как мать одновременно… И потом, у меня ничего больше нет; у других есть какие-то забавы и желания, золото, титулы, множество того, что их радует, а у меня лишь она одна. Это луч солнца, озаряющий мой дом и делающий его менее мрачным, я и умереть не смогу без улыбки Юберты. Верните мне ее господа, я заклинаю вас!

Видя, что окружавшие его люди хранят молчание, старик продолжал:

— Ах, черт побери! Если это правда, если у меня в самом деле похитили внучку!.. Если мою девочку околдовали!.. Если один из этих гнусных распутников заманил ее в свои силки… О! Горе мерзавцу!

— Успокойтесь, папаша Гишар, успокойтесь, — сказал Валентин.

Однако рыбак словно не слышал его слов; в этот миг старик заметил в толпе г-на Батифоля, бросился к нему и с такой силой вцепился в его галстук, что едва не задушил чеканщика.

— Это ты, негодяй, — закричал папаша Горемыка, — это ты, подлый мошенник, отнял у меня внучку… Мне известны все твои козни, только ты способен на подобное гнусное похищение… Отвечай, что ты сделал с ней, или я сейчас раздавлю тебя, как червяка, даже если мне не сносить за это головы!..

— Господин Гишар, я клянусь вам… — пролепетал чеканщик, — отпустите меня… Правосудие… На помощь! Господин Валентин, спасите меня!

Валентин и еще несколько человек с большим трудом вырвали г-на Батифоля из рук старого рыбака.

— Ступайте, ступайте, — сказал ювелир папаше Гишару, — возвращайтесь домой, я провожу вас.

— Домой! Домой! Но ведь там нет моей бедной Беляночки, и я даже не знаю, где она! Как я могу вернуться домой, о Боже! — завопил несчастный старик и принялся рвать на себе волосы.

Большинство гребцов уже ушли, потрясенные этой сценой, которой они никак не ожидали; между тем г-н Батифоль привел в порядок свою одежду, пострадавшую от насильственных действий его соседа, и подошел к рыбаку.

Подобно гребцам, хотя и по другой причине, г-н Батифоль рассчитывал на совершенно иную развязку; страдания папаши Горемыки не могли удовлетворить злопамятного чеканщика, жаждавшего отомстить и прочим участникам этой истории.

— Вы только что обвинили меня в преступлении, — произнес он. — Так вот, я помогу вам отыскать вашу внучку.

— Вы? — переспросил рыбак.

— Да, я; но нельзя терять ни секунды; я знаю, что они ушли минут десять назад и сейчас плывут вниз по течению. Однако плотина закрыта; им придется вытащить лодку на берег и волоком перенести ее на другую сторону шлюза.

Если пойти напрямик, через поле, мы будем у плотины раньше, чем они.

— Пошли! — вскричал старик и бросился в лес. Валентин хотел было его удержать, но папаша Горемыка.

Был уже далеко, и молодому человеку ничего не оставалось, как последовать за рыбаком.

Господин Батифоль устремился за ними; он был уверен, что Ришар так просто не отдаст свою добычу.

Трое мужчин двинулись через поле, шагая прямо по пашне, перепрыгивая через ямы и перелезая через ограды; они направлялись к тополям Кретея, темневшим на горизонте.

Валентин и Батифоль запыхались; дыхания папаши Горемыки не было слышно, и, тем не менее, он все время опережал своих спутников.

Наконец, они добрались до плотины.

Папаша Горемыка первым достиг цели; он принялся шарить в зарослях камыша, пытаясь увидеть, не примят ли он чем-нибудь тяжелым и не осталось ли на сырой земле следа от киля лодки, которую волочили по ней.

— Может быть, они уже прошли! — предположил г-н Батифоль.

— Нет, — возразил Франсуа Гишар.

— Тихо! — приказал Валентин. — Вот и они.

В самом деле, в нескольких сотнях шагов от них, выше по течению реки, послышался равномерный плеск весел; вслед за этим в ночной тишине послышался сильный и звонкий голос Ришара. Молодой человек пел:

Пусть моцион вершат другие —
Не надо чинных нам утех,
Ведь любят души кочевые
Веселья шум и громкий смех.
Мы часто парус распускаем,
Когда с небес струится сон,
Объятья звездам раскрываем
И солнцу низкий шлем поклон.
Эй, горожане, не зевайте,
Не тратьте попусту минут,
Ворота, окна закрывайте —
Матросы бравые идут!

Затем несколько мужских голосов подхватили припев.

— Юберты нет в лодке, Валентин, ее с ними нет, — промолвил папаша Горемыка, в душе которого вновь ожила надежда. — Эх, Бог мой, мы ведь не заглянули в хижину, может быть, Беляночка уже вернулась домой.

— Молчите, — в свою очередь произнес г-н Батифоль.

Молодой человек продолжал:

Вот наш корабль под флагом полным
Неспешно по реке плывет
И рассекает носом волны,
Как конькобежец режет лед.
Я укротил волну-плутовку,
Она — во власти моряка
И языком ласкает ловко
У судна гладкие бока.
Эй, горожане, не зевайте,
Не тратьте попусту минут,
Ворота, окна закрывайте -
Матросы бравые идут!

Однако в этот раз, когда мужской хор повторил последние слова, папаша Горемыка издал глухой стон и опустился на землю, закрыв руками лицо.

Старик узнал голос Юберты, подпевавшей гребцам.

Между тем Ришар затянул третий куплет:

А там, на берегу, под ивой
Накрытый стол заждался нас.
Вперед, мой экипаж ретивый,
Причалим с песнями тотчас!
И до рассвета мы на славу,
В неистовом хмельном чаду,
Повеселимся всей оравой,
Как тысяча чертей в аду!
Эй, горожане, не зевайте,
Не тратьте попусту минут,
Ворота, окна закрывайте -
Матросы бравые идут!

— Безбожники! — прошептал г-н Батифоль. Возмущенный безнравственной песней, он сделал шаг вперед и вышел из кустов, где притаились его спутники. Вероятно, люди, сидевшие в лодке, заметили его темный силуэт, отражавшийся в посеребренной лунным светом воде, так как Ришар немедленно приказал членам своей команды остановиться.

— Кто там? — спросил он.

Папаша Горемыка не шевелился, словно не видя и не слыша того, что происходит вокруг.

— Кто там? — повторил Ришар свой вопрос.

— Мадемуазель Юберта, — ответил Валентин, не обращая внимания на вопрос своего бывшего друга, — мадемуазель Юберта, здесь ваш дедушка; он хотел бы с вами поговорить.

— Дедушка, дедушка! — воскликнула девушка. — Ах, господин Ришар, позвольте мне сойти, я умоляю вас.

— Полный вперед! — вскричал капитан «Чайки», не отвечая на мольбы Юберты. — Мы перепрыгнем через плотину, вместо того чтобы причаливать к берегу. Внимательно следите за маневром и вовремя переходите на корму, когда мы окажемся на стремнине, так чтобы «Чайка» сразу же выпрямилась.

— Господин Ришар, господин Ришар — продолжала просить Юберта, — я же сказала, что хочу видеть дедушку, я хочу вернуться к нему. Господин Ришар, отпустите меня!

— Что вы теряете время, глядя на ее ужимки? — обратился капитан к членам своей команды — Ну же, вперед, тысяча чертей!

— Ришар, вы трус и подлец! — закричал Валентин.

— Эй, вы, красавец-гребец, кто так любит угрожать судом другим, — произнес г-н Батифоль, — сдается мне, что вы сами скоро попадете в его руки.

— Ришар, я заклинаю вас, — снова взмолилась Юберта, — если вы и вправду любите меня, как говорите, позвольте мне вернуться к дедушке. О! Не доводите меня до отчаяния! Боже мой, вы же обещали мне такое неземное счастье, неужели вы хотите, чтобы наша совместная жизнь началась с проклятий бедного старика?

Увидев, что скульптор подал знак Шалламелю и Коротышке удвоить свои усилия, девушка продолжала:

— Если вы не сделаете того, о чем я вас прошу, я сейчас же брошусь в реку!

Капитан «Чайки» сердито выругался, но в то же время с такой силой рванул руль, что судно, находясь всего в нескольких футах от ревущего водопада, развернулось и стало приближаться к берегу.

— Папаша Гишар, — произнес Валентин, которого обуревали самые противоречивые чувства, и тронул старика за плечо, — папаша Гишар, не падайте духом, ваша внучка возвращается.

— Кто возвращается? — спросил старик, расправив плечи. — Неужто вы думаете, что девушка может вот так бросить своего деда, а затем вернуться к нему, как это случается в легкомысленных любовных связях?.. Кто ко мне возвращается? Сойти вниз по тропинке нетрудно, но дороги назад уже не существует. Нет у меня больше внучки; пусть мне больше не говорят о той, которую я любил; память о ней не то, что память о покойных, — она не смягчает боль, а делает ее нестерпимой.

— Дедушка, дедушка, — воскликнула Юберта, выпрыгнув из лодки на берег, — простите меня, я умоляю вас!

— Что вам от меня надо? — вскричал старый рыбак, отталкивая руки девушки, пытавшейся обнять ноги деда, стоя перед ним на коленях. — Что вам от меня надо? Я вас не знаю.

— Вы не знаете меня, Юберту?

— Здесь нет Юберты, я вижу перед собой распутную женщину, которая стала игрушкой в руках негодяев; она предается вместе с ними разврату и распевает постыдные песни. Нет, моя Юберта была благоразумной и чистой девочкой, но Юберты больше нет. Вы — моя внучка? Разве вы посмеете теперь войти в комнату, где умерли ваши мать и бабка, непорочные и святые, как ангелы Господни. Помилуйте! Если бы вы посмели туда войти, потолок рухнул бы на вашу голову.

— О Боже, Боже! — воскликнула несчастная Беляночка, ломая руки от отчаяния.

— Папаша Гишар, — произнес Валентин, — вы слишком суровы к этому ребенку; я не думаю, что Ришар настолько презренный негодяй, и, хотя беда и велика, все еще можно поправить.

— О Ришар, Ришар, — обратилась Юберта к скульптору, умоляюще сложив руки, — вспомните, что вы мне обещали, скажите это моему дедушке.

Однако Ришар не спешил с ответом.

— Этот мнимый мастеровой соблазнил тебя, — продолжал папаша Горемыка, — и, как все распутники, он отомстит тебе за деда, которого ты оскорбила. Прощай!

Старый рыбак собрался было уйти, но Юберта вцепилась в его руки с удвоенной силой, которую придало ей отчаяние.

— Дедушка, дедушка, — просила она, — позвольте мне сопровождать вас, позвольте мне уйти с вами. Я ни в чем не виновата, я еще достойна тех воспоминаний, о которых вы печалитесь!

— Кому ты это докажешь? Нет, прежней девушки больше нет, лишь замужняя женщина может войти в мой дом. Пусть этот человек, опозоривший вас в глазах людей, загладит свою и вашу вину, тогда мои двери будут для вас открыты, тогда я прощу вас, если смогу, а пока даже не переступайте порога моего дома, ибо я первым стану поносить вас, да просите Бога, чтобы я подождал несколько дней, прежде чем проклясть вас.

Произнеся эти слова, старик вырвался из объятий внучки и, поднявшись на крутой берег, стал быстро удаляться.

Юберта лишилась чувств.

Душевные страдания, которые испытывал Валентин, в сочетании с глубоким впечатлением, которое произвела на него эта сцена, казалось, парализовали его волю; он даже не попытался остановить папашу Горемыку и не пошел за ним следом, но, когда Беляночка упала на землю и послышалось, как ее голова с глухим стуком ударилась о траву, он устремился к девушке.

Однако капитан и члены команды «Чайки» опередили его — они пытались поднять ее.

— Что вам надо? — грубо спросил Ришар, когда его бывший друг подошел к Юберте.

— Вы еще спрашиваете?

— Я запрещаю вам прикасаться к моей любовнице.

— К вашей любовнице? Нет, нет, это неправда! Каким бы испорченным вы ни были в моих глазах, вы все же не подвергли бы Юберту такому унижению и не дали бы деду ее проклясть, будь она и в самом деле вашей любовницей.

Ришар лишь расхохотался в ответ; его смеху вторили двое гребцов, а затем к ним присоединился и г-н Батифоль.

— Нет, Юберта вам не любовница, а если это так, то надо быть законченным подлецом, чтобы этим бахвалиться.

— Если вы не умеете ухаживать за женщинами, это еще не значит, что вы можете грубить мужчинам, — с наигранным спокойствием произнес скульптор.

— Ришар, ради всего святого, что еще осталось для тебя на земле, скажи мне: эта женщина — твоя любовница?

— Когда девушка бросает папашу, чтобы последовать за юношей, весьма вероятно, что этих молодых людей связывают какие-то тайные узы. Впрочем, Валентин, если ты предпочитаешь и дальше тешить себя подобными иллюзиями, я охотно предоставлю тебе это право.

— Вера спасла немало мужей, — вставил Шалламель.

— И у этого господина есть все задатки, чтобы стать таким мужем, — добавил Коротышка.

Валентин не удостоил насмешников ответом; он испытывал невыносимую боль — его сердце было разбито, и последняя надежда покинула его, но, подобно всем людям с закаленной душой, молодой человек не утратил хладнокровия даже под непосильным бременем горя.

— Ришар, — произнес Валентин окрепшим, но все еще дрожащим от волнения голосом, — Ришар, ты воспользовался юностью и наивностью этой девочки, тут уж ничего не поделаешь, но ведь в глубине души ты порядочный человек и, стало быть, обесчестив Юберту, ты не станешь обрекать ее на гибель.

— Я последую твоему совету, Валентин, ты же мастер давать советы, когда сам можешь извлечь из них выгоду!

— Ты женишься на этой девушке, — сказал Валентин, пропустив слова Ришара мимо ушей.

— Да, тебе будет выгодно, если Юберта выйдет замуж за твоего друга.

— Ты женишься на ней, потому что это справедливо; ты дашь мне слово, не так ли?

— Нам не к спеху; мы с Юбертой подумаем об этом, когда состаримся.

— Ты немедленно женишься на ней.

— Вот как! Ты даже не оставишь мне времени побриться? Кто же может заставить меня на ней жениться?

— Я.

— А если я откажусь?

— Я убью тебя, Ришар, — ответил Валентин тихим голосом, в котором, тем не менее, слышался свист клинка, рассекающего воздух.

— Ах-ах! — воскликнул скульптор, все больше оживлявшийся, по мере того как его друг становился спокойным и сдержанным. — Похоже, ты бесишься от неразделенной любви. Ты бросаешь мне вызов, и, поскольку я не хочу, чтобы ты хотя бы на миг подумал, что я испугался пустых угроз такого сосунка, как ты, я его принимаю.

— Значит, до завтра.

— Да, до завтра.

И Ришар взял Юберту на руки, собираясь отнести ее в шлюпку.

Но Валентин выхватил из рук Шалламеля цепь, с помощью которой тот удерживал судно, и мощным ударом ноги оттолкнул его от берега.

«Чайка» немного покружила на месте, пока ее не подхватило течение; она нехотя покорилась его силе, а затем ускорила ход, понеслась как стрела, на миг показалась среди широкой пелены, которую образовывала падающая в шлюз вода, и вместе с ней провалилась в бездну — от прелестной шхуны не осталось ничего, кроме нескольких обломков рангоута, качавшихся на волне.

И тут из темноты послышался громкий вопль Ришара:

— Валентин, я тоже клянусь, что завтра убью тебя!

— Пусть будет так, — прокричал в ответ Валентин, — до завтра осталось недолго ждать, но все это время я, как и ты, буду рядом с Юбертой и узнаю, правда ли то, что ты мне сказал.

— А это мы сейчас посмотрим, — насмешливо произнес молодой человек и тут же устремился в поле; несмотря на обременявшую его ношу, он мчался столь стремительно, что последовавший за ним Валентин вскоре потерял его в темноте из виду.

XVIII. КОМНАТА ВАЛЕНТИНА.

Ночью Валентин обошел весь полуостров; он стучался в двери всех здешних кабачков, но так и не нашел Ришара, и никто не смог сказать ему, по какой дороге ушел его бывший друг.

Злоключения, преследовавшие молодого ювелира на протяжении суток в результате подлого обмана капитана погибшей «Чайки», а также после похищения Юберты, оставили след на его одежде — она была забрызгана грязью, пропитана водой и порвана колючим кустарником. Мучительная боль, терзавшая душу Валентина, отражалась на его лице, но в его хилом с виду теле жил необычайно стойкий дух: придя к выводу, что скульптор несомненно воспользовался судном одного из своих приятелей, чтобы добраться до города, он решил не ждать, когда начнут ходить экипажи, и мужественно двинулся в путь пешком.

Между тем стало светать; на горизонте, над окаймляющими город холмами показались красновато-серые полосы; вскоре молодой человек вышел на чрезвычайно длинную дорогу, которая тянется от Венсена до заставы Трона.

Валентин ускорил и без того быстрый шаг — он считал делом чести оказаться дома прежде, чем там появятся Ришар и его секунданты; слова, с которыми скульптор принял вызов ювелира, продолжали звучать в его ушах набатом и несли ему утешение; в этих словах были сосредоточены все помыслы Валентина, и на них основывались все его надежды; он был вправе рассчитывать, что его бывший друг сдержит свое обещание, так как знал, что Ришар храбр, ведь они бок о бок сражались на баррикадах во время Июльской революции.

Вот почему он не пошел в свою мастерскую, а провел весь день на улице Сен-Сабена, ожидая Ришара. Охваченный лихорадочным нетерпением, Валентин не мог усидеть на месте — он расхаживал по комнате быстрым шагом, то открывал, то закрывал окно и вздрагивал при каждом звуке дверного колокольчика.

Это отнюдь не означало, что сердце молодого ювелира было охвачено неудержимым желанием мести: испытывая страдания, благородные и возвышенные натуры становятся еще более великодушными. Подобно драгоценным металлам, они предстают во всем блеске своей чистоты, когда объяты пламенем.

Какие бы муки ни испытывал Валентин, он думал не о себе, а о тех, кого любил. У него не было надежды на благоприятный для него исход предстоящего поединка, да он и не хотел такого исхода. Смерть Валентина никого не могла тронуть, никто не стал бы оплакивать его кончину, в то время как убийство Ришара причинило бы боль Юберте. Поэтому он безропотно смирился с предстоящим ему самопожертвованием и в своем удрученном состоянии, вызванном жестоким разочарованием в любви, думал о смерти как о покое, как о тихой пристани после бури, и размышлял над тем, каким образом его гибель может принести пользу Юберте. Валентин не сомневался, что последняя просьба умирающего, павшего от руки друга, окажет благотворное воздействие на разум и, возможно, душу скульптора. Он уже мысленно подготовил текст этого пожелания, касавшегося будущего счастья внучки Франсуа Гишара.

В таком ожидании он провел весь день. Между тем стало смеркаться, и вдоль домов протянулись тени; настала ночь, Валентин все еще продолжал ждать, но никто не приходил.

И тут тревожная догадка пронеслась в его голове: возможно, с Юбертой случилась какая-то беда.

Это предположение повергло молодого человека в ужас; он тотчас же выскочил из дома и принялся обходить всех приятелей Ришара, а также, как и в предыдущую ночь, когда он рыскал по полуострову, заглядывать во все кабачки, где тот обычно бывал. Однако в Париже, как и в Ла-Варенне, его поиски не увенчались успехом.

В понедельник любители гребного спорта довольно часто предаются своей излюбленной забаве; поэтому Валентин направился в сторону Берси и стал бродить вдоль набережных.

В самом деле, вскоре он увидел небольшую флотилию, бороздившую Сену во всех направлениях, однако не решился обратиться к гребцам; он боялся их острых языков, но не из-за себя, а потому, что язвительные насмешки неизбежно должны были бросить тень на Юберту.

Временами, когда Валентина охватывало отчаяние, он говорил себе:

«К. чему все эти поиски? Что теперь даст мое вмешательство? Разве уже не ясно, что Ришар не солгал и Юберта его любовница? Зачем добиваться истины, которая лишь сделает мои страдания еще более тяжкими?».

В такие минуты молодой человек пытался отвлечься от своих мыслей; он сворачивал на одну из улиц, ведущих в глубь города, но, стоило ему сделать несколько шагов, как какая-то непреодолимая сила заставляла его поворачивать назад и направляться к реке.

Так он подошел к какому-то ресторану с ярко освещенным фасадом.

К ресторану примыкала открытая терраса, окруженная огромными каштанами; позади нее раскинулся сад, откуда доносились звуки оркестра.

В этом месте проходил бал любителей гребного спорта.

Валентин направился к танцующим, но, когда он увидел пеструю, шумную, лихорадочно движущуюся толпу, ему стало страшно.

Неужели Юберта находилась среди этого сброда? Неужели простодушная, невинная и прелестная девушка так быстро погрузилась в эту адскую бездну, где царят разврат и все прочие пороки?

Валентин содрогнулся от этой мысли; он боялся увидеть здесь Юберту.

Он свернул на липовую аллею, показавшуюся ему безлюдной.

В конце аллеи, у стены террасы, стояли столики; за одним из них сидели двое — мужчина и женщина.

Валентин долго к ним приглядывался, пока не убедился, что глаза его не обманули: это были Ришар и Юберта.

Он собрался было подойти к сидящим, поддавшись помимо воли одному из тех порывов неистовой ярости, которую не в силах избежать даже лучшие из людей, но, приблизившись, заметил, как сильно изменилась девушка за минувшие сутки.

Казалось, за это время она утратила всю свою свежесть, придававшую такое очарование ее лицу, и разучилась улыбаться; Юберта была бледна, и ее веки покраснели от слез; время от времени ее щеки покрывались пунцовыми пятнами, словно нервное возбуждение приводило в движение ее застывшую кровь; девушка сидела, поставив локоть на стол и подперев голову рукой, перед тарелкой, полной яств, к которым она даже не притронулась. При виде этой унылой скорбной позы Валентин почувствовал, что его гнев, который он хотел в порыве мести обрушить одновременно на девушку и скульптора, куда-то исчез. Призрачная надежда забрезжила в его душе: то, что он видел, не было похоже ни на любовь, ни на греховное забытье; скорее на лице Юберты можно было прочесть угрызения совести, а также отчаяние от положения, в котором она оказалась.

Ришар произносил перед ней необычайно пылкую речь, но он говорил так тихо, что Валентин не мог расслышать его слов. Время от времени скульптор подносил руку к сердцу, как бы призывая его в свидетели того, что он говорит правду; в заключение он даже поднял вверх руку, словно актер, произносящий на сцене клятву. При виде этого жеста лицо Юберты, до этого, казалось, безучастно внимавшей своему спутнику, прояснилось, в ее глазах показались слезы, и взгляд смягчился; девушка схватила руку скульптора и поднесла ее к губам, глядя на него с благодарностью.

— Сдержите ваше слово, Ришар, — промолвила она, — и я не только позабуду горе, которое вы мне причинили, но и, клянусь, буду вам самой верной и послушной женой на свете.

Валентин не стал больше слушать и быстро, не оглядываясь, пошел прочь.

Когда он подошел к перекрестку, сзади послышались чьи-то поспешные шаги и голос, окликавший его по имени.

Ему показалось, что он узнал голос Ришара.

Он отдал бы десять лет жизни, чтобы избежать встречи с бывшим другом, которого ненавидел теперь столь же сильно, как раньше любил, но скульптор уже почти догнал его.

— Постой! — вскричал он. — Постой, Валентин, можно подумать, что ты меня боишься.

Услышав эти слова, Валентин резко повернулся и пошел навстречу молодому человеку, который тут же подбежал к нему.

Ришар выглядел таким растерянным и смущенным, что Валентин проявил великодушие и не стал упрекать бывшего друга в том, что напрасно прождал его целый день.

— Что вам от меня нужно? — спросил он. Скульптор ответил, пожимая плечами:

— Тебе не кажется, что нам пора объясниться? Ты действительно хочешь, чтобы мы разорвали друг друга на куски из-за женщины?

— Нет, — с трудом выдавил из себя Валентин.

