Пляж.

Сюзи, Тео, Лео, Лоре и моим родителям.

Бум-бум.

Вьетнам, моя давняя любовь. Ни днем, ни ночью — я никогда не переставал любить тебя.

— Дельта один-девять, вас вызывает патруль «Альфа». Мы находимся на северо-восточном склоне высоты семь-ноль-пять и нас обстреливают. Повторяю: нас обстреливают. Нам нужна поддержка с воздуха и, черт, как можно быстрее. Как поняли? Прием.

В наушниках только треск.

— Патруль «Альфа», повторяю: это патруль «Альфа». Мы под обстрелом. Нам требуется поддержка с воздуха. Как поняли? Мы под обстрелом, как поняли? По нам ведут… Мина летит, мина!

Бум-бум.

— Санитара сюда!

Кислота, льющаяся сверху в дельту Меконга; марихуана через дуло винтовки, полет на вертолете, оглушающий рев оперной музыки, следы трассирующих пуль, рисовые поля и запах напалма ранним утром.

Это было давно.

Да, хоть и иду я долиною смерти, не убоюсь я зла, ибо меня зовут Ричард. Я родился в 74-м.

БАНГКОК.

Бляж.

Впервые я услышал о пляже на улице Кхаосан — одной из улиц Бангкока. Улица Кхаосан — страна пеших туристов. Почти все здания на ней превращены в гостиницы, повсюду стоят оборудованные кондиционерами телефонные будки, из которых можно позвонить в любой уголок земного шара. В кафе крутят по видео новейшие американские фильмы, и вы не пройдете и нескольких метров, чтобы не наткнуться на ларек, торгующий пиратскими кассетами. Улица служит своего рода кессонной камерой для тех, кто только что приехал в Таиланд или собирается покинуть эту страну, лежащую как раз на полпути между Востоком и Западом.

Я прилетел в Бангкок вечером, и пока добирался до улицы Кхаосан, уже стемнело. Когда я ехал в такси, водитель, подмигнув, сказал мне, что на одном конце улицы находится полицейский участок. Я попросил водителя высадить меня на противоположном конце улицы. У меня не было никаких преступных замыслов — просто я решил подыграть этому обаятельному заговорщику. Полиция работала вяло, поэтому не имело значения, на каком расстоянии от участка остановиться. Выбравшись из такси, я сразу же уловил запах марихуаны. Примерно половина туристов вокруг меня уже были под кайфом.

Водитель высадил меня около гостиницы с ресторанчиком на открытом воздухе. Пока я внимательно осматривал гостиницу и изучал ее постояльцев, чтобы определить, куда же это я попал, худощавый мужчина, сидевший за ближайшим столиком, перегнулся через него и тронул меня за руку. Он смахивал на одного из тех наркоманов-хиппи, которыми буквально наводнены Индия и Таиланд. Наверное, приехал в Азию лет десять назад и как бы случайно пристрастился к наркотикам. Кожа у него была вся сморщенная, хотя ему вряд ли стукнуло сорок. Смотрел он так, будто прикидывал, сколько из меня выжмет денег.

— Чего тебе? — осторожно поинтересовался я.

Его лицо исказила гримаса изумления. Он поднял ладони вверх и, сложив большой и указательный пальцы в виде буквы «о», показал рукой в сторону гостиницы: о'кей.

— Хорошее место?

Он кивнул.

Я снова взглянул на сидевших за столиками. В основном это были приветливые на вид молодые люди. Одни смотрели телевизор, другие непринужденно болтали за ужином.

— О'кей. — Я улыбнулся человеку — на тот случай, если он был не наркоманом, а всего лишь дружелюбно настроенным немым. — Уговорил.

Он улыбнулся в ответ и снова повернулся к экрану телевизора.

Примерно через четверть часа я уже расположился в своем номере, который был чуть больше двуспальной кровати. Я не преувеличиваю, в номере как раз стояла подобная кровать, и между ней и стеной с каждой стороны оставалось не больше тридцати сантиметров свободного пространства. Мой рюкзак едва проскользнул в получившуюся таким образом щель.

Одна из стен номера — наружная стенка гостиницы — была из бетона. Другие были из пластика. Они покачивались от малейшего прикосновения. Я подумал, что если опереться об одну из них, то она упадет, возможно, сбив другие, и все внутренние стены номеров тогда обрушатся, как костяшки домино. Стены немного не доходили до потолка, и это пространство занимала металлическая сетка от москитов. Сетка создавала иллюзию уединенности до тех пор, пока я не лег. Как только я расслабился и замер, я стал слышать беготню тараканов в соседних комнатах.

За стеной у изголовья моей кровати жила молодая французская парочка — красивая, стройная девушка лет двадцати и такого же возраста симпатичный парень. Когда я входил к себе в номер, они как раз выходили из своего, и мы кивнули друг другу в знак приветствия. В номере с противоположной стороны никого не было. Свет в нем не горел, как я видел благодаря сетке, да и будь он занят, я бы обязательно услышал дыхание человека. Это был последний по счету номер в коридоре, поэтому я предположил, что он выходит на улицу и в нем есть окно.

На потолке висел вентилятор, достаточно мощный, чтобы гонять воздух, — включенный на полную катушку. Какое-то время я лежал неподвижно и просто смотрел на него. Он действовал на меня успокаивающе, и под влиянием тепла и легкого ветерка я почувствовал, что погружаюсь в сон. Меня это вполне устраивало. Перелет с запада на восток — самое тяжелое путешествие для человеческих биоритмов, и поэтому я решил, что нужно не откладывая приучаться засыпать по местному времени.

Я повернул выключатель. Проникавшего из коридора света было достаточно, чтобы я по-прежнему видел на потолке вентилятор. Вскоре я заснул.

Раз или два я слышал шаги в коридоре. Мне показалось, что это вернулись французы, а потом снова ушли. Звуки эти не будили меня окончательно, и я опять проваливался в сон. Так продолжалось до тех пор, пока я не услышал мужские шаги. Они были совершенно другими — слишком страшными, чтобы, слыша их, продолжать спокойно спать. В них не чувствовалось ни ритма, ни пружинистости — человек с трудом волочил ноги.

До меня донеслись невнятные обрывки английских ругательств, когда он подошел к своему номеру и начал дергать замок. Затем человек глубоко вздохнул, раздался щелчок замка, и в его комнате зажегся свет. У меня на потолке появилась узорчатая тень от противомоскитной сетки.

Я нахмурился и взглянул на часы. Два часа ночи. В Англии сейчас еще только начинается вечер. Интересно, смогу ли я снова уснуть?

Человек тяжело опустился на кровать, и разделявшая нас стена угрожающе задрожала. Он закашлялся, а затем я услышал шелест бумаги — он сворачивал косяк. Вскоре на свету показался голубой дымок, постепенно перебравшийся через сетку ко мне.

Человек молчал и лишь изредка с шумом выпускал дым изо рта. Я уже почти заснул…

— Бляж, — послышался голос.

Я открыл глаза.

— Чертов бляж. Обоим нам…

Голос прервался, его владелец закашлялся.

— …конец.

Теперь я совсем проснулся и сел на кровати.

— Кораллы… голубая вода… мой бляж. Черт возьми, доконал меня… — продолжал человек.

Он говорил с акцентом, но я спросонок не мог определить, с каким.

— Бляж, — повторил он снова, будто выплюнул слово.

Акцент шотландский. Пляж.

Послышалось какое-то царапанье — по стене. Сначала я подумал, что человек пытается опрокинуть ее, и представил, как буду зажат между рухнувшей стеной и кроватью. Сквозь сетку появился силуэт его головы.

— Эй! — позвал он.

Я не шевелился. Я был уверен, что он не сможет ничего разглядеть в моем номере.

— Эй! Я знаю, что ты подслушиваешь. Я знаю, что ты не спишь. — Он поднял палец и попытался проткнуть сетку. Она с треском оторвалась от пластика в месте крепления. Человек просунул руку в образовавшуюся брешь. — Держи.

Темноту прочертил светящийся красный предмет и, в снопе искр, упал на мою постель. Косяк, который он курил. Я схватил его, чтобы не загорелись простыни.

— Ага, — сказал человек и тихо засмеялся. — Наконец-то я тебя расшевелил. Я видел, как ты поднял окурок.

Несколько секунд я просто не владел ситуацией. А что, если бы я спал? Ведь простыни могли загореться. Я бы сгорел заживо. Паника сменилась раздражением, но я справился с ним. Заводиться из-за какого-то случайного в моей жизни человека?! Я по-прежнему видел лишь силуэт его головы, освещенной сзади.

Я поднял окурок повыше и спросил незнакомца:

— Хочешь получить его обратно?

— Ты подслушивал, — сказал он, не обращая внимания на мои слова. — Ты слышал, как я говорил о пляже.

— У тебя громкий голос.

— Скажи, что ты слышал.

— Я ничего не слышал.

— Ничего? — Мгновение он помолчал, а затем его голова просунулась в сетку. — Врешь.

— Нет. Я спал. Ты разбудил меня… когда бросил в меня свой окурок.

— Ты подслушивал, — прошипел он.

— Мне плевать, если ты мне не веришь.

— А я тебе не верю.

— Ну… мне на это наплевать. Послушай, — я встал на кровати в полный рост, так что наши головы оказались на одном уровне, и поднес окурок к проделанной им в сетке дыре, — если он тебе нужен, возьми его. Я хочу только одного — завалиться спать.

Когда я поднял руку, он отпрянул и оказался на свету. Лицо у него было плоское, как у боксера, а нос бесформенный — из-за множества переломов. Его нижняя челюсть была слишком велика по сравнению с верхней половиной черепа, который бы выглядел устрашающе, если бы не тело человека. Челюсть упиралась в шею, настолько тонкую, что казалось невероятным, как на ней держится его голова. Его майка свободно болталась на плечах, как на вешалке.

Я посмотрел мимо него, в его номер. Как я и предполагал, там имелось окно, но он заделал его газетами. А вообще комната была абсолютно голой.

Он просунул руку в дыру и выхватил окурок у меня из пальцев.

— О'кей, — сказал я, решив, что уже в какой-то мере контролирую ситуацию. — А теперь оставь меня в покое, хорошо?

— Нет, — спокойно ответил он.

— Нет?

— Нет.

— Почему? Что тебе… тебе что-то нужно?

— Ага, — ухмыльнулся он. — Вот поэтому-то… — он снова просунул голову в сетку, — я и не оставлю тебя в покое. — Но едва он произнес эти слова, как, по-видимому, передумал. И исчез из поля зрения, скрывшись в углу стены.

Я постоял еще секунду-другую, смущенный, но исполненный желания упрочить свой авторитет, — показать, что именно он спустился обратно первым, а не я. Потом я услышал, как он снова зажигает окурок. Ну все — хватит, решил я и снова лег на кровать.

Даже после того как он минут через двадцать выключил свет, я все никак не мог заснуть. Я был слишком возбужден, в мозгу крутилось слишком много мыслей. Пляжи, бляжи… Я устал и нервничал от переизбытка адреналина. Будь в моем распоряжении хотя бы час полной тишины, я бы наверняка сумел расслабиться, но вскоре после того, как в номере моего соседа погас свет, вернулись французы и занялись любовью.

Слыша их прерывистое дыхание и скрип кровати, нельзя было не представить их в своем воображении. Лицо девушки, которую я мельком видел вечером в коридоре, крепко врезалось мне в память. Изысканная красота. Смуглая кожа, темные волосы, карие глаза. Полные губы.

После того как они закончили, мне страшно захотелось курить (может, от сопереживания?), но я остановил себя. Я знал: если я закурю, они услышат шелест пачки или звук чиркающей о коробок спички и иллюзия уединения для них потеряна.

Вместо этого я попытался замереть на кровати и лежать без движения как можно дольше. Оказалось, что я могу так лежать очень долго.

География.

Улица Кхаосан просыпалась рано. В пять утра зазвучали приглушенные клаксоны автомобилей — бангкокский вариант утреннего радиосигнала. Под полом сразу же зашумели водопроводные трубы — персонал гостиницы принимал душ. Я слышал, как служащие переговаривались друг с другом: над плещущейся водой парили жалобные звуки тайской речи.

Я лежал на кровати, прислушивался к утреннему шуму, и напряжение минувшей ночи показалось мне теперь нереальным и далеким. Хотя я и не мог понять, о чем служащие говорили между собой, их болтовня и раздававшийся время от времени смех возвращали смысл происходящему. Люди делали то, что обычно делали каждое утро, а их мысли были связаны лишь с повседневной жизнью. Наверное, они обсуждали, кто пойдет на рынок за продуктами или чья сегодня очередь подметать гостиничные холлы.

Примерно в пять тридцать щелкнуло несколько дверных замков — появились новые постояльцы, ранние пташки, и с улицы Патпонг вернулись неугомонные любители ночных развлечений. Две девушки-немки с грохотом поднимались по деревянной лестнице в противоположном конце коридора, — наверняка обутые в сабо.

Я понял, что ночь, когда я ненадолго забывался сном без сновидений, закончилась, и поэтому решил выкурить сигарету, в которой отказал себе несколько часов назад.

Ранняя утренняя сигарета подействовала на меня вроде тоника. Я лежал, устремив глаза вверх, у меня на животе покачивалась импровизированная пепельница — пустой спичечный коробок, и с каждым колечком дыма, выпускаемым в потолок, мое настроение понемногу поднималось. Вскоре мои мысли сосредоточились на еде. Я вышел из номера, чтобы выяснить, нельзя ли позавтракать в ресторанчике внизу.

За столиками уже сидели несколько путешественников, сонно потягивая кофе из маленьких стаканов. Один из сидевших занимал то же самое место, что и вчера вечером. Вчерашний приветливый немой (или все же наркоман?), судя по его остекленевшему взгляду, провел здесь всю ночь. Садясь за столик, я дружески улыбнулся ему, и человек кивнул мне в ответ.

Я взялся изучать меню, указанное на некогда белом листе бумаги и включавшее столько названий блюд, что я понял всю безнадежность моей затеи что-нибудь выбрать. Неожиданно меня отвлек изумительный запах. Мальчик-официант принес поднос с фруктовыми блинчиками. Он принес их для группы американцев, положив тем самым конец их добродушному спору о расписании поездов на Чиангмай.

Один из американцев заметил, как я смотрю на эти блинчики, и показал на свою тарелку:

— Банановые блинчики, — объяснил он. — Вещь что надо.

Я кивнул:

— Великолепный запах.

— А на вкус они еще лучше. Ты англичанин?

— Да.

— Давно приехал сюда?

— Вчера вечером. А ты?

— Я уже с неделю здесь, — ответил он и быстро откусил от блинчика, отводя взгляд в сторону. Я понял, что разговор окончен.

Мальчик-официант подошел к моему столу и застыл в ожидании, глядя на меня сонными глазами.

— Один банановый блинчик, пожалуйста, — сказал я, понуждаемый к принятию быстрого решения.

— Вы хотеть заказать один банана блинчик?

— Да, пожалуйста.

— Вы хотеть заказать напиток?

— Ага. Стаканчик «Кока-колы». Нет, лучше принеси «Спрайт».

— Вы хотеть один банана блинчик, один «Спрай»?

— Да.

Он направился обратно на кухню, а на меня неожиданно накатила теплая волна счастья. Солнце ярко освещало улицу. Какой-то мужчина устанавливал на тротуаре лоток для торговли пиратскими видеокассетами и укладывал их на столике рядами. Около мужчины маленькая девочка чистила и нарезала ломтиками ананасы. У нее под ножом жесткая кожура превращалась в аккуратные спирали. Позади нее девочка помладше отгоняла тряпкой мух.

Я закурил свою вторую сигарету за день, но не потому, что мне хотелось курить. Просто я почувствовал — сейчас подходящий момент.

Француженка появилась одна, без своего спутника. И без обуви. У девушки были стройные, коричневые от загара ноги, едва прикрытые короткой юбкой. Девушка грациозно пересекла площадку ресторанчика. Мы все наблюдали за ней. Немой наркоман, американцы, мальчики-официанты. Мы все смотрели, как она шла между столиками, покачивая бедрами и позванивая серебряными браслетами на запястьях. Когда она скользнула взглядом по ресторанчику, мы быстренько отвели глаза, а когда она выходила на улицу, мы посмотрели ей вслед.

После завтрака я решил прогуляться по Бангкоку или хотя бы по улицам, примыкавшим к Кхаосан. Я заплатил за еду и направился к себе в номер за деньгами — на случай, если придется взять такси.

Наверху, около лестницы, я наткнулся на старуху, которая мыла окна шваброй. Вода стекала по стеклу прямо на пол. Одежда старухи совершенно промокла. А швабра мелькала угрожающе близко к свисавшей с потолка лампочке.

— Извините, — обратился я к старухе, предварительно убедившись, что нахожусь за пределами постепенно расширявшейся на полу лужи. Старуха обернулась.

— Вода и электричество — несовместимы.

— Да, — ответила старуха. У нее были черные гнилые зубы. А может, они были желтыми, как горчица. Казалось, что у нее во рту полно ос. — Горячо-горячо. — Она специально начала тереть лампочку концом швабры. Вода на лампочке сердито зашипела, и к потолку устремилась струйка дыма.

Я вздрогнул:

— Осторожнее! Вас током убьет.

— Горячо.

— Послушайте… — Я сделал паузу, видя, что меня не поняли, а потом решил попробовать еще раз. Я оглянулся вокруг. На лестничной площадке кроме нас никого не было. — Хорошо, смотрите.

И я разыграл небольшую пантомиму. Я изобразил, как мою окно, а затем сделал вид, что попал воображаемой шваброй в лампочку. После этого я начал корчиться в судорогах от воображаемого удара током.

Она положила свою сморщенную ладонь мне на руку, чтобы прекратить мои конвульсии.

— Э-э, парень, — протянула она голосом слишком высоким, чтобы его можно было назвать подобревшим. — Это круто.

Я удивленно поднял брови. Я решил, что ослышался.

— Остынь, — добавила она. — Не напрягайся.

— Ладно, — сказал я, пытаясь не подавать виду, что с трудом мог осмыслить такое: тайская карга владеет хиповским жаргоном… Она наверняка уже давно работала на Кхаосан. Чувствуя себя как обруганный, я направился к своему номеру.

— Эй, — крикнула старуха мне вслед. — Пимо для тебя, парень.

Я остановился:

— Что?

— Пимо.

— Письмо?

— Пимо! На твой дверь!

Я благодарно кивнул ей, удивившись тому, что она знает, где мой номер, и зашагал по коридору. Действительно, к моей двери был пришпилен конверт. На нем было неразборчиво написано: «Карта». Я все еще находился под впечатлением странного языка старухи и схватил письмо, даже не задумавшись.

Она наблюдала за мной с противоположного конца коридора, опершись на швабру. Я высоко поднял конверт:

— Письмо у меня. Спасибо. Вы не знаете, от кого оно?

Она нахмурилась — она не понимала вопроса.

Я разыграл еще одну небольшую пантомиму, и старуха отрицательно покачала головой.

— Ну, все равно спасибо.

— Не напрягайся, — ответила она и снова вернулась к мытью окон.

Через минуту-другую я уже сидел на кровати, и вентилятор с потолка дул мне в затылок. В руках я держал карту. Рядом, на кровати, под действием воздушной струи шелестел пустой конверт. Старуха, звякая ведром со шваброй, тем временем поднималась на следующий этаж.

Карта была очень красивой. Контуры островов были обозначены зеленой шариковой ручкой; в море плескались нарисованные синим карандашом волны. В правом верхнем углу карты был изображен разделенный на шестнадцать частей компас со стрелками и верным наименованием сторон света. Сделанная вверху карты толстым красным маркером надпись гласила: «Сиамский залив». Названия островов были выведены красной ручкой, писавшей потоньше.

Карта была изготовлена с такой тщательностью, что я, глядя на нее, невольно улыбнулся. Карта напомнила мне сделанные под копирку домашние работы по географии. Мелькнуло короткое воспоминание об учителе, который раздавал тетради, сопровождая эту процедуру саркастическими замечаниями.

— Так кто же прислал ее? — недоуменно пробормотал я и снова осмотрел конверт, ожидая найти в нем какое-то объяснение. Конверт был пуст.

Затем на одном из скоплений небольших островков я обнаружил черную отметку в виде латинской буквы «X». Я пригляделся повнимательнее. Под отметкой крошечными буквами было написано слово «пляж». В общем-то я не представлял, что скажу ему. Меня одолевало любопытство: мне хотелось знать, что крылось за его разговорами о пляже. А еще я не на шутку разозлился. Похоже, парень собирался расстроить все мои планы. Одурманивает меня ночью шипением через противомоскитную сетку, оставляет мне непонятные карты…

Его дверь была не заперта, и на ней отсутствовал замок. Прежде чем постучать, я с минуту прислушивался. Когда я наконец постучал, дверь распахнулась.

Несмотря на закрытые газетами окна, в комнате было достаточно света, чтобы все разглядеть. Мой ночной знакомый лежал на кровати, устремив взгляд в потолок. Я решил, что он вскрыл себе вены или полоснул себя ножом по горлу. В полумраке, когда вокруг много крови, трудно определить, куда нанесена рана. Но я не сомневался в том, что это было самоубийство: в руках у него блестел нож.

Я стоял неподвижно и секунду-другую пристально смотрел на мертвеца. Потом я вышел из номера, чтобы позвать на помощь.

Этьен.

Полицейский весь вспотел. Жара тут была не при чем: кондиционер в комнате работал хорошо, и я чувствовал себя как в холодильнике. Полицейский вспотел от усилий говорить по-английски. Когда он пытался произнести какое-то трудное слово или большое предложение, лоб его покрывался тысячей морщин. И на его коричневой коже выступали маленькие бусинки пота, похожие на опалы.

— Но мисер Дак не ваша друг, — произнес он.

Я отрицательно покачал головой:

— Я впервые увидел его этой ночью. Послушайте, Дак — это вымышленное имя. Прикол.

— Прико? — переспросил полицейский.

— Ненастоящее имя. — Я ткнул пальцем в записную книжку. — Даффи Дак — это персонаж мультфильма.

— Муфилма?

— Да.

— Мисер Дак — муфилм?

— Как Багз Банни. Или Микки Маус.

— О, — промолвил полицейский. — Значит, он оставить ненастоящее имя гостиница?

— Так точно.

Полицейский вытер лицо рукавом рубашки. Капельки пота упали на записную книжку, и чернила в некоторых местах расплылись. Он недовольно нахмурился, и вместо старых капелек на его лице выступили новые.

— Теперь я хотеть спросить вас о месте преступления.

— Пожалуйста.

— Вы войти в номер мисера Дак, потому что чего?

Я уже продумал ответ на этот вопрос по дороге в полицейский участок на улице Кхаосан.

— Потому что он не давал мне спать ночью, и я хотел сказать ему, чтобы он больше так не делал.

— А, прошлый ночь мисер Дак делать шум.

— Совершенно верно.

— И что вы найти в номере?

— Ничего. Я лишь увидел, что человек лежит мертвый, и пошел сообщить об этом администратору гостиницы.

— Мисер Дак уже был мертвый? А как вы могли знать об это?

— А я не знал. Я лишь предположил, что он мертвый. Там было много крови.

Полицейский понимающе кивнул, а затем откинулся на спинку стула.

— Я думаю, вы сердиться насчет столько много шум прошлый ночь, а?

— Конечно.

— Сильно сердиться на мисер Дак?

Я умоляюще поднял руки:

— Я провел все утро в ресторане за завтраком. С шести до девяти. Меня многие видели там.

— А может быть, он умирать до шесть часов?

Я пожал плечами. Мне не было до этого никакого дела. В моей памяти четко запечатлелся слабый свет, проникавший в окно снизу, из-под газет, и искрящиеся блики на мистере Даке. Кровь была чересчур влажной.

Полицейский вздохнул:

— О'кей. Вы опять рассказывать мне о прошлый ночь.

Почему я не рассказал про карту? Да потому что не хотел быть замешанным в расследовании, проводимом иностранной полицией, и не желал, чтобы мой отдых накрылся. К тому же меня не особо волновала смерть моего соседа. Таиланд — экзотическая страна с наркотиками и СПИДом, человека в ней подстерегают опасности, и если Даффи Дак немного перебрал, то это его проблемы.