— Тем лучше, тысяча чертей, так как я тоже этого не хочу.

— Я рад, что вы одумались, Ришар.

— Это не меня надо благодарить, а Юберту… Она заставила меня поклясться, что я не буду драться с тобой на дуэли.

— Это вполне понятно, — с горечью произнес Валентин.

— Ей потребовалась целая эскадра обещаний, но в особенности она настаивала на этой клятве, — продолжал Ришар, как обычно разразившись громким смехом.

Валентин чувствовал, что ему нечем дышать.

— Впрочем, ты и сам понимаешь, что, даже если бы она этого не потребовала, дуэль все равно бы не состоялась — не мне забывать о том, скольким я тебе обязан.

— Считайте, что мы в расчете; прощайте!

— Ну, полно, — сказал Ришар с величавой снисходительностью, присущей счастливым людям, — я не желаю, чтобы у тебя был такой вид, от которого за льё разит моргом; я ведь помню, как вокруг нас бешено плясали пули, и в нашем славном Париже есть мостовые, омытые и твоей и моей кровью… Тысяча чертей! Если бы я только знал, что ты так дорожишь Юбертой!..

«И он еще думает, что любит ее», — подумал Валентин, выражая эту мысль тяжелым вздохом.

— Послушай, я скажу тебе то, что ты твердил мне столько раз: «Будь человеком, черт побери!» Существует лишь одно непоправимое горе — тридцать два фунта бронзы в виде посмертного бюста, а от того, что делает твое лицо таким кислым и исторгает из твоей груди такие вздохи, которые могли бы заставить «Чайку», если бы она еще была цела, мчаться со скоростью десять узлов, мне известно немало лекарств. Пойдем со мной на танцы, я покажу тебе там одну славную фигурку.

— Нет, Ришар, оставь меня.

— Пойдем, не пройдет и получаса, как затишье придет на смену буре. Пойдем, и, когда Юберта увидит нас вместе, она убедится, что я не убью тебя, чего она так боялась. Может быть, тогда она решится войти на танцевальную площадку, куда не хотела даже заглянуть. Пойдем со мной, и ты увидишь, что я вывернусь наизнанку, чтобы загладить свою вину перед другом.

— Я прошу тебя лишь об одном, Ришар, — серьезным и твердым тоном произнес Валентин.

— Говори, я заранее согласен, даю тебе слово мужчины! Я хотел сказать: слово моряка, забыв, что у меня, как у какой-нибудь сухопутной крысы, больше нет шхуны.

— Ришар, я скажу тебе то же самое, что недавно говорила Юберта: сдержи обещания, которые ты ей давал, и, возможно, если тебе хоть сколько-нибудь дорога моя дружба, ты когда-нибудь ее вернешь.

Скульптор некоторое время молчал; очевидно, последняя фраза Валентина, подобно порыву ветра, вмиг развеяла все его сожаления и дружеское расположение к бывшему товарищу.

— Ладно, — произнес он, стараясь спрятать свою досаду под видом оскорбленного достоинства, — ладно, но при условии, что никто не будет вмешиваться в мои дела.

— Пусть будет так, — ответил Валентин, — лишь бы Юберта была счастлива, и какая разница, что я не буду причастен к этому ее счастью. Прощай!

Скульптор довольно холодно простился со своим бывшим другом, но, когда тот прошел несколько шагов, окликнул его.

— Кстати, — сказал Ришар, — завтра я пришлю кого-нибудь на улицу Сен-Сабена за своей рухлядью.

— Не утруждайте себя, — возразил Валентин, — мне предложили работу в Лондоне, и я согласился; послезавтра я смогу освободить вам квартиру.

— Правда?.. Что ж, тем лучше! — воскликнул скульптор, не скрывая радости, — хотя халупа Коротышки и располагается под самыми небесами, она не очень-то похожа на Олимп, чтобы проводить в ней медовый месяц.

Два дня спустя Ришар явился на улицу Сен-Сабена.

Привратник передал ему ключи от квартиры и сообщил, что его бывший друг уехал накануне вечером.

Скульптор тотчас же отправился за Юбертой; Валентин содержал квартиру в такой чистоте, что она выглядела чуть ли не нарядной, и Ришар, показывая ее девушке, испытывал горделивое удовлетворение.

Он провел Беляночку в мастерскую и показал ей гипсовые статуи, эскизы и другие предметы, на которые она смотрела с детским любопытством.

— А что там? — спросила девушка, остановившись возле двери, расположенной напротив комнаты Ришара.

— Это комната Валентина, — ответил скульптор, — хочешь туда зайти?

— Нет, — ответила Юберта, заливаясь краской. Однако Ришар этого не заметил.

— Он оставил ключ, давай его уберем, не стоит злоупотреблять доверием друга.

С этими словами он спрятал ключ в полой голове одной из гипсовых статуй.

Но едва только скульптор вышел, Юберта достала ключ оттуда, куда его положил на ее глазах Ришар, вставила его в замочную скважину комнаты Валентина, чуть-чуть поколебалась и, повинуясь какому-то властному порыву, повернула ключ и открыла дверь.

В комнате ювелира царил полный беспорядок.

Ящики комода были выдвинуты — в спешке перед отъездом Валентин не успел их закрыть.

Постель была не разобрана, но продавлена, как будто кто-то катался по матрацу, а покрывало было покрыто пятнами грязи.

Перед камином лежала статуэтка «Братство», разбитая на мелкие куски. Юберта благоговейно собрала эти обломки, не зная, от чего они были, и.

Разложила их на кровати.

На подушке отпечаталась голова Валентина; Юберта поднесла к ней руку и почувствовала на полотне странную сырость — ей показалось, что это были следы слез.

Девушка опустилась на колени и долго молилась.

XIX. ГЛАВА, КОТОРАЯ ЗАВЕРШАЕТСЯ ТЕМ, ЧЕМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ ВО МНОГИХ ЛЮБОВНЫХ ИСТОРИЯХ.

Ришар добился всего, чего он желал, и все же его начавшаяся счастливая жизнь не состояла из сплошных удовольствий, как он рассчитывал.

Потрясение, перевернувшее все существование Юберты, оставило в ее душе след, который, по-видимому, не мог легко изгладиться. Веселая и общительная девушка стала на улице Сен-Сабена серьезной, печальной и молчаливой; она по-прежнему была мягкой и кроткой, но теперь эта кротость больше напоминала смирение. Юберта, никогда не тратившая время на размышления, сделалась угрюмой и часами предавалась раздумьям, мысленно переносясь в мир мечтаний.

Скульптор напрасно прибегал к своим уморительным шалостям; он усердствовал впустую, изображая петуха, собаку, скрежет пилы, жужжание ползущей по оконному стеклу мухи, хотя прежде эти чудачества неизменно веселили бедную Беляночку; Ришар не сумел стереть с ее лба уже слегка обозначившиеся бороздки морщин; ему едва удавалось изредка вызывать снисходительную улыбку на ее губах, причем выражение лица Юберты было таким, что эта улыбка скорее казалась еще одним выражением грусти.

Хотя Ришар отнюдь не собирался в данном случае играть роль Пигмалиона, он не сразу отказался от надежды снова вдохнуть жизнь в эту плоть, внезапно ставшую мрамором; он попытался призвать на помощь кокетство Беляночки, принес ей платье и несколько украшений и вознамерился воспользоваться ее тягой к удовольствиям, которая была ему хорошо известна; но девушка равнодушно отнеслась к его подаркам и осталась безразличной к его предложениям развлечься — шелк так и остался лежать в коробке из магазина, а Юберта ни разу не согласилась пойти со скульптором на танцы или в театр, как он того хотел; и, когда, устав от этой борьбы и желая во что бы то ни стало вывести ее из этого бесчувственного состояния, Ришар попросил ее совершить под руку с ним сентиментальную прогулку по берегу канала, она промолвила:

— Позже, когда я стану вашей женой, я буду делать все, что вы пожелаете, но сейчас, как мне кажется, я сгорела бы со стыда, если бы встретила на улице кого-нибудь из знакомых.

Скульптор нахмурился и больше не настаивал.

Он оказался в положении любителя птичьего пения, который, желая присвоить право на это удовольствие, ловит в сети славку из своего сада и сажает ее в клетку, но тем самым навсегда лишает себя веселого щебета, радовавшего всю округу.

Ришару пришлось свыкнуться с жизнью в четырех стенах, не соответствовавшей его привычкам; однако эта новизна так притягивала его, что на этот раз, поддавшись очарованию неведомого, он постепенно смирился с непонятной, по его мнению, причудой своей возлюбленной и принялся играть в семью молодоженов столь же самозабвенно, как прежде командовал экипажем «Чайки».

Чтобы быть справедливым к скульптору, следует признать, что, возможно, он не только всего-навсего уступил влиянию, которое оказывали на его душу фантазии. Неспособный на долгие размышления, он был не в силах понять, в каком положении оказалась Юберта по его вине; тем не менее он, вероятно, смутно осознавал, что взял на себя серьезные обязательства по отношению к внучке рыбака, и это чувство заставляло его совершать действия, несовместимые с его привычками.

Во всяком случае, в течение недели скульптор мог бы превзойти самого образцового из мужей квартала Маре, который издавна славился своими примерными супругами.

Так, по утрам он наливал молоко из жестяной банки и оспаривал у своей подруги право развести огонь в чугунной печи, которая обогревала мастерскую и которой с появлением Юберты были предоставлены кулинарные полномочия. Ришар не стыдился отложить резец, чтобы проверить, как варится мясо в горшке; он казался счастливым и гордым, когда наливал суп в большую миску, прежде служившую для замачивания полотна, в которое он заворачивал свою глину, и садился рядом с Юбертой за стол. Этот стол отличался не столько роскошью своего убранства, сколько проявлением находчивости его хозяев, умудрявшихся использовать вместо кухонной утвари, которая встречается даже в самых бедных домах, но неизменно отсутствует в быту художников, подобных Ришару, всевозможные безделушки, валявшиеся в мастерской.

Сколь бы приятными ни были эти домашние хлопоты, они в конце концов надоедают. Ришар пресытился ими довольно быстро, тем более что Коротышка застал его как-то раз за занятием, не подобающим капитану, даже если это капитан речного флота: скульптор глубокомысленно чистил картофель, в то же время приглядывая за рагу из баранины, потрескивавшим в чугунном котелке. Коротышка не смог удержаться от насмешливой улыбки. Бывший капитан с досадой отшвырнул картофельные клубни и резец, которым он переворачивал мясо, и с тех пор передал хозяйские функции, приличествующие женскому полу, своей подруге. Юберта приняла их с той же покорностью, какую она уже проявила, позволив Ришару соблазнить ее; но, сколь ни ничтожны были подобные средства в борьбе со скукой, начавшей его томить, их стало не доставать скульптору.

Он много спал, зевал, снова пытался развеселить свою любовницу; когда же ему стало понятно, что все его усилия напрасны, он стал подумывать о работе как о своей последней надежде.

Когда у человека с такой порывистой натурой, какой обладал Ришар, возникала какая-нибудь идея, она немедленно порождала какую-нибудь другую.

Итак, рассуждал скульптор, он возьмется задело и создаст статую Веледы, благодаря которой вновь одержит победу на выставке.

Предвкушая грядущий успех, Ришар внимательно приглядывался к Юберте. Вследствие снедавшей ее тоски девушка уже лишилась пышных форм, ни в коей мере не позволявших ей походить на друидскую жрицу.

Теперь из нее могла получиться превосходная Веледа.

Ришар немедленно поделился с Беляночкой своим планом.

Юберта была слишком невежественной, чтобы понять художественные термины, которыми пользовался скульптор для обозначения прелестей, призванных принести ему успех, но, как только она выяснила, какое одеяние требуется для роли Веледы, ее стыдливая натура восстала; сначала решительно, а затем возмущенно девушка отвергла предложение скульптора.

Для этой честной и открытой души, еще не испорченной уловками художников, публичный показ ее тела был чудовищным унижением.

И тут буря, давно назревавшая в сердце Ришара, грянула во всей своей ярости.

Да, он совершил плохой поступок и сделал глупость; эта очевидная истина, которую скульптор до сих пор отказывался признать, привела его в дурное расположение духа, и он рассердился на самого себя, а бремя этой досады пало на Юберту.

С бесподобной непосредственностью, свойственной эгоистам, он принялся осыпать упреками девушку, которую сам же выманил из родного дома, воспользовавшись ее минутным ослеплением, однако он не постеснялся возложить на свою подругу всю ответственность за связь, которая должна была, по его словам, сковать его жизнь, охладить его творческий дух и к тому же истощить источник его вдохновения.

Пока он говорил это, Юберта растерянно смотрела на него; она слушала его безмолвно и неподвижно и время от времени проводила рукой по своему лбу, как бы убеждаясь, что еще жива и все происходящее не привиделось ей во сне.

Ришар не стал, впрочем, ждать ответа девушки и вышел из мастерской, сильно хлопнув дверью.

Стоило ему немного пройтись по улице, как его лицо прояснилось. Дышать свежим воздухом, наслаждаться окружающими звуками и движением, ощущать собственную жизнь, бежать прочь от тоски, которая, как он на миг испугался, может перекинуться на него, — вот и все, чего скульптор желал в глубине души.

С этого дня Ришар вновь превратился в прежнего капитана «Чайки».

Он опять стал встречаться со своими давними друзьями и вернулся к былым привычкам: поздно вставал, уходил из дома и возвращался далеко за полночь.

В первые дни, возвращаясь, он открывал дверь своей квартиры с некоторой опаской, ожидая, что Юберта встретит его слезами, капризами и упреками. Однако, к его великому удивлению, она не говорила ему ни слова о его длительных отлучках. Подобное безразличие несколько задело самолюбие скульптора, но, с другой стороны, оно столь превосходно сочеталось с его любовью к независимости, что, хотя в глубине души Ришар затаил обиду на подругу, он притворился, что не обратил на него внимания.

Следует объяснить, по какой причине Юберта пришла к подобной безропотности, столь необычайной в ее положении.

Некий полководец, знавший толк в храбрости, говаривал: «Такой-то был храбрецом тогда-то». Эти слова, относящиеся к мужской смелости, столь же справедливы для женской добродетели.

Природа не создает ничего совершенного — сколь бы искренней ни была эта добродетель, она может на миг поддаться присущим ей человеческим слабостям, и при этом не перестает быть добродетелью. Минутная слабость не может взять верх над добродетелью; самое глубокое здравомыслие, самая большая добропорядочность прекрасно знают тот час, когда они склонялись к земле, как дерево, стонущее под порывом бури.

Если этим чувствам достало счастья, чтобы искушение не подстерегало их в такой час, им удается устоять; они могут благодарить за это Бога, но им не следует кичиться своей победой, ибо, пока верхушка дерева гнулась от урагана, вражеская рука вела подкоп под его корни и, вместо того чтобы выпрямиться, дерево упало на землю.

Юберта не была столь удачливой: подобно несчастному дереву, на которое обрушилась буря, она сгибалась до тех пор, пока не сломалась, и Ришар смог взять власть над девушкой в тот миг, когда она уже не принадлежала себе, оказавшись во власти отчаяния.

Когда Юберта более хладнокровно посмотрела на то, что с ней случилось, она тотчас же стала проклинать свою беду и первой ее мыслью было искупить собственную вину смертью. Лишь две причины совершенно разного свойства удержали ее от этого шага. Во-первых, она ни за что не хотела, чтобы из-за ее злой доли погиб Валентин, о котором Беляночка, с тех пор как она принадлежала другому, думала со странным для нее самой волнением. Во-вторых, обещания, на которые не скупился Ришар, позволяли ей надеяться, что наступит день, когда совершенная ею ошибка будет исправлена, и это станет последней радостью, которую она обязана была доставить своему несчастному деду. Поэтому Юберта превозмогла свое отвращение и согласилась остаться с Ришаром; она пошла на сожительство с ним, в ожидании того, когда они вступят в брак, а это, по уверению скульптора, должно было произойти, как только ему удалось бы соблюсти необходимые формальности.

Однако, когда Юберта принесла себя в жертву, она убедилась, что переоценила свои силы; тогда же ее охватила тоска, о которой уже упоминалось.

Нельзя сказать, что она ненавидела Ришара; напротив, ей бы хотелось его любить. Она удивилась, а затем пришла в негодование, когда обнаружила, что ее сердце противится ее воле; девушка попыталась бороться с собственным сердцем, но ей никак не удалось его обуздать. Привлекательные, как ей казалось раньше, качества Ришара каждый день улетучивались у нее на глазах, подобно тому как гаснут звезды, когда солнце появляется на горизонте; это светило, от лучей которого бледнело небо, было неким ликом, который вставал перед ней, словно призрак, наполняя ее одновременно болью и тревогой: болью, поскольку она уже не надеялась увидеть его на этом свете; тревогой, поскольку любовник столько раз повторял Юберте, будто она является его женой перед Богом и их союзу не хватает лишь освящения, придуманного людьми, что она считала пришедшую ей в голову мысль преступлением.

Беляночка надеялась, что, когда она выйдет замуж и сможет по праву позволить себе развлечения, от которых была вынуждена отказываться из-за своего двусмысленного положения, она обретет энергию, которая ей была необходима для того, чтобы преодолеть отвращение к Ришару и забыть о влечении к его бывшему другу, в чем она не решалась себе признаться.

Однако время шло, и чувство скульптора к рыбачке охладело; он больше не заговаривал о том, что надо узаконить узы, которые связывали его с соблазненной им девушкой, а когда она осмеливалась робко напомнить ему о том, что было для нее последней надеждой, Ришар отвечал:

— Нам незачем спешить!

Этот ответ окончательно привел Юберту в отчаяние; ее душа, сожалевшая о прошлом, разочарованная в настоящем и страшившаяся будущего, изведала все муки, какие только можно испытать.

Беляночка была и слишком мягкой и слишком гордой, чтобы жаловаться; она стала плакать, все больше погружаясь в скорбь, которую ничто не могло рассеять (как нам известно, Ришар почти все время оставлял свою подругу одну).

Одиночество привлекательно для скорбящих сердец, но в нем также таится немало опасностей.

Предавшись мечтаниям, Юберта вновь увидела знакомый образ, появление которого заставило ее вздрогнуть; она погрузилась в его созерцание — это стало ее единственным утешением; мало-помалу девушка осмелела и начала называть этот призрак по имени, так что тень приняла ясные очертания; затем она стала заходить в комнату Валентина, где не была с того самого дня, как поселилась на улице Сен-Сабена; ей казалось, что в этом тесном помещении ей дышится легче, чем в просторной мастерской, и в стенах, где жил Валентин, ее сожаления становятся менее тягостными; она испытывала необычайно сладостное ощущение, прикасаясь к вещам, которые трогал он; когда она плакала на подушке, некогда впитавшей влагу его рыданий, слезы, катившиеся из ее глаз, были менее горькими и обжигающими; как-то раз Беляночка весь день склеивала обломки разбитой статуэтки, и этот день пролетел тихо и незаметно; она ощущала неимоверное облегчение в этом поклонении реликвиям прошлого, занимающем столь большое место в религии памяти; в то же время она невольно начала сравнивать человека, о любви которого даже не подозревала, с человеком, чья прихоть сыграла столь роковую роль в ее судьбе; она поднимала глаза к Небесам и спрашивала с почтительным упреком:

— Боже! Почему же этот, а не тот?

В этот день Юберта поняла, что несомненно погибнет, если с помощью решительных мер не избавится от страстного чувства, поселившегося в ее сердце.

Выйдя из комнаты Валентина, она закрыла за собой дверь и выбросила ключ во дворик, куда выходили застекленная дверь, заменявшая окно в комнате молодого ювелира, и широкие окна, через которые свет проникал в мастерскую.

У девушки был только один способ остаться порядочной, сохранить душевную чистоту и верность по отношению к Ришару, несмотря на его вину перед ней: ей надо было найти забвение в своем горе, и она решила добиться этого любой ценой.

Она не стала ложиться спать, дождалась Ришара и заявила ему, что завтра же отправится вместе с ним на танцы, куда он так хотел ее отвести.

Скульптор воспринял эту новость с глубоким удовлетворением, ибо похищение внучки рыбака из Ла-Варенны и сопутствовавшие этому обстоятельства наделали много шума среди любителей гребного спорта. У бывшего капитана «Чайки» то и дело спрашивали, почему он не приводит свою новую подругу на собрания экипажей верхнего течения Сены, и подшучивали над его ревностью — то был несправедливый упрек, так как скульптор скорее предпочитал хвастаться своей любовницей, нежели в одиночестве любоваться своим сокровищем, коль скоро это сокровище было молодой и красивой женщиной.

На следующее утро Юберта отправилась за провизией; завернув за угол улицы Предместья Сент-Антуан и выйдя на Шаронскую улицу, она неожиданно столкнулась с Матьё-паромщиком.

Беляночка вздрогнула; при виде Матьё она бросилась ему навстречу, тут же вспомнив о своем деде.

Однако паромщик отвернулся, сделав вид, что не заметил ее, и направился дальше.

Это презрение к ней отозвалось в сердце Юберты болью, но она не отступила и схватила паромщика за руку.

— Матьё, скажите пожалуйста, как дела у моего дедушки! — взмолилась Беляночка.

— Хороши они или плохи, не все ли равно, — отвечал селянин, пытаясь вырвать свою руку, — по-моему, ты уже доказала, что тебе нет до этого никакого дела.

— О! Я умоляю вас, Матьё, ответьте, — продолжала упрашивать его Юберта, — вы так добры и отзывчивы: хотя вы и сами бедны, ни один нищий не отошел от вашей двери с пустыми руками; не откажите же в милостыне словом той, что просит ее у вас со смирением и раскаянием и сердце!

Отчаяние, написанное на лице девушки, по-видимому, тронуло паромщика.

— Эх, Юберта, Юберта, — произнес он уже более мягко, — ты была украшением нашего полуострова, как же ты могла так быстро стать его позором?

Услышав этот упрек, Юберта опустила голову.

— Бывает, что родители противятся шашням дочери, а она все равно хочет выйти замуж за своего дружка — это еще можно понять, но как же тебя, Юберта, угораздило влюбиться в развратника?

— Он на мне женится, Матьё. Матьё пожал плечами.

— Постарайся его поторопить, — с явной насмешкой произнес паромщик, — если он промедлит, ему придется отложить свадьбу на полгода.

— Почему?

— Да потому, что ты будешь в трауре, черт возьми!

— В трауре?.. Ах! Дедушка, мой бедный дедушка!

— Еще бы! Видишь ли, Юберта, слезы, что мы проливаем над покойницами, которые были честными женщинами, это, в конце концов, всего лишь вода, но, если наши дети творят то, что сделала ты, мы плачем кровью!

— О Боже мой, Боже мой!

— Франсуа еще держится, старается не показывать, что ему плохо, но все видят, что он еле жив. Старик по-прежнему продолжает расставлять свои снасти, чтобы позлить наших буржуа, а тем никак не удается обнаружить места, где он их забрасывает, но он делает все так медленно, с таким трудом управляется с веслами, которые когда-то казались в его руках легче перышка, что сразу становится ясно: смерть уже дышит ему в затылок. Слушай, когда я вижу, как, повесив голову, он плывет по реке, бледный и худой как мертвец, или когда он, бедняга, опустив глаза, словно чего-то стыдится, проходит мимо, я не могу удержаться от слез, иначе моя голова могла бы лопнуть, как переполненная бочка. Ах, если бы не господин Валентин…

— Господин Валентин, Матьё! Что ты такое говоришь?

— Я говорю, что, если бы этот добрый малый не утешал Франсуа, старик давно бы отправился на тот свет… Ах, у парня просто золотое сердце, не то, что у того обманщика, который прикидывался простым рабочим…

— Стало быть, господин Валентин живет в Ла-Варенне?

— Конечно, нет, но он бывает там по три-четыре раза в неделю, и тогда бедный старик немного оживает. Они уходят в дом и сидят там взаперти; моя жена даже слышала однажды, проходя мимо вашей хижины, как они оба рыдали… Эх, Юберта, будь ты чуть-чуть умнее, ты нашла бы себе прекрасного мужа, и тебе не пришлось бы швырять свой свадебный убор из флёрдоранжа на ветер, который пригнал в наши края эти окаянные лодки, чтоб их черти забрали!