У меня сложилось впечатление, что полицейского тоже не очень волнует это дело. После еще примерно получасового безжалостного допроса («Можете ли вы потведить, что вы ели банана блинчик?») он отпустил меня, предварительно попросив не покидать Кхаосан в течение ближайших двадцати четырех часов.

Приятель француженки сидел на ступеньках у входа в полицейский участок, подставив лицо солнцу. Очевидно, парня тоже вызвали на допрос. Когда я спускался по ступенькам, он повернул голову, подумав, наверное, что идет девушка, а затем снова отвернулся от меня.

Обычно я воспринимаю подобные вещи как знак нежелания вступать в разговор. Я много путешествую в одиночку, поэтому иногда ищу разговоров и компаний. Но язык тела для меня немало значит, потому что даже если мне одиноко, я не стану набиваться в собеседники человеку, которому не нужно никакое общение. Однако на этот раз я проигнорировал поданный мне знак. Да, мне не хотелось иметь дело с полицией, но смерть придала новому дню необычное начало, и меня просто распирало от желания поболтать об этом.

Я подсел к парню, чтобы он не смог уклониться от разговора. Но оказалось, что я неправильно оценил ситуацию. Парень был настроен очень дружелюбно.

— Привет, — сказал я ему. — Ты говоришь по-английски? Je parle français un petit реu mats malheureusement je suis pas très bon. Я говорю по-французски, но, к сожалению, очень плохо.

Он рассмеялся и ответил с легким акцентом:

— Да, я говорю по-английски.

— Ты здесь из-за того постояльца, который умер, верно?

— Да. Я слышал, это ты обнаружил его.

Слух распространился…

— Да, — подтвердил я, вытаскивая сигареты из кармана. — Я нашел его сегодня утром.

— Похоже, у тебя из-за этого проблемы.

— Все в порядке. Ты куришь?

— Нет, спасибо.

Я закурил.

— Меня зовут Ричард, — сказал я, выпуская дым изо рта.

— Этьен, — представился он в свою очередь, и мы пожали друг другу руки.

Вчера вечером я дал ему лет восемнадцать. Днем, однако, он выглядел старше — на все двадцать или двадцать один. По виду типичный житель Средиземноморья — короткие темные волосы, строен. Я представил себе его через несколько лет — поправившийся килограммов на десять, стакан «Рикара» в одной руке и boule — в другой.

— Все это так странно, — сказал я. — Я прилетел в Таиланд лишь вчера вечером, хотел по возможности расслабиться в Бангкоке, и вместо этого на тебе…

— Мы здесь уже месяц, но это происшествие даже для нас совершенно непонятная вещь.

— Ну, я думаю, любая смерть всегда немного непонятна. А где вы были за этот месяц? Наверное, не только в Бангкоке.

— Нет, нет, — энергично замотал головой Этьен. — На Бангкок вполне хватит нескольких дней. Мы были на севере.

— В Чианграе?

— Да, ходили в поход. Спускались на плоту по реке. Скучно. — Он вздохнул и, подавшись назад, прислонился к верхним ступенькам.

— Скучно?..

Этьен улыбнулся:

— Плоты, походы. Мне хочется чего-то другого, как и всем остальным. Но все мы делаем одно и то же. Никакого…

— Приключения?

— Я думаю, что ради приключений мы и приезжаем сюда. — Он показал куда-то за угол, мимо полицейского участка, на улицу Кхаосан. — Мы приезжаем в поиске приключений, а находим вот это.

— Облом.

— Да. — Этьен минуту помолчал, слегка нахмурился, а затем произнес: — Этот парень, который умер, он был очень странным. Мы слышали поздно по ночам, как он разговаривал сам с собой и орал… Стены в гостинице такие тонкие.

К собственной досаде, я покраснел, потому что вспомнил, как Этьен и его подружка занимались сексом. Я глубоко затянулся и уставился на ступеньки лестницы, на которых мы сидели.

— Неужели? — наконец сказал я. — Я так устал вчера, что заснул…

— Да, — поторопился подтвердить он. — Иногда мы специально возвращались в гостиницу очень поздно, когда он уже спал.

— Теперь он уже не помешает.

— Мы часто не понимали его. Я знаю, что он говорил по-английски, потому что я разбирал некоторые слова, но… это было нелегко.

— Мне тоже было трудно понять его. Он был шотландцем. У него был сильный акцент.

— Да? Ты слышал, как он кричал прошлой ночью?

Теперь наступила очередь Этьена залиться краской. Я сделал вид, что поглощен своей сигаретой. Мое замешательство из-за этого только усилилось. Странно, конечно, но если бы его подружка была некрасивой, то все происшедшее лишь развлекло бы меня. Но она была очень красива, и поэтому мне казалось, будто у меня с ней что-то было. У меня с ней действительно что-то было. В моем воображении.

Мы краснели, глядя друг на друга, пока неловкое молчание не стало слишком угнетающим.

— Да, — нарочито громко сказал наконец я. — У него был сильный шотландский акцент.

— Вот как, — отозвался Этьен, тоже более уверенным голосом. — Теперь понятно.

Он задумчиво погладил свой подбородок, как будто разглаживал бороду, хотя его светлая щетина красноречиво свидетельствовала о том, что до своей бороды ему еще очень далеко. Потом Этьен сказал:

— Он говорил о пляже.

Парень посмотрел на меня в упор. Наблюдал за моей реакцией, что было совершенно очевидно. Я кивнул, чтобы заставить его продолжать.

— Он обычно говорил об этом всю ночь. Я лежал на кровати с открытыми глазами, потому что не мог заснуть от его крика, и гадал — о чем он говорит. Похоже на головоломку. — Этьен рассмеялся. «Черрртов бляж», — произнес он, довольно умело подражая голосу умершего. — Мне понадобилось три ночи, чтобы понять, что он говорил про пляж. Настоящая головоломка.

Я снова затянулся, создавая тем самым паузу в разговоре и предлагая Этьену заполнить ее.

— Я люблю головоломки, — продолжил он, обращаясь уже как бы не ко мне. А потом погрузился в молчание.

Когда нам с другом было по семнадцать лет, мы с ним отправились в путешествие в Индию. Шутки ради мы решили пронести на борт самолета, следовавшего рейсом из Сринагара в Дели, по три грамма гашиша. У каждого из нас был свой план действий. Я поместил свою дозу в пластиковый пакетик, обмотал его для маскировки лентой, сбрызнул дезодорантом, чтобы отбить запах, а потом засунул в бутылочку с таблетками от малярии. Предосторожности были излишними: офицеры-таможенники не проявляли интереса к внутренним рейсам. Но я все равно хотел подстраховаться.

В аэропорту я здорово испугался. Я действительно испугался: глаза у меня лезли из орбит, я весь дрожал и был потный как свинья. Страх страхом, но я сделал одну совершенно непонятную вещь. Я рассказал абсолютно незнакомому человеку, которого случайно встретил в зале ожидания, что у меня в рюкзаке спрятаны наркотики. Он не вытягивал из меня клещами эти сведения — я сам рассказал ему. Я перевел разговор на наркотики, а затем признался, что я курьер.

До сих пор не понимаю, зачем я это сделал. Ясно ведь, что это чудовищная глупость, но я все равно ее совершил. Мне просто нужно было рассказать хоть кому-нибудь, что я затеял.

— Я знаю, где находится пляж, — сказал я.

Этьен удивленно поднял брови.

— У меня есть карта.

— Какая карта? Пляж?

— Этот парень нарисовал ее для меня. Я нашел ее сегодня утром. Она была пришпилена к двери моего номера. На ней показано, где находится пляж и как туда добраться. Карта лежит у меня в номере.

Этьен присвистнул:

— Ты сообщил об этом полиции?

— Нет.

— Может быть, это очень важно. Может, это имеет отношение к тому, почему он…

— Может быть. — Я стряхнул пепел с сигареты. — Но я не хочу быть замешанным в это дело. Они еще решат, что мы знали друг друга раньше и все такое, а мы с ним не были знакомы. Я впервые увидел его сегодня ночью.

— Карта, — еле слышно сказал Этьен.

— Круто, а?

Этьен неожиданно встал:

— Можно мне взглянуть на нее? Ты не против?

— Ну, вообще-то нет, — ответил я. — Но разве ты не подождешь?..

— Подругу? Франсуазу? Она знает обратную дорогу в гостиницу. Нет, я хотел бы сейчас взглянуть на карту. — Он мягко положил мне руку на плечо. — Если можно…

Я удивился дружескому характеру жеста этого незнакомого человека. Мое плечо резко дернулось, а его рука упала.

— Конечно, можно, — сказал я. — Пошли.

Немой.

По дороге в гостиницу мы молчали. Бессмысленно начинать разговор, когда лавируешь среди сотен туристов, минуешь торговцев, предлагающих пиратские кассеты, проходишь мимо дискотек, ускоряя шаг под одну мелодию и замедляя его под другую. Группа «Криденс Клируотер» призывала нас ринуться в джунгли. Как будто мы нуждались в подобном призыве! Динамики трещали технобитом, а затем Джими Хендриксом.

Взвод. Джими Хендрикс, наркотики и ствол винтовки.

Я принюхался, стараясь уловить запах марихуаны, — чтобы все звенья соединились в единую цепь. И почувствовал его, несмотря на вонь сточных канав и липнувшего к подошвам гудрона. Я решил, что запах идет сверху — с балкона, полного голов в косичках, тел в грязных майках. Сгрудившиеся на балконе перегнулись через перила и наслаждались происходящим внизу.

Внезапно откуда-то вынырнула коричневая рука и схватила меня. Торговец-таиландец, сидевший у своего лотка, худенький человечек со шрамами от прыщей, крепко держал меня за руку. Я поискал глазами Этьена. Он не заметил, что произошло, и продолжал шагать по улице. Вскоре он затерялся среди покачивавшихся голов и загорелых шей.

Торговец, не ослабляя хватки, начал плавно и быстро поглаживать свободной рукой мое предплечье. Я рассердился и попытался освободиться. Он вновь потянул меня к себе и прижал мою руку к своему бедру. Мои пальцы сжались в кулак, костяшки вонзились ему в кожу. Прохожие шли мимо по тротуару, задевая меня плечами. Один из прохожих поймал мой взгляд и улыбнулся. Торговец перестал гладить мою руку и начал поглаживать мою ногу.

Я взглянул на него. Его лицо оставалось бесстрастным и непроницаемым, а его взгляд был устремлен мне на живот. Торговец последний раз погладил мою ногу, повернув кисть таким образом, что его большой палец на мгновение проскользнул под мои шорты. Затем он выпустил мою руку, погладил меня по заду и повернулся к своему лотку.

Я пустился трусцой к Этьену. Он, подбоченившись, стоял на тротуаре метрах в двадцати впереди. Когда я приблизился к нему, он вопросительно вскинул брови. Я нахмурился. Мы пошли дальше.

Немой наркоман сидел на своем обычном месте в ресторанчике при гостинице. Увидев нас, он провел пальцем по запястьям. «Жаль, а?» — попытался сказать я, но лишь с трудом смог разжать губы. Из горла вырвался звук, похожий на вздох.

Франсуаза.

Этьен минут пять молча рассматривал карту. Потом он сказал: «Подожди-ка» — и выскочил из моего номера. Я слышал, как он за стеной роется в своих вещах. Вскоре он вернулся с путеводителем:

— Посмотри, — показал он мне на открытую страницу. — Вот те острова, которые обозначены на карте. Национальный морской парк к западу от Самуя и Пхангана.

— Самуй?

— Да. Смотри. Все острова охраняются. Видишь, они закрыты для туристов?

Ну как я мог это увидеть? Путеводитель был на французском языке. Тем не менее я утвердительно кивнул.

Этьен помолчал, читая про себя, а затем продолжил:

— Так. Туристам разрешено посещать… — он взял карту и ткнул пальцем в крупный остров небольшого архипелага, расположенный на три острова южнее отметки «X» на карте, — вот этот остров. Пхелонг. Туристы могут поехать на Пхелонг во время специального тура, который организуют на Самуе, но там можно остаться только на одну ночь. При этом запрещается покидать остров.

— Значит, этот пляж — территория национального парка?

— Да.

— Как туда добраться?

Я лег на кровать и закурил.

— Все ясно. Эта карта — дерьмо собачье.

Этьен отрицательно покачал головой:

— Нет. Она вовсе не дерьмо. Ну, подумай сам, зачем этот человек оставил тебе ее? Он так над ней трудился! Ты только взгляни на эти маленькие волны.

— Он называл себя Даффи Дан. Он был сумасшедший.

— Я так не думаю. Послушай. — Этьен взял путеводитель и начал с ходу переводить: — Самые смелые путешественники… отправляются на острова за пределами Самуя в поисках… в поисках… спокойствия. Их излюбленная цель — Пханган. Но даже Пханган в настоящее время… — Этьен запнулся. — О'кей, Ричард, здесь написано, что путешественники осваивают новые острова за пределами Пхангана, потому что Пханган сейчас — это то же самое, что и Самуй.

— Что ты имеешь в виду?

— Остров испорчен. Слишком много туристов. Правда, это книга трехлетней давности. Может быть, сейчас некоторые путешественники считают, что острова за Пханганом тоже испорчены. Поэтому и нашли этот совершенно нетронутый остров в национальном парке.

— Но ведь доступ туда запрещен.

Этьен поднял глаза к потолку:

— Совершенно верно! Поэтому они и стремятся туда. Там нет других туристов.

— Тайские власти выгонят их оттуда.

— Посмотри, сколько здесь разных островов. Разве смогут их найти? Если они услышат шум моторки, они, наверное, успеют спрятаться. Их можно обнаружить, только когда точно знаешь, что они там. Мы это знаем. У нас есть вот это, — он бросил мне карту. — Слушай, Ричард, я хочу найти этот пляж.

Я улыбнулся.

— Нет, правда, — сказал Этьен. — Можешь поверить мне на слово.

Я верил ему. Я узнал этот взгляд. В подростковом возрасте я и двое моих друзей, Шон и Дэнни, прошли через это — тягу к мелкому хулиганству. Рано утром по уикендам (потому что в будни приходилось думать еще и о школе) мы патрулировали улицы нашего квартала и крушили все на своем пути. Самой любимой нашей игрой была «Горячая бутылка». Она начиналась с похищения пустых молочных бутылок, стоявших на ступеньках у входных дверей. Затем мы подбрасывали бутылки высоко вверх и пытались поймать их. Самое смешное было, когда бутылка падала на асфальт. В воздух взметался целый фонтан серебряных осколков, которые забавно хлестали по джинсам. Еще одним приколом был побег с места преступления. В идеальном случае нам при этом вслед неслись крики разгневанных взрослых.

Взгляд Этьена напомнил мне, как мы перешли от битья молочных бутылок к битью стекол в автомашинах. Мы сидели у меня на кухне, весело обсуждая эту идею, когда Шон сказал: «Давайте просто сделаем это». Сказал как бы между прочим, но по его глазам было ясно, что он настроен серьезно. По глазам было видно, что мысленно он уже все совершил и теперь слышал звон разбитого ветрового стекла.

Этьен, наверное, уже слышал звук прибоя на этом таинственном пляже. Или прятался от охранников парка на пути к острову. Воздействие его слов было таким же, как и слов Шона — «Давайте просто сделаем это». Абстрактные фантазии неожиданно уступили место конкретным мыслям. Идея отправиться по маршруту, обозначенному на карте, теперь имела шанс воплотиться в жизнь.

— Я думаю, — сказал я, — мы сможем нанять какого-нибудь рыбака, чтобы он отвез нас на остров.

Этьен кивнул:

— Да. Туда, наверное, трудно добраться, но все-таки возможно.

— Нам нужно сначала добраться до Самуя.

— Или до Пхангана.

— А может быть, мы сможем попасть туда из Сураттхани.

— Или с Пхелонга.

— Нам надо немного порасспрашивать людей.

— Кто-нибудь обязательно доставит нас туда.

— Да…

В этот момент появилась Франсуаза. Она только что вернулась из полицейского участка.

Если Этьен сделал идею поиска пляжа возможной, то Франсуаза воплотила ее в действительность. Самое странное заключалось в том, что у Франсуазы это получилось почти случайно — просто она приняла как само собой разумеющееся, что мы едем. Я не хотел, чтобы она заметила, какое впечатление производит на меня ее красота, поэтому, когда Франсуаза заглянула в дверь, я лишь на мгновение оторвался от своего занятия, сказал ей «привет» и снова углубился в изучение карты.

Этьен подвинулся на кровати и жестом пригласил девушку сесть рядом. Франсуаза осталась стоять в дверях.

— Я не подождал тебя, — начал Этьен по-английски, чтобы мне было все понятно, — мы тут познакомились с Ричардом.

Она не приняла эстафеты и в ответ затараторила на французском. Я ничего не понимал из их разговора за исключением отдельных слов и своего имени, однако скорость и выразительность их речи наводила на мысль, что Франсуаза разозлилась, поскольку он ушел, не дождавшись ее. Или ей не терпелось рассказать ему о том, что с ней произошло в участке.

Через несколько минут их голоса смягчились. Затем Франсуаза обратилась ко мне по-английски:

— У тебя не найдется сигаретки, Ричард?

— О чем разговор. — Я протянул ей сигарету и с готовностью поднес зажигалку.

Когда девушка попыталась защитить руками пламя зажигалки от вентилятора, я заметил у нее на запястье небольшую татуировку в виде дельфина, наполовину скрытую ремешком часов. Место казалось неподходящим для татуировки, и я едва удержался, чтобы не высказать свое мнение, — это было бы слишком фамильярно. Шрамы и татуировки… Нужно очень хорошо знать человека, чтобы задавать ему вопросы о них.

— Ну и что же это за карта — от мертвеца? — спросила Франсуаза.

— Я нашел ее сегодня утром у себя на двери… — начал было объяснять я, но девушка перебила меня.

— Да. Этьен уже рассказал мне. Я хочу посмотреть на карту.

Я передал Франсуазе карту, и Этьен указал девушке на пляж.

— Ого, — промолвила она, — да ведь это же недалеко от Самуя.

Этьен с энтузиазмом кивнул:

— Да. Совсем немного проплыть на лодке. Может быть, сначала надо добраться до Пхелонга, потому что туристы могут доехать туда за сутки.

Франсуаза ткнула пальцем в остров, помеченный значком «X»:

— И как мы узнаем, что мы там найдем?

— Никак, — ответил я.

— Но если там ничего нет, как мы доберемся обратно до Самуя?

— Мы вернемся на Пхелонг, — сказал Этьен. — Подождем катер с туристами. И скажем, что заблудились. Это не проблема.

Франсуаза изящно затянулась, едва втягивая дым в легкие:

— Ясно… Да… Когда мы едем?

Мы с Этьеном переглянулись.

— Я устала от Бангкока, — продолжала Франсуаза. — Мы можем отправиться на юг сегодня вечерним поездом.

— Да, но… — выдавил я, изумленный быстротой развития событий, — но дело в том, что нам придется немного подождать. Этот парень, покончивший с собой… В общем, мне нельзя покидать гостиницу в течение ближайших двадцати четырех часов.

Франсуаза вздохнула:

— Сходи в участок и объясни, что тебе нужно уехать. У них есть номер твоего паспорта?

— Есть, но…

— Значит, тебе разрешат покинуть гостиницу.

Франсуаза бросила окурок на пол и загасила его, как бы говоря этим, что разговор окончен. Так оно и было на самом деле.

Местный колорит.

В тот день я еще раз сходил в участок. Как и предсказывала Франсуаза, у меня не возникло никаких проблем. Мне даже не пригодился мой тщательно продуманный предлог для отъезда — встреча с другом в Сураттхани. Полицейских беспокоило лишь то, что у мистера Дака не было при себе паспорта, и они не знали, в какое посольство сообщить. Я сказал, что он, по-моему, был шотландцем, и это сообщение их очень обрадовало.

Когда я возвращался в гостиницу, мне вдруг стало интересно, что сделают с телом мистера Дака. С этой картой я совсем забыл, что кто-то на самом деле умер. Без документов полиции было некуда отправить тело. Наверное, он пролежит в бангкокском морозильнике годик-другой, или его кремируют. Передо мной возник образ его матери, там, в Европе, — еще не подозревающей о том, что ей предстоит провести несколько тяжелых месяцев в поисках ответа на вопрос, почему от ее сына нет никаких известий. Казалось несправедливым, что я знаю обо всем, что произошло, а она нет. Если только у парня была мать.

Эти мысли вывели меня из равновесия. Я решил пока не возвращаться в гостиницу, где Этьен и Франсуаза заведут разговор о пляже и о карте. Мне захотелось немного побыть одному. Мы собрались ехать на поезде, который отправлялся на юг в восемь тридцать вечера, поэтому я мог смело, по крайней мере еще часа два, не возвращаться в гостиницу. Я повернул с улицы Кхаосан налево, прошел по аллее, обогнул одетое в леса недостроенное здание и вышел на оживленную главную улицу. Неожиданно я оказался в окружении таиландцев. Вращаясь среди туристов, я почти забыл, в какой стране нахожусь, и мне потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к перемене.

Вскоре я подошел к невысокому мосту через канал. Его едва ли можно было назвать красивым, но я остановился, чтобы рассмотреть свое отражение в воде и понаблюдать за игрой волн цвета нефти. По обоим берегам канала над водой угрожающе нависли бедняцкие лачуги. Солнце, скрывавшееся утром за дымкой, теперь палило вовсю. Около лачуг кучка детей спасалась в воде от жары, прыгая друг на друга и поднимая фонтаны брызг.

Один из них заметил меня. Я понял, что когда-то белые лица вызывали у него интерес, но это было давно. Несколько секунд он смотрел на меня с пренебрежительным, а может быть, со скучающим видом, а затем нырнул в черную воду. Он сделал искусное сальто, и друзья наградили его криками восхищения.

Мальчик вынырнул и, снова посмотрев на меня, начал выбираться на берег. Руками он развел в стороны плывущий по воде мусор — обрезки полистирола, на мгновение показавшиеся мне похожими на мыльную пену.

Я одернул рубашку. Она была мокрой от пота и клеилась к спине.

В конце концов я отошел от Кхаосан, наверное, километра на три. Взглянув на канал, я отправился в придорожное кафе, где поел супа с лапшой, затем пробрался через несколько пробок, миновал две-три небольшие пагоды, зажатые между грязными бетонными зданиями. Нет, я не видел ничего такого, что заставило бы меня пожалеть о столь быстром отъезде из Бангкока. Я не любитель достопримечательностей. Задержись я в городе еще на несколько дней, сомневаюсь, чтобы я выбрался куда-нибудь за пределы узких улочек, примыкающих к улице Патпонг.

Но я забрел так далеко, что уже не мог отыскать обратной дороги в гостиницу. Пришлось ловить такси. В каком-то смысле это была самая лучшая часть экскурсии. Машина с пыхтением везла меня сквозь голубую дымку выхлопных газов, и мне представилась возможность уловить детали, которых не замечаешь во время ходьбы.

Этьен и Франсуаза сидели в ресторанчике. Возле них лежали их вещи.

— Эй, — окликнул меня Этьен, — мы решили, что ты передумал.

Я сказал, что это не так, и он вроде успокоился.

— Тебе, наверное, надо уже собираться. Я думаю, нам лучше пораньше приехать на вокзал.

Я пошел к себе, чтобы забрать рюкзак. Поднявшись на свой этаж, я столкнулся с немым наркоманом, который спускался вниз. Меня ожидал двойной сюрприз: во-первых, он покинул свое обычное место, а во-вторых, оказалось, что он вовсе не немой.

— Уезжаешь? — спросил он, когда мы поравнялись друг с другом.

Я кивнул.

— Белые пески манят и голубая вода?

— Вроде того.

— Тогда удачного путешествия.

— Буду стараться.

Он улыбнулся:

— Конечно, ты постараешься. Но я желаю, чтобы тебе оно действительно удалось.

Такова жизнь, Джим, хотя нам она казалась другой…

Мы сели в вагон первого класса вечернего поезда, отправлявшегося на юг от Бангкока. Официант принес и поставил нам на столик недорогую, но вполне сносную еду. На ночь столик складывался, и появлялись чистые двухъярусные полки-кровати. Мы сошли в Сураттхани и доехали на автобусе до Донсака. Отсюда на пароме «Сонгсерм» мы добрались прямо до причала в Натхоне.

Так мы попали на Самуй.

Я понял, что могу расслабиться, лишь после того, как задернул занавески на своей полке, отгородившись тем самым от всех остальных в поезде. Но, главное, я отгородился от Этьена и Франсуазы. После отъезда из гостиницы все шло как-то нескладно. Не то чтобы они действовали мне на нервы, — просто все мы осознали реальность нашего предприятия. Кроме того, я вспомнил, что мы совсем незнакомы друг с другом. Я совершенно забыл об этом из-за возбуждения, охватившего меня от столь быстрой смены событий. Я был уверен, что они чувствовали то же самое. Именно по этой причине они (так же, впрочем, как и я) практически не делали попыток завязать разговор.

Я лежал на спине, заложив руки за голову, и с радостью сознавал, что скоро засну, — меня убаюкивал приглушенный стук колес и покачивание вагона.

Большинство людей засыпает в поезде без труда, ну а для меня это особенно просто. На самом деле, я просто не могу не спать. Я вырос в доме, рядом с которым проходила железная дорога, и именно ночью особенно обращаешь внимание на проносящиеся поезда. Моя колыбельная — это поезд в ноль десять с вокзала Юстон.

Пока я ждал, когда сработает павловский рефлекс, я исследовал хорошо продуманную конструкцию моей полки. Освещение в вагоне было слабым, но через щели по краям занавески проникало достаточно света. Вокруг было множество нужных сеток и отделений, которые я постарался должным образом использовать. Я засунул майку с брюками в небольшой ящик в ногах, а ботинки положил на эластичную сетку, натянутую у меня над животом. Прямо над моей головой была лампа для чтения с регулятором освещения. Она не работала, но рядом с ней находилась маленькая красная лампочка, светившая ободряюще.

Засыпая, я начал фантазировать. Я вообразил, что поезд — это космический корабль, и я направляюсь к какой-то далекой планете.

Не знаю, может быть, не только я занимаюсь подобными вещами. Я на эту тему ни с кем не говорил. Дело в том, что я еще не покинул мир детских игр и вряд ли когда-нибудь его покину. У меня есть одна тщательно продуманная ночная фантазия — гонки на суперсовременных снарядах. Гонки не прекращаются в течение нескольких дней или даже недели. Когда я сплю, машиной управляет автопилот, несущий меня к финишу. Автопилот — это рациональное объяснение того, как я могу лежать в постели и одновременно быть действующим лицом в собственной фантазии. Логическое обоснование в виде автопилота — очень важная вещь. Бесполезно фантазировать насчет гонок на «Формуле 1» (как бы мне удалось поспать в такой машине?). Надо быть ближе к реальности.

Иногда я побеждаю, а иногда проигрываю гонки. В последнем случае я утешаю себя тем, что у меня всегда есть какой-то козырь про запас — кратчайший путь к финишу… или просто я умею делать повороты быстрее, чем другие участники. Как бы то ни было, я засыпаю с чувством уверенности в себе.

Я думаю, что катализатором фантазии о космическом корабле стала маленькая красная лампочка. Как известно, подобными лампочками оснащен любой космический корабль. Все остальное: навороченные купе, шум поезда и болтанка, ощущение приключения — было удачным дополнением.

Когда я заснул, мои сканеры уже изучали формы жизни далекой планеты. Скорее всего, это был Юпитер. Над планетой висели облака, рисунком напоминавшие кислотную майку шестидесятых.

Уютная оболочка моего космического корабля исчезла. Я снова лежу в своей кровати на улице Кхаосан и смотрю вверх, на вентилятор. В комнате жужжит москит. Я его не вижу, но когда он пролетает рядом, его крылья гудят, как лопасти вертолета. Возле меня сидит мистер Дак. Простыни, в которые он закутан, красные и мокрые.

— Ты не поможешь мне, Рич? — обращается ко мне мистер Дак, протягивая наполовину свернутый косяк. — Я не могу сделать его сам. У меня слишком липкие руки. Ризла…[1] Ризла не склеивается.

Когда я беру у него косяк, он с виноватым видом смеется:

— Это всё мои запястья. Изрезал их, и кровь никак не остановится. — Он поднимает руку, и на пластиковую перегородку брызжет кровь. — Понимаешь, о чем я? Вот черт!

Я сворачиваю косяк, но не могу лизнуть его. На кусочке ризлы виден красный отпечаток пальца.

— А! Не напрягайся насчет этого, Рич. Я не заразный. — Мистер Дак смотрит на свое промокшее одеяние. — Хотя не очень чистый…

Я лизнул ризлу.

— Зажги его сам. Я лишь намочу его.

Он протягивает мне зажигалку, и я сажусь на постели. Под моей тяжестью матрас оседает, и кровь стекает в образовавшуюся выемку. Мои трусы намокают.

— Ну как? Что надо, да? Тебе бы попробовать через ствол винтовки… Это серьезно, Рич.

— Как ты мне надоел!

— А-а… — говорит мистер Дак. — Вот это мальчик! Хорош малыш…

Он ложится на кровать. Его руки распростерты над головой — запястьями вверх. Я делаю еще одну затяжку. Кровь хлещет с лопастей вентилятора и поливает все вокруг, будто дождь.

САМУЙ.

Rest & Recreation.

Путешествие от железнодорожного вокзала в Сураттхани до Самуя прошло как в тумане. Я смутно помню, что вслед за Этьеном и Франсуазой поднялся в автобус, следовавший в Донсак. Мое единственное воспоминание о паромной переправе — это когда Этьен орал мне прямо в ухо, перекрывая шум двигателей парома:

— Смотри, Ричард! — и он показывал рукой в направлении горизонта. — Вон он, морской парк!

Вдалеке что-то голубело и зеленело. Я послушно кивнул. Мне было важнее найти место помягче на своем рюкзаке, чтобы использовать его в качестве подушки.

Мы добирались из порта Самуй до курорта Чавенг на большом открытом джипе «Исудзу». Слева от дороги сквозь ряды кокосовых пальм мелькало голубое море, а справа тянулся покрытый джунглями крутой склон горы. В салоне позади кабины водителя сидели десять путешественников — между колен зажаты рюкзаки, головы поворачиваются как по команде на поворотах. Один прижимал к плечу бейсбольную биту, другой держал в руках камеру. В окружающей зелени мелькали коричневые лица.

— Дельта один-девять, — бормотал я, — это патруль «Альфа».

Джип оставил нас перед пляжными домиками, приличными на первый взгляд, однако неписаный кодекс пешего туриста требовал, чтобы мы поискали места получше. Через полчаса утомительной ходьбы по горячему песку мы вернулись к домикам.

Отдельный душ, вентилятор около кровати, прекрасный ресторан с видом на море. Наши домики стояли в два ряда по сторонам дорожки, посыпанной гравием и обсаженной цветами.

— Tres beau, — сказала Франсуаза, счастливо вздохнув при этом.

Я согласился с ней.

Закрыв за собой дверь домика, я первым делом подошел к зеркалу в ванной и осмотрел свое лицо. Я уже дня два не видел себя в зеркале и хотел удостовериться, что приобрел желанный загар.

Я был несколько ошеломлен, видя вокруг столько загорелых людей, я полагал, что тоже загорел, однако призрак в зеркале… вносил поправки. Белизну моей кожи подчеркивала щетина такого же угольно-черного цвета, как и мои волосы. Но если не считать потребности в ультрафиолетовых лучах, надо было срочно принять душ. Моя футболка стала твердой, как соляной панцирь, потому что пропиталась потом, высохла на солнце, а затем снова пропиталась потом. Поэтому я решил, не откладывая, пойти на пляж и искупаться. Решив тем самым две задачи — позагорать и помыться…

Чавенг походил на фотографию из рекламного проспекта. Гамаки в тени изогнутых пальм; песок слепящей белизны; водные мотоциклы, оставляющие за собой белый след, похожий на тот, что оставляют в ясном небе реактивные самолеты. Я устремился навстречу прибою, отчасти потому, что песок обжигал, а отчасти — потому что всегда вбегаю в воду. Когда вода начала мешать моему продвижению, я подпрыгнул и по инерции пролетел вперед. В воздухе я повернулся, упал на спину и погрузился на дно, выдыхая воздух. Достигнув дна, я расслабился. Я чуть приподнял голову, чтобы задержать воздух в носу, и стал прислушиваться к звукам моря — мягким щелчкам и шелесту подводных течений. Я плескался в воде уже минут пятнадцать, когда ко мне присоединился Этьен. Он тоже пробежал по песку и нырнул в воду, но затем с воплем вынырнул.

— Что случилось? — крикнул я.

Этьен потряс головой и устремился обратно — прочь от того места, куда он нырнул:

— Это животное! Эта… рыба!

Я начал пробираться к нему:

— Что еще за рыба?

— Я не знаю, как она называется по-английски… Ай! Ай! Тут еще и другие! Ай! Они же могут ужалить!

— Ах вот оно что, — сказал я, приблизившись к нему. — Медузы! Замечательно!

Я обрадовался, увидев плывущие в воде бледные создания, похожие на капельки серебристой нефти. Мне нравилась их явная необычность, они привлекали меня уже тем, что занимали странное положение между растительной и животной жизнью.

Я узнал интересную вещь о медузах от одного паренька-филиппинца. Он был едва ли не единственным моим ровесником на острове, где я однажды жил, поэтому мы подружились. Мы провели вместе много счастливых недель, играя на пляже во фризби и купаясь в Южно-Китайском море. Он объяснил мне, что медуза не ужалит, если взять ее ладонью. Потом, правда, нужно как следует вымыть руки, потому что если потрешь рукой глаза или почешешь спину, осевший яд проникнет под кожу и боль будет невыносимой. Мы проводили медузьи бои, бросая друг в друга желеобразные лепешки. В тихую погоду медузьи «снаряды» можно пускать по воде подобно плоским камешкам, хотя если швырнуть их слишком сильно, они «взорвутся». Он также рассказал мне, что медуз можно есть сырыми, как суши. Не вопрос. Конечно, их можно есть сырыми, если только вы готовы потом несколько дней стойко переносить рвоту и боли в животе. Я посмотрел на медуз, окружавших нас. Они были похожи на филиппинских, поэтому я решил, что стоит рискнуть и подставить руки под яд. Авантюра оправдала себя. Когда я быстро вытащил дрожащий шарик из воды, глаза Этьена чуть не вылезли из орбит.

— Mon Dieu! — воскликнул он.

Я улыбнулся. Мне не верилось, что французы действительно говорят Mon Dieu. По-моему, это все равно что ожидать от англичан слова what в конце каждого предложения.

— Тебе не больно, Ричард?

— Ни капельки. Все дело в том, как держать ее, — это как с крапивой. Попробуй.

Я протянул ему медузу.

— Нет, я не хочу.

— Ничего не будет. Давай, не бойся.

— Правда?

— Да, да. Сложи руки, как я.

Я стряхнул медузу в подставленные им руки.

— Ого, — промолвил он. На его лице проступила широкая ухмылка.

— Но ее можно касаться только ладонями. Если ты соприкоснешься с ней другим участком кожи, она ужалит тебя.

— Только ладонями?.. А почему?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Таковы правила.

— Может быть, кожа в этом месте толще?

— Может быть. — Я вытащил из воды еще одну медузу. — Странные они, правда? Смотри, они совершенно прозрачные. У них совсем нет мозгов.

Этьен кивнул.

Некоторое время мы молча разглядывали наших медуз, а затем я заметил Франсуазу. Она шла по пляжу, направляясь к воде, — в белом купальнике. Увидев нас, она помахала рукой. Когда она подняла руку, купальник ее натянулся, и тень от полуденного солнца обозначила груди, впадинку под ребрами и мускулы внизу живота.

Я взглянул на Этьена. Он все еще рассматривал медузу, заставив ее выпустить щупальца из-под колокола, и она лежала на его ладони, как стеклянный цветок. Близость с Франсуазой, вероятно, притупила в Этьене восторг от красоты девушки.

Когда она подошла к нам, наше занятие не произвело на нее впечатления.

— Я не люблю их, — бросила она. — Вы не хотите искупаться?

Я показал рукой на воду — мне по грудь. Франсуазе вода доходила до плеч.

— Разве мы не купаемся?

— Нет, — сказал Этьен, оторвавшись наконец от медуз. — Она имеет в виду заплыв. — Он махнул рукой в открытое море. — Вон туда.

Пока мы плыли, мы играли в игру. Примерно через каждые двадцать метров мы ныряли на дно и выныривали с горстью песка.

Мне такие игры не нравятся. На глубине одного метра тропическое море внезапно становилось холодным, так что, болтая в воде ногами, можно было почувствовать границу между теплом и холодом. А при нырянии стыли кончики пальцев, а затем холод быстро распространялся по всему телу.

Чем больше мы удалялись от берега, тем чернее и мельче становился песок. Вскоре вода внизу сделалась слишком черной, чтобы в ней можно было что-нибудь разглядеть, и я лишь слепо тыкал ногами и шарил руками, пока мои пальцы не погружались в ил.

Холодная вода вселяла в меня страх. Я торопливо зачерпывал горсть песка и старался как можно быстрее оторваться от морского дна, хотя у меня в легких еще было полно воздуха. Дожидаясь на поверхности Этьена с Франсуазой, я поджимал под себя ноги и держался на воде только при помощи рук.

— В какие края мы плывем? — поинтересовался я, когда люди, загоравшие на пляже позади нас, казались уже муравьями.

Этьен улыбнулся:

— Ты хочешь вернуться назад? Устал? Мы можем вернуться.

Франсуаза высунула руку из воды и разжала пальцы. Комок песка выскользнул из ее руки и погрузился в воду, оставив после себя расплывшееся серое пятно.

— Ты устал, Ричард? — спросила она, выгнув брови.

— Со мной все в порядке, — ответил я. — Поплыли дальше.

Как меня дурачили.

К пяти часам вечера температура понизилась, небо почернело, и пошел дождь. Внезапно и оглушающе. Тяжелые капли падали на пляж, образуя на песке все новые и новые воронки. Я сидел на невысоком крыльце домика и смотрел, как на песке образовывалось миниатюрное море Спокойствия. На крыльце своего дома, через дорожку, на миг появился Этьен и торопливо схватил сушившиеся на улице плавки. Он крикнул мне что-то, но его слова потонули в раскатах грома, а затем Этьен нырнул обратно в свой домик.

У меня на руке расположилась крошечная ящерица. Она была сантиметров семь-восемь длиной, у нее были огромные глаза и просвечивающая кожа. Сначала ящерица минут десять сидела на моей пачке сигарет. Когда мне надоело наблюдать за тем, как она выбрасывает язык и ловит, будто в лассо, муху, я протянул руку и схватил ее. Вопреки моим ожиданиям она даже не попыталась выскользнуть, а лишь беспечно устроилась на новом месте. Удивленный ее отвагой, я позволил ящерице сидеть, где она сидела, — несмотря на то что руку пришлось держать в неестественном положении, ладонью вверх, отчего вскоре рука у меня заныла.

Мое внимание отвлекли двое бежавших по пляжу парней. Они приближались, их вопли слышались все отчетливее. Когда они поравнялись с моим домиком, то свернули с пляжа и в один прыжок оказались на соседнем крыльце.

— Ну и ну! — крикнул один из них, светлый блондин с козлиной бородкой.

— Вот это гроза! — откликнулся другой, чисто выбритый золотистый блондин. — Здорово!

— Американцы, — шепнул я ящерице.

Они постояли у своей двери, потом выбежали обратно под дождь и устремились к пляжному ресторану — прыгая из стороны в сторону, пытаясь увернуться от дождевых струй. Через минуту-другую они вернулись и снова бросились к своей двери. И тут светлый блондин, по-видимому, впервые заметил меня.

— Мы потеряли чертов ключ! — объяснил он, потом ткнул большим пальцем в сторону ресторана. — Они тоже потеряли свои! Не можем попасть внутрь.

— И мокнем, — добавил золотистый блондин. — Мокнем под дождем.

Я понимающе кивнул:

— Не повезло. Где же вы потеряли его?

Светлый блондин пожал плечами:

— Где-то на этом чертовом пляже, дружище! За много-много миль отсюда! — Он подошел к деревянным перилам, разделявшим два наших крыльца, и заглянул ко мне.

— Что это у тебя в руке? — поинтересовался он.

Я поднял ящерицу повыше.

— Ой! Она что, дохлая?

— Нет.

— Великолепно! Можно, я переберусь через забор? Хочу, понимаешь, познакомиться с соседями!

— Валяй.

— Покурим?

— Покурим.

— Отлично!

Они оба перемахнули через перила и представились. Светлого блондина звали Сэмми, а золотистого — Зеф.

— Зеф — странное имечко, не правда ли? — спросил меня Зеф, пожимая мою левую руку, чтобы не потревожить ящерицу. — Знаешь, от какого имени это сокращение?

— От Зефана, — уверенно ответил я.

— Так, дружище, да не так. Оно вообще никакое не сокращение. Меня назвали Зеф, а все думают, что это от Зефана. Круто, да?

— Точно.

Сэмми начал сворачивать косяк, вытащив траву и бумагу из водонепроницаемого полиэтиленового пакетика, лежавшего у него в кармане.

— Ты англичанин? — спросил он, разглаживая ризлу пальцами. — Англичане всегда кладут в косяки табак. Как видишь, мы этого не делаем. Сигарет много куришь?

— Боюсь, что да, — ответил я.

— А я нет. Но если бы я клал в косяки табак, то тоже привык бы. А траву я курю весь день напролет, как в той песне. Как там поется, Зеф?

Зеф запел: «Не зажимай косяк, приятель», но Сэмми оборвал его.

— Не эта, дружище. Другая.

— Какая? «Два косячка утром ранним»? Эта?

— Да.

Зеф прокашлялся:

— Ну, в ней такие слова: «Два косячка утром ранним, два косячка перед сном, два косячка жарким днем, и жизнь моя… пом-пом-пом…» Потом: «В мирное время два косячка, два — военной порой, два косячка, потом еще два, и все такое что-то опять с утра». Дальше я не помню. — Он потряс головой.

— Это не важно, дружище, — сказал Сэмми. — Дошло, Рикардо? Я много курю.

— Похоже на то.

— Вот так.

Пока Зеф пел, Сэмми скрутил косяк, зажег его и протянул мне:

— Я знаю еще одну вещь о сумасшедших англичанах, — прошипел он, выпуская дым изо рта короткими толчками. — Вы целую вечность не можете оторваться от косяка. Мы, американцы, делаем одну-две затяжки и передаем его дальше.

— Это правда, — согласился я, затягиваясь.

Я собрался было извиниться за плохие манеры своих соотечественников, но неожиданно закашлялся.

— Рикстер! — по-отечески сказал Зеф, похлопав меня по спине. — Тебе нужно лечиться от кашля.

Через секунду-другую над морем ослепительно сверкнула молния. Переждав ее, Сэмми промолвил полным благоговения голосом:

— В высшей степени великолепно, дружище!

Зеф быстро подхватил:

— Ну просто чудесно, compadre!

Я уже открыл рот, но тут меня охватили сомнения.

— Великолепно, дружище… — задумчиво пробормотал я.

— Великолепно, — повторил Сэмми.

Я застонал.

— Что такое, Рикардо?

— Ребята, вы надо мной глумитесь.

Сэмми и Зеф переглянулись, а потом посмотрели на меня.

— Глумимся? Над тобой?

— Вы морочите мне голову.

Сэмми нахмурился:

— Выражайся по-английски, дружище.

— Это все… штучки в духе Кияну Ривза, как в фильме «Бил и Тед». Вы просто прикалываетесь. Ведь обычно вы говорите по-другому, правда?

Последовало непродолжительное молчание, а затем Зеф выдавил:

— Нас раскусили, Сэмми.

— Да, — отозвался тот. — Перебор.

Они оказались студентами Гарварда. Сэмми изучал право, а Зеф — негритянскую литературу. Их неподражаемая игра была формой протеста против высокомерия европейцев, с которыми они постоянно сталкивались в Азии.

— Это протест против стереотипов, — объяснил Зеф, пытаясь пальцами расчесать свою спутанную золотистую гриву. — Европейцы думают, что все американцы тупые, поэтому мы и ведем себя глупо, чтобы подтвердить их мнение. Потом мы превращаемся в умников и тем самым опровергаем предрассудок эффективнее, чем если бы демонстрировали свой интеллект с самого начала, что обычно вызывает лишь смущение, сменяющееся в конце концов возмущением.

— Правда? — сказал я, все еще находясь под сильным впечатлением разыгранного спектакля. — Как это все круто продумано.

Зеф рассмеялся:

— Ну, не совсем. Это так — шутка.

Они продемонстрировали и другие свои любимые приколы. Зеф обожал изображать спасателя Малибу, а Сэмми выступал в роли «друга ниггеров». Уже одно название говорило о том, что эта штука рискованнее, чем «спасатель Малибу».

— Однажды мне здорово двинули между глаз, когда я так прикалывался, — рассказывал Сэмми, скручивая новый косяк. — На спину брякнулся.

Меня это не удивило. Прикол был таков: Сэмми начинал грузить совершенно незнакомых людей, настаивая на том, что раз в Африке есть страна под названием «Нигер», то все люди из Нигера называются «ниггерами» — неважно, белые они или черные.

— А разве их называют не «нигерийцами»? — спросил я несколько резко, хотя прекрасно понимал, что меня дурачат.

Сэмми отрицательно покачал головой:

— Все так говорят, но у меня другое мнение. Ну, сам подумай. Нигерия находится к югу от Нигера. Они граничат, и если бы нигерийцами называли жителей обеих стран, это привело бы к полному хаосу.

— У меня все же большие сомнения, что их называют «ниггерами».

— Я тоже сомневаюсь в этом. Я просто высказываю свою личную точку зрения… Черт его знает, какую, но… — Он затянулся и передал косяк мне. — Так учил меня дед. Он был полковником морской пехоты. Сэмми, говорил он, цель всегда оправдывает средства. И знаешь что, Ричард? Он был прав.

Я было собрался возразить Сэмми, но понял, что он опять глумится. И тогда я подыграл ему:

— Нельзя сделать омлет, не разбив яиц.

Сэмми улыбнулся и посмотрел на море.

— Вот так молодец, — послышалось мне. Я подумал, что это сказал Сэмми.

Молния осветила растущие на пляже пальмы, и в ее свете они показались похожими на когти на тонких лапах. Испугавшись вспышки, ящерица поспешно соскользнула с моей руки.

— Хорош малыш, — снова раздался голос.

Я нахмурился:

— А? Что?

Сэмми обернулся ко мне, улыбаясь.

— О чем ты?

— Разве ты сейчас ничего не сказал?

— Ничего.

Я взглянул на Зефа. — А ты не слышал, что он сейчас сказал?

Зеф только пожал плечами:

— Я на молнию.

— А, понятно.

Ганжа в действии, решил я.

Наступила ночь. Но дождь все лил не переставая. Этьен и Франсуаза сидели в своем домике, а Зеф, Сэмми и я оставались на крыльце, пока мы не одурели от наркотиков настолько, что у нас уже не было сил разговаривать, и мы лишь отпускали странные комментарии, когда раздавался очень сильный удар грома.

Примерно через час или два после наступления темноты к нашему крыльцу подошла работавшая в гостинице маленькая женщина-таиландка — ее почти полностью скрывал под собой гигантский пляжный зонт. Взглянув на наш наркоманский инвентарь, она слабо улыбнулась и протянула Зефу запасной ключ от их с Сэмми дома. Я воспользовался моментом, чтобы отправиться спать. Когда я желал им спокойной ночи, Сэмми прохрипел мне в ответ:

— Эй, мы были рады с тобой познакомиться. Увидимся завтра, дружище.

Он вроде сказал это без обычной иронии. Я не мог понять, то ли он продолжал прикалываться, то ли трава вышибла из него весь гарвардский интеллект. Выяснять уже не было сил, поэтому я ограничился лишь тем, что сказал «конечно», и закрыл за собой дверь.

Часа в три я на некоторое время проснулся: во рту у меня пересохло, я по-прежнему балдел. Я прислушался к тому, что происходило вокруг. До меня доносился стрекот цикад и шум набегавших на пляж волн. Гроза закончилась.

Становится тесно.