— Валентин! Значит, он любил меня?.. О Боже мой, Боже мой, что вы такое говорите, Матьё?

— Любил он тебя или не любил, дочка, теперь уже все равно. Правильное решение лучше напрасных сожалений; думай сейчас только об одном: если ты хочешь, чтобы твой дед благословил тебя перед смертью, нужно поторопиться, а не то будет поздно.

— Ах, Матьё, — вскричала Юберта, лицо которой внезапно раскраснелось, а глаза засверкали, — не сегодня, так завтра я пообещаю дедушке, что скоро смогу заслужить его прощение, либо сойду в могилу раньше, чем он!

Попрощавшись с паромщиком, девушка поспешила на улицу Сен-Сабена.

Хотя утро уже было в разгаре, Ришар, как обычно, еще спал; Юберта разбудила его, когда вошла в спальню, сильно хлопнув дверью. Открыв глаза, скульптор увидел свою любовницу, стоящую у его постели; она вся дрожала и смотрела на него блуждающим взглядом.

— Что с тобой? — чуть ли не испуганно воскликнул он.

— Ришар, дедушка при смерти.

— Черт возьми! Черт возьми! Бедный папаша Горемыка, какая жалость! Ведь хотя мы в последний раз расстались, не подав друг другу руки, я признаю, что это был славный старик и что он здорово орудовал веслами. Слушай, — продолжал скульптор с добродушием, граничившим у него с растроганностью, — если твой дед заболел, значит, он не может рыбачить, а если он не будет рыбачить, деньги перестанут течь в его карман. В его хижине всегда больше пахло рыбой, чем достатком. Я поспешу закончить модель для пары подсвечников, которую мне заказали, и ты сможешь послать своему деду немного денег, так чтобы он не догадался, что они от тебя.

— Ришар, ему нужны не деньги.

— Я понимаю, лучше было бы помочь старику скинуть лет двадцать, но, ей-Богу, ты же не можешь требовать от меня, чтобы я сотворил чудо.

— Исполни свой долг, как порядочный человек, Ришар, и будь что будет. Может быть, это продлит дедушке жизнь; во всяком случае мы не будем мучиться угрызениями совести, считая, что свели его в могилу.

— Перестань! — вскричал скульптор с горячностью, в которой никогда не испытывают недостатка те, у кого нечиста совесть. — Ты сейчас опять примешься ныть по поводу брачного благословения?

— Ришар, ты же поклялся мне честью, что я стану твоей женой.

— А разве это не так? Что тебе дадут четыре латинских слова, которые пробормочет над нашими головами священник?

— Право преклонить колени у смертного одра моего единственного родного человека.

— Это чистое ребячество, и я не настолько глуп, чтобы принять в этом участие. Брак — это «De profundis» note 3 любви, а я хочу любить тебя всегда; да, я дал эту клятву и собираюсь ее сдержать — я дорожу ей, ибо чувствовал бы себя подлецом, если бы бросил тебя.

— Ришар, — продолжала Юберта, вставая перед любовником на колени и умоляюще складывая руки, — сама я придаю этому так мало значения, что, если бы дело было только во мне, я не пыталась бы получить это утешение, досаждая тебе своей просьбой, но речь идет о моем деде, который заботился обо мне с самого моего детства, о несчастном старике, вся жизнь которого страшно исковеркана. Ришар! Ришар! Я заклинаю тебя: не отказывай мне в этой просьбе, назови меня своей женой перед Богом и людьми, как ты обещал, а я клянусь, что в этом качестве не буду для тебя слишком тяжелой обузой.

— Нет и еще раз нет: я не пойду на поводу у твоей прихоти. Если мы свяжем себя по рукам и ногам, то возненавидим друг друга уже через месяц! Особенно я, ведь когда я чувствую на своей шее цепь, мне хочется разорвать ее. Нет, нет, Юберта, давай лучше будем ворковать, как голубки, пока сохранятся наши перышки, но ни в коем случае не следует любить друг друга по воле закона. Что до меня, я никогда на это не соглашусь.

— Даже если это будет стоить жизни не только старику, но и его внучке, не так ли? — холодно, гордо и почти спокойно произнесла Юберта, вставая.

— А ты что, тоже заболела? Не сбегать ли за доктором, не позвать ли священника?

— Дай Бог, чтобы я заболела! — печально сказала Юберта. — Может быть, болезнь избавит меня от последних угрызений совести.

Ришар лишь рассмеялся в ответ.

Скульптор был очень рад, что Юберта дала ему повод свести их разговор к шутливому тону, который больше всего устраивал его, поскольку таким образом он мог легко выйти из неловкого положения. Молодой человек принялся осыпать Беляночку язвительными замечаниями и шутовскими насмешками.

Однако девушка, казалось, не слышала его.

Между тем на Ришара произвело впечатление то выражение, с каким Юберта произнесла свое мрачное пожелание; как у всех эгоистов, озлобленность его была недейственной; он отказывался пожертвовать свободой ради счастья своей возлюбленной, но очень бы огорчился, если бы с ней случилась беда; поэтому он сдержался и стал вести себя по отношению к ней любезно и приветливо; несмотря на то что девушка не обращала внимания на его попытки к сближению и отвергла предложение помочь старику, он остался в мастерской и целый день прилежно трудился над подсвечниками.

Юберта же весь день была угрюмой и задумчивой.

Это молчание не насторожило Ришара, так как он приписал его беспокойству девушки по поводу болезни папаши Горемыки; между тем наступил вечер, и, устав от своего непривычного усердия, скульптор почувствовал потребность прогуляться, чтобы развеять печали минувшего дня.

Обернув свою модель влажным полотном и убрав орудия труда, Ришар слегка поколебался и спросил Юберту:

— Ну что, пойдем на танцы?

— Нет, нет, в другой раз, — ответила она, — сходи туда один.

— Я не настаиваю, ведь я чувствую, что не следует плясать, когда бедный старик прикован к постели и страдает, хотя, в конце концов, ему от этого ни холодно, ни горячо, но раз ты не хочешь…

— Я еще раз говорю: не сегодня; ступай же, прощай, прощай, дружок, — сказала Юберта скульптору, который разговаривал с ней, в то же время собираясь выйти из дома.

— Как странно ты со мной прощаешься! Полно, ты же не собираешься опять приставать ко мне со своими глупостями, как утром; послушай, будь благоразумной, и позже, когда мы будем не такими ветреными, то, возможно, подставим наши головы под кропило господина священника, словно новенькое судно, которое спешит выйти на всех парусах в море.

— Да, друг мой, я буду благоразумной, тебе больше не придется на меня жаловаться, будь уверен, я тебе это обещаю.

С этими словами Юберта подошла к своему любовнику ближе, чтобы он поцеловал ее в лоб; затем он ушел, на вид чрезвычайно довольный полученным заверением.

Как только он вышел за порог мастерской, Юберта опустилась на колени перед стулом, на котором она только что сидела, и залилась горькими слезами.

Когда она поднялась с колен, было уже совсем темно; девушка направилась в комнату Валентина.

Но лишь когда Беляночка стала шарить рукой по двери в поисках ключа, она вспомнила, что выбросила его.

В тот же миг ей почудилось, что кто-то, крадучись, ходит по комнате.

Она спросила, кто там, но ответа не последовало.

Юберта пребывала в таком расположении духа, что ее трудно было напугать; она зажгла свет и отправилась искать ключ.

Лишь эта комната во всей квартире выходила на дворик, о котором мы упоминали; чтобы попасть туда, Беляночке пришлось выйти из мастерской, достичь конца прохода, ведущего к дому, и открыть калитку, которая вела из этого прохода во двор, — на все это ей потребовалось несколько минут.

Когда Юберта, прикрывая рукой свечу, чтобы ее не задуло ветром, вошла во двор, первое, что бросилось ей в глаза, был ключ, блестевший на траве, которая пробилась среди каменных плит.

Схватив ключ, Беляночка быстро вернулась домой; она не заметила, что привратник и его жена, обратившие внимание на волнение девушки, изумленно смотрят на нее из своей каморки.

Теперь Юберта могла войти в комнату Валентина.

Распахнув дверь, девушка с удивлением обнаружила, что маленькая комната, легко охватываемая одним взглядом, была пуста, все вещи стояли на своих местах, порядок нигде не был нарушен, даже на занавесках сохранились сборки, которые она сделала в первые дни своего одиночества, когда наводить чистоту в комнате, где жил молодой ювелир, доставляло ей особенное удовольствие.

Однако, не успела она сделать и шага, как попятилась с испуганным криком.

Юберта заметила на полу статуэтку «Братство», которую она с таким трудом собрала из обломков и склеила, а затем с чрезвычайной осторожностью поставила на мраморный камин; теперь же скульптура снова была разбита на мелкие куски.

Подойдя ближе, Юберта тотчас же убедилась, что это произошло отнюдь не случайно: гипсовая статуэтка была буквально стерта в порошок, словно ее нарочно топтали ногами, чтобы она не воплотилась вновь.

— Ах! — воскликнула девушка. — Он здесь, он здесь; это правда, и он, конечно, знает, что произошло; может быть, он слышал наш утренний разговор. Бог говорит мне, что грешница должна принести себя в жертву, чтобы невинные души не страдали по ее вине.

С этими словами Юберта лихорадочно приступила к необычным приготовлениям.

Она тщательно заделала все отверстия и щели, через которые в комнату мог просочиться воздух, закупорила дымоход, заперла на засов застекленную дверь, выходившую во двор, а затем положила в печь большое количество угля и подожгла его.

Когда основание угольной пирамиды начало окрашиваться в алый цвет и во все стороны полетели сверкающие искорки, Юберта заперла дверь, ведущую в мастерскую, как прежде закрыла дверь во двор, и, едва она возвела эту последнюю преграду между собой и жизнью, печальная улыбка промелькнула на ее губах.

Она решила, что последние свои мысли вправе посвятить человеку, о любви которого ей стало известно слишком поздно.

Юберта поправила свой убогий наряд, тщательно расчесала перед зеркалом Валентина свои роскошные волосы и легла на кровать молодого человека.

Затем, шепча целую молитву, наверное прощальные слова любви, она закрыла глаза и стала ждать смерти, которую должны были быстро принести ей ядовитые испарения, уже наполнявшие тесную комнату.

XX. ЕЩЕ ОДНО ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ТОГО, ЧТО НА ЭТОМ СВЕТЕ НЕТ СПРАВЕДЛИВОСТИ.

Ришар был крайне удивлен, не получив вне дома удовольствие от привычных забав, на которое ему давал право рассчитывать его большой опыт.

Едва он переступил порог танцевального зала, как у него уже обнаружилась раздражительность. По его мнению, масляные лампы коптили, бросали на все зеленоватый свет, а корнет-а-пистон — новый инструмент, в ту пору только-только приобретавший известность, — жутко резал слух. В ответ на назойливые приветствия завсегдатаев этого места, считавших своим долгом поздороваться с такой важной персоной, как бывший капитан «Чайки», Ришар лишь корчил недовольные гримасы и бормотал нечто малоприятное.

Впрочем, у скульптора хватило ума понять одно: виной тому, что все ему казалось омерзительным, было его собственное дурное настроение, охватившее его в заведении, которое ему приходилось бранить. Он решил развеять это дурное настроение с помощью танцев и занял место в кадрили, но и это ему не помогло. Молодой человек старательно выполнял фигуры и позы, напоминавшие прыжки грядущего канкана, но его танец был как никогда неловким и невыразительным, колени дрожали, а ноги цеплялись одна за другую; к тому же навязчивые мысли то и дело парализовывали его движения, мешая доводить до конца сносно начатые па: он замирал с поднятой ногой, в причудливом положении, в то время как его лицо хранило серьезное и озабоченное выражение, странным образом не вязавшееся с тем, как двигались его конечности.

Тогда Ришар подумал, что ему, возможно, удастся утопить на дне бокала ту смутную тревогу, которую он позднее назовет предчувствием.

Он принялся осушать одну за одной, без передышки, вызывая всеобщее восхищение, дюжину гигантских кружек емкостью около полулитра, которые гребцы прозвали бакенами; аплодисменты зрителей польстили самолюбию бывшего капитана, но не избавили его от беспокойства, которое он испытывал; вино затуманило его разум, но не сделало радужными мысли, разрушавшие безмятежное спокойствие, обычно царившее в его голове; эти мысли, напротив, становились все более и более мрачными.

В звоне стаканов ему чудился жалобный голос Юберты, а также ее зловещее пожелание, которым завершилась их утренняя беседа.

Если верить тому, что впоследствии Ришар рассказывал, то фиолетовые пятна от пролитого вина на скатерти напоминали ему ярко-красный цвет крови.

Молодой человек встал и направился к выходу, хотя столь ранний уход был отнюдь не в его правилах; в ответ на дружный протест собутыльников он заявил, что ему пора идти домой.

Когда Ришар вышел на улицу, его навязчивая тревога усилилась и он невольно ускорил шаг.

Подойдя к дому на улице Сен-Сабена, он с немалым удивлением заметил, что ни привратника, ни его жены нет в их каморке.

Он постучал в дверь своей квартиры, но ему никто не ответил; сердце Ришара сжалось, и он попытался, разбежавшись, выбить дверь. Это ему не удалось, но тут же молодого человека осенила другая мысль, и он направился во дворик.

К великому его изумлению, дверь в квартиру со стороны двора была открыта.

Войдя туда, он увидел, что из комнаты Валентина исходит яркий свет, очертивший на стене, которая была обращена к квартире, красноватый прямоугольник, и в нем виднелся силуэт человека, расхаживавшего взад и вперед.

Яростный гнев и ревность, тотчас же охватившие скульптора, заставили его забыть о своих мрачных предчувствиях — упорное молчание Юберты и присутствие в пустовавшей комнате постороннего человека явно указывали на измену.

Неясный страх, который только что испытывал Ришар, сменился жаждой мести, и он устремился навстречу тем, кого считал виновными.

И тут на пороге появился мужчина, очевидно услышавший шаги во дворе, вымощенном камнем. Ришар узнал в нем Валентина.

— Вы, конечно, меня не ждали! — вскричал любовник Юберты, охваченный неистовой яростью.

— Напротив, я ждал тебя, — ответил Валентин взволнованным голосом, в котором, невзирая на напускное спокойствие ювелира, не вязавшееся с его потрясенным видом, сквозила угроза, — я ждал тебя; иди же, посмотри на то, что ты натворил!

С этими словами Валентин схватил своего бывшего друга за руку, потащил его в комнату и подвел к кровати.

На постели лежала неподвижная, мертвенно-бледная Юберта с побелевшими губами и закрытыми глазами, обведенными синеватыми кругами.

— Великий Боже! — воскликнул Ришар. — Ей требуется помощь.

Он хотел было броситься к своей любовнице, но рука Валентина, эта тонкая, изящная и слабая, почти женская ручка, которая внезапно, казалось, обрела стальные мускулы, удержала его.

— Ах! — с горечью сказал ювелир. — Неужели ты думаешь, что я дожидался твоих советов, прежде чем сделать все, что в человеческих силах, чтобы вернуть Юберту к жизни.

— Надо хотя бы позвать врача, позвать врача!

— Он сейчас придет, но будет слишком поздно! Ты убил ее, Ришар, ты убил ее; смотри, подлец, она уже мертва!

— Этого не может быть! — вскричал скульптор, став таким же бледным, как лежавшая девушка. — Нет, этого не может быть! Смотри, ее рука еще совсем теплая.

Потянувшись, он дотронулся до руки Юберты, безжизненно свисавшей вниз.

— Ришар, — воскликнул Валентин, — я запрещаю тебе прикасаться к этой женщине.

— Запрещаешь?

— Помнишь ту ночь на берегу Марны, когда ты похитил Юберту у деда? Ты оттолкнул меня, когда я хотел прийти ей на помощь; ты сказал мне: «Это моя любовница». Тогда Юберта была еще жива; теперь, когда она умерла, я запрещаю тебе осквернять ее своим прикосновением.

— Валентин, Валентин, — произнес скульптор, изо всех сил пытаясь сдержать свой гнев, — ты бредишь, у тебя помутился разум, опомнись!

— Смерть избавила ее от всех страданий, самым мучительным из которых было принадлежать тебе.

— Валентин!

— Посмей теперь попросить Бога вернуть Юберту, того самого Бога, перед которым ты постыдился назвать ее своей женой.

— Валентин, ты оскорбляешь меня, невзирая на мое горе, но берегись!

— Вот как! Ты считаешь правду оскорблением? Тем лучше, это облегчает мне задачу, Ришар. Ты думал, что, раз меня сломило постигшее нас с Юбертой несчастье, я перестал о ней думать и разлюбил ее; ты думал, что, раз она осталась без защиты и поддержки, ты теперь можешь вести себя по отношению к ней как угодно подло и трусливо.

— Валентин, — вскричал скульптор, покраснев от гнева, — мое терпение скоро лопнет, берегись, берегись!

— Я терпел два месяца, а тебе придется потерпеть еще несколько секунд. Да, я здесь уже два месяца, — продолжал он, указывая на соседний дом, смутно видневшийся в темноте, — я ни разу не говорил с Юбертой, но видел ее время от времени и читал на ее лице огорчения, которые ты ей доставлял. Я делил с ней все мучения и тревоги, которые ты ей причинял. Я видел, как она бледнеет и худеет с каждым днем… я видел, как она подходит все ближе к краю могилы, которую ты уготовил ей при жизни… И все же я продолжал ждать, говоря себе: «Нет, человек может взбунтоваться против тех, кто его притесняет, либо против досаждающих ему врагов, но он не способен убить несчастное создание, повинное лишь в любви к нему; никто не способен на такое злодеяние, особенно, если мужчина поклялся сделать свою подругу счастливой. Нет, Ришар сжалится над ней…» И вот как ты пожалел ее!

— Разве я мог вообразить, что ей взбредет такое в голову?..

— Ты не думал, что она предпочтет умереть, нежели жить в бесчестье? В самом деле, Ришар, ты не мог этого предположить; ты прав, но я, тот, кто знал, какое благородное сердце бьется в груди этой бедной девочки, я должен был давно прийти к ней и сказать: «Вам следует как можно скорее уйти от презренного негодяя, который обманул вас; не переживайте и держите выше голову — вот рука порядочного человека, вы можете на нее опереться».

Казалось, Валентин забыл о присутствии Ришара; он продолжал говорить, как бы размышляя вслух:

— Ах! Это правда, это чистая правда!.. Если бы я так поступил, Юберта осталась бы жива и мы сейчас слышали бы ее голос… О Боже мой, Боже мой, как мне плохо!..

В порыве отчаяния молодой человек устремился к телу девушки, заключил его в объятья и принялся осыпать лицо Юберты поцелуями, в то же время яростно проклиная ее обидчика.

Каким бы черствым ни было сердце Ришара, сколь бы унизительной ни была сейчас его роль, он был потрясен и крупные слезы катились по его щекам.

Внезапно Валентин резко поднялся и вскричал:

— Теперь ты понимаешь, Ришар, что я хочу лишь одного — отомстить за Юберту?

— Хорошо, — ответил скульптор, — завтра я буду в твоем распоряжении.

— Завтра?.. О чем ты говоришь?.. Завтра, безумец?.. Да разве я знаю, доживу ли до завтра… и захочет ли Бог, чтобы завтра взошло солнце и осветило землю, на которой ее больше нет?.. Нет, не завтра, а немедленно.

— Где же мы будем драться, безумец?

— Здесь, возле тела покойной.

— Помилуй! Я ни за что не соглашусь на такой поединок.

— Ты будешь драться, потому что я тебя заставлю.

— Каким образом?

— Я заставлю тебя, повторяя, что ты трус!

— Трус!

— А если этого недостаточно, я готов плюнуть тебе в лицо.

— Черт побери! Ты, наконец, замолчишь? — вскричал скульптор и так сильно толкнул приблизившегося к нему Валентина, что тот упал на кровать.

— Да, жалкий трус! — продолжал ювелир. — Ты пользуешься тем, что наши силы неравны и я безоружен; это меня не удивляет — разве ты уже не сделал себе щит из моей любви и моего уважения к Юберте? Трус, трус, трус!

С этими словами Валентин погрозил скульптору кулаком.

Глаза Ришара засверкали, и лицо исказилось от гнева.

— Хорошо, — сказал он, — давай драться; я, в свою очередь, клянусь, что скоро в этой комнате будет два трупа. Я схожу за оружием и вернусь через несколько минут.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Оружие? — воскликнул Валентин, останавливая скульптора. — Ах, да, господин художник может убивать только по правилам; к тому же ты привык обращаться с оружием и не прочь воспользоваться своим преимуществом. Нет, я — простой мастеровой и буду драться с помощью того, что попадется мне под руку; закрой только дверь во двор!

— Как хочешь! — вскричал Ришар. — В таком случае, я возьму кузнечный молот, чтобы размозжить тебе голову. Ты поплатишься за свои оскорбления!

Ришар направился к двери, а Валентин тем временем сходил в мастерскую, вернулся оттуда с длинным и острым железным циркулем, каким обычно пользуются плотники, и тщетно пытался разломать его.

— Дай его мне, — сказал Ришар, нетерпеливо выхватывая циркуль из рук Валентина, — побереги свои силы, они тебе сейчас потребуются.

Перевернув циркуль, он покрутил его в руках и разделил надвое в месте соединения двух ножек, в результате чего появилось два кинжала, длина каждого из которых составляла примерно шесть дюймов.

— Выбирай, — сказал Ришар, — и давай поспешим; теперь мне не терпится убить тебя, Валентин!

Валентин схватил клинок, который протягивал ему бывший друг, и бросил последний взгляд на Юберту.

Между тем скульптор обернул свое запястье носовым платком, закрепил оружие в одной из складок платка и принял оборонительную позу.

— Ну же, иди сюда, — произнес он, — и пусть твоя кровь падет на твою голову! Ты сам этого хотел!

Валентин ничего не ответил — его взгляд был по-прежнему прикован к покойной.

— Скоро я отомщу за тебя, Юберта, либо последую за тобой, — прошептал он.

Затем он обернулся и приготовился к бою, не принимая никаких мер предосторожности, к которым прибегнул скульптор.

Ришар стоял спиной к кровати — с таким же расчетом, как он тщательно закреплял свое оружие, он выбрал это место: свеча стояла у изголовья Юберты, свет бил Валентину в глаза, тогда как сам скульптор оставался в тени.

Возможно, он также не хотел видеть тела девушки — единственного свидетеля этой страшной дуэли.

Как бы то ни было, было ясно, что Ришар, подобно его бывшему другу, решил драться не на жизнь, а на смерть.

Ноги противников соприкасались, и стальные клинки находились всего лишь в двух дюймах друг от друга; их схватка, как это бывает во всех схватках мужчин, началась с поединка глаз — каждый стремился пронзить соперника взглядом, прежде чем проткнуть ему грудь оружием.

Рассчитывая на свою физическую силу в рукопашном бою, Ришар хотел броситься на Валентина, но тот стремительно приблизил острие циркуля к его лицу. Скульптор отскочил назад, но недостаточно быстро — он почувствовал, что стальной наконечник оцарапал его лицо и по нему потекла кровь.

Он занял прежнюю позицию и попытался с помощью резких неожиданных выпадов сбить противника с толку.

Однако Валентин был легким и проворным. Отражая удары обеими руками, он ловко увертывался от клинка неприятеля, в то время как скульптор снова почувствовал укол циркуля — теперь на плече.

Испытывая стыд от того, что не может справиться с человеком, которого он до сих пор считал слабым как ребенок, Ришар еще больше рассвирепел, но эта ярость отнюдь не ослепила его.

Он решил прибегнуть к первоначальной тактике и стал выжидать благоприятной минуты, чтобы, не раздумывая, ринуться на противника.

Валентин разгадал этот замысел, как будто страстное желание отомстить за Юберту наделило его даром ясновидения.