На следующее утро небо еще было затянуто облаками. Когда я вышел на крыльцо, усеянное намокшими от дождя окурками, у меня возникло странное ощущение. Мне показалось, что я нахожусь дома, в Англии. Воздух был немного прохладный, я чувствовал запах мокрой земли и листьев. Протирая глаза от сна, я направился по холодному песку к дому Этьена и Франсуазы. Я постучал, но никто не отозвался, поэтому я пошел поискать их в ресторане и обнаружил, что они уже завтракают. Я заказал салат из манго, решив, что экзотический вкус, возможно, заглушит ощущение, что я в Англии, и сел рядом с ними.

— С кем это ты познакомился вчера вечером? — спросил меня Этьен, когда я пододвинул стул к столу. — Мы видели, как ты с кем-то разговаривал на крыльце.

— Мы наблюдали за тобой из окна, — добавила Франсуаза.

Я вытащил сигарету, чтобы убить время, пока принесут завтрак.

— Я познакомился с двумя американцами — Зефом и Сэмми.

Франсуаза кивнула:

— Ты рассказал им о нашем пляже?

— Нет, — ответил я, зажигая сигарету. — Нет.

— Ты не должен никому рассказывать о нашем пляже.

— Да я им ничего не говорил.

— Это секрет.

Я с шумом выдохнул дым:

— Вот поэтому я ничего не сказал им, Франсуаза.

В разговор вмешался Этьен:

— Она боялась, что ты мог… — Фраза осталась незавершенной, а сам он нервно улыбнулся.

— Да мне это и в голову не приходило, — раздраженно ответил я и с силой потушил сигарету. На вкус она была будто дерьмо.

Когда принесли салат, я попытался расслабиться. Я рассказал своим спутникам, как американцы дурачили меня вчера вечером. Франсуаза нашла эту историю очень смешной. Смех ее отчасти разрядил напряжение, и мы принялись строить планы на грядущий день.

Мы решили, что нам нужно нанять лодку. Обычные турагентства не подходили, потому что они чересчур организованны, и мы сомневались, что нам удалось бы ускользнуть от них. Нам надо было найти рыбака, который не знает о запрете на посещение парка туристами или которому на это наплевать.

После завтрака мы разделились, чтобы повысить шансы на успех предприятия. Я пошел на север, по направлению к Матлангу, а Этьен с Франсуазой двинулись на юг, в маленький городок, который мы проезжали на джипе. Мы договорились встретиться через три часа возле наших домиков.

Когда я шел по Чавенгу, солнце выглянуло из-за облаков, но настроение мое не улучшилось. Вокруг моей головы жужжали привлеченные запахом пота мухи, и пешая прогулка все более осложнялась, потому что после ночного дождя песок уже успел высохнуть.

Я начал считать попадавшиеся на пути прибрежные гостиницы. Через двадцать минут я насчитал их уже семнадцать, и не было никаких признаков, что дальше они станут попадаться реже. По крайней мере, количество «рэй-бэнов» и бетонных патио возле пальм только увеличилось. Как-то в 1984 году я сидел в гостиной, играя на своем «Атари» и слушая рассказ приходящей няни-студентки о Самуе. Пока я очищал экран компьютера от космических пришельцев, названия прочно засели в моей голове.

Паттайя была обычной дырой. В Чиангмае было дождливо и холодно. На Самуе было жарко, и остров был прекрасен. Здесь она прожила со своим другом пять месяцев, ошиваясь на пляже и делая странные вещи, о которых она нехотя и в то же время с удовольствием рассказывала.

После выпускных экзаменов нас с друзьями разбросало по всему земному шару. В августе мы начали потихоньку собираться, и я узнал, что рай моей няни был уже новостью вчерашнего дня. Новой таиландской Меккой стал расположенный по соседству остров Пханган.

Через несколько лет, когда я оформлял паспорт, намереваясь вылететь в Бангкок, мне позвонила одна моя подруга и дала совет.

— Не забивай себе голову Пханганом, Рич, — сказала она. — Хатрин давно уже не тот. Теперь там продают билеты на full-moon parties. Tay. Вот куда стоит поехать.

Через час я уже потерял всякую надежду найти какого-нибудь рыбака. Мне попадались только таиландцы, торговавшие драгоценными камнями и бейсболками. Я вернулся в Чавенг уставший, обгоревший и злой. Я пошел прямо в ресторан и купил пачку сигарет. И задымил под сенью пальмы, поглядывая, не идут ли Этьен с Франсуазой. Я надеялся, что им повезет больше.

Как в кино.

Таиландцы, как и вообще все жители Юго-Восточной Азии, — жутко убедительные трансвеститы. Секрет их успеха — хрупкое телосложение и гладкие лица.

Сидя под пальмой, я увидел совершенно удивительного трансвестита. Его силиконовые груди имели безупречную форму, а за его бедра можно было расстаться с жизнью. Его пол выдавало только платье из золотистого ламе. Слишком кричащее… Тайская девушка не стала бы гулять в таком по Чавенгу.

Под мышкой он держал доску для триктрака. Поравнявшись со мной, он спросил, не хочу ли я сыграть с ним в эту игру.

— Нет, спасибо, — ответил я с нервозной поспешностью.

— Почему? — поинтересовался он. — Наверное, ты бояться, что я выиграть?

Я кивнул.

— О'кей. Может быть, ты хотеть поиграть в постели? — Он потянул за платье в месте длинного разреза, открывая потрясающие ноги. — Может быть, в кровати я дать тебе выиграть…

— Нет, спасибо, — снова повторил я, слегка покраснев.

Он пожал плечами и пошел дальше по пляжу. Через два-три домика кто-то клюнул на его предложение поиграть в триктрак. Меня одолевало любопытство, кто именно, но я не смог разглядеть из-за ствола склонившейся к земле кокосовой пальмы. Несколько минут спустя я снова посмотрел туда, но он уже исчез. Я понял, что он нашел себе партнера.

Вскоре появился сияющий Этьен.

— Эй, Ричард, — обратился он ко мне. — Ты видел проходившую здесь девушку?

— В платье из ламе?

— Да! Боже мой! Какая же она красивая!

— Ты прав.

— Вот что, Ричард, пошли-ка в ресторан. — Он протянул руку и помог мне подняться. — По-моему, у нас теперь есть лодка, на которой мы доберемся до морского парка.

Хозяин лодки был тайским вариантом гангстера. Однако вместо крысиной мордочки, тонких усиков и яркого костюма мы увидели маленького толстячка в выцветших джинсах, заправленных в гигантские кроссовки «Рибок».

— Эта можно будет устроить, — произнес он фразу из международного жаргона предпринимателей. — Конечно да. — Он ухмыльнулся и сделал широкий жест руками. Во рту у него сверкнули золотые зубы. — Никакой трудность для меня сделать эта.

Этьен кивнул. Сделку заключал он, и для меня это было очень кстати. Вести финансовые операции в бедных странах — это не по мне. Меня раздирает на части сознание того, что не следует торговаться с нищими, и ненависть к вымогателям.

— Дела том, мои друзь, что ваша путеводить неправильный. Вы можете остаться на Пхелонге одна ночь, две ночь — о'кей. Но этот остров вы можете остаться только одна ночь. — Он взял книжку Этьена и ткнул своим пухлым пальцем в остров рядом с Пхелонгом.

Этьен посмотрел на меня и подмигнул. Насколько я помнил лежавшую в домике карту мистера Дака, нужный нам остров находился по соседству с этим.

— О'кей, — сказал Этьен, заговорщически понизив голос, несмотря на то что вокруг не было ни души. — Именно этот остров мы хотим посетить. Но мы хотим остаться там дольше, чем на одну ночь. Это возможно?

Подозрительный толстяк украдкой посмотрел через плечо на пустые столики.

— Да, — прошептал он, подавшись к нам. Потом снова огляделся. — Но это больше деньги, вы понимать.

В конце концов сговорились на 1450 батах — Этьену удалось сбить первоначально запрошенную сумму в 2000 батов. Мы условились, что встретимся с толстяком завтра в шесть в ресторане, и перевозчик отведет нас к своей лодке. Этьен предусмотрительно настоял на том, что только тогда мы и отдадим ему деньги. Через три ночи он должен был вернуться, чтобы забрать нас, — таков был наш план на случай, если мы там застрянем.

После этого у нас оставались лишь две-три проблемы.

Если мы доберемся до острова, на котором находится пляж, то толстяк не обнаружит нас, когда приедет забрать нас обратно. Во избежание осложнений Этьен выдумал историю о том, будто бы мы встретимся там с нашими друзьями, и поэтому, возможно, все вернемся раньше. Никаких поводов для беспокойства.

Другая трудность заключалась вот в чем — как попасть на остров с пляжем с соседнего острова, на который доставит нас перевозчик? Мы могли бы попросить толстяка сразу отвезти нас на место, но, не зная точно, с чем мы столкнемся на пляже, мы не хотели добираться туда на моторке. И вообще, поскольку остров с пляжем закрыт для туристов, мы решили, что лучше выбрать для старта остров, на котором туристам разрешено находиться (пусть всего одну ночь).

Этьен и Франсуаза, казалось, были обеспокоены этой проблемой куда меньше, чем я. Они предложили простое решение — мы доберемся туда вплавь. Изучив карту мистера Дака и карту в своем путеводителе, они пришли к выводу, что острова расположены примерно в километре друг от друга. По мнению Этьена и Франсуазы, это было приемлемое расстояние. Я же сомневался — вспоминая нашу вчерашнюю игру в воде с нырянием. Пока мы плыли, течение снесло нас намного ниже пляжа в Чавенге. Если то же самое случится, когда мы поплывем к острову, расстояние, которое нам предстоит преодолеть, фактически удвоится, ведь нам придется постоянно корректировать свой маршрут.

И последняя проблема — что делать с вещами? Этьен с Франсуазой и здесь нашли выход. Они, несомненно, многое обдумали этой ночью, пока я курил. Когда мы потом сидели на мелководье и набегавшие волны приносили песок к нашим ногам, мои спутники рассказали мне, что они придумали.

— Рюкзаки — это ерунда, Ричард, — сказала Франсуаза. — Может быть, они даже помогут нам плыть.

Я вскинул брови от удивления:

— Как это?

— Нам нужно несколько полиэтиленовых пакетов, — пояснил Этьен. — Если у нас будет несколько таких пакетов, мы завяжем их, чтобы в них не смогла попасть вода. Тогда… они будут держаться на плаву. С воздухом внутри.

— Так. Ты думаешь, получится?

Этьен пожал плечами:

— Думаю, да. Я видел это по телевизору.

— По телевизору?

— В сериале «Команда „А“».

— «Команда „А“»? Замечательно. Тогда все будет в порядке.

Я лег обратно в воду и положил голову на руки, упершись локтями в дно.

— По-моему, тебе крупно повезло, Ричард, что ты познакомился с нами, — засмеялся Этьен. — Без нас ты наверняка не смог бы добраться до пляжа.

— Да, — добавила Франсуаза. — Но нам тоже повезло, что мы встретились с ним.

— Ну конечно. Без твоей карты, Ричард, мы бы не смогли найти пляж.

Франсуаза нахмурилась, а затем улыбнулась мне:

— Этьен! Нам в любом случае повезло, что мы познакомились с ним.

Я улыбнулся в ответ, отметив про себя, что плохое настроение, которое было у меня утром, безвозвратно исчезло.

— Нам всем повезло, — сказал я радостно.

— Да, — кивнул Этьен.

Несколько минут мы молчали, прямо-таки наслаждаясь своим счастьем. Потом я встал и хлопнул в ладоши:

— Хорошо. А почему бы нам теперь не совершить дальний заплыв? Это была бы неплохая тренировка.

— Замечательная идея, Ричард, — отозвался Этьен, тоже вставая. — Пошли, Франсуаза.

Она отрицательно покачала головой и надула губы:

— Я, пожалуй, останусь здесь позагорать. Отсюда я буду наблюдать за двумя сильными мужчинами. И увижу, кто из вас заплывет дальше.

Меня охватили сомнения. Я взглянул на нее, пытаясь определить, действительно ли в ее словах был особый смысл. Она смотрела на направлявшегося к воде Этьена, ничем не выдавая себя.

Увы, подумал я, это всего лишь мои фантазии.

И все же я не знал, что думать. Когда я вошел в воду вслед за Этьеном, то никак не мог избавиться от мысли, что сейчас глаза Франсуазы устремлены на меня. Перед тем как вода стала достаточно глубокой, чтобы можно было плыть, мне захотелось убедиться, что это так, и я оглянулся. Франсуаза выбралась подальше на сухой песок и теперь ложилась на живот — головой к пляжу.

Значит, все-таки фантазии…

Эдем.

Закат был великолепен. Красное небо мягко переходило в темную синеву, где уже сияло несколько ярких звезд. Пляж был полон гибких теней, которые отбрасывали в оранжевом свете возвращавшиеся в свои дома люди.

Я накурился. Я дремал на берегу с Франсуазой и Этьеном, отходя после нашего с ним героического заплыва, когда появились Сэмми и Зеф с завернутой в газету травой. Они провели весь день в Ламае в поисках пропавшего ключа и нашли его висящим на воткнутой в песок деревяшке. Они купили травки, чтобы отпраздновать это событие.

— Кто-то повесил ключ туда, зная, что мы придем искать его, — сказал Зеф, подсаживаясь к нам. — Неплохо придумано, а?

— Наверное, это была не очень умная мысль, — ответила Франсуаза. — Кто-нибудь мог взять ваш ключ и ограбить вас.

— Вообще-то да. — Зеф взглянул на Франсуазу, по всей вероятности, впервые заметив ее, и слегка тряхнул головой. Возможно, он старался отогнать только что появившееся у него в мозгу видение. — Нет, ты определенно права.

По мере того как трава начинала действовать, солнце быстро спускалось к горизонту. Теперь мы все сидели и сосредоточенно наблюдали игру красок на небе, как будто смотрели телевизор.

— Эй, — громко сказал Сэмми, возвращая нас к действительности из наших грез. — Замечал ли кто-нибудь из вас, что если смотреть на небо, то в облаках можно разглядеть очертания животных и лица?

Этьен огляделся вокруг.

— Замечали ли мы? — переспросил он.

— Да, — продолжил Сэмми. — Удивительно. Смотрите, прямо над нами плывет маленькая утка, а вот это облако похоже на человека с большим носом.

— Вообще-то я на все такое обращал внимание, когда был еще маленьким.

— Маленьким?

— Да. Конечно.

Сэмми присвистнул:

— Черт возьми! А я вот только теперь заметил. Видишь ли, тут дело в моей родине.

— Да? — удивился Этьен.

— Понимаешь, я вырос в Айдахо.

— А, — кивнул Этьен и смутился. — Айдахо. Да, да, конечно. Я слышал об Айдахо, но…

— Ты слышал об Айдахо? Там никогда не бывает облаков.

— Никогда не бывает облаков?

— Да, в Чикаго очень ветреная погода, а Айдахо — безоблачный штат. Это как-то связано с атмосферным давлением, в чем я плохо разбираюсь.

— Там что, совсем не бывает облаков?

— Совсем. — Сэмми выпрямился, сидя на песке. — Я помню, как в первый раз увидел облако. Это случилось летом семьдесят девятого в окрестностях Нью-Йорка. Я увидел эту громадную пушистую штуку в небе и протянул руку, чтобы схватить ее… но она была слишком высоко. — Сэмми печально улыбнулся. — Я повернулся к маме и спросил ее: «Мамочка, почему у меня нет такой сахарной ваты? Ну почему?» — Голос Сэмми стал прерывистым, и он отвернулся. — Извините. Всего лишь глупое воспоминание.

Зеф наклонился к нему и похлопал его по спине.

— Эй, парень, — пробормотал он, достаточно громко, чтобы мы его слышали. — Все в порядке. Выговорись. Мы же все тут твои друзья.

— Да, — сказал Этьен. — Мы ничего не имеем против. У каждого есть какое-то печальное воспоминание.

Сэмми быстро обернулся. Все его лицо сморщилось:

— А у тебя, Этьен?.. У тебя тоже есть какое-то печальное воспоминание?

— Да. У меня в детстве был маленький красный велосипед, но его украли.

Сэмми помрачнел:

— Похитители велосипедов? Они украли твой маленький красный велосипед?

— Да. Мне было тогда семь лет.

— Семь! — вскрикнул Сэмми и сильно ударил по земле кулаком, обсыпав всех песком. — Господи Иисусе! С ума можно сойти!

Наступило неловкое молчание. Сэмми вытащил ризлу и начал судорожно скручивать косяк, а Зеф сменил тему разговора.

Эта вспышка была скорее всего тонким ходом. Ответ Этьена настолько умилял, что было бы жестоко открывать парню карты. У Сэмми оставался единственный выход — положить розыгрышу конец. Насколько я понял, Этьен теперь до конца жизни будет верить, что в Айдахо не бывает облаков.

Когда мы выкурили косяк, солнце уже почти исчезло за горизонтом. Над морем мерцала лишь еле заметная желтая дуга. Подул легкий ветер, погнавший по песку обрывки ризлы. Ветерок принес с собой запахи еды из ресторана — запах лимонной травы и жареных моллюсков.

— Я хочу есть, — сказал я.

— Хорошо пахнет, правда? — спросил Зеф. — Я бы управился сейчас с большой тарелкой лапши с курятиной.

— Или лапши с собачатиной, — добавил Сэмми. Он повернулся к Франсуазе. — Мы ели лапшу с собачатиной в Чиангмае. По вкусу похоже на курицу. Собаки, ящерицы, лягушки, змеи — они всегда похожи по вкусу на курицу.

— А как насчет крыс? — поинтересовался я.

— А-а, и крысы тоже. Этих вообще не отличишь от курицы.

Зеф зачерпнул рукой горсть песка и начал просеивать его между пальцами, выводя узоры на полоске, ограниченной его расставленными ступнями. Затем он кашлянул, как будто стоял на трибуне и хотел привлечь к себе внимание.

— Эй, — обратился он к нам, — а вы слышали о жареной крысе по-кентуккийски?

Я нахмурился. Это было похоже на новый розыгрыш. Я подумал, что если Этьен опять поведется, то я заплачу. У меня перед глазами все еще стояло его лицо, когда он рассказывал о своем красном велосипедике.

— Нет. А что это такое? — осторожно спросил я.

— Одна очень известная история.

— Городские мифы, — добавил Сэмми. — У кого-то в горле застряла косточка. Потом оказалось, что это была крысиная косточка.

— Да. Это случилось с двоюродным братом тетушки одного моего друга. Такое не случается с человеком, с которым разговариваешь.

— А, — сказал я. — Ясно.

— Великолепно. Итак, сейчас ходит басня про жареную крысу по-кентуккийски. Вы слышали?

Я покачал головой.

— Ходят слухи про пляж. Про изумительный пляж, затерявшийся где-то, — никто точно не знает где.

Я отвернулся. У самой воды мальчик-таиландец играл с кокосовой скорлупой, подбрасывая ее в воздух коленями и боковыми сторонами ступней. Он сделал неловкий удар, и скорлупа упала в воду. Несколько секунд он стоял — наверное, раздумывал, стоит ли окунуться ради того, чтобы достать скорлупу. Потом он побежал по песку к гостинице.

— Нет, — ответил я Зефу. — Никогда не слышал об этом. Расскажи-ка нам.

— О'кей, — сказал Зеф. — Я нарисую вам картину. — Он снова улегся на песок. — Закройте глаза и представьте себе лагуну, которую не видно со стороны моря и с проплывающих мимо лодок благодаря изогнутой гряде высоких скал. Потом вообразите пляж с белым песком и коралловые рифы, которые никогда не страдали от взрывов динамита или от рыболовных сетей. На острове, покрытом джунглями (не таиландскими лесами, а именно джунглями), множество водопадов с пресной водой. Трехъярусные шатры из листвы, тысячелетиями нетронутые растения, птицы с причудливым оперением и резвящиеся на деревьях обезьяны. Община избранных путешественников целыми месяцами живет на белых песках, ловит рыбу в коралловых рифах. Кто хочет, тот уезжает; кто хочет, возвращается обратно. Только пляж остается таким же, как и раньше.

— Община избранных? — тихо, как сквозь сон, спросил я. Картина, нарисованная Зефом, полностью захватила меня.

— Да, избранных, — подтвердил он. — Молва молвой, но доходит она лишь до немногих счастливчиков.

— Это просто рай, — пробормотал Сэмми. — Эдем.

— Эдем, — согласился Зеф. — Очень подходящее название.

Франсуаза была совершенно обескуражена тем, что Сэмми и Зеф тоже знают о существовании пляжа. Она не могла бы вести себя более подозрительно, даже если бы и очень старалась.

Неожиданно она быстро встала.

— Вот что, — начала она, стряхивая с ног песок. — Завтра рано утром мы отправляемся на этот… как его, на Пханган. Поэтому нам, пожалуй, уже пора ложиться спать. Этьен? Ричард? Пошли.

— Что? — спросил я, растерявшись из-за того, что образ пляжа в моем воображении неожиданно рассыпался. — Франсуаза, еще только половина восьмого.

— Мы отправляемся рано утром, — повторила она.

— Но… Я еще не ел. Я буквально умираю от голода.

— Хорошо, пойдем поедим. Спокойной ночи, Сэмми и Зеф, — сказала она американцам, прежде чем я успел предложить им присоединиться к нам. — Было очень приятно познакомиться с вами. Но этот ваш пляж… Такая глупая история! — Она весело рассмеялась.

Этьен сел прямо, глядя на нее так, будто она сошла с ума. Она не обратила внимания на его замешательство и двинулась по направлению к ресторану.

— Послушайте, — обратился я к Сэмми и Зефу. — Я думаю, что она… Если вы не против поесть вместе с нами…

— Да, — вмешался Этьен. — Идемте с нами. Пожалуйста.

— Круто, — ответил улыбнувшись Сэмми. — Мы посидим на берегу еще немного. Желаю вам приятно провести время на Пхангане. Вы собираетесь вернуться в Чавенг?

Я кивнул.

— Хорошо, тогда еще встретимся. Мы пробудем здесь некоторое время. Минимум неделю.

Мы пожали друг другу руки, а потом вдвоем с Этьеном отправились вслед за Франсуазой.

Обед прошел в тяжелом молчании, которое иногда прерывалось непродолжительными диалогами на французском. Франсуаза понимала, что поступила глупо. Когда мы желали друг другу спокойной ночи, она попыталась загладить свою оплошность.

— Не знаю, — объяснила она, — но я почему-то внезапно испугалась, что они захотят отправиться с нами. Зеф все так описывал… А я хочу, чтобы мы были только втроем… — Она нахмурилась, досадуя на неспособность выразить свои мысли. — Как вы считаете, они догадались, что мы знаем о пляже?

Я недоуменно пожал плечами:

— Трудно сказать. Все были под сильным кайфом.

Этьен кивнул.

— Да, — сказал он и положил ей руку на плечо. — Все были под кайфом. Нам не стоит беспокоиться.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Не только из-за волнений по поводу завтрашнего дня, хотя и они были причиной. Меня тревожило также то, что я чересчур поспешно простился с Зефом и Сэмми. Мне нравилось их общество, и я понимал, что вряд ли найду их снова по возвращении на Самуй. Мы попрощались слишком быстро и неуклюже, одурманенные наркотиками и тайной. Я чувствовал, что не успел сказать им что-то очень важное.

Правильное решение.

Я не могу назвать это сном. Встречи с мистером Даком совершенно не походили на сны. Они, скорее, напоминали какой-то боевик или выпуск новостей, снятый переносной телекамерой.

Мистер Дак бежит ко мне через лужайку перед посольством. На запястьях его по-прежнему видны свежие раны, и, когда он сгибает руки, у него из ран вовсю хлещет кровь. Меня пошатывает от шума беснующейся толпы и вертолетов. Я наблюдаю за снегопадом из искромсанных в шреддере документов. Бумажные снежинки, кружась под влиянием обратной тяги от лопастей винтов, опускаются на подкрашенную траву.

— Ты опоздал родиться лет на двадцать, а? — орет мистер Дан, нанося удар кулаком мимо меня и делая в воздухе «колесо». — Плюнь на это! — Хлещущая из ран его кровь при кувырке повисает на короткое время в воздухе, подобно следу от фейерверка. — Посмотри туда!

Я послушно смотрю в указанном им направлении. С крыши взлетает что-то, похожее на насекомое. Люди цепляются за его лапки-шасси. При взлете оно резко теряет высоту под тяжестью груза и срезает крону растущего возле посольства дерева.

Я кричу от охватившего меня возбуждения.

— Вот это мальчик! — орет мистер Дак, ероша мои волосы мокрой рукой, отчего намокает воротник моей рубашки. — Хорош малыш!

— Мы будем эвакуироваться с крыши посольства? — ору я ему в ответ. — Я всегда мечтал об этом!

— Эвакуироваться с крыши посольства?

— Так будем?..

— Конечно, — смеется он. — Черт, еще бы!

Отъезд.

Я быстро рисовал, вспотев несмотря на утреннюю прохладу. Уже не было времени рисовать карту так старательно, как это когда-то сделал мистер Дак. Острова — круги неправильной формы, изрезанная береговая линия Таиланда — несколько неровных штрихов. На карте остались лишь три названия — Самуй, Пхелонг и Эдем.

Внизу я написал: «Ждите нас в Чавенге три дня. Если мы не вернемся к этому времени, значит, мы добрались до пляжа. Увидимся там? Ричард».

Я тихонько выбрался на улицу. В домике Этьена и Франсуазы уже горел свет. Дрожа от холода, я подкрался к соседнему крыльцу и подсунул карту под дверь Сэмми и Зефа. Потом поднял свой рюкзак, запер домик и пошел в ресторан дожидаться остальных.

Мальчик-таиландец, игравший вчера вечером с кокосовой скорлупой, подметал пол. Когда я вошел, он выглянул наружу, чтобы удостовериться, что было рано, как он и предполагал.

— Вы хотеть банана блинчик? — осторожно спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо. Я хотел бы купить четыре сотни сигарет.

ПРИБЛИЖАЯСЬ К ЦЕЛИ.

Мусор.

Моторка толстяка была окрашена до уровня ватерлинии в белый цвет, а ниже этого уровня — в желтый. Точнее говоря, днище было желтым, когда нос лодки появлялся из воды, а в воде оно казалось бледно-зеленым. Когда-то лодка, скорее всего, была красной. Белая краска кое-где вздулась или слезла, и на этих местах виднелись малиновые, похожие на порезы полосы. Порезы наряду с покачиваниями лодки и шумом двигателя создавали впечатление, что лодка живая. Она знала, что я пытаюсь угадать направление ее движения, и каждый раз удивляла меня.

Рядом, в бурлящей воде, играли лучи утреннего солнца. У самой поверхности, не отставая от лодки, кружились золотистые тени. Стайка рыб? Я сунул руку в воду и поймал рыбку. Она начала извиваться у меня на ладони, трепеща над линией жизни. Я сложил пальцы в неплотно сжатый кулак. Рыбка скользнула в образовавшееся отверстие и теперь плыла в моих сомкнутых пальцах.

— Не смотри вниз, — сказала мне Франсуаза, свесившись с другого борта лодки. — Если будешь смотреть, тебя стошнит. Взгляни лучше на остров. Он не двигается.

Я посмотрел в указанном ею направлении. Странно: Самуй остался уже далеко позади, а остров, к которому мы направлялись, по-прежнему казался таким же далеким, как и час назад.

— Меня не укачивает, — ответил я и снова уставился вниз. Загипнотизированный золотой рыбкой, я не шевелился до тех пор, пока вода не стала голубой и я не увидел на дне неясные очертания кораллового рифа. Толстяк выключил мотор. Удивленный внезапной тишиной, я поднес руку к уху, подумав было, что оглох.

— Теперь платите, — бодро сказал толстяк. Лодка медленно скользила к берегу.

Песок на острове был скорее серого, чем желтого цвета. Берег был усеян высохшими водорослями, сплетенными приливом в волнистый узор. Я присел на ствол упавшей кокосовой пальмы и смотрел вслед удалявшейся лодке. Вскоре она уже практически исчезла из виду: лишь время от времени на гребне высокой волны возникало маленькое белое пятнышко. Потом оно не появлялось минут пять, и я понял, что лодка окончательно исчезла, а мы оказались в полном уединении.

Этьен и Франсуаза расположились в нескольких метрах от меня, прислонившись к своим рюкзакам. Этьен изучал карты, пытаясь определить, к какому из соседних островов мы должны теперь плыть. Он явно не нуждался в моей помощи, поэтому я крикнул ему, что хочу прогуляться по острову. Я никогда раньше не бывал на настоящем необитаемом острове — пустынном необитаемом острове — и поэтому испытывал необходимость произвести разведку.

— Куда ты? — спросил он меня, оторвавшись от карты и прищурившись — солнце светило ему в глаза.

— Хочу просто побродить вокруг. Я скоро вернусь.

— Через полчаса?

— Через час.

— Хорошо, но мы должны отправляться после ланча. Нам не следует оставаться здесь на ночь.

Я помахал рукой в ответ, уже удаляясь от них.

Я прошел вдоль берега примерно восемьсот метров в поисках места, откуда можно было бы начать продвижение в глубь острова. И наконец наткнулся на кустарник, образовавший подобие темного туннеля, который вел к лесу. В конце туннеля я разглядел зеленые листья и солнечный свет, поэтому я протиснулся в кусты и пополз вперед, смахивая с лица паутину. И вот я оказался на поляне, заросшей доходившим мне до пояса папоротником. Надо мной в вышине виднелся клочок неба, пронзенный веткой, напоминавшей часовую стрелку. На противоположной стороне лужайки лес начинался снова, но мою исследовательскую страсть сдерживала боязнь заблудиться. С лужайки было труднее разглядеть туннель, так как его закрывала высокая трава, и я мог ориентироваться лишь по шуму волн. Поэтому я закончил на этом свое символическое исследование, и, пробравшись через заросли папоротника в середину лужайки, сел на землю и закурил.

Мысли о Таиланде действуют мне на нервы, и пока я не начал писать эту книгу, я старательно отгонял их прочь. Я предпочитал, чтобы они гнездились где-то в глубине моего сознания. Иногда, правда, я думаю о Таиланде. Обычно это случается поздно ночью, когда я долго не могу заснуть и мои глаза уже различают в темноте узор занавесок и строй книг на полках.

В такие минуты я пытаюсь вспомнить, как я сидел на этой поляне и курил, а на папоротниках лежала тень от похожей на часовую стрелку ветки. Я цепляюсь именно за данный момент, поскольку точно могу сказать, что тогда в последний раз я чувствовал себя самим собой. Со мной было все нормально, в моей голове не было никаких особых мыслей, кроме той, что остров прекрасен и здесь удивительная тишина.

Это не значит, что от всего прочего в Таиланде у меня остались плохие воспоминания. Были и приятные события. Множество приятных событий. Происходили также вещи самые привычные: я умывался по утрам, купался в море, готовил поесть и так далее. В воспоминаниях, однако, все это заслоняется окружающей обстановкой. Иногда у меня возникает чувство, что я пришел на лужайку и закурил, а потом появился кто-то другой и докурил сигарету. Докурил, затушил ее, отшвырнул окурок в кусты и пошел искать Этьена и Франсуазу. Это своего рода отговорка, ведь она тоже помогает мне отстраниться от того, что со мной случилось, но такое уж у меня ощущение.

Этот другой человек вел себя совсем не так, как я. У нас были разными не только моральные принципы, но и характеры. Взять хотя бы окурок: в кусты его кинул тот, другой парень. Я бы сделал иначе: возможно, закопал бы его. Я не люблю сорить, не говоря уже о том, чтобы оставлять мусор в национальном морском парке.

Это трудно объяснить. Я не верю ни в колдовство, ни в сверхъестественные силы. Я знаю, что на самом деле именно я бросил окурок в кусты.

Да черт с ним.

Я надеялся, что разберусь во всех этих вещах, когда напишу о них, но мои надежды оказались напрасными.

Вернувшись на пляж, я застал Этьена сидящим на корточках возле небольшой туристической газовой плитки «Калор». Около него лежали три кучки пакетиков лапши «Маги-Нудл» — желтая, коричневая и розовая.

— Замечательно, — сказал я. — Я просто умираю от голода. Что у нас сегодня в меню?

— Выбирай: цыпленок, говядина или… — Он поднял розовый пакетик. — А это что такое?

— Креветки. Я, пожалуй, съем цыпленка.

Этьен улыбнулся:

— Я тоже. На десерт шоколад. У тебя есть шоколад?

— Конечно, что за вопрос. — Я расстегнул рюкзак и вытащил три плитки. Лежа наверху, они уже успели растаять, а затем застыть, повторяя форму бутылки с водой, но фольга осталась целой.

— Обнаружил что-нибудь интересненькое? — спросил Этьен, вскрывая перочинным ножом один из желтых пакетиков.

— Да так, ничего особенного. Я в основном держался берега. — С этими словами я огляделся вокруг. — А где Франсуаза? Она что, не будет есть с нами?

— Она уже поела. — Он показал рукой в сторону пляжа. — Она пошла прикинуть, сколько нам плыть до острова.

— Ты уже вычислил, какой остров нам нужен?

— Да. Но я не совсем уверен в своих расчетах. Карта в путеводителе сильно отличается от карты твоего друга.

— На какую же карту ты полагался?

— На карту твоего друга.

Я кивнул:

— Ты сделал правильный выбор.

— Надеюсь, — ответил Этьен, вытаскивая ножиком лапшу из кипящей воды. Лапша повисла на лезвии. — Отлично. Теперь мы можем поесть.

Thai-Die.

Франсуаза решила, что до острова плыть не более километра, а Этьен считал, что два. Я не умею определять расстояние на воде, но я сказал, что, по моему мнению, это полтора километра. Как бы там ни было, нам предстояло долгое плавание.

Остров, к которому мы собирались плыть, был широким. На обоих его концах вздымались высокие пики. Их соединяла примерно вдвое меньшая по высоте горная цепь. Я предположил, что пики когда-то были вулканами, расположенными достаточно близко друг к другу, так что в конце концов их связали истекавшие из них потоки лавы. Независимо от своего происхождения, остров был раз в пять больше того острова, на котором мы сейчас находились. Там, где заканчивались деревья, виднелись скалы, на которые меня совершенно не тянуло взбираться.

— А есть ли уверенность, что мы сможем туда добраться? — произнес я, ставя вопрос скорее перед самим собой, чем перед кем-то еще.

— Сможем, — ответила Франсуаза.

— Можем попытаться, — поправил ее Этьен и пошел за своим рюкзаком, который он оснастил полиэтиленовыми мешками для мусора, купленными рано утром в ресторане.

«Команда „А“» — это сериал, который был очень популярным, когда мне было лет четырнадцать. Четверых ветеранов вьетнамской войны — Б. А. Барракуса, Фейсмена, Мердока и Ганнибала — обвинили в преступлении, которого они на самом деле не совершали. Теперь они работали наемниками, расправляясь с плохими ребятами, до которых не мог добраться закон.

«Команда „А“» подвела нас. На мгновение показалось, что штуковина Этьена поплывет. Она погрузилась в воду, но не утонула: верхняя четверть рюкзака торчала из воды, будто айсберг. Вскоре, однако, мешки лопнули, и рюкзак камнем пошел ко дну. Три последующие попытки также закончились провалом.

— Ничего из этого не выйдет, — заметила Франсуаза, спустившая купальник до талии, чтобы загар был ровным, и намеренно не смотревшая на меня.

— Да, действительно, — согласился я. — Наши рюкзаки слишком тяжелые. Знаете, нам нужно было испытать эту штуку еще на Самуе.

— Верно, — вздохнул Этьен. — Надо было.

Мы стояли в воде, молча размышляя над создавшимся положением. Наконец Франсуаза сказала:

— О'кей. Давайте возьмем только по одному полиэтиленовому мешку. Возьмем с собой лишь самое необходимое.

Я отрицательно замотал головой:

— Я не хочу этого делать. Мне нужен мой рюкзак.

— И какой выход? Сдаемся?

— Ну…

— Нам нужен запас еды и немного одежды — только на три дня. Если мы не найдем пляж, мы приплывем обратно и подождем возвращения лодки.

— Паспорта, билеты, travel-чеки, наличные, таблетки от малярии…

— Здесь нет малярии, — сказал Этьен.

— Нам не нужен паспорт, чтобы добраться до острова, — добавила Франсуаза. Она улыбнулась и рассеянно провела рукой по груди. — Вперед, Ричард, мы ведь уже почти у цели.

Я нахмурился, не понимая, что она имеет в виду, и стал мысленно перебирать возможные варианты.

— Мы слишком близко, чтобы останавливаться.

— А, — сказал я наконец. — Да. Согласен.

Мы спрятали рюкзаки под густым кустарником, росшим у одной примечательной пальмы — пальмы с двумя стволами. Я положил в свой полиэтиленовый мешок таблетки «Пури-Тэбз», шоколад, запасные шорты, майку, кеды «Конверс», карту мистера Дака, бутылку воды и двести сигарет. Я хотел взять с собой четыре сотни, но для них не хватило места. Мы вынуждены были также оставить газовую плитку «Калор». Значит, нам придется питаться холодной лапшой — размоченной, чтобы она размягчилась. По крайней мере, нам не грозила голодная смерть. Еще я оставил таблетки от малярии.

После того как мы завязали мешки на столько узлов, на сколько позволял полиэтилен, а затем положили каждый в другой такой же мешок, мы проверили их на плавучесть. Без рюкзаков мешки держались на воде лучше, чем мы могли себе представить. Во время плавания за них можно было даже держаться, поэтому мы получали возможность работать только ногами.

Без четверти четыре мы вошли в воду, полностью готовые к отплытию.

— Может быть, больше километра, — услышал я позади слова Франсуазы. Этьен что-то сказал ей, но его ответ потонул в шуме набежавшей волны.

Наше плавание разделилось на несколько этапов. На первом этапе мы были полны уверенности, оживленно болтали, потому что нас переполняло возбуждение, и мы отпускали шуточки по поводу акул. Потом у нас заболели ноги, а вода уже перестала казаться прохладной. И мы замолчали. К этому времени, так же, как и при путешествии на лодке из Самуя, остров, откуда мы отплыли, остался далеко позади, но наша цель — остров впереди — нисколько не приблизилась. Шутки по поводу акул уступили место настоящему страху, и я начал сомневаться, что смогу доплыть до острова. Короче, просто засомневался. Мы находились почти на полпути между двумя объектами. Не доплыть до цели значило умереть.

Если Этьен с Франсуазой тоже встревожились, они не подавали виду. Упоминание о страхе только осложнило бы ситуацию. В любом случае, мы не могли облегчить наше положение. Мы сами все это затеяли, и у нас оставался единственный выход — выпутываться самим.

А потом неожиданно сделалось легче. Хотя у меня еще сильно болели ноги, они стали работать в каком-то рефлекторном ритме, вроде сердца. Он помогал мне двигаться вперед и позволял забыть о боли. Кроме того, я был поглощен одной идеей. Я придумывал газетные заголовки, из которых люди узнают о моей судьбе. «Смертельный заплыв молодых путешественников. Европа скорбит». Вот в этом содержалась исчерпывающая информация. Писать собственный некролог оказалось труднее, принимая во внимание то, что за моими плечами не было выдающихся свершений. Мои похороны стали, однако, приятным сюрпризом. Я составил несколько проникновенных речей, послушать которые пришло множество людей.

Затем я стал думать о том, что, вернувшись в Англию, попытаюсь сдать экзамены и получить водительские права, но вдруг я увидел впереди прибитое к берегу дерево и понял, что мы уже почти у цели. Большую часть пути мы старались держаться вместе, однако на последних сотнях метров Этьен вырвался вперед. Доплыв до берега, он сделал «колесо» буквально из последних сил, потому что после этого он тут же рухнул на песок и лежал, не шевелясь, пока я не присоединился к нему на берегу.

— Покажи мне карту, — попросил он меня, пытаясь сесть.

— Этьен, — тяжело дыша сказал я и толкнул его вновь на песок. — На сегодня хватит. Мы тут переночуем.

— Но до пляжа уже, наверное, рукой подать. Может быть, нужно совсем немного отойти от берега.

— Довольно.

— Но…

— Тс-с.

Я лег, уткнувшись лицом в мокрый песок. По мере того как боль уходила из мышц, мои прерывистые вздохи постепенно сменялись дыханием в нормальном ритме. У Этьена в волосах застрял пучок водорослей — зеленый, устрашающий.

— Что это? — недоуменно пробормотал Этьен, обессиленно дернув за него.

Из моря вышла Франсуаза. За собой она тащила свой мешок.

— Надеюсь, этот пляж существует, — сказала она, плюхнувшись возле нас. — Я не уверена, что смогу доплыть обратно.

Я был слишком измотан, чтобы сказать, что согласен с ней.

Всякая всячина.

На потолке моей спальни сияет добрая сотня звезд. Здесь разместились полумесяцы, полные луны, планеты с кольцами Сатурна, точные копии созвездий, метеорные дожди и похожая на водоворот галактика с летающим блюдцем на хвосте. Их подарила мне одна моя подружка, которая удивлялась, что я зачастую еще бодрствую после того, как она уже заснет. Она обнаружила это как-то ночью, когда проснулась и пошла в ванную. На следующий день она купила мне клеящиеся обои с яркими звездами.

Эти звезды — очень странная штука. Создается впечатление, что потолка вообще нет.

— Посмотри, — прошептала мне Франсуаза очень тихо, чтобы не разбудить Этьена. — Видишь?

Я посмотрел в указанном ею направлении — мимо изящного запястья с непонятной татуировкой — на миллионы световых пятнышек.

— Нет, не вижу, — прошептал я. — Где?

— Вон там… Он движется. Видишь это яркое пятно?

— Ага.

— А теперь посмотри вниз, потом налево и…

— Нашел. Изумительно…

Спутник, светивший отраженным светом Луны. Или Земли? Он быстро и плавно скользил между звездами. Сейчас его орбита проходила над Сиамским заливом; позже он, наверное, пройдет над Дакаром или Оксфордом.

Этьен заворочался и повернулся во сне на другой бок. Зашуршал мешок, который он положил себе под голову. В лесу позади нас коротко проверещала какая-то невидимая нам ночная птица.

— Эй, — приподнимаясь на локтях, прошептал я. — Хочешь, расскажу тебе одну смешную вещь?

— О чем?

— О бесконечности. Но это совсем не сложно. Я имею в виду, что не нужно иметь ученую степень.

Франсуаза взмахнула рукой. Сигарета в ее руке прочертила в воздухе красную линию.

— Это означает «да»? — шепотом спросил я.

— Да.

— Хорошо, — ответил я и тихо откашлялся. — Если ты согласна с тем, что Вселенная бесконечна, значит, существует бесконечное число вероятностей, что касается развития событий, верно?

Она согласно кивнула и затянулась красным «угольком», мерцавшим у нее в пальцах.

— А если существует бесконечное число вероятностей, что касается развития чего-то, тогда это «что-то» в конце концов случится — не важно, насколько мала вероятность.

— А.

— То есть где-то там, в космосе, существует планета, на которой, благодаря необычайному стечению обстоятельств, происходит то же самое, что и у нас. Вплоть до мельчайших деталей.

— Неужели?

— Именно так. Наконец, есть еще одна планета, которая во всем похожа на нашу, за исключением того, что вон та пальма находится на полметра правее. И еще одна, где это дерево расположено на полметра левее. На самом деле существует бесконечное множество планет, которые отличаются друг от друга лишь расположением этого дерева.

Молчание. Интересно, не заснула ли она?

— Ну, как тебе это? — попробовал выяснить я.

— Интересно, — прошептала она. — На этих планетах может случиться все, что только возможно.

— Точно.

— Тогда на одной планете я, наверное, кинозвезда.

— Никаких «наверное». Ты живешь в Беверли-Хиллз и в прошлом году получила несколько «оскаров».

— Это хорошо.

— Да, но не забывай, что на другой планете твой фильм потерпел провал.

— Что?

— Он провалился. На тебя обрушились критики, киностудия понесла убытки, а ты ушла в запой и наглоталась наркотиков. Очень неприглядная картина.

Франсуаза легла на бок и взглянула на меня.

— Расскажи мне о других мирах, — прошептала она. Когда она улыбалась, ее зубы в лунном свете отливали серебром.

— Я еще много чего могу рассказать, — ответил я.

Этьен зашевелился и вновь повернулся на другой бок.

Я наклонился и поцеловал Франсуазу. Она отпрянула. Или засмеялась. Или тряхнула головой. Или, закрыв глаза, поцеловала меня в ответ. Этьен проснулся и открыл рот, не веря своим глазам. Этьен все спал. Я спал, когда Франсуаза поцеловала Этьена.

На расстоянии множества световых лет от наших сделанных из мешков для мусора постелей и мерного шума прибоя происходили все эти события.

После того как Франсуаза закрыла глаза, а ее дыхание стало ровным, я поднялся со своей полиэтиленовой простыни и направился к морю. Я постоял на мелководье, медленно погружаясь в воду по мере того, как волна уносила с собой песок. Огни Самуя пылали на горизонте, похожие на солнечный закат. Звезды висели так же, как у меня дома на потолке.

Страх.

Мы отправились дальше сразу же после завтрака. Он состоял из половины плитки шоколада на человека и холодной лапши, на размягчение которой мы истратили большую часть воды из наших фляжек. Слоняться без дела не имело смысла. Нам нужно было найти источник пресной воды; кроме того, согласно карте мистера Дака, пляж находился на противоположном берегу острова.

Сначала мы шли вдоль берега, надеясь обойти остров по окружности. Вскоре, однако, песок сменился островерхими скалами, которые затем превратились в непреодолимые утесы и ущелья. Потеряв таким образом драгоценное время, мы попытались обойти остров с другой стороны, пока солнце еще поднималось ввысь. Здесь мы натолкнулись на такой же барьер. У нас не осталось другого выхода, кроме как пробираться в глубь острова. Нашей целью было найти проход между горными пиками, поэтому мы закинули мешки на плечи и начали пробираться сквозь джунгли.

Первые двести-триста метров от берега были самыми трудными. Пространство между пальмами заросло странного вида ползучим кустарником с крошечными, но острыми, как бритва, листьями. Нам не приходилось выбирать, и мы стали продираться через него. По мере продвижения вперед рельеф делался более гористым, и пальмы стали попадаться реже, чем другая разновидность деревьев. Эти были похожи на заржавевшие, обвитые плющом космические ракеты; корни деревьев возвышались метра на три над землей и расходились веером подобно хвостовым стабилизаторам ракеты. Чем меньше солнечного света проникало через лиственный шатер, тем скуднее становилась растительность на земле. Иногда путь нам преграждали густые заросли бамбука, но мы быстро находили звериную тропу или проход, проделанный упавшей веткой.

После рассказов Зефа о джунглях, в которых росли растения Юрского периода и жили птицы с причудливым оперением, я был несколько разочарован реальностью. Меня не покидало ощущение, что я гуляю в каком-то английском лесу, раз в десять уменьшившись в размерах. Правда, здесь попадались и экзотические вещи. Несколько раз мы видели маленьких коричневых обезьян, которые быстро лазили по деревьям. Над нами висели похожие на сталактиты лианы, будто перенесенные сюда из фильмов о Тарзане. Здесь было очень влажно: вода каплями стекала по шее, прибивала волосы, приклеивала наши майки к груди. Воды было так много, что наши полупустые фляги уже не заботили нас. Встаешь под ветку, встряхиваешь ее — и можешь сделать два хороших глотка, а также принять настоящий душ. От меня не ускользнула ирония обстоятельств: во время плавания мы сохранили свою одежду сухой лишь для того, чтобы она промокла во время нашего путешествия в глубь острова.

Через два часа мы оказались перед очень крутым подъемом. Мы были вынуждены, взбираясь на него, буквально цепляться за жесткие стебли папоротников, чтобы не соскользнуть вниз по грязи и опавшим листьям. Этьен первым взобрался на вершину и исчез за гребнем. Через несколько секунд он вернулся и оживленно поманил нас рукой:

— Взбирайтесь скорее! — крикнул он нам. — Вид просто потрясающий!

— В чем дело? — отозвался я, но он снова исчез.

Я удвоил усилия, оставив Франсуазу позади.

Склон вывел нас на выступ размером с футбольное поле. Площадка была такой ровной и аккуратной, что казалась искусственной посреди хаоса окружавших нас джунглей. Склон устремлялся дальше вверх, где виднелся следующий выступ, а затем поднимался еще выше, к самому проходу.

Этьен уже продвинулся дальше по плато и стоял, подбоченившись, среди какого-то кустарника и осматривался по сторонам.

— Ну, и что ты обо всем этом думаешь? — спросил он.