Проявив сноровку опытного борца, он не только избегал смертельных объятий врага, но и сумел, схватив скульптора за ногу, повалить его на спину.

Только спинка кровати помешала Ришару упасть на пол.

Воспользовавшись своим преимуществом, Валентин немедленно схватил неприятеля и сжал его в своих объятиях.

Таким образом, рука, в которой скульптор держал оружие, оказалась зажатой между телами противников и была не в состоянии пошевелиться.

Валентин поднял клинок над головой соперника, собираясь пронзить его грудь.

Несмотря на свои отчаянные усилия, Ришар был обречен, но поднятая рука ювелира неожиданно застыла в воздухе.

Бросив взгляд на Юберту, Валентин увидел, что она открыла глаза и наблюдает за поединком, не понимая, что происходит.

Холодный пот заструился по его лицу; его волосы встали дыбом, и циркуль выпал из рук; ему показалось, что Юберта, бледная как полотно, с безумным взглядом, сделала какой-то жест и открыла рот, тщетно пытаясь что-то сказать; это жуткое видение заставило Валентина попятиться.

Вскоре он снова обрел голос, но лишь для того, чтобы испустить страшный крик — клинок соперника пронзил его грудь.

В ответ на крик Валентина раздался другой, слабый, невнятный и мучительный вопль.

Ришар оглянулся — ему почудилось, что кричала Юберта.

Однако глаза девушки были закрыты, а губы сжаты — должно быть, Валентину померещилось, что она жива.

Шум упавшего на пол тела заставил Ришара обернуться.

Скульптор отбросил циркуль и судорожно схватился за голову.

Он посмотрел сначала на тело Юберты, казавшееся неподвижным трупом, а затем перевел взгляд на Валентина, бившегося в агонии у его ног.

И тогда с ревом еще более страшным, чем предсмертные судороги Валентина и неподвижность Юберты, он бросился из комнаты, крича:

— Я убил их! Я убил их!

Между тем в комнате, где скульптор оставил свои жертвы, происходило нечто странное: молодой человек приближался к смерти, а девушка возвращалась к жизни.

Валентин и в самом деле не ошибся: Юберта открывала глаза и приходила в движение.

Удушье девушки продолжалось не настолько долго, чтобы окончательно ее убить.

Свежий воздух, проникавший в комнату со двора и из мастерской, сделал то, чего не удалось неумелому Валентину, несмотря на все его старания: парализованные легкие Юберты мало-помалу заработали, кровь вновь заструилась по жилам, и артерии начали пульсировать, но это возрождение шло так медленно, что Ришар не успел его заметить.

Однако постепенно признаки жизни становились более явными — веки Юберты открылись, и тусклый безжизненный взгляд стал оживать.

Шум в ее ушах уменьшился, и туман, застилавший глаза, незаметно рассеялся; в то же время к ней вернулось сознание.

Она начала распознавать окружающие предметы и звуки.

Услышав вздох, она приподнялась и увидела Валентина, который лежал на полу, протягивая к ней руки; на его губах застыла кровавая пена.

— Валентин! — пролепетала девушка.

Услышав свое имя из уст той, которую он считал мертвой, молодой человек собрал остатки сил и пополз к ней.

В конце концов его дрожащая рука коснулась руки девушки, и благодаря ее помощи он прислонился к кровати.

— Ах! — пролепетала Юберта. — Валентин, друг мой, что с вами случилось?

Валентин хотел было ответить, но не смог произнести ни слова из-за внутреннего кровотечения; ему лишь удалось разорвать свой сюртук, жилет, рубашку и обнажить рану.

Эта рана, расположенная под самым сердцем, была едва; заметной и напоминала укус пиявки.

Увидев ее, Юберта все поняла, ибо к ней тотчас же вернулась память.

Она соскользнула с кровати, опустилась на колени и прижалась губами к ране друга.

В тот же миг Валентин пробормотал ее имя со вздохом; девушка сразу же почувствовала, какой тяжестью налилась его голова.

Она испуганно подалась назад.

Теперь Валентин лежал с закрытыми глазами, и с его бледных окровавленных губ срывались предсмертные хрипы.

Юберта смотрела на него безумным взглядом, а затем внезапно разразилась нервным, отрывистым, жутким смехом и вскричала:

— Хорошо, что ты соединил нас, Ришар; ты понял, что я люблю одного Валентина, и теперь мы с ним обручены навечно.

XXI. ОФЕЛИЯ.

Когда Ришар вернулся в комнату Валентина вместе с приглашенным им врачом, он вскричал от изумления и в ужасе попятился.

Юберта была жива, а Валентин казался мертвым.

Девушка сидела на полу, прислонившись к кровати, с застывшим взглядом, в котором читалось лихорадочное возбуждение.

Она положила голову Валентина себе на колени и нежно баюкала его, напевая одну из тех колыбельных, что матери поют детям перед сном.

Услышав возглас Ришара, Юберта подняла голову и протянула руку к пришедшим, потревожившим ее покой.

— Тсс! Не будите его! — сказала она сухим, холодным тоном, свойственным безумцам или тем, кто бредит. — Он устал и заснул, и это неудивительно — ему пришлось проделать долгий путь, чтобы встретиться со мной.

Девушка взмахнула рукой, словно пытаясь разогнать туман, мешавший ей узнать вошедших, и продолжала:

— Завтра — наша свадьба; спасибо, что вы пришли; мы ждем лишь моего дедушку, чтобы пойти с ним в церковь. Не волнуйтесь, если он будет задерживаться, я схожу за ним, я знаю дорогу.

Затем она снова запела колыбельную.

Ришар отступал назад, до тех пор пока не наткнулся на обшивку стены; он стоял, прислонившись к ней и схватившись за голову, и старался сдержать рыдания, готовые вырваться из его груди.

Врач первым нарушил тишину.

— Бедное дитя лишилось рассудка, — сказал он, — надо отвезти ее в другое место или хотя бы поместить в соседнюю комнату, чтобы я мог оказать помощь раненому.

Ришар хотел было выполнить пожелание доктора, но у него не хватило духа дотронуться ни до Валентина, ни до Юберты; он опустился на стул и зарыдал.

И тогда вместе с привратником, пришедшим ему на помощь, врач попытался вырвать из рук девушки окровавленное тело ее друга, но она с такой силой стала цепляться за одежду Валентина, что доктор испугался, как бы от этих толчков у умирающего не усилилось кровотечение.

Тогда он решил подыграть бедной девушке, чтобы добиться своего.

— Позвольте же вашему жениху одеться к свадьбе, — сказал он, — и сами тоже оденьтесь, ведь вы не можете пойти в церковь в таком виде.

Юберта кивнула в знак того, что она понимает, о чем просит ее врач, и беспрекословно последовала за ним в мастерскую.

Он вернулся один и закрыл за собой дверь между смежными комнатами, чтобы спокойно перевязать раненого.

Ришар же безмолвно и неподвижно сидел на прежнем месте.

Врач осмотрел рану, но не решился обследовать ее зондом, так как она показалась ему очень опасной. В подобных случаях человеческий организм порой приходит на помощь лекарям — кровь свертывается, и образовавшийся сгусток останавливает кровотечение.

Однако зонд может уничтожить такой сгусток, и тогда больной умирает не от своей раны, а от руки врача.

При этом существует только один способ спасти человека — пустить ему кровь, чтобы дать ей другой выход.

По мере того как кровь Валентина изливалась из вены в тазик, к его телу, которое только что казалось трупом, постепенно возвращалась жизнь.

Наконец, дыхание раненого полностью восстановилось, его глаза открылись, приобрели осмысленное выражение и стали осматривать комнату, явно стараясь кого-то отыскать.

Когда его взгляд упал на Ришара, тот встал со стула и сделал шаг вперед, пробормотав имя своего бывшего друга.

Раненый еще не мог говорить, но его губы шевелились, и на лице читалась явная тревога.

— Юберта там, — сказал Ришар, указывая на дверь мастерской, — она спасена.

Валентин вздохнул, и радость промелькнула в его глазах.

— Она жива, — прошептал он, — слава Богу! Все остальное неважно. Скульптор подошел к раненому и опустился перед ним на колени.

— Валентин, мой бедный Валентин, — тихо произнес он, — о, если бы ты знал, как я страдаю, ты простил бы меня, несмотря на мою вину, я в этом уверен.

Валентин посмотрел на скульптора с горестной улыбкой, приложил к губам палец, как бы призывая его к молчанию, и обратился к доктору, глядя на свою руку, с которой еще сбегала струйка крови:

— Сударь, я боюсь, что вы напрасно затрудняете себя. Увы! Я чувствую, что получил смертельный удар, и, может быть, это даже к лучшему.

— Зачем отчаиваться, сударь? — возразил врач. — Раны, подобные вашей, опасны, но не всегда приводят к смертельному исходу, и все же я хотел бы знать, что именно с вами произошло.

Ришар, который сидел, закрыв лицо руками, раздвинул руки и посмотрел на Валентина с испугом — врач, без сомнения, заметил бы это, если бы все его внимание не было сосредоточено на больном.

— О, сударь, все очень просто, — стал объяснять Валентин. — Я люблю девушку, которая находится в соседней комнате. Вернувшись домой, я нашел ее лежащей на постели рядом с растопленной печью. Юберта была без сознания, и я решил, что она умерла; не желая жить без нее, я воткнул себе в грудь ножку этого циркуля. Пусть никого не беспокоят из-за моей смерти; это самоубийство, и если кто-либо в этом усомнится, вы подтвердите мои слова, не так ли?

Ришар спрятал голову под одеялом; он плакал и стонал, как плачут и стонут дети.

Выпущенная кровь перестала течь, и врач наложил на рану повязку.

Когда он закончил, Валентин спросил:

— Сударь, вы только что сказали неправду, по-видимому, считая, что должны успокоить меня, и я вам за это благодарен, но, если вы хотите, чтобы моя признательность была еще сильнее, обращайтесь со мной как с мужчиной. Сколько времени мне осталось жить?

— Я повторяю, сударь, — продолжал доктор, — что, если вы не будете волноваться и никаких осложнений не случится, вы, вероятно, поправитесь.

Валентин перебил его с грустной улыбкой:

— А если предположить, что волнения и осложнений не избежать, сколько у меня осталось времени?

Врач посмотрел на больного, взор которого был исполнен решимости, и решил ничего от него не скрывать.

— Вы просите меня о печальном одолжении, — произнес он, — но, когда нас спрашивают так настойчиво, нам приходится говорить правду. Так вот, если исключить волнение и осложнения, вы можете выздороветь, но при малейшем осложнении или малейшем волнении вы можете умереть от удушья.

— Ах, сударь, сударь! — воскликнул Ришар. — Скажите снова, что он может выжить, скажите мне, что он будет жить.

— Довольно, Ришар, довольно, — перебил его Валентин. — Еще раз спасибо, доктор, а теперь я хотел бы остаться наедине с моим другом.

Скульптор, казалось, страшился разговора с глазу на глаз, к чему так стремился раненый, но врач прошептал ему на ухо:

— Я пока займусь девушкой, ей может понадобиться моя помощь.

Ришар вздрогнул и сказал:

— Хорошо, идите.

Врач ушел в соседнюю комнату, привратник вернулся в свою каморку, и Валентин и Ришар остались одни.

Скульптор умоляюще сложил руки, продолжая просить у Валентина прощения.

Однако тот произнес с той же грустной кроткой улыбкой:

— Что Бог делает, все к лучшему, мой бедный Ришар; очевидно, это несчастье должно было произойти, чтобы открыть тебе глаза на истинное положение вещей и заставить уважать святые законы справедливости и чести. Наверное, Бог потребовал мою жизнь в обмен на совершенное им чудо, но если моя смерть может упрочить ваше с Юбертой счастье, то я ни о чем не жалею, Ришар, уверяю тебя.

— Нет, нет, я не верю, что ты умрешь, умрешь от моей руки! — вскричал скульптор, принимаясь рвать на себе волосы. — Нет и еще раз нет! Это невозможно!

— Ришар, не будем терять драгоценное время, ведь смерть может прийти ко мне в любую минуту, даже сейчас, и я не успею договорить эту фразу до конца. Однако я не хочу умереть, не услышав от тебя слова о том, что твои страдания не ограничатся пустыми сожалениями, а сделают твою душу благороднее, то есть заставят тебя признать свои ошибки и загладить свою вину перед Юбертой.

Скульптор, по-видимому, боролся с обуревавшими его чувствами, но молчал.

Это молчание испугало Валентина.

— Боже! — воскликнул он, пытаясь поднять руки к Небу. — А я-то думал, что мои муки не будут напрасными!

— Нет, черт побери! — вскричал Ришар. — Они не напрасны! Юберта станет моей женой, как бы тяжело мне это ни было. Ах! На этот раз можешь мне поверить — я клянусь тебе, Валентин, клянусь всем, что для человека свято на земле!

— Я верю, верю тебе, — сказал раненый, сжимая руку друга своей слабеющей рукой, — каким бы легкомысленным ты ни был, у тебя доброе сердце; ты не захочешь отягчать свою совесть сожалениями о том, что солгал старому товарищу, который скоро покинет тебя навсегда. Но зачем говорить о грустном? Поверь, если ты сделаешь счастливой Юберту, ты станешь счастливым и сам.

Вы, распутники, говорите о браке с таким же презрением, как атеисты о Боге. Но, несмотря на все насмешки неверующих, святой союз между женщиной и мужчиной по-прежнему остается единственным залогом счастья и покоя на этом свете. Откажись от своих порочных привычек, Ришар, порви со своей беспутной и беспорядочной жизнью; труд — это самая благородная из всех целей человека, а в том новом положении, которое тебя ждет, он становится первейшей обязанностью. Ты с некоторым опозданием поймешь истинную ценность этого понятия, но, начав следовать его заповедям, ты оценишь радость труда.

Мои нравоучения тебя утомляют, бедный Ришар, ты так часто мне это говорил; потерпи еще немного, это моя последняя проповедь. Послушай, я уже не даю тебе советов, а обращаюсь к тебе лишь с одной просьбой. Юберта молода, она только начинает жить, она скоро меня забудет; к тому же ты не сможешь ревновать ее к покойнику.

В ответ на этот призыв Ришар разрыдался.

— Напоминай ей иногда обо мне, когда вы будете сидеть вдвоем у камина; пусть она тоже повторяет мое имя вслед за тобой!

Ришар пожал руку друга.

— Теперь я знаю, — продолжал раненый, — что не все, нет, нет, не все умирает вместе с нами; когда моя душа покинет тело, она всегда будет находиться поблизости от вас; моя любовь к вам окажется сильнее смерти, и, как мне кажется, когда мой дух будет вас видеть и слышать, будучи не в силах с вами говорить, счастье от того, что Юберта произносит мое имя и, возможно, плачет, вспоминая обо мне, не сравнится ни с каким блаженством, которое нам сулят в загробной жизни.

Ришара душили слезы; наконец, ему удалось выдавить из себя несколько слов.

— О! Я никогда не забуду тебя, Валентин, — промолвил он, — а что касается Юберты…

— Ришар, — произнес раненый умоляющим голосом, перебивая друга, — Ришар, нельзя ли мне в последний раз перед смертью увидеть ее?

Скульптор ничего не ответил.

— О! — воскликнул Валентин с упреком в голосе. Скульптор почувствовал, сколько мучительной боли было в этом обыкновенном возгласе.

— Невозможно! — сказал он. — Я клянусь, Валентин, что это невозможно.

— Невозможно? — переспросил раненый, чьи зрачки сильно расширились. — Почему же? Знаешь, Ришар, ты вызвал у меня странное подозрение. Уж не обманул ли ты меня, сказав, что Юберта жива? Ришар, я хочу видеть ее, живую или мертвую, я хочу этого, слышишь?

Как ни пытался скульптор удержать друга, тот все-таки приподнялся, опираясь на одно колено.

— Что ты делаешь, несчастный! — вскричал Ришар. — Тебе же запретили волноваться и двигаться.

— Я пойду к Юберте, раз ты не хочешь привести ее ко мне.

В тот же миг из комнаты, где находилась девушка, послышались невнятные крики. Валентин узнал голос Юберты.

— Что там происходит? — спросил он, пытаясь встать на ноги. — Отчего она кричит?

— Ради Бога, Валентин, — взмолился Ришар, — ради всего святого, не сейчас, позже!

— Разве ты не слышишь? Юберта кричит, она зовет на помощь.

Шатаясь, Валентин направился к двери.

— Что ж! — воскликнул Ришар, — Придется сказать тебе правду: Юберта… Он замялся.

— Ну, что с ней? — спросил Валентин.

— Она сошла с ума.

Раненый вскрикнул и затем захрипел; он покачнулся, обернулся и рухнул на пол, подобно выкорчеванному дереву.

На крик Валентина и раздавшийся в ответ не менее страшный крик Ришара, а также на шум упавшего тела прибежал врач.

Вдвоем с Ришаром они бросились к раненому и подняли его.

Глаза Валентина были широко открыты, но взгляд их был тускл и неподвижен; его губы еще шевелились, но не могли произнести ни звука; затем его тело забилось в предсмертных судорогах, а изо рта вырвался мучительный вздох.

Вместе с этим вздохом отлетела душа Валентина.

— Ничего не поделаешь, — сказал Ришару врач, — он умер.

Бледный, плачущий, сотрясаемый нервной дрожью, скульптор некоторое время неподвижно стоял на коленях возле тела своего друга и молился — в некоторые минуты молитва сама вырывается наружу из глубины нашей души, даже если наши губы не знают ее слов.

Затем Ришар подумал, что если Валентин прав и что-то остается от нас после смерти, то лучше всего он мог бы доказать душе покойного свою скорбь, проявляя нежную заботу о Юберте.

Скульптор в последний раз поцеловал друга, закрыл его рот и глаза и, шатаясь как пьяный, направился туда, где он оставил девушку.

К его великому удивлению, врач был там один.

Дверь комнаты, выходившей во дворик, была открыта…

— Где Юберта? — вскричал Ришар угрожающим тоном, в котором в то же время слышалась мольба.

— Она хотела отправиться на поиски деда, который все не приходил, — ответил врач, — а я пытался ее удержать, поэтому она кричала.

Услышав ваши крики, я отпустил девушку и побежал к вам.

— О! — воскликнул Ришар. — Горе мне, горе!

Он бросился прочь из комнаты и помчался к привратнику, чтобы расспросить его.

Привратник заметил, как Юберта с растрепанными волосами выскочила из дома, и поспешил за ней. К сожалению, после несчастного случая входная дверь оставались открытой.

Он лишь заметил, что девушка, смутно видневшаяся в темноте, метнулась в сторону Сент-Антуанского предместья.

Он звал Юберту по имени, но тщетно — она скрылась за углом Шарантонской улицы.

Ришар устремился в указанном направлении, чтобы попытаться догнать ее.

Ночь была холодной и дождливой.

У скульптора оставалась только одна надежда. Он запомнил слова Юберты: «Дедушка задерживается, я схожу за ним».

Скорее всего она должна была выбрать знакомый путь, по которому ходила столько раз, когда носила в Париж улов папаши Гишара и приносила ему оттуда деньги.

Поэтому Ришар направился к заставе Трона, вглядываясь в каждую женщину, следовавшую по венсенской дороге, но ни одна из них не была Юбертой.

Впрочем, прохожие попадались редко; когда он дошел до заставы, пробило полночь.

От заставы Трона до Венсена тянется длинная прямая дорога.

Ришар надеялся, что увидит ту, которую он искал; однако он миновал Венсен, Жуэнвиль и Сен-Мор, не встретив ни единой души.

Временами скульптор останавливался и осматривался вокруг; ему очень хотелось позвать Юберту, но он не решался этого сделать, не понимая причины своей робости.

Очевидно, Ришар боялся собственного голоса.

Дойдя до Сен-Мора, он свернул с главной дороги и пошел напрямик, через поле, в деревню Ла-Варенна, которая состояла в то время всего из нескольких домов, расположенных на берегу реки.

Среди этих домов хижина Франсуа Гишара выделялась своей ветхостью.

Скульптор приблизился к ней с трепещущим сердцем и дрожащими ногами.

То был единственный дом, сквозь ставни которого пробивался слабый свет.

Этот свет на миг показался Ришару лучом надежды.

Молодой человек подошел к окну. Как он и предполагал, ставни не были заперты изнутри. Он осторожно отодвинул одну из них. Несмотря на поздний час, папаша Горемыка еще не ложился спать. Он сидел у камина, и лампа, стоявшая на деревянном выступе, освещала его лицо. Оно было бледное и безжизненное, словно лицо покойника.

Старик был неподвижен, как статуя; его можно было бы принять за мертвеца, если бы время от времени крупные слезы, капавшие с его ресниц, не текли по морщинистым щекам.

Было ясно, что Юберта здесь не появлялась.

Ришар тихо отпустил ставень; невыразимая боль сдавила его сердце, и он чувствовал, что эта боль теперь всегда будет мучить его.

Затем скульптор подумал, что, вероятно, дойдя до Жуэнвиля, Юберта свернула на тропинку, вьющуюся вдоль берега Марны, и, если он пойдет в обратном направлении, то безусловно встретится с девушкой.

И он двинулся в путь.

Он так долго шагал во мраке, что его глаза уже привыкли к темноте. Поравнявшись с окраиной Шенвьера, молодой человек заметил маленький ялик, скользивший вниз по течению, то есть в сторону Ла-Варенны.

Скульптор спустился на берег и окликнул гребца, но тут из-за облаков показалась луна, осветившая поверхность Марны, и Ришар убедился, что в лодке никого нет.

Дойдя до острова Сторожей, он остановился.

Ему показалось, что среди верб и ивовых зарослей промелькнула женская фигура в белом.

Это неясное видение то появлялось, то исчезало. Сердце Ришара готово было выскочить из груди, и холодный пот струился по его лбу.

Наконец, собравшись с духом, он крикнул:

— Юберта! Юберта!

Женщина в белом замерла и, по-видимому, стала прислушиваться, но почти тотчас же она снова склонилась к земле.

Наверное, она рвала цветы.

— Юберта! — еще раз позвал Ришар.

— Это ты, Валентин? — откликнулся знакомый голос. Сердце скульптора подпрыгнуло в груди.

— Да, — ответил он.

— Подожди, я сейчас, — послышался тот же голос. Женщина спустилась сквозь ивовые заросли к реке и шагнула вперед, словно, подобно апостолу, она была одарена способностью шествовать по водам.

Внезапно раздался крик.

Ришар тщетно пытался разглядеть в темноте неясный силуэт — Юберта исчезла.

Молодой человек на миг остолбенел от неожиданности и ужаса, а затем бросился в воду.

Он много раз нырял и после четверти часа бесплодных поисков выбрался на берег, спрашивая себя, не пригрезилось ли ему все это во сне.

XXII. ПАПАША ГОРЕМЫКА.

Уровень воды в Марне поднялся из-за постоянных дождей; река разлилась, сделавшись желтой и мутной. Для рыбаков настала прекрасная пора: рыба поднялась из глубины и плавала у берегов либо на затопленных участках земли.

Все, кто только мог держать в руках удочку, воспользовались удачным моментом и пропадали на реке с утра до вечера, а порой и с вечера до утра, с наслаждением предаваясь любимому занятию.

Франсуа Гишар тоже принимал участие в состязании с рекой: будучи одним из самых азартных игроков, он пытался заглушить свое горе с помощью труда и развлечения.

Хотя старик лег спать почти в три часа ночи, на рассвете он уже вышел из дома и медленно побрел вдоль берега, ибо, как говорил Матьё-паромщик Юберте, его руки стали слишком слабыми, чтобы бороться с течением.

Кроме того, расставляя свои снасти, рыбак по-прежнему принимал меры предосторожности.

Папаша Горемыка не заблуждался относительно теперешнего благодушия г-на Батифоля; чеканщик подпускал соседа к реке исключительно потому, что надеялся выведать некоторые его излюбленные места, в чем якобы и заключался весь секрет невероятной удачливости, которую молва приписывала старому рыбаку.

Поравнявшись с Шампиньи, Франсуа Гишар отвязал свою лодку, пришвартованную у берега, отчалил и принялся вытаскивать из воды первый вентерь.