Я оглянулся. Далеко внизу я увидел берег, с которого мы начали свой путь, остров, где мы спрятали свои рюкзаки, и еще много других островов поблизости.

— Я и не предполагал, что морской парк такой огромный, — ответил я.

— Да, он очень большой. Но я имел в виду другое.

Я повернулся лицом к плато, сунув в рот сигарету. Пока я шарил по карманам в поисках зажигалки, я неожиданно заметил нечто странное. Все растения на плато показались мне удивительно знакомыми.

— Ой! — вырвалось у меня. Сигарета выпала изо рта, потому что я уже позабыл о ней.

— Да.

— Марихуана?

Этьен ухмыльнулся:

— Ты когда-нибудь видел так много?

— Никогда. — Я сорвал несколько листьев с ближайшего куста и растер их между ладонями.

Этьен направился дальше по плато.

— Нам надо собрать немного листьев, Ричард, — сказал он. — Мы высушим их на солнце и… — неожиданно он остановился. — Обожди-ка, это действительно смешно.

— Ты о чем?

— Ну, просто… Эти растения. — Он присел на корточки, а затем быстро обернулся ко мне. Его губы начали складываться в улыбку, но глаза округлились, и я видел, как краска буквально сходила с его лица. — Это поле, — сказал наконец он.

Я так и замер от изумления:

— Поле?

— Да. Посмотри внимательно на растения.

— Но это невозможно. Ведь эти острова…

— Растения посажены рядами.

— Рядами…

Потрясенные, мы уставились друг на друга.

— Боже мой! — медленно проговорил я. — Тогда мы вляпались капитально.

Этьен устремился ко мне.

— Где Франсуаза?

— Она… — Я был слишком поглощен своими мыслями и поэтому не вник в его вопрос. — Сейчас подойдет, — сказал я наконец, но он уже метнулся мимо меня и, припав к земле, заглянул через край плато.

— Ее там нет!

— Но она же шла за мной. — Я подбежал к краю выступа и посмотрел вниз. — Может, она оступилась?

Этьен встал:

— Я спущусь вниз. А ты поищи здесь.

— Да… Хорошо.

Он начал спускаться по грязи. Через некоторое время я увидел, как между деревьями, растущими по краю плато, мелькнула желтая майка Франсуазы. Этьен уже наполовину спустился вниз, и я бросил туда камешек, чтобы привлечь его внимание. Он выругался и начал подниматься обратно.

Франсуаза появилась на плато, заправляя майку в шорты.

— Мне нужно было в туалет, — крикнула она.

Я бешено замахал руками, пытаясь при помощи мимики дать ей понять, чтобы она замолчала. Она поднесла руку к уху:

— Что ты сказал? Эй! Я видела несколько человек выше в горах. Они направляются сюда. Может быть, это обитатели пляжа?

Услышав ее, Этьен сдавленно крикнул мне снизу:

— Ричард! Заставь ее замолчать!

Я припустил по направлению к ней.

— Что это ты? — спросила она. В этот момент я подбежал к ней и толкнул ее на землю.

— Заткнись! — проговорил я, зажимая ей рот рукой.

Она попыталась освободиться от моего захвата. Я надавил сильнее, наклоняя ее голову к плечу.

— На этом поле выращивают марихуану, — прошипел я, отчетливо выговаривая каждое слово. — Поняла?

Ее глаза широко раскрылись, она попробовала фыркнуть.

— Поняла? — снова зашипел я. — Вот что это за поле, черт возьми!

Этьен уже был рядом. Он схватил меня сзади за руки. Я отпустил Франсуазу и, сам не знаю почему, попытался схватить его за шею. Он увернулся и сдавил руками мою грудную клетку.

Я пытался сопротивляться, но он был сильнее меня.

— Идиот! Отпусти меня! Сюда идут люди!

— Где они?

— На горе, — прошептала Франсуаза, вытирая рот. — Выше.

Он взглянул вверх, на другое плато.

— Я никого не вижу, — сказал он отпуская меня. — Тише! Что это?

Мы все притихли, но я не слышал ничего, кроме звука пульсирующей в ушах крови.

— Голоса, — почти шепотом сказал Этьен. — Слышите?

Я напряженно прислушался. На этот раз мне удалось расслышать вдалеке голоса, и было очевидно, что люди приближаются.

— Это таиландцы.

Я чуть не поперхнулся.

— Черт возьми! Нам нужно быстрее сматываться отсюда! — Я собрался было дать деру, но Этьен удержал меня.

— Ричард, — проговорил он. Несмотря на страх, я с удивлением отметил про себя спокойное выражение его лица. — Если мы побежим, они заметят нас.

— Что же нам делать?

Он показал рукой на темные заросли.

— Мы спрячемся там.

Распластавшись на земле и с тревогой всматриваясь в просветы между листьями, мы напряженно ждали, когда же появятся эти люди.

Сначала нам показалось, что они уже незаметно прошли мимо нас, но неожиданно хрустнула ветка, и на плато, почти в том же месте, где несколько минут назад стояли мы с Этьеном, появился человек. Это был юноша лет двадцати с телосложением кик-боксера, одетый в темно-зеленые мешковатые военные брюки с боковыми карманами. Его мускулистая грудь была совершенно голой. В руке он держал длинное мачете. Через плечо у него висел АК — автомат Калашникова.

Я чувствовал, как дрожит Франсуаза, — она прижималась ко мне. Я повернул голову, раздумывая, как бы успокоить ее, но я знал, что мое напряженное лицо выдает меня. Она пристально смотрела на меня, как будто ждала от меня объяснений. Я беспомощно покачал головой.

Появился второй человек, постарше и тоже вооруженный. Они обменялись несколькими словами. Несмотря на то что они стояли более чем в двадцати метрах от нас, до нас отчетливо доносились причудливые звуки их речи. Затем кто-то третий позвал их из джунглей, и двое отправились дальше. Вскоре они исчезли за краем выступа и стали спускаться по склону, по которому мы поднялись.

Спустя минуту-другую после того, как перестала доноситься их певучая речь, Франсуаза неожиданно расплакалась. Потом заплакал и Этьен. Он лег на спину и закрыл глаза. Его руки были сжаты в кулаки.

Я безучастно наблюдал за ними. Я чувствовал себя между небом и землей. Шок, охвативший нас, когда мы обнаружили эти поля, и напряжение, не покидавшее нас, пока мы прятались в зарослях, опустошили меня. Я опустился на колени. По лицу градом катился пот. Я ничего не соображал.

Наконец я взял себя в руки.

— О'кей, — сказал я. — Этьен был прав. Они не знали, что мы здесь, но они могут скоро нас найти. — Я потянулся за своим мешком. — Нам нужно сматываться.

Франсуаза села на землю, вытирая глаза забрызганной грязью майкой.

— Да, — пробормотала она. — Пошли, Этьен.

Этьен кивнул:

— Ричард, — твердо сказал он, — я не хочу умереть здесь.

Я открыл рот, собираясь что-то ответить, но не знал, что сказать ему.

— Я не хочу умереть здесь, — повторил он. — Ты должен вытащить нас отсюда.

Прыжок.

Я должен вытащить их отсюда? Я? Я не мог поверить своим ушам. Он был единственным, кто не потерял голову, когда к нам приближались охранники полей. Я тогда просто наложил в штаны. Мне хотелось крикнуть: «Сам выводи нас отсюда, ублюдок!».

Но приглядевшись к нему, я понял, что он не может овладеть ситуацией. Франсуаза тоже была не в состоянии этого сделать. Она смотрела на меня с тем же испуганным, ожидающим выражением, что и Этьен.

Поэтому у меня просто не было выбора. Мне пришлось принимать решение, и я решил идти дальше. Позади находились охранники — брели по тропам, которые, как мы наивно предположили, проделали звери. Охранники, наверное, уже на пути к берегу, где обнаружат обертку от шоколада или следы на песке, которые выдадут наше присутствие. Впереди нас ждала неизвестность. Может быть, другие поля, другие охранники, а может быть, пляж, полный европейцев и американцев. Или же — вообще ничего.

«Лучше иметь дело со знакомым чертом…» — вот клише, которое я теперь не приемлю. Прячась в кустах, дрожа от страха, я понял, что если черт, которого я знаю, — это охранник плантации с марихуаной, тогда все остальные черти в подметки ему не годятся.

Я почти не помню, что происходило в продолжение нескольких часов после того, как мы покинули плато. Наверное, я настолько сосредоточился на текущем моменте, что в моей голове просто не осталось места ни для чего другого. Может быть, для сохранения воспоминания нужна рефлексия, чтобы воспоминание хотя бы где-то осело в голове.

У меня задержалось в памяти лишь два мимолетных образа: вид с прохода на поля с марихуаной внизу, под нами, и еще один, более сюрреалистический образ. Сюрреалистический — потому что такого я не мог бы увидеть. Но когда я закрываю глаза, я представляю его так же отчетливо, как и любую другую картину.

Мы втроем спускаемся по склону с другой стороны прохода. Я будто наблюдаю за всем происходящим сзади, поэтому вижу только наши спины, и вся картина находится несколько ниже меня, как будто я стою выше. У нас нет с собой полиэтиленовых мешков. Я иду с пустыми руками, и они вытянуты вперед — я вроде бы пытаюсь сохранить равновесие. Этьен держит за руку Франсуазу.

Странно, что впереди, над верхушками деревьев, я вижу лагуну и белый песок. Это невозможно. Мы не могли увидеть лагуну, пока не подошли к водопаду.

Водопад низвергался с высоты четырехэтажного дома — с высоты, которую я не переношу. Чтобы рассчитать спуск, я был вынужден подползти на животе к самому краю утеса: я боялся, что чувство равновесия, позволяющее мне стоять на стуле, мне изменит, и я камнем полечу вниз навстречу смерти.

Склоны утеса устремлялись вниз по обе стороны от водопада и, в конце концов, спускались в море, но не обрывались в нем, а соединялись вдалеке. Таким образом, от острова как бы отсекался гигантский круг, опоясывавший скалистой стеной лагуну, — в точности так и описывал место Зеф. Оттуда, где мы сидели, было хорошо видно, что эта скалистая стена насчитывает не более тридцати метров в толщину, но люди, проплывавшие мимо нее на лодке, никогда бы не догадались, что за ней скрывается. Они увидели бы только непрерывную береговую линию, заросшую джунглями. Лагуну, по-видимому, связывали с морем подводные пещеры и каналы.

Внизу водопад образовывал небольшое озеро. Из него вытекал быстрый ручей, который затем исчезал среди деревьев. Самые высокие деревья поднимались, выше того места, где мы находились. Если бы они росли немного ближе, мы смогли бы воспользоваться ими, чтобы спуститься вниз. А спуститься было очень сложно. Склон с водопадом был слишком отвесным и высоким.

— И что вы обо всем этом думаете? — спросил я Этьена и Франсуазу после того, как ползком возвратился от края утеса.

— А что думаешь ты? — ответил вопросом на вопрос Этьен, очевидно, еще не готовый принять руководство из моих рук.

Я вздохнул:

— Я думаю, мы попали туда, куда хотели. Все сходится с картой мистера Дака, и место великолепно соответствует описаниям Зефа.

— Так близко и так далеко.

— Так близко и, однако, так далеко, — рассеянно поправил я его. — Это точнее.

Франсуаза поднялась и окинула взглядом лагуну и окружавшие ее морские скалы:

— Может быть, нам пробраться туда, — предложила она. — Возможно, где-нибудь мы наткнемся на удобный спуск.

— Это самое низкое место. Видишь, с других сторон склон выше?

— Мы можем прыгнуть в море. Тут не слишком высоко.

— Мы не сможем нырнуть в воду — разобьемся о скалы.

Она выглядела сердитой и усталой:

— Ладно, Ричард, но должен же здесь быть какой-то спуск. Если люди приезжают на этот пляж, здесь должна быть дорога.

— Если люди приезжают на этот пляж, — эхом отозвался я. Мы не заметили здесь признаков того, что внизу находятся люди. Я-то думал, что когда мы доберемся до пляжа, то увидим там приветливых путешественников с загорелыми лицами, беззаботно слоняющихся повсюду, ныряющих за кораллами, играющих во фризби. Ну и все такое. В действительности же оказалось, что пляж очень красивый, но совершенно пустынный.

— Может быть, нам удастся спрыгнуть с водопада, — предложил Этьен. — Его высота меньше, чем высота утесов в море.

Я на мгновение задумался:

— Может быть, — ответил я и потер руками глаза. Адреналин, поддерживавший меня во время преодоления прохода, иссяк, и теперь я находился в состоянии полного истощения. Я так устал, что даже не испытывал чувства облегчения от того, что мы наконец нашли пляж. Я также буквально умирал от желания закурить. Я уже много раз порывался зажечь сигарету, но опасался, что запах дыма обнаружит нас.

Франсуаза, казалось, читала мои мысли.

— Если хочешь закурить, закури, — улыбаясь, сказала она. Наверное, в первый раз кто-то из нас троих улыбнулся после ухода с плато. — С этой стороны перевала нет никаких полей.

— Да, — добавил Этьен. — Может быть, это поможет… Никотин… Это помогает.

— Хорошо сказано.

Я закурил и пополз обратно к краю утеса.

Если, рассуждал я, вода падает в озеро уже тысячу лет, тогда в скале, наверное, образовалась выемка, достаточно глубокая, чтобы туда можно было прыгнуть. Но если остров возник сравнительно недавно, лет двести назад — возможно, как результат вулканической активности, — тогда глубина озера недостаточна для прыжка.

— Но откуда мне знать? — сказал я, медленно выпуская дым. Франсуаза посмотрела в мою сторону, решив, что я обращаюсь к ней.

Камни в воде были гладкими. Деревья внизу — высокими и старыми.

— Ладно, — прошептал я.

Я осторожно встал. Одну ногу я поставил на два-три сантиметра от края утеса, а другую отставил назад в качестве опоры. Я вспомнил, как собирал авиамодели «Эйрфикс», набивал их ватой, обливал спиртом, поджигал их и запускал из окна верхнего этажа своего дома.

— Ты собираешься прыгать? — нервно спросил Этьен.

— Нет, я только хочу получше все рассмотреть.

Когда самолеты снижались, они сначала отлетали от стены, а затем летели обратно к ней. Приземляясь, они взрывались и распадались на множество клейких пылающих осколков. Место приземления всегда оказывалось ближе к стене дома, чем я предполагал. Расстояние было трудно рассчитывать: самолетам всегда требовался более сильный, чем я думал, толчок, чтобы они не упали на ступеньки крыльца или на голову человека, решившего подойти посмотреть на разлетавшиеся в воздухе языки пламени.

Я прокручивал в памяти это воспоминание, когда во мне неожиданно произошла какая-то перемена. На меня накатило чувство, напоминавшее скуку, — какое-то странное безразличие. Я вдруг ощутил неимоверную усталость от этого трудного путешествия. Слишком много усилий, слишком много потрясений и неопределенности. И усталость возымела свое действие. На несколько важнейших мгновений она избавила меня от страха перед тем, что последует. С меня было довольно. Я лишь хотел, чтобы все побыстрее закончилось.

Так близко и так далеко.

— Прыгай, — услышал я звук собственного голоса.

Я немного помедлил. Мне было интересно, правильно ли я расслышал себя. Затем я сделал это. Я прыгнул.

Все происходило, как при обычном падении. У меня было время о чем-то подумать. В моей голове пронеслись глупые мысли: как моя кошка однажды соскочила с кухонного стола и приземлилась на голову и как я один раз неправильно рассчитал прыжок в воду с вышки и ударился о воду, будто о дерево. Не о бетон или металл, а именно о дерево.

А потом я упал в воду. Моя майка задралась на груди и скомкалась на шее. Через несколько секунд я вынырнул на поверхность. Озеро оказалось настолько глубоким, что я даже не коснулся дна.

— Ха! — заорал я, бешено колотя по воде руками и не думая о том, что меня мог кто-то услышать. — Я жив!

Я посмотрел вверх и увидел свесившиеся с утеса головы Этьена и Франсуазы.

— Ты в порядке? — крикнул Этьен.

— Я в отличном состоянии! В самом что ни на есть блестящем! — Тут я почувствовал в руке какой-то предмет. Я по-прежнему держал сигарету. Ее табачная часть оторвалась, но насквозь сырой и покрытый никотиновыми пятнами коричневый фильтр остался у меня в руке. Я засмеялся:

— Я просто в чертовски блестящем состоянии! Бросайте мешки вниз!

Я сидел на покрытом травой берегу озера, болтал ногами в воде и ждал, когда прыгнут Этьен и Франсуаза. У Этьена возникли психологические трудности, и он пытался взять себя в руки, а Франсуаза не хотела прыгать первой и оставлять его наверху на произвол судьбы.

Мужчина появился как раз в тот момент, когда я зажигал другую сигарету вместо испорченной во время прыжка. Мужчина вышел из-за деревьев в нескольких метрах от меня. Если бы не черты его лица и не его окладистая борода, я бы принял его за кавказца. У него была темная, как у жителя Азии, кожа, хотя ее бронзоватый отлив говорил о том, что когда-то она была белой. Из одежды на нем были лишь синие рваные шорты, а на шее у него висело ожерелье из ракушек. Борода не позволяла точно определить его возраст, но я подумал, что он навряд ли старше меня.

— Эй, — обратился он ко мне, наклонив голову, — это довольно быстро для новенького. Ты решился на прыжок всего за двадцать три минуты. — У него был британский акцент, не поддававшийся точной локализации. — Мне в свое время понадобилось больше часа. Но я был один, поэтому мне было труднее.

Новенький.

Я прикрыл рукой глаза и лег на спину. Сквозь шум водопада до меня донесся безжизненный голос Этьена, сообщившего, что он сейчас прыгнет. Он не мог видеть появившегося из-за деревьев человека. Я не удостоил Этьена ответом.

— Ты в порядке? — услышал я вопрос мужчины. Он направился ко мне, и трава зашелестела под тяжестью его шагов. — Извини, мне бы следовало… Ты, наверное, совсем ошалел.

«Ошалел?» — спросил я сам себя.

— Вовсе нет. Я, наоборот, расслабился.

Полностью расслабился. Я просто парил над землей. Я чувствовал, как сигарета между пальцами, тлея около руки, согревает кожу.

— Кто это новенький? — тихо поинтересовался я.

Над моим лицом появилась тень, потому что мужчина склонился надо мной, чтобы посмотреть, не потерял ли я сознание:

— Ты что-то сказал?

— Да.

Этьен пронзительно кричал во время прыжка. Плеск при его погружении слился с шумом воды, и этот звук был похож на шум винтов вертолета.

— Я спросил, кто это новенький?

Человек помедлил с ответом:

— Ты уже бывал здесь раньше? Я не узнаю тебя.

Я улыбнулся:

— Конечно, я уже бывал здесь. Во сне.

Бомбы. Вещмешки. Затворы. Вьетконг. Пропавшие без вести. Убитые в бою. Новенькие. Новенький — вновь прибывший во Вьетнам.

Откуда я все это знаю?

Я смотрел «84 Чарли Мопик» в 1989 году. Я смотрел «Взвод» в 1986-м. Мой приятель Том спросил меня: «Рич, хочешь посмотреть „Взвод“?» «Хочу», — сказал я. Он усмехнулся: «Тогда тебе лучше поискать, с кем пойти». Он всегда отпускал подобные шутки — для него шутить что дышать. «Взвод» мы смотрели в «Суисс Коттедж Одеон», зал номер один, год 1986-й.

Однажды, в 1991 году, я стоял в зале ожидания аэропорта, подыскивая средство, которое помогло бы мне скоротать долгий полет в Джакарту. «Эрик ван Лустбадер?» — предложил Шон, и я согласно кивнул головой. Я видел в фильме, как Майкл Герр отправляет донесения. Часы пролетали незаметно.

Чертов новенький? Да, хоть и иду я долиною смерти, не убоюсь я зла, ибо я самый злобный ублюдок в этой долине.

Новенький? Где?

Мы шли по лесу следом за человеком. Иногда мы пересекали петлявший в джунглях ручей, который вытекал из озера под водопадом. Иногда на нашем пути попадались поляны. На одной из них дымился костер, вокруг которого валялись обугленные рыбьи головы.

Пока мы шли, мы почти не разговаривали. Мужчина только назвал нам свое имя — Джед. Остальные наши вопросы он оставил без ответа.

— Проще поговорить обо всем в лагере, — объяснил он. — У нас к вам столько же вопросов, сколько и у вас к нам.

На первый взгляд, лагерь мало чем отличался от того, каким я его себе представлял. Большая, покрытая пылью расчищенная площадка, которую окружали напоминавшие ракеты деревья и самодельные бамбуковые хижины. Лагерь сильно походил на обычные для Юго-Восточной Азии деревушки, которые я повидал во множестве, и это впечатление портили лишь несколько брезентовых палаток. В противоположном конце было сооружение побольше — длинный дом. Около него снова появлялся вытекавший из озера под водопадом ручей. Он огибал дом, а также край площадки. Судя по отвесным берегам ручья, его специально отвели подальше.

Лишь рассмотрев все это, я заметил, что освещен лагерь как-то странно. В лесу темнота и свет чередовались между собой, а в лагере все время стоял полумрак, напоминавший скорее сумерки, чем тусклый свет. Я посмотрел вверх, вдоль ствола одного из гигантских деревьев. Дух захватывало уже от одной высоты дерева. Впечатление усиливалось еще благодаря тому, что нижние ветки были отпилены, и глазу предоставлялась возможность оценить размеры великана. Ветки вновь начинались выше. Они нависали над площадкой, подобно куполу, сплетаясь с ветвями соседнего дерева. Места сплетения казались очень плотными и непроницаемыми. Присмотревшись повнимательнее, я увидел, что ветки многократно переплелись друг с другом, образуя ячеистый потолок из дерева и листвы. С него спускались похожие на сталактиты вьющиеся растения, удивительно вписывавшиеся в общую картину.

— Маскировка, — объяснил стоявший позади Джед. — Мы не хотим, чтобы нас засекли с воздуха. Иногда здесь пролетают самолеты. Не слишком часто, но все же… — Он показал вверх. — Раньше ветки были связаны веревками, а теперь просто срослись. Мы постоянно подстригаем их, а то станет совсем сумрачно. Ну как, впечатляющее зрелище?

— Потрясающее, — согласился я, настолько захваченный этим зрелищем, что даже не заметил, как из дома начали выходить люди. Они направлялись через площадку к нам. Точнее говоря, их было трое — две женщины и один мужчина.

— Сэл, Кэсси, Багз, — представила всех одна из женщин, когда они подошли к нам. — Меня зовут Сэл, но не старайтесь запомнить наши имена. — Она приветливо улыбнулась. — Вы просто запутаетесь в них, когда познакомитесь с остальными. Постепенно запомните всех.

Вряд ли можно позабыть такое имя, как Багз, подумал я про себя, еле удерживаясь от смеха. Я постарался скорчить серьезную мину и приложил руку к виску. После прыжка в водопад в голове чувствовалась необычайная легкость. В данный момент было такое ощущение, что голова вот-вот взмоет в воздух.

Франсуаза шагнула к женщине и представила ей нас:

— Франсуаза, Этьен, Ричард.

— Так вы французы! Великолепно! До сих пор у нас здесь был только один француз.

— Ричард — англичанин. — Франсуаза жестом указала на меня.

Я попытался было вежливо кивнуть, но моя голова дернулась вперед дальше, чем нужно, и в результате получился легкий поклон.

— Великолепно! — снова воскликнула женщина, с любопытством рассматривая меня уголком глаза. — Однако… надо же дать вам что-нибудь поесть. Я уверена, что вы очень голодны. — Она повернулась к мужчине. — Багз, ты не принесешь супа? Тогда мы поговорим и получше познакомимся. Ну как?

— Отлично, Сэл! — громко сказал я. — Знаешь, ты действительно права. Я очень голоден. — С трудом сдерживаемый смех в конце концов вырвался наружу. — Мы позавтракали лишь этой холодной лапшой «Маги-Нудл» и шоколадом. Мы не могли взять с собой газовую плитку «Калор», плитку Этьена и…

Я начал терять сознание. Джед бросился подхватить меня, но было уже поздно. Его встревоженное лицо исчезло из вида, и я упал на спину. Последнее, что я успел заметить, был видневшийся через маскировку голубой клочок неба. Потом его поглотила нахлынувшая темнота.

Бэтмен.