Рыбак был один и потому не мог, занимаясь делом, в то же время бороться с течением при помощи вёсел; поэтому, добираясь до очередного места, где находились его орудия лова, он сначала внимательно обозревал окружающую местность, втыкал в дно реки два длинных шеста, окованных железом, чтобы закрепить лодку на месте, а затем принимался шарить в воде багром в поисках снасти.

Папаша Горемыка миновал остров Сторожей и собрался поднять на поверхность свой третий вентерь, как вдруг остановился, весь дрожа.

Его крюк уперся во что-то, встретив странное сопротивление, и умудренный опытом старик немедленно догадался, в чем дело.

Он понял, что сейчас вытащит из воды утопленника.

Рыбак поднял багор, и на поверхности показались и стали кружиться в водовороте складки белого одеяния.

Увидев женское платье, старик почувствовал непонятный страх и ненадолго замер.

Он отвернулся и уже хотел отправить труп, чей бы он ни был, обратно на дно реки, но, внезапно передумав, наклонился к воде, схватил тело утопленницы за пояс, поднял и положил в лодку.

Затем старик встал перед покойницей на колени и уставился на нее безумным взглядом.

Щеки его стали мертвенно-бледными, по лбу струился пот.

Это была Юберта!

Дед сразу же узнал свою внучку, хотя ее белокурые волосы, обвившись вокруг головы, закрывали лицо; впрочем, как только багор нащупал мертвое тело, неистово забившееся сердце подсказало рыбаку, что это была она.

На лице Юберты, казалось, застыла тихая улыбка; в руках у нее были увядшие цветы — тот самый букет, который она, как Офелия, собирала у реки, когда услышала голос Ришара.

Франсуа Гишар не мог оторвать взгляда от покойной, в то время как его лодку уносило течением; рыбак не замечал, что вслед за ним по берегу бежали люди, к которым вскоре присоединились крестьяне, работавшие в поле.

Отбросив мокрые волосы внучки, старик вытер ее перепачканное тиной лицо; он водил рукой по ее глазам, пытаясь их открыть, по ее губам, стараясь их закрыть; казалось, он воскрешал в памяти родные черты, которые любовь запечатлела в его душе.

Наконец, лодка с телом Юберты поравнялась с окраиной деревни — та самая лодка, в которой прошло детство утопленницы, в которой она провела восемнадцать лет, в которой она пела и смеялась.

Все не занятые делом жители Ла-Варенны бросили свои дела и сбежались на берег.

Франсуа Гишар причалил напротив своего дома.

Люди хотели помочь старику перенести туда внучку, но он отказался от предложенной помощи, не желая, чтобы кто-нибудь прикасался к дорогим его сердцу останкам.

Открывая дверь ногой, рыбак остановился и, прижавшись губами ко лбу внучки, которую он держал в руках, произнес:

— Теперь ты можешь покоиться на ложе, где умерли твои мать и бабка; ты заслужила это своими муками, бедное дитя!

Старик положил Юберту на кровать и запер за собой дверь.

Вечером Матьё-паромщик отважился зайти к рыбаку, чтобы узнать, не нужно ли еще чего-нибудь его старому другу.

Юберта лежала на широкой кровати под саржевым балдахином, освещенная небольшой лампадой, которая висела над ее головой.

Напротив сидел ее дед; он держал одну из холодных как лед рук внучки и напряженно, жадно вглядывался в посиневшее лицо покойной.

Старик поблагодарил Матьё и, поскольку тот продолжал настойчиво предлагать свою помощь, сказал:

— Да, окажи мне одну услугу. Сходи в Париж и расскажи господину Валентину о том, что случилось, а затем попроси его прийти завтра на похороны Юберты. Я уверен, что господин Валентин, как и я, скажет тебе за это спасибо.

Матьё, которому предстояло проделать туда и обратно девять льё, не стал возражать и немедленно ушел. Гонец вернулся около трех часов ночи и нерешительно сообщил папаше Горемыке, что, когда он пришел в Париж, гробовщики заколачивали гроб, в котором лежал г-н Валентин.

При этом Матьё добавил, что похороны должны были состояться на следующий день, в одиннадцать часов утра.

Казалось, папаша Горемыка не слушал слов паромщика, однако он услышал их, поскольку ответил:

— В тот же самый час, что Юберта! Бедные дети!

На следующий день, в половине одиннадцатого утра, траурная процессия двинулась в путь от хижины Франсуа Гишара. Старик сам положил Юберту в гроб и следовал за гробом до сен-морского кладбища, где покоились мать и бабушка девушки.

По дороге он не проронил ни единой слезинки и наблюдал за всем ходом погребения с мрачным спокойствием, наводившим ужас на немногочисленных соседей, которые его сопровождали.

По-видимому, глаза рыбака исчерпали весь запас своих слез; лишь его воспаленные веки были огненного цвета, как железо после кузнечного горна.

Когда комья земли застучали по крышке гроба с тем особенным звуком, который невозможно забыть, если услышишь его хотя бы раз, Матьё хотел увести своего старого друга.

— Еще рано, — возразил тот.

Старик подождал, пока могилу не засыпали.

Затем он преклонил колени и благоговейно поцеловал холмик, указывавший то место, где Юберта обрела вечный покой, и, повернувшись к собравшимся, сказал:

— Поистине, теперь вы можете звать меня папашей Горемыкой.

* * *

Следующей ночью обитатели прибрежных домов были разбужены неким зловещим светом, видневшимся посреди реки и озарявшим все ее течение. Все побежали на берег и увидели пылающую лодку Франсуа Гишара: рыбак собрал сети, верши и вентеря — одним словом, все свои снасти — и поджег их.

Этот костер из нитей и сухого дерева горел с такой силой, что нечего было и думать потушить его.

Соседи поспешили в хижину старика; дверь была закрыта только на щеколду, но в доме никого не было.

Люди не заметили, как Франсуа Гишар покинул Ла-Варенну, и больше никто и никогда его не видел. Что стало с ним? Куда он ушел? Где он умер? Это никому не известно!

Исчезновение старого рыбака развязало руки честолюбивому г-ну Батифолю. Как только большая вода спала, чеканщик обследовал русло реки и, обнаружив вентеря старика, которые тот не успел вытащить из-за своей жуткой находки, наконец, узнал, где расположены места, изобилующие рыбой.

С тех пор г-н Аттила Батифоль слывет самым искусным рыбаком на берегах Марны, от Шарантона до Ла-Кё, и соперники упрекают его в том, что он слишком возгордился своим успехом.

Что касается г-на Падлу, он, пребывая в неведении относительно участи папаши Горемыки, так и не решился завладеть вожделенным клочком земли, из-за которого он столь деятельно присоединился к триумвирату, так жестоко притеснявшему бедного старика.

Ришар некоторое время был мрачен и избегал людей, но мало-помалу утешился. Абсент тогда только что вошел в моду благодаря нашей африканской армии, убив в ней столько храбрецов, которых не брали ни пули, ни арабские ятаганы, и в употреблении этого напитка скульптору суждено было добиться самых блестящих успехов.

КОММЕНТАРИИ.

Повесть «Папаша Горемыка» («Le Рёrе la Ruine»), посвященная злободневной в сер. XIX в. теме разрушительного влияния капиталистического города и городского быта на деревню, впервые публиковалась в газете «Век» («Le Siecle») с 21.03 по 04.05.1860 г.; первое ее отдельное издание во Франции: Paris, Michel Levy freres, I860, 12mo.

Время действия в ней — 1794, 1814-1817 и 1834-1835 гг.

Перевод ее был выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Paris, Michel Levy freres, 1864, 12mo — и по нему же была проведена сверка с оригиналом.

Это первое издание повести на русском языке.

163 … Прежде чем влиться у Шарантона в Сену, Марна вьется, изгибается и скручивается, словно змея … — Шарантон-ле-Пон — город к юго-востоку от Парижа при слиянии Сены (см. примеч. к с. 15) и Марны; в нем находился большой госпиталь для душевнобольных. Марна — река в Северной Франции, правый приток Сены; длина 525 км; в XIX в. место ее впадения в Сену лежало выше Парижа, а ныне, когда город разросся, оно оказалось в его черте; судоходна, соединена каналами с бассейнами Рейна и Соны.

… подобная стыдливой наяде … — Наяды — в античной мифологии нимфы рек и ручьев.

… полуостров безукоризненной формы, на перешейке которого находится селение Сен-Мор … — Сен-Мор-де-Фосе — ныне городок у восточных окраин Парижа, в департаменте Валь-де-Марн.

… по соседству с ним раскинулись деревни Шампиньи, Шенвьер, Бонёй и Кретей. — Шампиньи (Шампиньи-сюр-Марн) — ныне городок к востоку от Парижа, в департаменте Валь-де-Марн; лежит на левом берегу Марны, в ее излучине.

Боннёй (Боннёй-сюр-Марн) — селение на левом берегу Марны, южнее Шампиньи; относится к департаменту Валь-де-Марн. Кретей — ныне небольшой город к юго-востоку от Парижа, административный центр департамента Валь-де-Марн; лежит на левом берегу Марны, против полуострова Ла-Варенна. Все эти населенные пункты в наше время практически слились с Парижем, а в XIX в. их окрестности были местом загородных прогулок парижан (в особенности любителей гребли); они неоднократно описаны в литературе и увековечены в живописи.

… В 1831 году почти весь этот полуостров принадлежал прославленному семейству Конде. — Конде — французский род принцев, ответвление Вандомской линии дома Бурбонов; известен с первой пол. XVI в.; играл значительную роль в истории Франции; пресекся в нач. XIX в.

… как их сородичи в лесах Нового Света… — Новый Свет — название, данное европейцами Америке после ее открытия (в отличие от Старого Света — Европы).

… В 1793 году земли Ла-Варенны, ставшие национальными имуществами, были выставлены на продажу… — Ла-Варенна — местность к востоку от Парижа, в глубокой излучине Марны, в ее нижнем течении; ныне застроена и является районом Большого Парижа. Национальными имуществами во Франции во время Революции называлась конфискованная государством движимая и недвижимая собственность церкви (с 1789 г.), короны, эмигрантов (с 1792 г.), казненных государственных преступников (с 1793 г.) и нсех контрреволюционеров (с 1794 г.); конфискованное имущество сразу же выставлялось на продажу и приобреталось буржуазией и зажиточными крестьянами. При реабилитации или легальном возвращении эмигранта его собственность могла быть возвращена. После переворота 9 термидора распродажа была прекращена и нераспроданная собственность стала возвращаться бывшим владельцам; хозяева уже проданных национальных имуществ после восстановления монархии получили от государства компенсацию.

164 … когда последний из Конде вернулся в 1814 году из эмиграции, он нашел полуостров еще более пустынным, нем тот был прежде. — Великая французская революция с самого начала вызвала массовую эмиграцию лиц, связанных со старым порядком: дворянства, в первую очередь высшего, духовенства и т.д. Некоторые эмигранты вернулись на родину в последние годы XVIII в. и первые годы XIX в., когда во Франции утвердилась власть буржуазии в лице Директории, Консульства и Империи. В 1814 г. после реставрации монархии Бурбонов возвращение эмигрантов стало массовым.

Здесь имеется в виду герцог Луи Анри Жозеф де Бурбон, с 1818 г. принц Конде (1756-1830) — после начала Революции эмигрировал; в 1792 — 1801 гг. служил в корпусе дворян-эмигрантов, сражавшихся против Республики и состоявших под командованием его отца Луи Жозефа принца Конде (см. примеч. к с. 189); затем жил в Англии; после расстрела по приказу Наполеона герцога Энгиенского (см. примеч. к с. 206), его сына и наследника, остался последним носителем имени Конде; покончил жизнь самоубийством при невыясненных обстоятельствах, завещав значительную часть состояния своей любовнице; это завещание вызвало скандальный судебный процесс со стороны законных наследников, в который были замешаны важные особы.

… эта родословная не была ни запечатлена на пергаменте, ни усыпана арабесками, ни украшена гербовыми щитами, ни заверена Шереном или д'Озье. — Пергамент — материал для письма в древности и средние века; специально обработанная кожа молодых домашних животных; название получил от страны Пергам в Малой Азии, где со II в. до н.э. выделка такой кожи получила значительное развитие; в средние века на пергаменте писались важные и государственные документы.

Арабеска (фр. arabesque) — вид сложного орнамента из геометрических фигур или цветов и листьев; получил распространение в Европе под влиянием искусства Востока.

Шерен, Луи Никола Анри (1762-1799) — французский ученый, генеалог, судебный деятель и военный; при старом порядке был советником Высшего податного суда и входил в комиссию по исполнению решений, касающихся дворянства; в 1788 г. выпустил сборник законодательных актов французских королей о дворянстве; был сторонником Революции и участвовал в войнах Республики; погиб в военной кампании в Швейцарии.

Д'Озье, Пьер, сеньор де Ла Гард (1592-1660) — французский генеалог, составитель 150-томной «Генеалогии важнейших родов Франции» («Genealogie des principals families de France»).

.. являлась столь же по-библейски бесхитростной, как и родословная Авраама … — Авраам (первоначально его имя звучало как Аврам, но затем было изменено Богом на Авраам) — библейский патриарх, прародитель древних евреев; первый стал поклоняться единому богу Яхве; почитается иудеями, христианами и мусульманами. Родословная Авраама — см. Бытие, 11.

… был повешен у креста Круа-дю-Трауар … — Круа-дю-Трауар — распятие, с XIII в. стоявшее в Париже на пересечении улиц Сент-Оноре и Сухого Дерева; возле него была установлена виселица, и там же разрывали на части преступников, привязав к их рукам и ногам лошадей.

… в 1473 году, в эпоху царствования славного короля Людовика XI… — Людовик XI (1423-1483) — король Франции с 1461 г.; отличался хитростью, коварством и деспотизмом; окружал себя людьми, способными на любые низости, но верными ему; будучи блестящим политиком и умело управляя людьми, он многого добился в деле централизации государства, присоединив к королевским владениям Анжу, Бургундию, Бретань и другие провинции.

165 … снискал бы печальную славу последнего француза-висельника, если бы им не стал маркиз де Фаврас. — Фаврас, Тома де Майи, маркиз де (1744-1790) — офицер гвардии, казненный на виселице за участие в контрреволюционном заговоре. В годы Революции и позже казнь через повешение во Франции была заменена гильотинированием и расстрелом.

… в пределах досягаемости его лука, арбалета или ружья … — Арбалет — ручное метательное средневековое оружие, из которого стреляли короткими стрелами; состояло из лука, укрепленного на деревянном ложе, и механизма для натягивания тетивы. Дальность полета стрелы арбалета составляла до 150 шагов.

… падал в обморок от одного вида этих безобидных тварей, почти как Генрих Валуа при виде кошки или Цезарь при виде паука … — Генрих Валуа — имеется в виду французский король Генрих III (1551 — 1589; правил с 1574 г.), последний из династии Валуа; был известен своими противоестественными наклонностями. Цезарь, Гай Юлий (102/100-44 до н.э.) — древнеримский государственный деятель, полководец и писатель, диктатор; был убит заговорщиками-республиканцами.

… всякая дичь делалась для сына табу, по выражению жителей Новой Каледонии… — Табу — существующая во многих религиях мира система запретов на какие-либо действия или прикосновения к каким-либо предметам. Табу возникало из веры и страха перед сверхъестественными силами, налагалось священнослужителями, и нарушение его влекло суровое наказание; было особенно развито у туземцев Австралии и островов Тихого океана. В речевом обиходе слово «табу» означает неприкосновенность чего-либо. Новая Каледония — остров в юго-западной части Тихого океана, открыт в 1774 г.; с 1853 г. колония Франции, а ныне ее т.н. «заморская территория» (вместе с рядом более мелких островов); с 1864 г. служила местом ссылки преступников.

166 … судья, прево или бальи вручал очередному Гишару то, что переходило.

К сыну по наследству от отца … — Прево — королевский чиновник в средневековой Франции, осуществлявший судебную, административную, военную и финансовую власть в своем округе; с кон. XV в. прево сохранили лишь судебные функции; в 1749 г. эта должность была ликвидирована.

Бальи — в северной части дореволюционной Франции королевский чиновник, глава судебно-административного округа. … после восшествия на престол Людовика XVI установления по надзору за охотой стали на редкость мягкими… — Людовик ХVШ (1754 — 1793) — король Франции в 1774-1792 гг.; был казнен во время Великой французской революции.

До кон. XVIII в., то есть в период расцвета ленных отношений, право охоты принадлежало только государям, которые продавали феодалам-вассалам охотничьи лицензии. Для крестьян охота была запрещена, а участие в охоте феодала превращалось для них в повинность. С падением феодализма в кон. XVIII в. охота была признана свободным занятием, а право на нее — составной частью поземельной собственности.

… вернулся из Майнца, который он оборонял от войск Фридриха Вильгельма … — Майнц — город в Западной Германии на левом берегу Рейна (ныне в земле Рейнланд-Пфальц ФРГ); известен с I в. до н.э., возник из римского военного укрепленного лагеря; с VIII в. столица духовного княжества (курфюршества) Майнцского архиепископства в составе Священной Римской империи (князь-архиепископ входил в коллегию курфюрстов — выборщиков императора). В 1792 г. во время войны Франции с первой коалицией европейских государств (1792 — 1797) был занят французами; в апреле 1793 г. был осажден войсками Пруссии и Саксонии и в августе 1793 г. сдался на почетных условиях. Гарнизон был отпущен с обязательством не воевать против союзников. В 1801 г. по Люневильскому миру, закончившему войну второй антифранцузской коалиции, Майнц отошел к Франции; после падения наполеоновской империи — к герцогству Гессен-Дармштадт, а в 1866 г. вошел в состав Пруссии.

Фридрих Вильгельм II (1744 — 1797) — король Пруссии с 1786 г.; проводил захватническую политику; участвовал в войне первой антифранцузской коалиции, но в 1795 г. после ряда поражений заключил с Францией сепаратный мир.

… В ту пору Конвент противостоял своре аристократов и королей, дружно ополчившихся на него … — Конвент (точнее: Национальный конвент) — высший представительный и правящий орган Франции во время Французской революции, избранный на основе всеобщего избирательного права и собравшийся 20 сентября 1792 г.; декретировал уничтожение монархии, провозгласил республику и принял решение о казни Людовика XVI; окончательно ликвидировал феодальные отношения в деревне; беспощадно боролся против внутренней контрреволюции и иностранной военной интервенции; осуществлял свою власть через созданные им комитеты и комиссии, а также через посылаемых на места и в армию комиссаров. До начала лета 1793 г. наибольшим влиянием в Конвенте пользовалась партия жирондистов (получили свое название по имени департамента Жиронда в Южной Франции, откуда происходило большинство ее лидеров), которые представляли интересы промышленной, торговой и связанной с земледелием буржуазии, выигравшей от Революции и готовой защищать ее завоевания. Затем преобладание перешло к более радикальной группировке якобинцев, названных так по месту их собраний в бывшем монастыре монахов-якобинцев, и представлявших те классы и социальные слои, требования которых в ходе Революции еще не были удовлетворены. В отличие от жирондистов, якобинцы стремились к дальнейшему углублению революционных преобразований. После принятия новой конституции 26 октября 1795 г. Конвент был распущен.

Великая французская революция вызвала большой страх у монархов Европы, опасавшихся, что ее влияние приведет к крушению феодализма в их государствах. Поэтому в 1792 г. началась почти беспрерывная до 1815 г. череда войн (некоторые историки считают ее одной большой войной) сначала против Французской республики, а потом против ее наследницы — наполеоновской империи. В этих войнах против Франции выступали Англия, Австрия, Пруссия и другие германские государства, Россия, Швеция, Испания, государства раздробленной тогда Италии и даже Турция.

… направит защитников Майнца на усмирение грозной и разъяренной Вандеи. — Вандея — область на западе Франции, у побережья Атлантического океана; в прошлом составляла северную часть исторической провинции Пуату; в кон. XVIII — нач. XIX в. — центр контрреволюционных крестьянских мятежей, возглавлявшихся дворянами-роялистами и католическим духовенством. Отдельные вспышки, происходившие с 1791 г., в марте 1793 г. переросли в настоящую войну. Восстание, причинами которого явились объявленный Конвентом массовый набор в армию, усиление эксплуатации деревни со стороны городской буржуазии и преследования церкви, было использовано контрреволюционным дворянством и духовенством в своих целях. Восставшие получали помощь из-за границы от эмигрантов и Англии. Правительственные войска в начале этой войны потерпели ряд серьезных поражений. Сопровождавшееся чрезвычайными жестокостями с обеих сторон, восстание было подавлено летом 1796 г. Однако отдельные мятежи в Вандее повторялись в 1799, 1813 и 1815 гг.

167 … Чтобы попасть из Майнца в Сомюр, надо было пересечь всю Францию. — Сомюр — древний город в Западной Франции на реке Луара, ныне в департаменте Мен-и-Луара; находится вблизи района, который был охвачен вандейским восстанием.

… звучала труба и раздавалась «Марсельеза» … — «Марсельеза» — революционная песня; первоначально называлась «Боевая песнь Рейнской армии»; с кон. XIX в. — государственный гимн Франции; была написана в Страсбурге в апреле 1792 г. поэтом и композитором, военным инженером Клодом Жозефом Руже де Лилем (1760-1836); под названием «Гимн марсельцев» (сокращенно «Марсельеза») была принесена в Париж батальоном добровольцев из Марселя и вскоре стала популярнейшей песней Революции.

… майнцасие батальоны вошли в Ланьи … — Ланьи — селение к востоку от Парижа, в округе Мо, в департаменте Сена-и-Марна; расположено на Марне, к северу от полуострова Ла-Варенна.

…он принял решение освободить своего командира, генерала Клебера, от одной десятитысячной части возложенной на его плечи ответственности … — Клебер, Жан Батист (1753 — 1800) — один из талантливейших полководцев Республики; сын каменщика, по образованию архитектор; в 70 — 80-х гг. служил в баварской армии; в 1789 г. вступил в национальную гвардию Эльзаса; с 1793 г. генерал; участвовал в обороне Майнца; затем во главе 18 000 бывших защитников Майнца был отправлен на подавление вандейского восстания; позднее принимал участие в Египетской экспедиции Бонапарта, после отъезда которого принял командование ею; был убит в Каире фанатиком-мусульманином.

168 … казался столь же спокойным и беззаботным, словно какой-нибудь буржуа из предместья Сент-Антуан … — Предместье Сент-Антуан (Сент-Антуанское) — рабочий район старого Парижа, располагавшийся у его восточных окраин и известный своими революционными традициями.

… продал свой улов одному трактирщику из Венсена. — Венсен — селение у восточных окраин Парижа, бывшее королевское владение; ныне вошло в черту города; включало в себя внешний форт парижский укреплений, построенный в 40-х гг. XIX в., а также примыкавший к нему феодальный замок XIV в., который служил в XVII — XVIII вв. государственной тюрьмой. В 50-х гг. XVII в. около замка был построен загородный дворец.

… рыба стала для Франсуа Гишара тем же, чем должен был стать кувшин молока для Перетты. — Перетта — героиня басни Лафонтена «Молочница и кувшин молока» («La Laitiere et le Pot au lait»; VII, 10). Девушка несла на базар кувшин молока и мечтала, что она купит на вырученные деньги; однако, замечтавшись, она разбила кувшин.

… юная крестьяночка доброго Лафонтена … — Лафонтен, Жан (1621 — 1695) — знаменитый французский поэт-сатирик, автор шести книг «Басен» и озорных свободомысленных «Сказок и рассказов в стихах», запрошенных правительством; писал также поэмы и комедии; сочинения его, составившие более десяти томов, служат своеобразной проповедью житейской мудрости и отличаются красотой поэтического языка и высокой художественностью.

… ловились усачи, карпы и угри. — Усач — рыба семейства карповых; для нее характерны две пары околоротовых усиков; обитает в континентальных водах Африки, Европы и Азии; для размножения заходит далеко в реки.