Я терпеливо ждал, когда же появится мистер Дак. Я знал, что он где-то поблизости, потому что при свете свечи я отчетливо видел кровь в пыли вокруг кровати и кровавый отпечаток руки на простынях. Я решил, что он прячется в тени в противоположном конце дома и лишь поджидает удобный момент, чтобы выскочить и захватить меня врасплох. Но на этот раз врасплох будет захвачен он. Сейчас я был готов к встрече с ним.

Незаметно пролетали минуты. Я вспотел, и мне было трудно дышать. Со свечи капал воск, падавший в пыль и превращавшийся в шарики. Со стропила крыши мне в ноги упала ящерица.

Меня пришла навестить ящерица, с которой мы вместе пережидали грозу.

— А-а, — сказал я. — Привет. — Я протянул руку и попытался схватить ее, но она вырвалась, оставив у меня в руках лишь розовый кончик хвоста длиной в сантиметр.

Одна из игр мистера Дака.

Я выругался и поднял хвост. Он слегка щелкнул меня по руке.

— Очень остроумно, Дак. Не знаю, что бы это значило, но все равно очень остроумно. — Я опустился обратно на подушку. — Эй, Дак! Вот это мальчик, да? Хорош малыш!

— С кем это ты разговариваешь? — спросил чей-то сонный голос из темноты.

Я снова сел на кровати:

— Это ты, Дак? Что у тебя с голосом?

— Это Багз.

— Багз? Да, да, помню. Подожди-ка, я попробую угадать. Багз Банни, правильно?

Последовало долгое молчание:

— Да, — наконец ответил голос. — Ты угадал.

Я почесал голову. В волосах было полно каких-то липких комочков.

— Так я и думал. Значит, ты принял эстафету от Дака? Кто же следующий? — Я захихикал. — Роуд Раннер?

В темноте о чем-то невнятно заговорили двое.

— Порки Пиг? Йосемит Сэм? Обожди-ка, до меня дошло… Уайл Д. Койот. Это Уайл Д. Койот, не так ли?

В оранжевом пламени свечи я увидел какое-то движение. Ко мне приближалась какая-то фигура. Когда она оказалась ближе, я узнал стройные очертания.

— Франсуаза! Эй, Франсуаза, этот сон лучше предыдущего.

— Тс-с, — прошептала она и опустилась на колени возле моей кровати. Длинная белая майка поднялась у нее на бедрах. — Ты не спишь.

Я покачал головой:

— Нет, Франсуаза, мне снится сон. Поверь мне. Посмотри, сколько крови на полу. Это кровь из порезанных запястий мистера Дака. Она никак не остановится. Ты бы видела, во что превратилась моя комната в Бангкоке.

Она оглянулась, а потом снова посмотрела на меня:

— Кровь идет у тебя из головы, Ричард.

— Но…

— Ты разбил голову при падении.

— …Мистер Дак…

— Тс-с. Все уже спят. Пожалуйста, успокойся.

Я лег на кровать, ничего не понимая. Франсуаза положила руку мне на лоб:

— У тебя небольшой жар. Как ты думаешь, ты сможешь заснуть?

— Не знаю.

— Ты попытаешься?

— О'кей.

Она накрыла мне плечи простынями и слегка улыбнулась:

— Ну вот, все в порядке. Закрой глаза.

Я послушно закрыл глаза.

Подушка сдвинулась, когда Франсуаза наклонилась. Она нежно поцеловала меня в щеку.

— Я сплю, — забормотал я, когда ее шаги стали удаляться. — Я так и знал.

Мистер Дак повис надо мной, как бескрылая летучая мышь. Он обхватил ногами стропило крыши, из-за чего его живот превратился в какую-то гротескного вида впадину. Из покачивающихся рук его непрестанно капала кровь.

— Я так и знал, — сказал я. — Я знал, я знал, что ты где-то рядом. — В этот момент мне на грудь полилась кровь. — Какая холодная! Как у чертовой рептилии.

Мистер Дак бросил на меня сердитый взгляд:

— Такая же теплая, как и твоя. Она холодит из-за того, что у тебя жар. Ты должен накрыться простынями. Иначе умрешь.

— Слишком жарко.

— Гм. Слишком жарко, слишком холодно…

Я вытер рот влажной рукой:

— У меня малярия?

— Малярия? Скорее, это от нервного истощения.

— А почему его нет у Франсуазы?

— Она не так нервничала, как ты. — Громадная челюсть мистера Дака выдалась вперед, и на лице у него появилась озорная усмешка. — Она очень внимательна к тебе. Очень внимательна. Пока ты спал, она два раза приходила взглянуть на тебя.

— Я сплю?

— Естественно… Крепко спишь.

Пламя свечи ослабевало по мере того, как расплавленный воск заливал фитиль. Снаружи стрекотали цикады. Сверху капала похожая на ледяную воду кровь. Меня бросало от нее в дрожь, и, чтобы согреться, мне приходилось кутаться в простыни.

— Что случилось с ящерицей, Дак?

— С ящерицей?

— Она убежала. Во время грозы она оставалась у меня на ладони, а здесь она убежала.

— Мне помнится, она убежала во время грозы, Рич.

— Но я держал ее в руке.

— Ты в этом уверен, Рич?

Восковая лужица на верхушке свечи стала слишком большой. Неожиданно она пролилась через край, и фитилек снова ярко загорелся, обрисовывая четкую тень на потолке. Там был контур бескрылой летучей мыши с повисшими когтями и тонкими лапами.

— Молния, — прошептал я.

Челюсть выдалась вперед:

— Вот молодец…

— Да пошел…

— Хорош малыш.

— … ты.

Минуты пролетали незаметно.

Разговор.

Утро уже давно наступило, подумал я. Просто стало очень жарко. Внутри дома царила темнота, свеча по-прежнему горела, а значит, временные ориентиры отсутствовали.

В ногах моей кровати сидел Будда в позе лотоса. Ладони его покоились на бледно-желтых коленях. Необычный Будда — женщина с американским акцентом. Под ее темно-оранжевой майкой отчетливо обрисовывались тяжелые груди; ее длинные волосы были собраны в пучок, отчего ее лицо казалось совершенно круглым. На шее у нее висело ожерелье из морских ракушек. Возле нее горели курительные палочки. Ароматный дым тонкими спиралями устремлялся к потолку.

— Доешь, Ричард, — сказала Будда, указывая глазами на миску, которую я держал в руках. Она была сделана из половинки недавно сорванного кокоса, и в ней еще оставалось немного приторного рыбного супа. — Доешь его.

Я поднес миску ко рту. Запах благовоний смешался с запахом рыбы и сладкой приправы.

Я снова опустил миску:

— Не могу, Сэл.

— Ты должен доесть его, Ричард.

— Меня вырвет.

— Ты должен, Ричард.

У нее была американская привычка часто повторять ваше имя, что производило странное впечатление обезоруживающей фамильярности и одновременно принужденности в обращении.

— Честное слово, не могу.

— Тебе это поможет.

— Я уже почти все съел. Посмотри.

Я поднял миску, чтобы она могла убедиться, что я не вру. Мы уставились друг на друга через испачканные кровью простыни.

— Ну хорошо, — наконец вздохнула она. — Наверное, этого будет достаточно. — Она скрестила руки на груди, прищурила глаза и сказала: — Ричард, нам нужно поговорить.

Мы были одни. Время от времени кто-то заходил в дом, кто-то выходил, но я не смог никого увидеть. Я слышал, как открывалась дверь в противоположном конце дома. Пока она оставалась открытой, в темноте виднелся маленький прямоугольник света.

Когда я начал рассказывать о том, как обнаружил тело мистера Дака, Сэл помрачнела. Ее реакция была не слишком явственной: у Сэл только резко дернулись брови и напряглась нижняя губа. Наверное, она уже знала о смерти Дака от Этьена и Франсуазы, поэтому эта новость не ошеломила ее. Ее эмоции было трудно понять. Казалось, она больше всего сопереживала мне и будто сожалела о том, что мне приходится рассказывать такие ужасные вещи.

Больше Сэл ничем не выдала своих чувств. Она не перебивала меня, не хмурилась, не улыбалась и не кивала головой. Она просто неподвижно сидела в позе лотоса и слушала. Сначала ее бесстрастие приводило меня в замешательство, и я умышленно сделал паузу после изложения основных событий, чтобы дать ей время высказать свое мнение, но она лишь молча ждала продолжения моего рассказа. Вскоре у меня пошел сплошной поток сознания. Я все говорил и говорил, как будто она была магнитофоном или священником.

Она действительно вела себя как священник. У меня возникло чувство, что я нахожусь на исповеди. Я виновато описывал панику, охватившую меня на плато, и пытался оправдаться в своей лжи полицейским. Молчание, с которым она все это выслушивала, было похоже на отпущение грехов. Я даже невнятно упомянул о своем влечении к Франсуазе, чтобы снять камень с души. Наверное, слишком невнятно… и Сэл не поняла меня, но попытку я сделал.

Единственно, о чем я умолчал, так это о том, что я дал еще двум людям карту, на которой было указано, как добраться до острова. Я понимал, что должен рассказать ей о Зефе и Сэмми, но подумал, что ей может не понравиться, что я выдал тайну. Лучше подождать, пока я больше узнаю про обстановку на острове.

Я также не сказал ей о своих снах, в которых появлялся мистер Дак, но я не сделал этого по другой причине. Не видел в таком признании никакой необходимости.

Я нагнулся за лежавшей в моем мешке пачкой с двумя сотнями сигарет, чтобы дать понять, что заканчиваю рассказ о моих приключениях, доведя его до того момента, как я вошел в лагерь и потерял сознание. Сэл улыбнулась, атмосфера исповеди улетучилась, резко сменившись на прежнюю, исполненную непринужденности.

— Э-эй, — протянула Сэл слово в типичной североамериканской манере. — Ты, без сомнения, прибыл сюда подготовленным.

— Гм, — ответил я, насколько это позволял процесс прикуривания от пламени свечи. — Я самый наркоманистый из наркоманов.

Она рассмеялась:

— Я вижу.

— Хочешь сигарету?

— Нет, спасибо. Как-нибудь обойдусь.

— Бросаешь?

— Уже бросила. Тебе тоже стоит попробовать, Ричард. Здесь это будет совсем не трудно.

Я сделал несколько быстрых затяжек, не втягивая дыма, чтобы выжечь из сигареты привкус воска:

— Я брошу, когда мне стукнет тридцать. Когда у меня будут дети.

Сэл пожала плечами.

— Как хочешь, — сказала она, улыбнувшись, и по очереди провела пальцами над каждой из бровей, чтобы вытереть пот. — Ну что ж, Ричард, твое путешествие сюда смахивает на приключение. Обычно новые гости добираются сюда с проводником. А твой случай очень необычный.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Вместо этого она вытянула ноги, как будто собиралась уходить.

— Можно, теперь я задам тебе несколько вопросов, Сэл? — быстро спросил я.

Она бросила взгляд на запястье. Часов она не носила: это движение было чисто инстинктивным.

— У меня есть дела, Ричард.

— Ну пожалуйста, Сэл. Ведь мне так много нужно у тебя узнать.

— Конечно, я понимаю, но ты все узнаешь со временем. Не нужно торопиться.

— Всего лишь несколько вопросов.

Она снова села в позу лотоса:

— Пять минут.

— Хорошо. Ну, во-первых, мне хотелось бы немного узнать обстановку. Я имею в виду — что это за место?

— Это морской курорт.

Я недоуменно поднял брови:

— Морской курорт?

— Место, куда приезжают для того, чтобы провести отпуск.

Мое недоумение возросло еще больше. По взгляду Сэл я видел, что выражение моего лица забавляет ее.

— Отпуск? — попытался было сказать я, но слово так и застряло у меня в глотке. Это же явное искажение смысла. Преуменьшение. У меня противоречивое мнение по поводу того, чем отличаются туристы от путешественников, так как чем больше я путешествовал, тем меньше ощущал разницу. Однако я был твердо убежден в том, что туристы ездят отдыхать, а путешественники делают нечто иное. Они путешествуют.

— А что же, по-твоему, это за место? — спросила Сэл.

— Ну, я не знаю. Как-то даже не думал об этом. — Я медленно выдохнул дым. — Но я никак не предполагал, что это морской курорт.

Она помахала в воздухе полной рукой:

— О'кей. Я решила немножко подразнить тебя, Ричард. Конечно же, это больше, чем морской курорт. И в то же время это обычный морской курорт. Мы стремимся сюда, чтобы расслабиться на прекрасном пляже, но это не морской курорт, потому что мы пытаемся убраться подальше от всяких морских курортов. Мы пытаемся обрести место, которое никогда не превратится в зону отдыха. Понимаешь?

— Нет.

Сэл пожала плечами:

— Со временем ты все поймешь, Ричард. Это не так уж сложно.

На самом деле я, конечно, понял, что она имела в виду, но не хотел в этом признаваться. Я ждал от нее подтверждений рассказа Зефа об острове, на котором возникла коммуна свободных людей. После всего того, что нам пришлось испытать, найти здесь курорт казалось недостойным вознаграждением. Меня охватила горечь разочарования при воспоминании о нашем плавании и об ужасе, пережитом нами, когда мы прятались на плато.

— Не грусти, Ричард.

— Нет, я не… Я…

Сэл нагнулась и пожала мою руку:

— Скоро ты увидишь, что здесь очень хорошо. Когда ты научишься ценить это место просто за то, что оно существует.

Я понимающе кивнул.

— Извини, Сэл. Я не хотел, чтобы ты подумала, что я разочарован. Я совсем не разочарован. Этот дом и эти деревья снаружи… Все просто замечательно. — Я засмеялся. — Это действительно глупо, но я, наверное, ожидал… идеологии или чего-то в этом роде. Какой-то цели…

Я замолчал, докуривая сигарету. Сэл и не собиралась уходить.

— А охранники на полях? — спросил я, добросовестно засовывая погашенный окурок обратно в пакет. — Они имеют к вам какое-нибудь отношение?

Сэл отрицательно покачала головой.

— Они наркобароны?

— Я думаю, наркобароны — слишком громко сказано. У меня подозрение, что владельцы полей — бывшие рыбаки с Самуя, но я могу ошибаться. Они появились здесь года два назад и заняли ту половину острова. Теперь мы не можем туда попасть.

— А как им удается оставаться незамеченными для администрации морского парка?

— Точно так же, как и нам. Они ведут себя тихо. Да и, скорее всего, в этом деле замешано не меньше половины должностных лиц морского парка, поэтому владельцы полей не боятся, что здесь окажутся туристы.

— Но ведь они точно знают, что вы здесь.

— Конечно, однако они ничего не могут с этим поделать. Они не выдадут нас, потому что если арестуют нас, то обязательно арестуют и их.

— Поэтому между вами нет конфликтов?

Рука Сэл коснулась висевшего у нее на шее ожерелья из ракушек.

— У них своя половина острова, у нас своя, — бодро сказала она и неожиданно встала, с преувеличенным старанием стряхивая пыль с юбки. — Пожалуй, на сегодня хватит, Ричард. Мне действительно пора идти, а у тебя все еще жар. Тебе нужно немного отдохнуть.

Я не возражал. Сэл направилась к двери. Ее майка виднелась в пламени свечи несколько дольше, чем ее кожа и юбка.

— Только один вопрос, — крикнул я ей вслед. Она обернулась. — Тот мужчина в Бангкоке… Ты знала его?

— Да, — тихо ответила она и пошла дальше.

— Кто он был такой?

— Друг.

— Он жил здесь?

— Друг, — лишь повторила она.

— Но… Хорошо, тогда еще один вопрос.

Сэл и не думала останавливаться. Теперь в темноте только покачивалась ее темно-оранжевая майка.

— Всего один!

— Какой? — донесся из темноты ее голос.

— Где у вас здесь туалет?

— На улице. Вторая хижина отсюда с краю лагеря.

Яркая полоса света, обозначившая дверь дома, вновь ускользнула в темноту.

В разведке.

Туалет, маленькая бамбуковая хижина на краю расчищенной площадки, был удачным примером продуманной организации лагеря. Внутри хижины стояла низкая скамеечка с дырой, в какую прошел бы футбольный мяч. Внизу, как я увидел в дыру, бежала вода — отведенный от ручья канал. В крыше зияла вторая дыра, через которую проникал пропускаемый деревьями слабый свет.

В конце концов, это был более приемлемый вариант по сравнению со многими азиатскими туалетами. Здесь, правда, отсутствовала туалетная бумага. Вполне понятная, в общем-то, вещь, но я думал, что найду здесь листья или что-то в этом роде. Вместо этого я обнаружил возле водного протока пластмассовый кувшинчик.

Пластмассовые кувшинчики можно встретить по всей провинциальной Азии. Их назначение вот уже много лет остается для меня загадкой. Я не верю, что азиаты вытирают задницы руками (это просто смешно), однако за исключением мытья пальцев я не вижу других способов использования кувшинчика. Я уверен, что из него не споласкивают руки после того, как сходят в туалет. Это неэффективно и, кроме того, невообразимо хлопотно. И потом, азиаты выходят из своих туалетов совершенно сухими.

Из всех многочисленных тайн Востока эта, должно быть, разгадывается легче других, но окутана молчанием. Однажды мы с одним моим приятелем-манильцем отправились на островок неподалеку от Лусона. И как-то раз я увидел, что он стоит на дамбе и с тревогой всматривается в мангровую топь. Когда я спросил, что случилось, он сильно покраснел, отчего его коричневая кожа стала почти пурпуровой, и указал на плывущие в воде обрывки туалетной бумаги. Течение несло их к каким-то домикам, что вызывало у него панику. Причиной ее были, впрочем, не соображения гигиены, а то, что бумага выдаст его европейские «туалетные» привычки, которые для местных жителей отвратительны. Мучимый стыдом, он собирался лезть в болото, чтобы выловить всю бумагу и хорошенько ее спрятать.

Мы решили эту проблему, бросая в бумагу камни до тех пор, пока не искромсали ее на мелкие кусочки, часть из которых мы потопили. Когда мы сматывались с места преступления, я попросил его рассказать о местной замене туалетной бумаги, но он отказался и лишь туманно намекнул, что мне их обычай покажется столь же отвратительным, как им кажется наш. В тот раз я ближе всего подобрался к решению этой загадки.

К счастью, мне приспичило по-малому, поэтому я был избавлен от необходимости экспериментировать. Когда придет время сходить по-большому, сбегаю в джунгли, решил я.

Я вышел из туалета и пошел обратно через площадку. Меня еще немного лихорадило, но мне не хотелось больше дышать спертым воздухом и созерцать пламя свечи. Поэтому я миновал дом, желая осмотреться вокруг. Я также надеялся найти Этьена и Франсуазу, которых еще не видел сегодня. Они, наверное, тоже изучали лагерь.

Помимо дома я насчитал на площадке девять палаток и пять хижин. Палатки использовались лишь для сна — в них лежали рюкзаки и одежда. В одной из палаток я даже заметил «Нинтендо Геймбой». Хижины, по-видимому, имели специальное назначение. Кроме туалета, в лагере были еще кухня и прачечная, к которым также подвели воду. Остальные хижины служили хранилищами: в одной лежали плотницкие инструменты, в другой стояло несколько коробок с консервами. Интересно, как долго существует лагерь? Сэл говорила, что поля с марихуаной появились года два назад, а это означало, что путешественники обосновались здесь еще раньше.

Палатки, инструменты, консервы, «Нинтендо». Чем больше я видел, тем больше приходил в восхищение. Я восхищался не обустроенностью лагеря, а самим замыслом. Хижины, казалось, появились примерно в одно и то же время. Оттяжки палаток были закреплены камнями, а сами камни были врыты в землю. Ничего случайного; наоборот, все очень точно рассчитано. Торжество планирования над стихийным ходом событий.

Я брел по площадке, стараясь рассмотреть, что лежит в палатках, и изучая рукотворный растительный навес, пока у меня не заныла шея. Чувство благоговения сопровождалось такой же безмерной растерянностью. У меня по-прежнему возникали вопросы, и каждый вопрос тянул за собой следующий. Очевидно, что люди, создавшие лагерь, не могли обойтись без лодки. Это предполагало помощь местных жителей, а значит, здесь бывали и таиландцы. Толстяк с Самуя мог нарушить правила и оставить туристов на острове на несколько ночей, однако намного труднее было представить, что таиландцы привозят сюда еду и плотницкие инструменты.

Странно также, что в лагере никого нет. В нем, без сомнения, жило много людей. Раз-другой мне почудились поблизости какие-то голоса, но никто так и не появился.

Спустя некоторое время тишина и отдаленные голоса стали действовать на меня угнетающе. Сначала я чувствовал себя покинутым, и мне было жалко себя. Я подумал, что Сэл не следовало оставлять меня в одиночестве, ведь я болел и был новеньким в лагере. Вообще-то, Этьен и Франсуаза — мои друзья. А разве друзья не должны быть поблизости, чтобы видеть, что со мной все в порядке?

Вскоре, однако, чувство одиночества переросло в паранойю. Я обнаружил, что вздрагиваю от каждого шороха, доносящегося из джунглей, а мои шаркающие по земле шаги звучат необычайно громко. Я поймал себя на том, что изображаю непринужденность, как будто в расчете на тех, кто следил за мной из-за деревьев. Отсутствие Этьена и Франсуазы стало поводом для новой тревоги.

Возможно, это объяснялось тем, что я был еще не совсем здоров; а может быть, все это было нормальной реакцией на ненормальные обстоятельства. Так или иначе, но непонятная тишина сводила меня с ума. Я решил, что нужно выбраться из лагеря, поэтому вернулся к дому за сигаретами и ботинками, но, увидев темный коридор, через который мне нужно было пройти к кровати, я отказался от своего намерения.

Из лагеря вело несколько тропинок. Я выбрал ближайшую из них.

К счастью, выбранная мною тропинка вела прямо на пляж. Песок был слишком горячим для босых ног, поэтому я сразу побежал к кромке воды. Отметив про себя, в каком месте я вышел из джунглей, я подбросил воображаемую монетку и повернул в левую сторону.

Выбравшись из вызывавшей клаустрофобию лесной «пещеры», я успокоился. Когда я шел по мелководью, я уже не знал, на чем остановить взгляд.

С водопада открывался вид на громадное кольцо гранитных скал — препятствие для спуска. Но сейчас они воспрепятствовали бы подъему. Таким грозным стенам могла бы позавидовать любая тюрьма, хотя лагуна ничем не напоминала тюрьму. Помимо чувства восхищения красотой лагуны, создавалось впечатление, что утесы служили защитой — служили стенами замка, но не высящегося, а спрятанного ниже уровня моря. Во время беседы с Сэл у меня не возникло ощущения, что владельцы полей с марихуаной представляют угрозу для обитателей лагеря, однако существование горной преграды между нами все равно действовало успокаивающе.

Лагуна была почти такой же по величине, как и окружавшая ее суша. Не более полутора километров в диаметре, хотя я не ручаюсь за точность. Теперь, оказавшись ближе к обращенным в море скалам, чем в тот момент, когда я находился на вершине водопада, я мог лучше разглядеть их поверхность. У кромки воды скалы были все в черных пустотах и пещерах. Создавалось впечатление, что пустоты глубоко уходили в скальную породу — достаточно глубоко, чтобы по ним можно было проплыть на небольшой лодке. Берег моря был усеян торчавшими из воды гладкими валунами, отполированными волнами и лившими в течение нескольких веков тропическими дождями.

Пройдя по пляжу несколько сотен метров, я увидел вдалеке плещущиеся в воде возле одного крупного валуна тела. Странно, конечно, но сначала у меня мелькнула мысль, что это тюлени. Приглядевшись получше, я понял, что это люди. Наконец-то мне удалось кого-то найти.

Я подавил сильное желание крикнуть им только из-за смутного инстинкта самосохранения. Вместо этого я побежал обратно в джунгли, решив посидеть в тени и подождать, пока купающиеся не вылезут из воды. Здесь я обнаружил человеческие следы, майки и, к своему восторгу, вскрытую пачку «Мальборо». Преодолев мгновенное колебание, я стащил из пачки сигарету.

Я сидел с довольным видом, пуская колечки дыма в неподвижный воздух. Неожиданно обнаружилось, что колечки, долетая до пляжа, быстро поднимаются вверх и, не теряя формы, проскальзывают между пальмовыми листьями. Мне понадобилось несколько затяжек, чтобы догадаться, что причиной этого был нагревшийся от песка воздух.