Угорь — рыба из отряда костистых, отличается змеевидным телом; обитает по всему миру в теплых морях и реках; из рек уходит размножаться в моря.

169 … древняя и чистая, лишенная примесей кровь кельтов, как и много столетий назад, продолжала течь в жилах всех мужчин рода Гишаров. — Кельты — группа родственных по языку и материальной культуре племен, населявших в I тысячелетии до н.э. территорию современных Франции, Бельгии, Англии, Ирландии, верховья Дуная и Западную Германию; в I в. до н.э. — I в. н.э. были покорены Римом. К кельтам относились и племена галлов, которые считаются предками современных французов.

… он мог наслаждаться столь же абсолютной властью, как и Робинзон на своем острове. — Робинзон Крузо — моряк, герой знаменитого романа английского писателя Даниеля Дефо (ок. 1660 — 1731) «Жизнь и странные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка» (1719). В первой части этой книги герой, потерпевший кораблекрушение, проводит несколько лет на необитаемом острове в обществе собаки и кошки.

… В то время как Республика, Директория и Консульство сменяли друг друга … — Республика — здесь имеется в виду начальный период Первой французской республики, возникшей после свержения монархии в 1792 г. и формально существовавшей до 1804 г. Директория — правительство Французской республики, действовавшее с 4 ноября 1795 до 10 ноября 1799 г.; состояло из пяти директоров, выбиравшихся палатами народного представительства — Советом пятисот и Советом старейшин; конец режиму Директории положил государственный переворот 18 брюмера (9 ноября 1799 г.), совершенный Наполеоном Бонапартом. Политика Директории соответствовала интересам крупной буржуазии Франции:

Консульство (Консулат) — форма политического режима во Франции с декабря 1799 г. по май 1804 г. Согласно Конституции VIII года Республики (1799) исполнительная власть в стране была вручена трем консулам. Однако всей полнотой власти фактически обладал лишь первый из них — Наполеон Бонапарт, назначенный на 10 лет. В мае 1802 г. его консульство было объявлено пожизненным, а в мае 1804 г. заменено императорским титулом.

… коммуны … не помышлявшие о том, чтобы сдавать в аренду свои рыбные угодья … — Коммуна — см. примеч. к с. 17.

171 … О Ричард, повелитель мой … — Это знаменитая ария из комической оперы французского композитора Андре Эрнеста Модеста Гретри (1741-1813) «Ричард Львиное Сердце» (1784), либретто которой написал французский поэт Мишель Жан Седен (1719-1797); исполнялась и как отдельный романс; в начале Революции стала своего рода гимном роялистов.

Ричард I Львиное Сердце (1157-1199) — английский король с 1189г.; известен своими рыцарскими подвигами.

… Да меня арестуют за эту песню аристократов … — Аристократами во Франции в период Революции называли всех ее врагов, в большинстве своем дворян.

172 … закидывать свои донные удочки в заводь Жавьо. — Жавьо — остров на Марне в районе городка Шампиньи.

173 … причалил к берегу департамента Сена-и-Марна… — Департамент — основная территориально-административная единица Франции, введенная во время Революции вместо прежних провинций; получал название по имени гор, рек и других ландшафтных объектов на его территории.

Число департаментов во Франции довольно часто менялось в зависимости от территориальных переделов, а также завоеваний новых земель или их потерь.

Сена-и-Марна — департамент в Северной Франции; примыкает к окрестностям Парижа с востока.

… с тем же выражением роковой решимости на лице, с каким, вероятно, Вильгельм Завоеватель впервые ступил на территорию Англии. — Вильгельм Завоеватель (1027-1087) — с 1033 г. герцог Нормандии; в 1066 г. во главе большого войска из европейских авантюристов высадился в Великобритании и захватил английский престол, заявив на него довольно сомнительные права; нормандское завоевание способствовало тому, что в Англии завершилось формирование феодализма.

… враги нормандского герцога избавили своего будущего победителя от докучливой заботы блуждать в поисках их войска … — В нач. VII в. Британия была завоевана германскими племенами англов и саксов (их часто называют англо-саксами), и в стране возникло несколько феодальных королевств. В IX в. они объединились в единое государство, вскоре распавшееся в результате набегов датчан-викингов, но в XI в. восстановившееся. Однако вскоре Англия подверглась новому нападению норманнов. Успех этого вторжения был обеспечен победой Вильгельма Завоевателя в битве при Гастингсе в Южной Англии 14 октября 1066 г. Дружина короля Гарольда и ополчение саксонского крестьянства были разгромлены, и Вильгельм стал королем Англии.

175 … немало нужно арпанов, чтобы получить один мюи вина. — Арпан — старинная французская поземельная мера; варьировался в разных местностях от 0,2 до 0,5 га; во время Революции был заменен гектаром.

Мюи (мюид) — старинная французская мера объема жидкости и сыпучих тел, различавшаяся в разных местностях и для разных веществ; в Париже один мюи вина составлял 268 л.

… она обработает и сетье виноградника не хуже нас с вами. — Сетье — здесь: старинная французская поземельная мера (то же, что сетере), приблизительно 17 квадратных метров.

… те пистоли, что мне заплатят завтра … — Пистоль — см. примеч. к с. 108.

… не променял бы свое ремесло даже на звание первого консула … — См. примеч. кс. 169.

176 … все необходимое для приготовления матлота. — Матлот — кушанье из кусочков рыбы в соусе из красного вина и различных приправ.

178 … Иаков двадцать лет работал на Лавана, чтобы жениться на его дочери Рахили. — Иаков — герой Библии, внук Авраама, родоначальник двенадцати колен израилевых; как гласит Первая книга Моисеева Бытие (29: 4-28), Иаков полюбил дочь своего дяди Лавана красавицу Рахиль. Чтобы жениться на ней, он служил Лавану семь лет. Но Лаван обманул его, воспользовавшись тем, что у древних евреев невесту вручали жениху под покрывалом, и дал племяннику в жены старшую сестру Рахили — некрасивую Лию. Чтобы получить Рахиль, Иакову пришлось отслужить Лавану еще семь лет, а затем еще шесть лет — за приданое, то есть всего, действительно, двадцать лет.

180 … верхнее течение Марны вплоть до острова Тир-Винегр … — Перед своим впадением в Сену река Марна разделяется на два русла, между которыми имеется несколько мелких островов; вероятно, Тир-Винегр (Tire-Vinaigre) — название одного из них.

181 … как некогда ему было угодно испытать Иова. — Иов — см. примеч. к с. 29.

… от Жуэнвиля до Ормесона и от Гравеля до Сюси … — Жуэнвиль-ле-Пон — селение на левом берегу Марны (департамент Сена), недалеко от впадения ее в Сену, чуть выше Ла-Варенны; ныне фактически слилось со столицей.

Ормесон-сюр-Марн — населенный пункт на Марне, несколько выше селения Жуэнвиль-ле-Пон; относится к департаменту Валь-де-Марн.

Гравель — селение на правом берегу Марны, неподалеку от ее впадения в Сену, ниже Ла-Варенны, на южной границе Венсенского леса.

Сюси-ан-Бри — городок в департаменте Валь-де-Марн, к югу от Шенвьера. 182 … никогда еще под небом Бри не бывало столь безупречной хозяйки. — Бри — небольшое плато, сырое и лесистое, расположенное к востоку от Парижа.

… получал … представление о гастрономических радостях граждан директоров из Люксембургского дворца. — Граждане директора — это члены Директории (см. примеч. к с. 169). Люксембургский дворец был построен архитектором Соломоном де Броссом (1571 — 1626) в 1615 г. по распоряжению королевы Марии Медичи (1573 — 1642), которая после смерти своего мужа Генриха IV в 1610 г. решила построить себе резиденцию. Название к дворцу перешло от имени владельца дома, стоявшего здесь ранее, — герцога Пине-Люксембургского. Он расположен на левом берегу Сены, в юго-восточной части Парижа (в XVII в. это была далекая окраина города). После смерти Марии Медичи дворец перешел к другим членам королевской семьи. Во время Революции, после свержения монархии в 1792 г., он был превращен в тюрьму, а в 1795 — 1799 гг. служил резиденцией Директории (члены Директории жили в нем); при Наполеоне стал его резиденцией в период Консульства, а во время Империи — местом заседания сената; в эпоху Реставрации (1814 — 1830) служил местом заседания верхней палаты французского парламента — Палаты пэров; с 1852 г. в нем заседал сената.

… в цвет флорентийской бронзы … — Флоренция — древний город в Центральной Италии, ныне главный город области Тоскана; основан ок. 200 г. до н.э.; с XI в. становится крупным международным центром; в 1115 г. превратилась в фактически независимую городскую республику, в которой с 1293 г. власть принадлежала торговым и финансовым цехам; с 1532 г. столица Тосканского герцогства; в 1807 — 1814 гг. входила в состав наполеоновской империи; в 1859 г. присоединилась к королевству Пьемонт, в 1865 — 1871 гг. столица объединенного Итальянского королевства. В средние века.

Флоренция славилась своими художественными изделиями, в том числе литьем бронзы.

… это был департамент Сены … — Департамент Сена — см. примеч. к с. 37.

183 … При рекрутском наборе обоим сыновьям выпал жребий стать солдатами. — Революция возродила во Франции всеобщую воинскую повинность (вместо комплектования армии вербовкой наемников); все взрослое население страны находилось в состоянии реквизиции, т.е. было военнообязанным. По закону !798 г. призыву подлежали мужчины в возрасте от 20 до 25 лет, за исключением женатых и непригодных к военной службе. Дальнейшее упрочение республики привело к новым смягчениям воинской повинности. В 1800 г. был разрешен наем заместителей призывников; в 1804 г. был установлен частичный призыв военнообязанных одного возраста по жребию. В 1805 г. Сенат уполномочил императора проводить призывы своими декретами. Призванные оставались под знаменами до окончания войны, а так как во время правления Наполеона войны велись непрерывно, то призыв фактически означал пожизненную службу в армии, комплектовавшейся в основном из низов народа.

Пользуясь законом 1805 г., Наполеон проводил призывы в армию ежегодно. Часто он забирал в армию призыв следующего года (так, в 1809 г. были призваны военнообязанные 1810 и 1811 гг.). Постоянно практиковались также наборы военнообязанных, оставленных дома по каким-либо причинам в год их призыва, и зачисление в армию солдат, которые по семейному положению или слабосилию первоначально направлялись в национальную гвардию.

… солдат, лишившийся одной ноги в Ваграмской битее… — Ваграм — селение близ левого берега Дуная, в 16 км к северо-востоку от Вены; 5-6 июля 1809 г. на равнине у Ваграма произошло генеральное сражение между армией Наполеона и войсками австрийского эрцгерцога Карла, решившее исход австро-французской войны (или войны пятой антифранцузской коалиции). Потерпев поражение в апреле в пятидневном бою в Баварии, эрцгерцог все же сумел отвести главные силы своей армии на левый берег Дуная, разрушил мосты и занял позиции в районе Ваграма. Попытка Наполеона форсировать Дунай по понтонным переправам закончилась неудачей в сражении под Эслингом и Асперном. 5 июля французская армия после тщательной подготовки вторично форсировала Дунай в этом же районе, оттеснила австрийцев от реки и 6 июля нанесла им поражение, принудив к отступлению. Эрцгерцог Карл потерял 30 тысяч убитыми и ранеными и 9 тысяч пленными — треть своих сил. Хотя австрийская армия отступила в порядке и ее стойкость произвела на Наполеона большое впечатление, Австрия после этого поражения пошла на мир.

… В разгар одной из таких бесед, посвященной Египетской экспедиции, после живописного описания таинственных гаремов пашей … — Имеется в виду Египетская экспедиция 1798 — 1801 гг., предпринятая по инициативе и под командованием Бонапарта. Это предприятие имело целью завоевание новой колонии, защиту интересов французских коммерсантов в Восточном Средиземноморье и создание плацдарма для борьбы с Англией на Востоке, прежде всего базы для дальнейшего наступления на главную английскую колонию — Индию. После уничтожения в 1798 г. французского флота армия Бонапарта, несмотря на многочисленные победы, фактически была в Египте заблокирована. В 1799 г. командующий покинул ее и уехал во Францию. В 1801 г. его войска сдались англичанам. Паша — титул высших сановников в султанской Турции.

184 …во время сражения при Монмирае пушечное ядро унесло жизнь обоих братьев. — Монмирай — город в Северо-Восточной Франции, около которого 11 февраля 1814 г. Наполеон нанес поражение русским и прусским войскам, пытавшимся наступать на Париж.

185 … во время учении в Венсене… — Здесь речь идет о Венсенском замке (см. примеч. кс. 168), в котором в XIX в. размещались различные государственные и военные учреждения, артиллерийская школа, склады и т.д.

… рее сражения доносился не от крепости, а со стороны Сен-Дени. — Речь идет о сражении 30 марта 1814 г. под Парижем, который был атакован наступающей армией союзников. Главные бои проходили близ селений, располагавшихся у восточной и северо-восточной окраин столицы, и велись в основном русскими войсками. К концу дня французы были оттеснены к границам города. Ночью было подписано соглашение о капитуляции и французские войска покинули Париж.

Серьезных боев у Сен-Дени (см. примеч. к с. 21) в это время не было. К его окрестностям французские войска были оттеснены к вечеру 30 марта.

… прусские разведчики бродят уже неподалеку от Мо. — Мо — небольшой город в департаменте Сена-и-Марна, восточнее Парижа; находится на Марне, к северу от мест, где разыгрывается действие романа. Наступая в 1814 г. на Париж, союзные войска приближались к нему с востока и прошли через Мо.

… Франции, как и Франсуа Гишару, предстояло дорого заплатить за двадцать лет безмятежного счастья и величия. — Дюма имеет в виду то обстоятельство, что с 1793 по 1814 гг. Франция не подвергалась вторжению иностранных войск. Однако эти годы были временем почти беспрерывных ее войн против всей Европы, истощивших страну; 1793 — 1799 гг. были также годами очень серьезных политических потрясений и вооруженной борьбы внутри нее.

186 … залпы орудий ясно и отчетливо доносились с высот Монмартра и Роменвиля. — Монмартр — возвышенность в северной части современного Парижа; расположенные на ней кварталы вошли в черту города только в 1860 г. и долго сохраняли полусельский характер; этот бедный район был населен в XIX в. рабочими; на южных его склонах находились многочисленные увеселительные заведения. Его название происходит от слов: mont — «гора» и martyr — «мученик»; на этом холме по приказу римского наместника в 250 г. н.э. был казнен святой Дени, первый епископ Парижа, проповедовавший христианство в Галлии, небесный заступник Франции. Роменвиль — селение у восточных окраин Парижа, ныне фактически слившееся с городом; один из центров боев 30 марта 1814 г.

… Миновав Венсенскии лес, женщина вошла в Монтрёй вслед за нашими солдатами, противостоявшими корпусу Шварценберга, и добралась до Бельвиля … — Венсенскии лес — обширный лесной массив у восточных окраин Парижа, вблизи одноименного селения (см. примеч. к с. 168), охватывающий территорию от форта Венсен до берега Марны; в царствование Наполеона III лес был благоустроен и превращен в общественный лесопарк, существующий доныне. Монтрёй — в нач. XIX в. селение у восточной окраины Парижа; в настоящее время слилось с городом.

Шварценберг, Карл Филипп, князь, герцог Крумауский (1771 — 1820) — австрийский военачальник и дипломат, фельдмаршал, участник войн против Французской революции и Наполеона; в 1808 г. посол в Петербурге, с 1809 г. — в Париже; в 1812 г. командовал вспомогательным австрийским корпусом при вторжении в Россию; в 1813 — 1814 гг. командовал Главной армией союзников в Германии и Франции; во главе этой армии наступал в марте 1814 г. на Париж; как военачальник отличался медлительностью действий. Бельвиль — рабочий район на северо-восточной окраине Парижа; в черту города вошел в 1860 г.

… Маршал Мармон … шагал в последнем ряду по Парижской улице, сжимая солдатское ружье в искалеченной руке. — Мармон, Огюст Фредерик Луи Вьес де (1774-1852) — французский военачальник и военный писатель, маршал Франции (1809); стал адъютантом Бонапарта в 1796 — 1797 гг. во время кампании в Италии и сопровождал его в Египет; в 1806 г. стал наместником Далмации, в 1808 г. за успешную оборону города Рагуза от русских и черногорцев в 1806 г. получил титул герцога Рагузского; воевал в Португалии (1811); в 1814 г. сражался у стен Парижа с наступавшими союзными войсками и подписал капитуляцию города, а затем сдался со своим корпусом, лишив Наполеона возможности вести дальнейшие переговоры; за это был заклеймен императором как предатель, что закрепилось в сознании современников; Людовик XVIII сделал его пэром; маршал стоял во главе войск, сражавшихся с участниками Июльской революции 1830 года, он же сопровождал Карла X в изгнание; оставил мемуары.

… казалось, что этот крик вырывается из груди одного из героев «Илиады» … — «Илиада» — древнегреческая эпическая поэма, созданная, по-видимому, в VIII — VII вв. до н.э.; приписывается Гомеру (см. примеч. к с. 16); посвящена Троянской войне — походу греческих героев на город Трою (второе его название Илион) в Малой Азии в XIII в. до н.э. «Илиада» изобилует описаниями сражений, в которых участники издают воинственные клики.

188 … Когда браконьеру хочется отведать рагу из дичи, он, независимо от того, известен ли ему замечательный афоризм из «Домашней поваренной книги» или нет, отправляется на поиски зайца. — Речь идет о весьма популярной в XVIII — XIX вв. во Франции «Домашней поваренной книге» («La Cuisiniere bourgeoise»); впервые вышла в свет в 1746 г. под фамилией некоего Менона, даже имя которого осталось неизвестно; была рассчитана на средние слои городского населения и предназначалась для опытных кухарок.

… Республика конфисковывала имущество врагов отчизны … — Французская революция сопровождалась многочисленными декретами о конфискациях земель и другого достояния ее врагов и превращения их в т.н. национальные имущества (см. примеч. к с. 163). Декреты о конфискации различных видов собственности дворян, эмигрантов, духовенства, осужденных принимались законодательными собраниями Франции в 1791, 1792, 1793 и 1795 гг.

189 … Принц де Конде командовал эмигрантским корпусом, сражавшимся на Рейне … — Имеется в виду сформированный в Кобленце корпус дворян-эмигрантов, выступавших против Франции; командовал им член королевского дома Луи Жозеф де Бурбон принц де Конде (1736 — 1818), военачальник, отличившийся еще в Семилетней войне (1756 — 1768) и эмигрировавший из Франции в 1789 г., сразу же после взятия Бастилии.

Корпус Конде участвовал в войнах первой и второй антифранцузских коалиций (1792-1797 и 1798-1801 гг.) на рейнском и швейцарском театрах. После окончания этих войн он перешел в Россию, а в 1801 г. был распущен.

… цветы, которые он дарил жене в день Святого Людовика. — Католическая церковь знает нескольких святых с таким именем. Здесь, скорее всего, имеется в виду Людовик IX Святой (1214 — 1270) — король Франции с 1226 г., возглавивший седьмой (1248) и восьмой (1270) крестовые походы; канонизирован в 1297 г.; день его памяти отмечается во Франции 25 августа.

… Бурбоны вернулись во Францию … — Имеется в виду восстановление королевской монархии во Франции в 1814 г. (Первая реставрация) и после окончательного падения Империи в 1815 г. (Вторая реставрация).

Бурбоны — французская королевская династия в 1589 — 1792, 1814 — 1815 и 1815 -1830 гг.

… Конде снова обрел и Шантийи … — Шантийи — небольшой город в 40 км к северу от Парижа, в департаменте Уаза; известен дворцово-парковым ансамблем XVI — XVII вв., который принадлежал дому Монморанси, а в первой пол. XVII в. был конфискован Людовиком XIV и затем стал владением семейства Конде. После того как род Конде пресекся, дворец перешел к младшей ветви Бурбонов — Орлеанам, собравшим здесь в первой пол. XIX в. ценный музей.

… был родом из окрестностей Рамбуйе … — Рамбуйе — город в окрестности Парижа, в 30 км от Версаля, в департаменте Ивелин; известен феодальным замком XIV-XV вв., перестроенным в XVI-XVIII вв. в загородный дворец с большим парком и лесом и купленным в 1783 г. Людовиком XVI за десять миллионов ливров (в настоящее время он служит летней резиденцией президента Французской республики).

191 … согласно известному манифесту, его следует немедленно подвергнуть преследованию … — По-видимому, речь идет об ордонансе Людовика XVIII от 6 марта 1815 г., который объявлял бежавшего с Эльбы Наполеона Бонапарта бунтовщиком и предателем и предписывал «всем наместникам, командующим вооруженными силами, национальной гвардии и даже простым гражданам подвергнуть его преследованию …».

… гигантское фрикасе из кроликов, обильно орошенное вином Сюси … — Фрикасе — мелкие кусочки жареного или вареного мяса с приправой. Сюси — см. примеч. к с. 181.

195 … на фоне темных саржевых занавесок … — Саржа — хлопчатобумажная ткань с диагональным переплетением волокон; обычно употребляется в качестве подкладки.

197 … если бы он внезапно перенесся в долину Иосафата или услышал, как среди разверзшихся облаков раздаются грозные звуки труб Страшного суда. — Долина Иосафата — согласно Библии, местность в ближайших окрестностях древнего Иерусалима, названная в память погребенного там иудейского царя Иосафата. Точное ее местонахождение не определено. Обычно ее отождествляют с долиной Кедрон (Кидрон) к северо-востоку от Иерусалима, которая в своей верхней части называется Иосафатовой. Некоторые богословы разделяют мнение, что под Иосафатовой долиной Священное писание имеет в виду не конкретное место, а пророческий символ.

В христианском вероучении Иосафатова долина — место, где, согласно книге Нового завета Откровение святого Иоанна Богослова, будет происходить Страшный суд, куда соберутся жившие на земле и где с неба раздастся «громкий голос как бы многочисленного народа» (Откровение, 19: 1), после чего нечестивцы будут отделены от праведников: одни окажутся низвергнутыми в ад, другие же получат вечное блаженство.

Начало Страшного суда возвестят семь ангелов последовательными звуками труб.

198 … и подобрал вальдшнепа. — Вальдшнеп — лесная птица с рыжевато-бурым оперением, лесной кулик.

199 … желтые портупеи из Сен-Мора … — Вероятно, «желтыми портупеями» здесь названы жандармы — военизированная государственная полиция, созданная во Франции в 1791 г. вместо прежней местной стражи.

201 … благородное искусство, первые правила которого начертал еще король Модус… — Имеется в виду заглавный персонаж самой старинной из французских охотничьих книг «Король Модус и королева Рацио» («Le roi Modus et la royne Racio»), относящейся, вероятно, к нач. XIV в.; автор ее жил либо в Пикардии, либо в Артуа; книга содержит правила псовой и соколиной охоты; впервые была издана в I486 г.

… преследовал до самых Арденн какого-нибудь оленя … — Арденны — лесистая возвышенность в Северо-Восточной Франции, Люксембурге и Южной Бельгии; на французской территории входит в одноименный департамент.

… он охотился с ружьем в лесах Шантийи и Морфонтена … — Шантийи — см. примеч. к с. 189.

Морфонтен (или Мортфонтен) — селение в департаменте Уаза, в 30 км к северо-востоку от Парижа, вблизи Эрменонвильского леса; там, в окружении прекрасного парка, находился дворец XVI11 в., которым поочередно владели Жозеф Бонапарт и последний из Конде.

202 … в обществе господина де Талейрана, который считается самым остроумным человеком во Франции и Наварре. — Талейран-Перигор, Шарль Морис, князь Беневентский (1754-1838) — выдающийся французский дипломат; происходил из старинной аристократической семьи; в 1788-1791 гг. — епископ; член Учредительного собрания, где присоединился к депутатам от буржуазии; министр иностранных дел в 1797-1799, 1799-1807, 1814-1815 гг.; посол в Лондоне в 1830-1834 гг.; был известен крайней политической беспринципностью, корыстолюбием и в то же время необычайным остроумием.

Наварра — королевство в Пиренеях на границе Франции и Испании; наследственное владение Генриха IV; после его вступления на французский престол вошло в состав Французского королевства, которое до Великой революции официально называлось «Королевство Франция и Наварра».

203 … Я дам ему один луидор … — Луидор (или луи, «золотой Людовика») — французская монета XVII — XVIII вв.; накануне Революции стоила 24 ливра; при Империи получила название наполеондор («золотой Наполеона») и стоила 20 франков, эту же стоимость сохранила при Реставрации, вернув себе старое название.

206 … Это Венсен. Так вот, уже три года я тщетно собираюсь с духом, чтобы пойти туда и преклонить колени на одном из камней его рвов… я коснусь стен, которые герцог окидывал прощальным взором … — В Венсенском форте во время Империи заседал военный суд, находилась политическая тюрьма и там же производились казни. Здесь имеется в виду герцог Энгиенский — принц французского королевского дома Луи Антуан Анри де Бурбон (1772-1804), сын последнего принца Конде, с начала Революции эмигрант; сражался против Республики в корпусе своего деда; после этого жил в Западной Германии; в 1804 г. был захвачен там французской кавалерией, отвезен в Венсен и предан военному суду, обвинен в организации покушений на Наполеона и расстрелян во рву замка.

…за последнюю четверть века многие сильные мира сего были лишены этой возможности. — Во время Великой французской революции казненных по приговору Революционного трибунала хоронили в братских или безымянных могилах.

209 … все еще напоминал самого молодого из того маскарада римских императоров, который Леопольд Робер назвал «Рыбаки Адриатики». — Робер, Луи Леопольд (1794-1835) — французский художник, автор многочисленных жанровых картин из итальянской жизни; покончил жизнь самоубийством в Венеции. Здесь имеется в виду его картина «Рыбаки Адриатики» (полное название: «Depart des pecheurs de TAdriatique pour la peche au long cours», 186x247); написанная в 1834 г., она хранится ныне в Невша-теле, в Музее изящных искусств.

… Юберте или, точнее, Беляночке — именно так обычно называл ее папаша Гишар, не разделявший любви своего покойного зятя к покровителю охотников… — Юберта (Huberte) — женский вариант имени Юбер, Губерт (Hubert).

Святой Губерт — епископ Льежский (? — 727), считавшийся покровителем охотников; день его памяти — 3 ноября.

210 … волнистых волос, шелковистые пряди которых то и дело выбивались из-под старавшегося удержать их в плену Мадраса … — Мадрас — женский головной убор: платок из одноименной ткани (ярких цветов, из шелковых и хлопчатобумажных нитей), повязанный на голове.

212 … мечтая о пантагрюэлевских матлотах и гомерических жареньях… — Пантагрюэль — великан, обладающий громадным аппетитом, главный герой романа французского писателя-гуманиста Ф.Рабле (1494 — 1553) «Гаргантюа и Пантагрюэль» — художественной энциклопедии французской культуры эпохи Возрождения; в гротескных образах роман раскрывает жизнеутверждающие идеалы своего времени, свободного приятия жизни, культ удовлетворения телесных и духовных потребностей.

В поэмах Гомера (см. примеч. к с. 16) образы, качества и действия героев часто описаны как превосходящие обычные человеческие. Отсюда возникло определение «гомерический» — что-то необычайное по силе, размерам, количеству. Здесь имеются в виду необычайные по своему изобилию трапезы гомеровских героев.

213 … у жестянщика с улицы Лапп … — Улица Лапп располагается в восточной части старого Парижа, в Сент-Антуанском предместье; известна с 1652 г.; название получила по имени некоего Жирара де Лаппа, владевшего землями в ее районе.

215 … Мужчину звали Аттила Единство Квартиди Батифоль — несомненный признак того, что он родился в 93-м году и что его отец был одним из ярых поклонников революционного календаря. — Аттила (? — 453) — с 434 г. предводитель кочевого народа гуннов, которые вместе с другими племенами в 70-х гг. IV в. начали из Предуралья движение на запад; в 40-х гг. V в. гуннский союз совершил два опустошительных вторжения в пределы Римской империи. Накануне и особенно во время Революции во Франции было распространено увлечение античностью. Из древности перенимались элементы одежды, имена, символика и т.д. Героика ее использовалась в политической борьбе. Иногда это увлечение, как в данном случае, принимало смешные формы, поскольку Аттила никоим образом не мог быть примером для подражания. Новый революционный календарь был принят Конвентом 25 октября 1793 г. Согласно этому календарю, отсчет времени начинался с 22 сентября 1792 г., дня основания Республики; началом нового года было объявлено осеннее равноденствие, определяемое каждый раз специальными астрономическими вычислениями. Год делился на 12 месяцев по 30 дней и 5 — 6 дополнительных дней, отводившихся для народных торжеств. Названия месяцев отражали характер данного времени года. Месяц делился на три декады по десять дней, девять были рабочими, десятый предназначался для отдыха; четвертый день декады назывался квартиди. В 1806 г., во время царствования Наполеона I, революционный календарь был отменен.

… Полученное им воспитание не могло задвинуть внутрь или устранить ни одну из вредоносных шишек на его черепе. — Имеются в виду принципы френологии — учения об определении способностей человека по строению его черепа. Согласно этому учению, головной мозг есть главный орган всех духовных и физических функций человека; все психические свойства человека локализуются в полушариях мозга и при своем развитии вызывают разрастание определенного его участка; это разрастание, в свою очередь, вызывает выпуклость на соответствующем участке черепа; недоразвитость же какого-либо психического свойства индивидуума проявляется, напротив, во впадине на определенном участке его черепа. В действительности, рельеф мозга не определяет психику человека, а форма черепа не повторяет форму мозга.

… в будущем юного мечтателя не фигурировали ни митры с рубинами … — Митра — головной убор епископов, надеваемый во время богослужения.

… свято хранил каждое су из перепадавших ему чаевых… — Су — см. примеч. к с. 27.

216 … не посещал весьма популярные в ту пору певческие общества — потоки вина и восторженных слез, которые проливались там под влиянием Дезожье и Беранже, пугали его… — Дезожье, Марк Антуан (1772-1827) — французский поэт, драматург, комедиограф и водевилист; в годы Революции эмигрант; во время Империи вернулся и приобрел известность как шансонье (поэт-песенник); возглавлял кружок авторов этого жанра; во время Реставрации — певец монархии Бурбонов.

Беранже, Пьер Жан (1780-1857) — французский поэт, известный своими популярными песнями; воспринял идеи Революции, придерживался демократических взглядов.

… это куда приятнее, чем спать на розах, не в обиду Куаутемоку будет сказано. — Куаутемок (1497 — 1522/1525) — последний император государства индейцев-ацтеков в Мексике; испанские завоеватели взяли его в плен и повесили, а перед этим пытали на раскаленных углях, чтобы он выдал место, где были спрятаны сокровища ацтеков. Когда один из его приближенных, которого подвергли пытке вместе с императором, стал умолять его, чтобы он позволил ему выдать сокровища, Куаутемок сказал: «А я, по-твоему, возлежу на розах?».

217 … оказался замешанным в заговоре генерала Бертона … — Бертон, Жан Батист (1769-1822) — французский генерал, с отличием участвовавший в войнах Республики и Наполеона; во время Реставрации был уволен из армии за свои либеральные выступления; в 1822 г. организовал в Западной Франции заговор, а потом и восстание против Бурбонов; был казнен.

… через полтора года он скончался в тюрьме Ла-Форс. — Ла-Форс — тюрьма в Париже, открытая в 1780 г. в перестроенном старинном дворце брата короля Людовика IX Святого — графа Шарля Анжуйского (1220 — 1285), с 1265 г. короля Неаполя и Сицилии под именем Карла I; название получила по фамилии последних владельцев дома; находилась в квартале Маре, на улице Короля Сицилийского, названной в честь Карла I Анжуйского; состояла из большого отделения (собственно тюрьмы — Ла-Форс) и малого отделения, помещавшегося в соседнем доме, который также был прежде дворянским особняком; в 1850 г. была разрушена.

… было вывешено в мэрии девятого округа. — Округа — районы внутреннего территориального деления Парижа.

Девятый округ находится выше северного полукольца Бульваров, у подножия южного склона холма Монмартр; во времена Дюма это была окраина города.

218 … двадцатый округ нынешнего Парижа еще только строился … — Двадцатый округ, расположенный на восточной окраине города, включал в себя в то время рабочие районы, в том числе Сент-Антуанское предместье.

… осторожный овернец не решился приобрести собственность … — Овернец — см. примеч. к с. 28.

… скупать землю рядом с церковью святой Магдалины и за улицами Шоссе-д 'Антен, Предместья Пуассоньер и Предместья Сенпени … — Церковь святой Магдалины до Революции принадлежала монастырю Дочерей Успения Богоматери, основанному в нач. XVII в. в центре Парижа, на улице Сент-Оноре; после закрытия монастыря она стала приходской и была названа во имя святой Магдалины; первоначальное ее здание было сооружено ок. 1283 г.; в 1764-1806 гг. на ее месте было возведено новое здание, превращенное Наполеоном в храм Славы; в 1814 — 1842 гг. она снова была перестроена в церковь, а в 1850 г. передана польской католической общине в Париже.

Христианская святая Мария Магдалина, происходившая, согласно своему прозвищу, из города Магдала в Сирии, до встречи с Христом была одержима бесами и вела развратную жизнь; Христос исцелил ее, после чего она стала ревностной его последовательницей и проповедницей его учения.

Шоссе-д'Антен — аристократическая улица Парижа, расположенная в северной части города; известна с XVII в.; с 1793 г. по 1816 г. называлась улицей Монблан по имени вновь присоединенного к Франции департамента; в 1816 г. ей было возвращено первоначальное название.

Улица Предместья Пуассоньер находится в северной части Парижа; ведет от бульвара Пуассоньер через одноименное предместье к холму Монмартр; в средние века была т.н. «болотной дорогой», по которой везли рыбу (poisson) в Париж, отчего предместье и получило свое название.

Улица Предместья Сен-Дени находится в северной части Парижа, несколько восточнее улицы Предместья Пуассоньер; ведет от Бульваров через предместье Сен-Дени к аббатству Сен-Дени; известна с VIII в.

219 … изобилующие фруктами и овощами неведомых даже у Шеве сортов … — Шеве — содержатель ресторана в Париже, в середине XIX в. находившегося на улице Кадран.

… свершилось грехопадение нашей праматери. — Согласно библейскому преданию, Ева, первая женщина на земле, уговорила своего мужа, первочеловека Адама, съесть плод познания добра и зла с заповедного дерева в раю. После этого свершилось их грехопадение и изгнание из рая (Бытие, 3: 3-23).

222 … бараны Панурга мало-помалу сдвинулись с места … — Имеется в виду эпизод, изложенный в главах V — VIII четвертой части романа.

«Гаргантюа и Пантагрюэль» Ф.Рабле. Панург, один из героев романа, поссорился на корабле с купцом, владельцем стада баранов. Чтобы отомстить за насмешки, Панург купил у купца барана и бросил его в море. Тогда остальные бараны кинулись за ним и все до одного утонули вместе с владельцем, пытавшимся их остановить. Возникшее на основе этой сцены выражение «панургово стадо» употребляется для характеристики толпы, бездумно следующей за своим вожаком.

223 … Торговый мир Парижа от площади Шатле до заставы Трона пришел в возбуждение… — Площадь Шатле находится в центре старого Парижа, на правом берегу Сены; спланирована в 1802-1810 гг. на месте крепости Большой Шатле, защищавшей в раннее средневековье подступы к городу.

Застава Трона находилась на восточной окраине Парижа, в Сент-Антуанском предместье, на дороге в Венсен; современное название этого места — площадь Нации.

… земли, которой каждый из нас … обязан вернуть прах, заимствованный у нее для его сотворения … — Согласно Библии, Бог сотворил человека «из праха земного» (Бытие, 2: 7). Изгоняя Адама из рая, Бог сказал ему: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься» (Бытие, 3: 19).

… взяв за образчик наиболее примитивные строения из тех, что производило такого рода искусство от Эвандра до наших дней … — Эвандр (Евандр) — герой древнеримской мифологии и эпической поэмы Вергилия (см. примеч. к с. 254) «Энеида»; вывел из Греции колонию в Италию, основал на Палатине, одном из семи холмов будущего Рима, город; был просветителем своего народа; помог Энею обосноваться в Италии.

… он совершил прогулку в Оберланд … — Оберланд — высокогорная часть Бернского хребта Швейцарских Альп (т.н. Бернские Альпы).

… ради вящей славы трехпробной водки … — Трехпробная водка — водка с большим содержанием спирта.

… вынес оттуда неистребимую страсть к шале. — Шале (фр. chalet) — здесь: в некоторых европейских странах небольшой загородный дом, архитектура которого подражает сельским домикам в горах Швейцарии.

… были призваны изображать заснеженные луга на склонах Монблана и Юнгфрау. — Монблан — горный массив в Западных Альпах, на границе Франции и Италии; одноименная вершина его — самая высокая точка Западной Европы (она имеет высоту 4 807 м). Юнгфрау — вершина в Бернских Альпах в Швейцарии; высота 4 158 м.

… украсил цветочную клумбу грядкой шпината и грядкой салата-латука … — Шпинат — род травянистых одно— или двухлетних растений; в диком виде растет в Средней Азии, Иране и Закавказье. Многочисленные сорта огородного шпината, содержащего большое количество витаминов, используют в пищу в различных блюдах и для приготовления консервов.

Салат-латук — широко распространенное посевное однолетнее овощное растение, употребляемое в пищу в сыром виде. … задумал представить в Академию наук доклад о спорынье и головне, которые поражают эту культуру, подобно оспе, поражавшей людей до человеколюбивого открытия Дженнера. — Академия наук (точнее: Французская Академия естественных наук) была основана в 1666 г.; в XVIII в. и позже часто называлась Парижской академией наук; входит в состав Института Франции.

Спорынья — болезнь злаков, вызываемая грибком; поражает главным образом рожь и кормовые злаки; у заболевшего ею растения в колосе вместо зерен образуются фиолетово-черные рожки. Головня — инфекционная болезнь многих растений, вызываемая головнёвыми грибами; наибольший вред приносит зерновым культурам.

Дженнер, Эдвард (1749 — 1823) — английский врач, создатель метода предохранения человека от заболевания оспой путем вакцинации.

224 … выдававшими шенвьерское вино за вино из Жуаньи, а полынную водку с улицы Ломбардцев за швейцарский абсент … — Жуаньи — небольшой город в Центральной Франции, к юго-востоку от Парижа, окружной центр в департаменте Йонна; известен виноделием.

Улица Ломбардцев расположена в центре старого Парижа, на правом берегу Сены, известна с XIII в.; на ней селились виноторговцы, а также коммерсанты, выходцы из Италии (в том числе из Ломбардии), в руках которых находилось в средние века банковское дело во Франции и которые дали улице название. Абсент — полынная настойка зеленоватого цвета; была широко распространена во Франции в XIX в.; обычно ее пили перед едой, по преимуществу разбавляя водой; в настоящее время запрещена к употреблению из-за своей токсичности.

225 … в стенах заведений, предназначенных для поклонения Бахусу, как говаривали поэты-песенники из «Погребка», процветавшие в ту пору… — Бахус — латинская транскрипция имени Вакха (Диониса), бога вина и виноделия в античной мифологии.

«Погребок» (фр. Caveau) — возникшее в 1729 г. «вакхически-поэтическое» сообщество известных литераторов, участники которого собирались в парижских кабачках или задней комнате облюбованного ими ресторанчика (отсюда и название). Собравшиеся пили вино, отдавали должное еде и застольной беседе, читали друг другу свои стихи, но особенно много пели (часто песни собственного сочинения). В 1739 г. общество распалось, однако лет через двадцать оно было воссоздано в новом составе, но под тем же названием. В 1806 г. в Париже было создано общество «Новый погребок» («Le Caveau moderne»), объединившее нескольких известных поэтов-песенников, авторов водевилей, других представителей литературного, театрального, интеллектуально-художественного мира. В 1817 г. оно распалось, однако позднее дважды воссоздавалось — сначала под другим именем, ас 1834 г. под первоначальным названием «Погребок» (это последнее существовало довольно долго).

227 … мягкую мебель, обитую кретоном … — Кретон — плотная жесткая хлопчатобумажная ткань с цветным узором; применяется для драпировок и обивки мебели; получила название по имени фабриканта, ее первого производителя; по другим сведениям, по имени деревни, где она начала вырабатываться.

229 … это так же верно, как то, что святой Франциск мой заступник! — Католическая церковь знает несколько святых, носивших это имя. Наиболее известен из них святой Франциск Асизский (по-французски Франсуа; 1182-1226) — видный церковный деятель, основатель нищенствующего монашеского ордена францисканцев; день его поминовения — 4 октября.

230 … сверкали, как костры в ночь святого Иоанна. — В некоторых европейских странах церковь соединила древний языческий земледельческий праздник летнего солнцестояния 7 июля с днем Иоанна Крестителя (в России Иоанна Предтечи, или Ивана Купалы), подвижника, который крестил Иисуса и первый признал в нем Мессию. В Иванову ночь проходят праздники на лоне природы и разжигаются костры.

… как будто камни и кирпичи могли его услышать и, подобно тростнику царя Мидаса, повторить его слова … — Мидас — герой древнегреческой мифологии, царь Фригии (страны в Малой Азии). Аполлон, бог солнечного света, прорицатель и покровитель искусств, знаменитый игрок на кифаре (струнном инструменте) в наказание за то, что Мидас в музыкальном состязании присудил победу его противнику, дал царю ослиные уши. Мидас скрывал это украшение под большой шапкой, и о нем знал лишь его цирюльник, который, страдая от невозможности рассказать об этом, вырыл яму, прошептал в нее: «У царя Мидаса ослиные уши» — и засыпал ее. Однако на месте ямы вырос тростник, который прошелестел тайну всему миру.

236 … сколь ни мало похожими на Антиноя сотворил их Господь Бог … — Антиной (? — 130) — прекрасный греческий юноша, любимец императора Адриана; после смерти был объявлен богом; в древности считался идеалом красоты молодого человека.

… торговал фаянсовой посудой на Королевской площади … — Королевская площадь (ныне площадь Вогезов) находится в восточной части старого Парижа; строительство на ней было начато Генрихом IV, а окончено при Людовике XIII; в XVII в. считалась красивейшим архитектурным ансамблем Парижа; теперешнее ее название появилось в годы Революции.

… становился страстным любителем помологии. — Помология (от лат. pomum — «плод» и rp. logos — «учение») — наука, изучающая особенности сортов плодово-ягодных культур и родство между ними и дающая их классификацию.

241 … Дебюро приобщил меня к тайнам пантомимы … — Дебюро — фамилия двух знаменитых французских мимических актеров: Постава Дебюро (1796 — 1846) и его сына Шарля (1829 — 1873), прославившегося исполнением роли Пьеро.

… ответила тебе тем же, чем Пьеро отвечает Кассандру … — Пьеро — персонаж французского народного театра, заимствованный в XVII в. из итальянской народной комедии; первоначально был образом хитреца, выдающего себя за простака; позже в пантомиме XIX в. стал воплощением грусти и меланхолии; был неизменно одет в белый балахон и покрывал лицо густым слоем муки. Кассандр — доверчивый глупый старик (иногда отец), персонаж итальянской средневековой народной комедии, перешедший на французскую сцену.

243 … играл на флажолете. — Флажолет — старинный деревянный духовой музыкальный инструмент наподобие маленькой флейты с наконечником.

245 … среди беспорядочно разбросанных островов близ мельницы Бонё'й … — См. примеч. кс. 163.

246 … цепляла на крючки … тухлую рыбу, как это делала Клеопатра с удочкой Антония. — Клеопатра VII (69-30 до н.э.) — царица Древнего Египта, славившаяся своим умом, образованностью, красотой и любовными похождениями; в борьбе за престол использовала помощь правителей Рима Юлия Цезаря и Марка Антония, но, потерпев поражение в борьбе с Октавианом, будущим императором Августом (63 до н.э. — 14 н.э.), лишила себя жизни, чтобы не стать его пленницей.

Антоний, Марк (ок. 83-30 до н.э.) — древнеримский полководец и государственный деятель; боролся за власть в Риме; после поражения при Акции покончил с собой.

После убийства Юлия Цезаря (44 г. до н.э.) и поражения в гражданской войне его противников владения Рима фактически были разделены на две части. Западной частью управлял Октавиан, а восточной — Антоний. В 40 г. до н.э. Антоний встретился с Клеопатрой, нуждавшейся в его помощи для укрепления своей власти. Она с большой пышностью прибыла в его ставку и вскоре, пустив в ход весь свой ум и очарование, стала возлюбленной Антония, а позже (вопреки всем римским обычаям) — женой. Согласно «Сравнительным жизнеописаниям» греческого историка Плутарха, Клеопатра, находясь в ставке Антония, не отпускала его от себя ни на шаг и участвовала во всех его развлечениях. «Как-то раз он удил рыбу, клев был плохой, и Антоний огорчался, оттого что Клеопатра сидела рядом и была свидетельницей его неудачи. Тогда он велел рыбакам незаметно подплывать под водою и насаживать добычу ему на крючок и так вытащил две или три рыбы. Египтянка разгадала его хитрость, но прикинулась изумленной, рассказывала об этом замечательном лове друзьям и приглашала их поглядеть, что будет на другой день. Назавтра лодки были полны народу, Антоний закинул лесу, и тут Клеопатра велела одному из своих людей нырнуть и, упредивши рыбаков Антония, потихоньку насадить на крючок понтийскую вяленую рыбу. В уверенности, что снасть не пуста, Антоний вытянул лесу и под общий хохот, которым, как и следовало ожидать, встретили „добычу“ все присутствующие, Клеопатра промолвила: „Удочки, император, оставь нам, государям фаросским и канопским. Твой улов — города, цари и материки“» («Антоний», 29).

250 … в перелеске, прилегающем к парку замка Рец. — Рец — феодальный род во Франции, игравший некоторую роль в XV-XVII вв. Усадьба.

Рец, окруженная большим парком, находится на левом берегу Марны, напротив Ла-Варенны.

… несет избыток вод из Ормесонского парка к Марне. — Ормесон — см. примеч. к с. 181.

254 … воспринял это бегство как попытку раззадорить его. Если бы он знал, кто такой Вергилий, то сравнил бы Юберту с Галатеей. — Галатея — героиня сельской поэмы Вергилия «Буколики», грациозная и красивая девушка.

Здесь содержится намек на стихи: «Галатея игривая тут же // В ветлы бежит, а сама, чтобы я увидал ее, хочет» (111, 64-65, пер. С.Шервинского).

Вергилий (Публий Вергилий Марон; 70-19 до н.э.) — знаменитый римский поэт, автор героического эпоса «Энеида», а также т.н. «сельских поэм» «Буколики» и «Георгики»; приобрел большую популярность в средние века, когда ему поклонялись как волшебнику и оракулу.

… Геркулес, столь недвусмысленно заявивший о своей недюжинной физической силе … — Геркулес — см. примеч. к с. 77.

255 … настоящая Психея! — Психея — в древнегреческой мифологии олицетворение человеческой души; обычно изображалась в виде бабочки или молодой девушки с крыльями бабочки. Согласно позднейшим сказаниям, возникшим накануне новой эры, Психея была возлюбленной бога любви Амура (Эрота), но нарушила запрет встречаться с ним только в темноте, и любовник ее покинул. Чтобы вновь обрести его, Психее пришлось пройти через множество испытаний, в том числе преследования матери своего возлюбленного богини любви и красоты Венеры — Афродиты.

256 … вспомни о храбром Биссоне, этой гордости французского военно-морского флота, и бросайся в пучину со своей жертвой … — Биссон, Ипполит (1796 — 1827) — французский офицер, добровольцем участвовавший в Греческой национально-освободительной революции (1821-1829); героически погиб в бою — взорвал находившийся под его командованием бриг вместе с экипажем, чтобы не отдавать судно в руки напавших на него пиратов.

… изображая процедуру снятия скальпа … — Во время войн между европейскими колонизаторами при завоевании Северной Америки они привлекали на свою сторону индейцев, платя им за каждого убитого неприятеля. В качестве доказательства убийства предъявлялся скальп — сорванная с головы жертвы кожа с волосами.

259 … подам на вас жалобу … королевскому прокурору. — Королевский (республиканский, императорский) прокурор — во Франции XIX в. прокурор при суде первой инстанции.

260 … предоставляю вам право выбрать не королевского прокурора, а мокрый трюм. — Здесь речь идет о существовавшем до 1848 г. в военно-морском флоте Франции наказании матросов, повинных в особо тяжелых проступках. Матроса подвешивали на канате и опускали под воду; эту пытку можно было повторять до трех раз подряд.

Более легким считалось наказание «сухим трюмом»: виновника лишь опускали на канате до поверхности воды.

261 … судно скрылось за мысом Жавьо-Фламандца … — Этот топоним (1а pointe du Javiot-Flamand) идентифицировать не удалось.

262 Орест и Пилад. — Орест — герой древнегреческой мифологии и античных трагедий, сын Агамемнона, предводителя греческого войска, осаждавшего Трою; по воле богов убил свою мать, погубившую отца, и пережил множество страданий и приключений, пока не получил прощения.

Пилад — верный друг Ореста и сотоварищ в его приключениях. Отношения Ореста и Пилада стали примером мужской дружбы.

… В 1822 году он выставил скульптурную группу — Прометея, прикованного к скале … — Прометей — в древнегреческой мифологии титан (бог старшего поколения), благородный герой и мученик; похитил для людей огонь, научил их чтению и письму, ремеслам, за что его сурово наказал верховный бог Зевс (рим. Юпитер): он был прикован к скале на Кавказе и каждый день орел прилетал терзать его печень.

263 … молодой человек принялся проматывать английские гинеи. — Гинея — английская золотая монета, которая чеканилась с 1663 г. из золота, привезенного из Гвинеи, отчего и получила свое название; по своей стоимости была несколько больше фунта стерлингов; как ценовая единица сохранилась до второй пол. XX в.

… Однако в Салоне ее отказались принять. — Салон — ежегодные выставки современного искусства, проводимые во Франции с XVII в.; в 1737-1848 гг. устраивались в Квадратном салоне Луврского дворца, отчего они и получили свое наименование. Начиная со времен Империи жюри Салона поддерживало официальную академическую живопись и нередко отвергало картины прогрессивных художников.

266 … отвез друга на улицу Сен-Сабена … — Улица Сен-Сабена, расположенная в восточной части Парижа, в предместье Сент-Антуан, была открыта в 1777 г. и присоединила к себе несколько небольших соседних улиц; название получила в честь некоего Шарля Анжелена де Сен-Сабена, члена парижского городского самоуправления.

267 … Дело было в сентябре 1830 года; оба молодых человека горячо приветствовали революцию … — Речь идет об Июльской революции 1830 года, в результате которой была окончательно свергнута монархия Бурбонов; непосредственным поводом к ней стала серия указов короля Карла X, подписанных им 25 июля и опубликованных на следующий день. Этими указами во Франции фактически восстанавливалась дореволюционная абсолютная монархия. В ответ на это 27 июля в Париже началось народное восстание, одержавшее 29-го числа того же месяца победу; 1 августа Карл X отрекся от престола.

… изваял скульптурную группу, которая изображала двух рабочих, водружающих трехцветный флаг над баррикадой. — Французский флаг в годы монархии (и во время Реставрации тоже) был белым. В начале Революции (в 1789 г.) в качестве национальных цветов были приняты белый (флаг монархии), синий и красный (цвета революционного Парижа). Под этим флагом, остающимся флагом Франции до настоящего времени, проходили баррикадные бои Июльской революции.

… золотым дождем Данаи высыпал на скульптора множество пятифранковых монет. — Даная — в греческой мифологии дочь аргосского царя Акрисия, мать одного из величайших героев Персея. Желая избежать судьбу, предсказанную ему оракулом (смерти от руки сына Данаи), Акрисий заточил свою дочь в подземелье, но влюбленный в нее Зевс проник в темницу в виде золотого дождя, и она родила сына Персея. Услышав крик новорожденного, Акрисий спустился в подземелье, увидел внука и повелел запереть его вместе с матерью в сундук и бросить этот сундук в море. Однако дитя и мать спаслись, и Персей совершил великие подвиги. Акрисий все же не ушел от судьбы: диск, брошенный рукой Персея во время состязаний, случайно стал причиной смерти царя.

269 … распевал … баркаролу, которую принято было петь на борту «Чайки». — Баркарола (от ит. Ьагса — «лодка») — песня лодочника, бытовой музыкальный жанр, а также лирический романс и инструментальная пьеса.

270 … должно было произвести неотразимое впечатление на порт Берси и прочие места на всем протяжении так называемого «марнского тура». — Берси — селение на правом берегу Сены, в ближайших окрестностях Парижа, к юго-востоку от города; в 1860 г. вошло в городскую черту.

… начинается с вхождения в Марну по Сен-Морскому каналу … — Сен-Морской канал — небольшой канал на Марне, неподалеку от впадения ее в Сену; соединяет два рукава реки, служит речным портом; построен в 1825 г.

… такие же пестрые, как наряд арлекина. — Арлекин — традиционный персонаж итальянской комедии масок, перешедший в кон. XVII в. во Францию; первоначально простак, затем слуга-хитрец; ловко выходит из затруднительных положений, в которые часто попадает; одним из его атрибутов служит пестрый костюм из цветных треугольных лоскутков.

271 … одеяния были бы более уместными на карнавале в Ла-Куртиле … — Ла-Куртиль — территория, примыкавшая к улице Предместья Тампль у северо-восточной окраины старого Парижа и с XVIII в. ставшая излюбленным местом прогулок и развлечений столичных жителей; там находилось огромное количество питейных заведений (в том числе и знаменитое кабаре «Ла-Куртиль», принадлежавшее семейству Денуайе), а во время масленицы, в первый день Великого поста, проводился красочный карнавал (эта традиция сохранялась вплоть до революции 1848 года).

… позлить лихих парней с «Дориды», которые столько раз … изображали марсовых в своих дрянных рубахах из красной бумазеи … — Судно названо в честь мифологической Дориды — дочери Океана и Фетиды, супруги Нерея и матери пятидесяти нерид. Марсовый — см. примеч. к с. 126.

Бумазея — мягкая ткань с начесом, главным образом хлопчатобумажная.

… Гибкая, как брам-стеньга … — Брам-стеньга — см. примеч. к с. 93.

272 … Можно подумать, что речь идет о королеве Маркизских островов! — Маркизские острова — архипелаг в центральной части Тихого океана; открыт (частично) испанцами в 1595 г. и окончательно — американцами в 1797 г.; в 1804 г. исследованы русскими мореплавателями; с 1842 г. находятся под протекторатом Франции. Возможно, однако, что здесь подразумевается Помаре IV (1813-1877) — королева Таити с 1827 г., принадлежавшая к правившей на этом острове в 1762-1880 гг. королевской династии Помаре.

273 … твой панцирь надежно защищает тебя от маленького шалопая с луком и стрелами. — Бог любви в античной мифологии греческий Эрот (рим. Амур, или Купидон) представлялся древним в виде мальчика с луком, стрелы которого, попадая в сердце человека, вызывают или убивают любовь.

… Сегодня праздник в Аржантёе … — Аржантёй — курортный городок на Сене, к северо-западу от Парижа, ниже столицы по течению реки.

274 … шагал вдоль берега канала, направляясь к Сене … — Речь идет о судоходном канале Сен-Мартен, проложенном в 1802 — 1825 гг. в восточной части Парижа; длина его составляла 4,5 км; он был сооружен как обводной канал и питался водой из Марны, которая поступала по Уркскому каналу в бассейн Ла-Виллет, расположенный на северо-восточной окраине города; из этого бассейна канал Сен-Мартен шел на юг и впадал в Сену, отделяя в своем нижнем течении Сен-Антуанское предместье от собственно города; по нему в столицу доставляли строительные материалы, продовольственные продукты, топливо и лес. Ныне он частично засыпан, а его конечная часть служит речным портом.

… дошел до моста Мари, где стояла его любимая шхуна. — Мост Мари, расположенный в центре Парижа, соединяет остров Сен-Луи на Сене с правым берегом реки; построен в 1614-1630 гг.; назван в честь генерального строителя мостов того времени Х.Мари.

… осматривать корпус, рангоут и такелаж своего судна … — Рангоут — совокупность надпалубных конструкций и деталей, предназначенных для несения парусов.

Такелаж — совокупность снастей (тросы, цепи и т.д.) для крепления рангоута и управления парусами.

275 … введя в столичном флоте порку линьком. — Линёк — см. примеч. к с. 87.

… в кукушке, направлявшейся в Ла-Варенну … — Кукушка — здесь; двухколесный фиакр, вмещавший пять-шесть пассажиров; во времена Империи и Реставрации, до начала строительства железных дорог, такие общественные экипажи ходили по регулярным маршрутам в окрестностях Парижа.

… проходил через площадь Бастилии. — Бастилия — крепость на восточной окраине старого Парижа, известная с XIV в., позже вошла в черту города; с кон. XV в. тюрьма для государственных преступников. В начале Великой французской революции, в 1789 г., она была разрушена, а на ее месте была распланирована одноименная площадь, восточнее которой находится Сент-Антуанское предместье.

276 … и без кронциркуля ясно … — Кронциркуль — инструмент в виде циркуля с дугообразно изогнутыми ножками, предназначенный для измерения наружных размеров деталей машин.

277 … табань по левому борту! — «Табанить» — грести в обратную сторону, чтобы сделать разворот или дать шлюпке задний ход.

279 … Клянусь моим толедским клинком … — Толедо — древний город в Центральной Испании (Новая Кастилия), в VI — VIII вв. столица Вестготского королевства, в XI-XVI вв. — Кастилии и Испании; в средние века Толедо славился производством холодного оружия.

283 … как истинные дети Нептуна, веселились до самого утра. — Нептун — в римской мифологии первоначально считался богом источников и рек, позднее его стали отождествлять с Посейдоном — греческим богом морей.

284 … Послушать их, так правительство должно было оставить свои тревоги по поводу недружелюбного отношения к нему европейских государств… — Июльская революция 1830 года, падение Бурбонов и утверждение во Франции Июльской монархии Орлеанов было встречено монархической Европой с беспокойством. Николай I даже вынашивал идею интервенции во Францию, предполагая привлечь к этому Австрию и Пруссию. И, хотя другие державы его не поддержали, Франции пришлось приложить известные усилия, чтобы добиться от монархов Европы признания Луи Филиппа Орлеанского и нормализации с ними отношений.

285 … все жители восточных предместий поспешили на берег Марны … — Ближайшими предместьями Парижа к застраиваемому в то время району Ла-Варенны было Сент-Антуанское предместье (см. примеч. к с. 168) на правом берегу Сены, а также рабочие предместья Сен-Виктор и Сен-Марсель на ее левом берегу.

… должны были довольствоваться состязаниями на шестах … — Имеется в виду французское народное двоеборье: два человека на лодках стараются шестами столкнуть друг друга в воду.

… играми в узлы и в кадушку … — Игрой в узлы (или в ремень, или в угря — jeux de l'anguiile) называется состязание школьников, несколько похожее на русские салочки. Завязанный в узел платок прячут, а затем ищут; нашедший получает право гоняться за остальными игроками и бить их платком.

Игра в кадушки (jeux de baquet) состоит в следующем. Кадушка, полная воды, подвешивается на высокую П-образную опору; участник игры, стоя на быстро мчащашейся под опорой повозке и держа в руках длинную жердь, должен успеть вставить ее конец в отверстие, которое проделано в доске, прибитой к кадушке снаружи; если он промахивается, кадушка переворачивается и неудачника обливает водой.

286 … Подобно тем легитимистам, что продолжали после восшествия короля Луи Филиппа на престол в августе 1830 года еще долго величать его господином герцогом Орлеанским … — Легитимисты (от фр. legitime — «законный») — во Франции в XIX в. сторонники династии Бурбонов, которые считали, что те занимали престол согласно божественному праву (в основном дворяне-землевладельцы и представители тесно связанного с аристократией высшего духовенства).

Луи Филипп — герцог Луи Филипп Орлеанский (1773 — 1850), представитель Орлеанской ветви дома Бурбонов, в 1830 — 1848 гг. король французов Луи Филипп I, старший сын Филиппа Орлеанского и Луизы де Бурбон-Пентьевр; во время Великой французской революции в составе революционных войск участвовал в сражениях против войск первой антифранцузской коалиции; в 1793 г. перешел на сторону австрийцев; был в эмиграции в ряде европейских стран и в США; женился на Марии Амелии Бурбон-Неаполитанской (1782 — 1866); после падения Наполеона получил обратно конфискованное во время Революции имущество и стал одним из богатейших людей Франции; в период Реставрации поддерживал связи с оппозиционно настроенными кругами буржуазии; после Июльской революции 1830 года был провозглашен королем французов; его правление отмечено господствующим положением финансовой аристократии, во внешней политике — сближением с Англией и колониальной войной в Алжире; был свергнут в результате Февральской революции 1848 года и бежал в Англию.

… сегодня это позволяет делать монета в сто су? — Имеется в виду серебряная монета в 5 франков (в просторечии ее называли «колесо»), обращавшаяся во Франции в XIX — нач. XX вв.

288 … показалась на повороте, который делает река ниже острова Сторожей. — См. примеч. к с. 180.

289 … вы Нестор речного народа … — Нестор — старейший из греческих героев Троянской войны; царь Пилоса (города на полуострове Пелопоннес на берегу Ионического моря); мудрец, к которому в трудную минуту обращаются его соратники.

290 … поднять бокалы за свободу морских просторов … и посрамление Англии … — Намек на вековое морское соперничество Франции с Англией (кон. XVII-нач. XIX вв.) и натянутые отношения между этими странами в первые годы после Июльской революции.

… повел свою возлюбленную на прогулку в Сен-Клу. — Сен-Клу — окруженный большим парком замок-дворец неподалеку от Версаля; построен во второй пол. XVII в. герцогом Орлеанским, братом Людовика XIV; в 1871 г., в ходе Франко-прусской войны, был уничтожен пруссаками.

291 … Пригони шхуну к девяти часам в Фалоньер … — Этот топоним (Falonniers) идентифицировать не удалось.

292 … был облачен в одеяние античного борца … — В античную эпоху борцы выходили на поединок обнаженными.

… лез из кожи вон, как каторжник на галерах … — Галера — деревянное гребное военное судно VII — XVIII вв., имевшее в качестве вспомогательного движителя паруса. В средние века гребная команда галер часто состояла из каторжников.

293 … камбуз для спиртного будет открыт … — Камбуз — здесь: провиантская кладовая на судне.

295 … одолжил … кабриолет … — Кабриолет — легкий одноконный открытый двухколесный экипаж без козел с одним сиденьем для двух седоков — кучера и пассажира; появился во Франции, где первоначально (преимущественно в Париже) был наемным экипажем; имел откидной верх. В кон. XIX в. кабриолетом также называли легкий четырехколесный открытый экипаж.

… буковой роще, которую называли лесом Монахов … — Этот топоним (le bois des Moines) идентифицировать не удалось.

… израсходовал … столько разноцветного коленкора … — Коленкор — род жесткой и лошеной крашеной хлопчатобумажной ткани.

297 … пошлая кадриль, которую девушка танцевала днем … — Кадриль — популярный в XVII-XIX вв. танец из шести фигур, который исполняется поочередно четным количеством пар, располагающихся одна против другой.

299 … с тем присущим старикам самодовольным многословием, что столь хорошо описал Гомер … — В поэмах Гомера (см. примеч. к с. 16) многие герои, независимо от их возраста, произносят длинные речи в советах и велеречиво рассказывают на пирах о своих подвигах.

308 … чрезвычайно длинную дорогу, которая тянется от Венсена до заставы Трона. — Имеется в виду восточная часть нынешней улицы Предместья Сент-Антуан (см. примеч. к с. 320). Застава Трона — см. примеч. к с. 223.

… они бок о бок сражались на баррикадах во время Июльской революции. — Июльская революция — см. примеч. к с. 267.

312 … мчаться со скоростью десять узлов … — Узел — принятая в мореплавании единица скорости, равная одной морской миле в час.

313 … она не очень-то похожа на Олимп … — Олимп — священная гора древних греков в области Фессалия, местопребывание богов.

314 … не собирался в данном случае играть роль Пигмалиона … — Пигмалион — в греческой мифологии скульптор и царь острова Крит, который влюбился в изваянную им статую девушки, названную им Галатеей; по его просьбе богиня любви и красоты Афродита оживила статую, и Галатея стала женою Пигмалиона.

315 … ловит в сети славку … — Славка — небольшая птица из отряда воробьиных; распространена по всему восточному полушарию.

… мог бы превзойти самого образцового из мужей квартала Маре… — Маре — в XVII — XVIII вв. аристократический район в восточной части старого Парижа; с востока к нему примыкает Сент-Антуанское предместье.

316 … он возьмется за дело и создаст статую Веледы … — Велела — дева-жрица древнегерманского племени бруктеров; пользовалась большим авторитетом у германских племен и была судьей в их спорах; в 69 г. участвовала в восстании вождя племени батавов Цивилиса против римлян; была пленена и отвезена в Рим, где и умерла.

… не позволявших ей походить на друидскую жрицу. — Друиды — языческие жрецы религии древних кельтов Галлии, Британии и Ирландии; помимо религиозных функций, исполняли и судебные; вместе с племенной знатью составляли господствующий слой кельтского общества периода распада родового строя; в народе пользовались большим авторитетом.

320 … на собрания экипажей верхнего течения Сены … — То есть собрания гребцов, которые плавали по Сене выше Парижа. … завернув за угол улицы Предместья Сент-Антуан и выйдя на Шаронскую улицу … — "Улица Предместья Сент-Антуан, находящаяся в восточной части Парижа, начиналась когда-то от ворот Сент-Антуан в городской стене и проходила через одноименное предместье; восточная ее часть называлась прежде Венсенской дорогой. Шаронская улица, бывшая дорога из Парижа в селение Шарон, начинается от улицы Предместья Сент-Антуан, недалеко от площади Бастилии.

323 … Брак — это «Deprofundis» любви… — «De profundis» — см. примеч. кс. 75.

326 … корнет-а-пистон — новый инструмент, в ту пору только-только приобретавший известность … — Корнет-а-пистон — духовой медный музыкальный инструмент в виде рожка, снабженный поршневым вентильным механизмом.

327 … напоминавшие прыжки грядущего канкана … — Канкан — французский бальный танец, довольно фривольный, с высоким вскидыванием ног, появился на публичных балах в Париже в 30-х гг. XIX в.; оттуда перешел в оперетту, а затем и на кафешантанную эстраду, где приобрел весьма вульгарные формы.

334 Офелия — героиня трагедии Шекспира «Гамлет, принц Датский», возлюбленная заглавного героя, сошедшая с ума от любви. Она собирала цветы на берегу реки и вешала венки на дерево, держась за него; сук обломился, девушка упала в поток и утонула (4, 7).

340 … она скрылась за углом Шарантонской улицы. — Шарантонская улица проходит от площади Бастилии почти через все предместье Сент-Антуан в юго-восточном направлении, в сторону Шарантона; статус улицы получила в 1785 г., а до этого считалась дорогой.

342 … шагнула вперед, словно, подобно апостолу, она была одарена способностью шествовать по водам. — Здесь, вероятно, имеется в виду евангельский эпизод хождения Иисуса по водам. Когда Иисус догонял лодку со своими учениками, идя по морю, те испугались, увидев его и решив, что перед ними призрак, и один из них, Петр, сказал: «Если это ты, повели мне придти к тебе по воде». Иисус сказал: «иди», и Петр пошел к нему, но испугался, стал тонуть и воззвал о помощи. «Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился?» (Матфей, 14: 25-31).

346 … на берегах Марны, от Шарантона до Ла-Кё… — Шарантон — см. примеч. к с. 163.

Ла-Ке-ан-Бри — селение на Марне, в департаменте Валь-де-Марн, восточнее Парижа.

… Абсент тогда только что вошел в моду благодаря нашей африканской армии … — Африканская армия — войска, которые с 1830 г. вели колониальную войну в Алжире.

… убив в ней столько храбрецов, которых не брали ни пули, ни арабские ятаганы … — Ятаган — восточное холодное оружие: слегка изогнутый кинжал с заточенным внутренним лезвием.

1.

Пер. Ю. Денисова.

2.

«Щипать» в гребном спорте — это значит слегка касаться поверхности воды плоской стороной весла, когда его вытаскивают из воды, чтобы подготовиться к новому взмаху. (Примеч. автора.).

3.

«Из бездн» (лат.).

Оглавление.

Папаша Горемыка. I. РОДОСЛОВНАЯ, ИСТОРИЯ И ХАРАКТЕР ФРАНСУА ГИШАРА, ПО ПРОЗВИЩУ ГОРЕМЫКА. II. ОТДАВ ДОЛЖНОЕ РОДОСЛОВНОЙ ФРАНСУА ГИШАРА, МЫ ПЕРЕХОДИМ К ИСТОРИИ ЕГО ЛЮБВИ И К ТОМУ, ЧТО ИЗ НЕЕ ВОСПОСЛЕДОВАЛО. III. О ТОМ, КАК БОГУ БЫЛО УГОДНО ПОДВЕРГНУТЬ ФРАНСУА ГИШАРА ИСПЫТАНИЮ, ТАК ЖЕ КАК НЕКОГДА ЕМУ БЫЛО УГОДНО ИСПЫТАТЬ ИОВА. IV. О ТОМ, КАК ИЗ-ЗА ВМЕШАТЕЛЬСТВА СИЛЬНЫХ МИРА СЕГО ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ФРАНСУА ГИШАРА ЧУТЬ БЫЛО НЕ ЗАВЕРШИЛАСЬ В 1817 ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА ТАК ЖЕ, КАК ЗАВЕРШИЛАСЬ ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ЕГО ПРЕДКОВ. V. О ТОМ, КАК ФРАНСУА ГИШАР СТРЕЛЯЛ В ПРИНЦА И ПОДОБРАЛ ВАЛЬДШНЕПА. VI. БЕЛЯНОЧКА. VII. АТТИЛА. VIII. НАШЕСТВИЕ ВАРВАРОВ. IX. У ОЧАГА. X. ОТКРЫТИЕ СЕЗОНА РЫБНОЙ ЛОВЛИ. XI. О ТОМ, КАК ГОСПОДИН БАТИФОЛЬ ПОНЕВОЛЕ УБЕДИЛСЯ В НЕОДОЛИМОЙ СИЛЕ ЛЮБВИ. XII. О ТОМ, КАК ГОСПОДИНА БАТИФОЛЯ СУДИЛИ ПО ЗАКОНАМ ФРАНЦУЗСКОГО ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА. XIII. ОРЕСТ И ПИЛАД. XIV. СТАТУЭТКА «БРАТСТВО». XV. О ТОМ, КАК КАПИТАН «ЧАЙКИ» РЕШИЛ ПОЙТИ НА АБОРДАЖ. XVI. ПРАЗДНИК В ЛА-ВАРЕННЕ. XVII. ПОСЛЕДСТВИЯ ДЕРЕВЕНСКИХ ТАНЦЕВ. XVIII. КОМНАТА ВАЛЕНТИНА. XIX. ГЛАВА, КОТОРАЯ ЗАВЕРШАЕТСЯ ТЕМ, ЧЕМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ ВО МНОГИХ ЛЮБОВНЫХ ИСТОРИЯХ. XX. ЕЩЕ ОДНО ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ТОГО, ЧТО НА ЭТОМ СВЕТЕ НЕТ СПРАВЕДЛИВОСТИ. XXI. ОФЕЛИЯ. XXII. ПАПАША ГОРЕМЫКА. * * * КОММЕНТАРИИ. 1. 2. 3.