Купающиеся же показались мне весьма сообразительными. Они ловили острогами рыбу. То и дело выныривали из воды и пристально всматривались в нее, держа наготове остроги. Потом все разом бросали остроги, ныряли снова, поднимая при этом фонтаны брызг, и все повторялось сначала. Они, по-видимому, поймали много рыбы.

Рыба.

С мокрыми волосами и сильно загорелой кожей, все шестеро купающихся казались точными копиями друг друга. Я узнал среди них Этьена и Франсуазу лишь после того, как они вышли из воды со своим уловом и начали раскладывать пойманную рыбу.

Прежде чем выбраться из своего убежища, я некоторое время колебался. Очень странно было видеть, что мои друзья в столь приятельских отношениях с остальными. Все весело смеялись и называли друг друга по имени. Тут я понял, сколько потерял, проспав в одиночестве первые сутки своего пребывания в лагере. Когда я вышел из укрытия, меня никто не заметил. И я несколько секунд стоял возле них с ухмылкой на лице, дожидаясь, когда кто-нибудь посмотрит в мою сторону.

В конце концов, не зная, как еще привлечь их внимание, я кашлянул. Шесть голов, как по команде, обернулись ко мне.

— Привет, — неуверенно произнес я. Ответом мне было молчание. Франсуаза слегка нахмурилась, как будто не узнавала меня. Потом лицо Этьена расплылось в улыбке.

— Ричард! Тебе уже лучше! — Он бросился ко мне и обнял меня. — Слушайте все! — сказал он, крепко схватив меня одной мокрой рукой и энергично жестикулируя другой. — Это наш друг, который заболел.

— Привет, Ричард, — хором отозвались остальные.

— Привет…

Этьен снова сжал меня в объятиях:

— Я так рад, что тебе стало лучше.

— Я тоже.

Я взглянул через плечо Этьена на Франсуазу. Она стояла вместе с остальными, и я улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, но какой-то кривой… или заговорщической улыбкой. Интересно, что я наговорил ей в бреду?

Как будто для того, чтобы усилить мое паническое состояние, она подошла ко мне и легонько провела ладонью по моей руке.

— Приятно видеть, что тебе полегчало, Ричард, — сказала она без всякого выражения. Я было открыл рот, чтобы ответить ей, но она отвернулась.

— Я поймал рыбу! — объявил Этьен. — Первый раз в жизни попал на рыбалку и поймал такую большую рыбу! — Он показал на свой улов. — Видишь эту большую синюю рыбу?

— Ага, — ответил я, слушая его лишь вполуха, поскольку в голову уже лезли леденящие душу мысли.

— Это я поймал ее!

Меня познакомили с остальными.

С Моше — высоким израильтянином, обладателем оглушительного смеха. Моше пускал в ход смех, как сумасшедший ружье, — наобум. От взрывов этого смеха я инстинктивно моргал, как будто слышал удары молота по кирпичу или металлу. Я видел собеседника, но стробоскопический эффект от постоянного конвульсивного движения моих глаз затруднял наше общение.

Здесь были также две высокомерные девушки из Югославии, чьи имена я так и не научился выговаривать, и уж тем более писать. Они очень важничали, потому что приехали из Сараево. Они говорили: «Мы из Сараево», — а затем делали многозначительную паузу, как будто ожидали, что я упаду в обморок или поздравлю их.

Еще был Грегорио. Он мне сразу понравился. У него было доброе лицо и мягкая романская шепелявость. Знакомясь со мной, он сказал:

— Очень рад познакомиться. — Прежде чем протянуть мне руку, он вытер ее о свою майку, добавив при этом: — Мы все очень рады видеть тебя.

Никак не могу вспомнить, что говорил мне Этьен, когда мы шли обратно по мелководью. Кажется, он вел рассказ о том, что произошло за время моего долгого сна, и у меня в голове запечатлелось, как бережно он нес свой улов, прижимая его к темной от загара груди, казавшейся густо покрытой серебряной чешуей. Все остальное полностью выпало из моей памяти. Вот насколько я был встревожен тем, что такого я мог сказать в бреду Франсуазе.

Я четко понял, что должен докопаться до истины, иначе просто сойду с ума. Франсуаза шла немного позади остальных, поэтому я отстал от Этьена, притворившись, что нашел интересную ракушку. Но как только я это сделал, она ускорила шаг. Когда же я догнал ее, она снова умышленно отстала.

А может, мне так показалось. Откуда мне было знать. Когда она замедлила шаг, ее, несомненно, что-то привлекло за деревьями, но это мог быть такой же предлог, как найденная мною ракушка.

Ее поведение объяснило все. Теперь я чувствовал, что мои подозрения были обоснованными. Я должен был немедленно разрядить обстановку.

Я снова отстал и задержал ее, схватив за руку.

— Франсуаза, — спросил я, пытаясь придать тону твердость и одновременно непринужденность, — тебе не кажется, что это смешно?

— Смешно? — переспросила она, широко раскрыв глаза. — Ну, здесь вообще-то все довольно странно. Я еще не совсем освоилась.

— Да нет же, я другое имел в виду… Послушай, может быть, дело во мне, но похоже, нечто смешное происходит между нами.

— Между нами?

— Между тобой и мной, — пояснил я, и мое лицо вдруг начало заливаться краской. Я кашлянул и наклонил голову. — Во время болезни я, наверное, сказал что-то такое, что…

— А, — она посмотрела на меня. — И что такого ты мог сказать?

— Я не знаю, что я там нес. Об этом я тебя и спрашиваю.

— Да. А я спрашиваю тебя, что такого ты мог сказать.

Черт! Перемотаем пленку назад.

— Ничего. Ничего такого.

— И поэтому?..

— Ну, не знаю. Я лишь подумал, что ты смешно ведешь себя. Наверное, мне все показалось. Забудь.

Франсуаза остановилась:

— Хорошо, — произнесла она. Остальные уже начали удаляться от нас. — Дай-ка я скажу об этом сама, Ричард. Ты боишься, что сказал о том, что любишь меня, да?

— Что? — изумленно воскликнул я, потрясенный ее прямотой. Собравшись наконец с мыслями, я понизил голос. — Господи, Франсуаза! Ну конечно же, нет!

— Ричард…

— Я имею в виду, что это глупо.

— Ричард, пожалуйста! Это вовсе не глупо. Это и есть то, чего ты боишься.

— Нет. Вовсе нет. Я был…

— Ричард!

Я замолчал. Она смотрела на меня в упор.

— Да, — медленно произнес я. — Именно этого я и боялся.

Она вздохнула.

— Франсуаза, — начал было я, но она перебила меня.

— Все это пустяки, Ричард. У тебя был жар, а в подобном состоянии люди иногда говорят странные вещи, верно? Говорят о том, что не имеет к ним отношения. Значит, ты боишься, что сказал что-то странное. Но это ничего не значит. Я понимаю.

— Ты не сердишься на меня?

— Нет, конечно.

— А… я сказал что-то? Что-то похожее?

— Нет.

— Правда?

Она посмотрела куда-то в сторону:

— Да, правда. Очень мило с твоей стороны, что ты об этом спрашиваешь, но ты ничего подобного не говорил. Не думай больше об этом! — Она показала на остальных, которые были уже примерно метрах в пятнадцати впереди. — Пошли. Нам нужно идти.

— О'кей, — тихо сказал я.

— О'кей.

Мы молча догнали нашу группу. Франсуаза подошла к Этьену и заговорила с ним по-французски, а я зашагал дальше, немного в стороне от остальных. Когда мы дошли до поворота к лагерю, ко мне бочком подобрался Грегорио:

— Ты, наверное, чувствуешь себя сейчас как новенький в школе?

— Ну… да. Немного.

— Первые дни, конечно, будут очень трудными, но ты не волнуйся. Ты быстро найдешь здесь друзей, Ричард.

Я улыбнулся. Он сказал «ты» как-то очень дружески, как будто считал, что мне будет особенно легко найти здесь друзей. Я знал, что все объяснялось его манерой говорить по-английски, но у меня все равно улучшилось настроение.

Game Over, Man.

Пока мы были на пляже, лагерь наполнился людьми. У входа в дом я увидел Багза и Сэл. Они разговаривали с группой людей, державших веревки. Какой-то толстяк чистил рыбу возле хижины-кухни, укладывая выпотрошенные рыбины на широкие листья и бросая внутренности в забрызганное кровью пластмассовое ведро. Рядом с толстяком девушка раздувала костер и подбрасывала в пламя щепки.

Центр площадки притягивал всех как магнитом. Здесь находилось большинство обитателей лагеря, они просто слонялись туда-сюда и болтали. На дальнем конце площадки девушка аккуратно развешивала на оттяжках палатки мокрую одежду.

Грегорио был совершенно прав: я действительно чувствовал себя, как новенький в школе. Я осматривал лагерь, как осматривают на большой перемене спортивную площадку в первый день учебы. Меня интересовало, какие группировки и какую иерархию придется учитывать и с кем из этих тридцати человек я в конце концов подружусь.

Мое внимание привлекло одно лицо. Это был негр, в одиночестве сидевший у стены хижины-склада. На вид ему было около двадцати, у него была гладко выбритая голова, и он не отрываясь смотрел на небольшую серую коробочку в руках, которая уже попадалась мне на глаза, — «Нинтендо-Геймбой».

Этьен и Франсуаза пошли вслед за Моше сдавать улов потрошителям рыбы. Вначале я отправился за ними. Школьный опыт учил держаться тех, кого я знаю. Но тут я снова оглянулся на фаната «Нинтендо». Его лицо неожиданно скривилось, и сквозь приглушенные голоса я услышал, как он прошептал: «Game Over».

Я направился к нему.

Я где-то читал, что наиболее понятное для всех в мире английское слово — это ОК. Затем идет слово coke — то самое, что заменяет колу. Я думаю, нужно провести новое исследование и на этот раз проверить словосочетание Game Over.

Game Over — это то, что я больше всего люблю в играх с видеоприставкой. Впрочем, уточню. Больше всего я люблю мгновение перед тем, как появляется надпись Game Over.

Игра «Стритфайтер II» — «старушка», но из золотой серии. Мой друг Лео контролирует Рю. Рю — самый лучший персонаж в этой игре, потому что он просто универсал: великолепно защищается, очень подвижен, и, когда наступает, его невозможно остановить. Мой брат Тео контролирует Бланку. Бланка движется быстрее Рю, но он хорош только при нападении. С Бланкой можно победить, лишь поставив его вплотную к другому игроку, чтобы Бланка не отрывался от него. Молниеносные удары, пинки, атаки в прыжке, удары головой. Ошеломить врага и подчинить его — вот какова тактика.

Запасы энергии у обоих игроков иссякают. Еще удар — и им обоим придет конец, поэтому они соблюдают осторожность. Они торчат на противоположных концах экрана, ожидая, когда соперник двинется первым. Лео берет инициативу на себя. Он посылает шаровую молнию, чтобы вынудить Тео поставить блок, а затем в прыжке наносит стремительный удар, чтобы снести зеленую голову Бланки. Но когда Лео находится в воздухе, он слышит легкий щелчок. Тео жмет кнопку на своей контрольной панели. Он осуществляет подзарядку электрической защиты, и поэтому, когда нога Рю касается головы Бланки, тот сам получает нокаутирующий удар в десять тысяч вольт по всей своей системе.

Это и есть мгновение перед тем, как появляется надпись Game Over.

Лео слышит шум. Он знает, что ему конец. У него есть время, чтобы выпалить: «Мне конец» — прежде чем Рю вспыхнет и полетит назад через весь экран, сверкая, как рождественская елка, и превращаясь в обугленный скелет. Сгорел.

«Мгновение до» — это когда ты понимаешь, что сейчас умрешь. Реакция у людей разная. Одни ругаются и приходят в ярость. Другие тяжело вздыхают. Некоторые визжат. За двенадцать лет увлечения видеоиграми я наслушался самых разнообразных визгов.

Я уверен, что это мгновение — редкая возможность узнать, как люди будут вести себя при приближении настоящей смерти. В играх они проявляют свою природу в чистом виде, без всяких прикрас. Когда Лео слышит щелчок, он говорит: «Спекся». Он произносит это слово очень быстро, обреченно и с пониманием. Если бы он мчался по шоссе и увидел несущийся прямо на него автомобиль, он, наверное, среагировал бы точно так же.

Что до меня, то я прихожу в дикую ярость. Я бросаю пульт на пол, закрываю глаза, откидываю голову, и с моих губ срываются ругательства.

Года два назад у меня появилась игра «Чужие». У нее была одна интересная особенность: когда потеряешь все жизни, на экране появляется Чужой, у которого с челюстей капает слюна, и он мычит механическим голосом: «GameOver, Man».

Мне это очень нравилось.

— Привет, — сказал я.

Парень оторвался от игры:

— Привет.

— Сколько линий у тебя получилось?

— Сто сорок четыре.

— Ого! Очень хороший результат.

— У меня получалось и сто семьдесят семь линий.

— Сто семьдесят семь?

Он утвердительно кивнул.

— А у тебя?

— Мой лучший результат — сто пятьдесят.

Он снова кивнул.

— Ты один из трех новеньких?

— Ага.

— Откуда ты?

— Из Лондона.

— Я тоже. Сыграем?

— С удовольствием.

— О'кей. — Он указал на пыльную землю. — Присаживайся.

ПЛЯЖНАЯ ЖИЗНЬ.

Ассимиляция и рис.

Несколько лет назад я порвал со своей первой настоящей подружкой. Она уехала на лето в Грецию, а по возвращении у нее продолжился курортный роман с одним бельгийцем. В довершение ко всему он в ближайшие несколько недель собирался появиться в Лондоне. Я провел три сумасшедших дня и ночи и понял, что начинаю сходить с ума. Я сел на мотоцикл, прикатил к отцу на квартиру и уломал его одолжить мне денег на то, чтобы я мог уехать из страны.

Во время того путешествия я понял одну важную вещь. Спасение — в странствиях. Практически с того момента, как я оказался на борту самолета, все связанное с Англией потеряло всякий смысл. Загорается надпись «Пристегните ремни» — и вы отключаетесь от проблем. Разбитые подлокотники берут верх над разбитыми сердцами. К тому времени, когда самолет поднялся в воздух, я вообще забыл, что Англия существует.

В конце того дня, когда я прогуливался по лагерю, я совсем не задавался вопросами о пляже.

А ведь был рис… Больше тридцати человек ежедневно два раза в день ели рис. Для риса нужно много акров ровной, с системой искусственного орошения земли, которой у нас просто не было. Поэтому я был совершенно уверен, что мы не выращиваем рис. Если бы мне самому не пришлось отправиться за рисом, я бы так и не узнал, откуда он попадает сюда. Если бы не случай, я бы и не поинтересовался этим.

Ассимиляция. С самого первого дня мы уже трудились, все уже знали наши имена, и нам выделили кровати в доме. У меня появилось чувство, что я живу здесь всю жизнь.

Со мной случилось то же самое, что тогда, в самолете, — отключилась память. Самуй казался далеким сном; Бангкок был не больше чем знакомым словом. Помню, как на третий или четвертый день я подумал, что скоро могут появиться Зеф и Сэмми. Как обитатели лагеря отреагируют на их появление? И тогда же я поймал себя на мысли, что не помню лиц Зефа и Сэмми. Дня через два я и вовсе забыл о том, что они, возможно, появятся.

Есть такая поговорка — ночью все кошки серые. Для меня в этих словах теперь заключен большой смысл. Если что-то кажется странным, можно поставить это под сомнение. Но если внешний мир далеко, сравнить не с чем, и ничто уже не удивляет.

Почему я вообще должен о чем-то думать? Ассимиляция для меня — естественнейшая на свете вещь. Я только и делаю, что привыкаю ко всему заново с тех пор, как начал путешествовать. Есть еще одна поговорка: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Среди десяти заповедей путешественника это первая по счету заповедь. Ведь вы не входите в индуистский храм и не спрашиваете: «Почему здесь поклоняются корове?» Оглядитесь по сторонам, присмотритесь как следует, приспособьтесь, примиритесь.

Ассимиляция и рис. Это были вещи, которые нужно было просто принять, — новые стороны новой жизни.

Не важно, почему мне было так легко привыкнуть к пляжной жизни. На самом деле, вопрос в том, почему пляжная жизнь так легко подчинила меня себе?

Первые две-три недели у меня не выходила из головы одна песня. Вообще-то, это была не песня — всего лишь две строчки из песни. Я даже не знаю ее названия. Подозреваю, что она называется «Уличная жизнь», потому что слова, которые я помню, следующие: «Уличная жизнь — это единственная жизнь, известная мне, уличная жизнь, та-та-та та-та-та та-та-та». Вместо слов «уличная жизнь» я подставлял «пляжная жизнь», снова и снова повторяя эти слова.

Кити возмущался. Он говорил:

— Ричард, прекрати петь эту чертову песню.

Я пожимал плечами и отвечал:

— Кити, я не могу выкинуть ее из головы.

Потом я делал над собой усилие, чтобы некоторое время не напевать ее, но часа через два снова машинально начинал петь. И понимал это лишь тогда, когда Кити хлопал себя рукой по лбу и шипел:

— Я же просил тебя не петь эту проклятую песню! Боже правый, Ричард!

Я снова пожимал плечами. В конце концов Кити тоже запел ее, и когда я обратил его внимание на это, он только ответил:

— А-а.

И целый день не давал мне играть в «Нинтендо».

Спокойной ночи, John-boy.

Я быстро привыкал к новому режиму.

Я просыпался около семи — семи тридцати и бежал вместе с Кити и Этьеном на пляж. Франсуаза обычно с нами не плавала, поскольку для нее было утомительно каждый день очищать свои длинные волосы от соли, но иногда она присоединялась к нам. Потом мы возвращались в лагерь и шли в душевую хижину.

Завтрак был в восемь. Каждое утро наши повара готовили целую гору риса, и вы были вольны выбирать, с чем будете его есть. Большинство ело один лишь рис, а некоторые варили себе вдобавок рыбу или овощи. У меня по этому поводу не возникало проблем. Первые три дня мы добавляли в рис для аромата «Маги-Нудл», а когда пакетики закончились, мы присоединились к большинству.

После завтрака все расходились. По утрам мы должны были работать, и у каждого имелись свои обязанности. К девяти в лагере уже никого не оставалось.

Было четыре основных вида занятий: рыбная ловля, работа в огороде, приготовление еды и плотницкие работы.

Этьен, Франсуаза и я занимались рыбной ловлей. До нашего появления в лагере уже трудились две бригады рыболовов, а мы сформировали третью. Точнее, эту третью составляли Грегорио и мы втроем; еще была группа из Моше и двух югославок, а также другая — из нескольких шведов. Рыболовы очень серьезно относились к своим обязанностям и каждый день выплывали в открытое море через проем в скалах. И иногда возвращались с рыбинами в полчеловека, чем вызывали бурю восторга у остальных в лагере.

С работой мне повезло. Если бы Этьен с Франсуазой не вызвались в первый же день ловить рыбу, мы, новички, не познакомились бы с Грегорио, и мне в конце концов пришлось бы работать на огороде. Там работал Кити, и он все время жаловался. Его место работы находилось в получасе ходьбы от лагеря, у водопада. Главным огородником был Жан, сын фермера из юго-западной Франции. Он произносил свое имя так, будто прочищал горло, и управлял огородом железной рукой. Проблема заключалась в том, что выбранное однажды занятие было очень трудно сменить. На этот счет не существовало никаких правил, но здесь работали группами, поэтому если ты менял работу, то приходилось покидать одну группу и врастать в другую.

Если бы я не стал рыбаком, то попробовал бы заняться плотничеством. Кухня меня совсем не привлекала. Помимо ежедневного адского труда по приготовлению обеда на тридцать человек, троим поварам пришлось насквозь провонять запахом рыбных потрохов. У шеф-повара по прозвищу «Грязнуля» хранился в палатке запас собственного мыла. Похоже, что бедняга тратил по куску мыла в неделю, но это не помогало.

Плотниками руководил Багз. Багз был другом Сэл, и он раньше работал плотником. Он был ответственным за состояние дома и всех хижин, и именно ему принадлежала идея связать вместе ветки, чтобы получился живой шатер. Судя по отношению остальных к Багзу, было ясно, что он пользуется большим уважением. Отчасти это объяснялось тем, что сделанное им надежно служило, а отчасти — тем, что он был другом Сэл.

Если кого-то здесь и можно было назвать лидером, так это Сэл. Когда она говорила, все слушали. Она целый день ходила — проверяла работу бригад и следила за тем, чтобы все было как следует. Вначале она немало времени потратила на наше благоустройство. И часто плавала вместе с нами к валунам. Но спустя неделю она, по-видимому, уже была спокойна за нас и впоследствии лишь изредка наведывалась в нам в рабочее время.

Единственным человеком без определенных занятий был Джед. Он проводил дни в одиночестве, первым, как правило, покидал лагерь утром и последним возвращался. Кити сказал мне, что Джед подолгу бродил возле водопада и среди скал. Он часто исчезал, ночуя где-то на острове. Возвращаясь, он обычно приносил свежей марихуаны, несомненно украденной с поля. Примерно в два тридцать люди начинали снова собираться в лагере. Повара и рыбаки всегда приходили первыми, чтобы успеть приготовить еду. Потом появлялись огородники с фруктами и овощами, и к трем часам площадка вновь была полна народу.

В течение дня у нас было два приема пищи — завтрак и обед. А больше и не требовалось. Мы обедали в четыре и обычно ложились спать в девять. После наступления темноты кроме курения травки заняться было особенно нечем. Ночные костры были запрещены, потому что они были бы заметны, даже несмотря на живой шатер, и показались бы слишком подозрительными для низко пролетавших самолетов.

За исключением владельцев палаток, все спали в доме. Я не сразу привык спать в компании двадцати одного человека, но вскоре мне это начало нравиться. В доме царило чувство близости, которого были лишены Кити и остальные владельцы палаток, — там существовал один ритуал. Он соблюдался не каждую ночь, но все-таки довольно часто, и всякий раз он вызывал у меня улыбку.

Своим происхождением он был обязан телесериалу «Семья Уолтонов». В конце каждой серии вы могли видеть дом Уолтонов и слышать, как его обитатели желали друг другу спокойной ночи.

В доме существовала похожая традиция.

Когда все уже засыпали, чей-то сонный голос из темноты говорил: «Спокойной ночи, Джон-бой». Потом наступала непродолжительная пауза: мы ждали, кто же подхватит эстафету. И наконец кто-нибудь говорил: «Спокойной ночи, Фрэнки». Или «Сэл». Или «Грегорио». Или «Багз». Или звучало еще чье-то имя, кому говоривший хотел пожелать спокойной ночи. Затем тот, кому пожелали спокойной ночи, должен был передать это пожелание другому, и так продолжалось до тех пор, пока не были упомянуты все.

Начать игру имел право каждый, а имена назывались в любой последовательности. Когда оставалось всего лишь несколько имен, было трудно вспомнить, кого уже называли раньше, а кого нет, но в этом тоже заключался элемент игры. Если вы ошибались, раздавались неодобрительные возгласы и нарочито громкие вздохи, пока вы не исправлялись.

Хотя ритуал и отдавал ребячеством, он был не таким уж глупым. Ни одно имя не упускалось, и с самого начала в перечень были включены Этьен, Франсуаза и я.

Самое классное — это когда вы слышали свое имя, но не узнавали голос человека, который произнес его. Мне всегда было приятно, что кто-то неожиданно выбирает меня. Засыпаете, думая, кто бы это мог быть и кого самому выбрать в следующий раз.

Негатив.

Утром на четвертое воскресенье после нашего прибытия все обитатели лагеря собрались на пляже. По воскресеньям никто не работал.

Наступил отлив, поэтому между деревьями и морем было не менее двенадцати метров песка. Сэл организовала грандиозный футбольный матч, в котором участвовали все, кроме нас с Кити. Мы сидели в море на одном из валунов и прислушивались к разносившимся над водой крикам игроков. Наряду с любовью к видеоиграм и видеофильмам нас объединяло безразличие к футболу.

Около моих ног проскользнула серебристая молния.

— Поймал, — пробормотал я, метнув в рыбу воображаемую острогу.

Кити искоса посмотрел на меня.

— Легкая жизнь.

— Рыбная ловля?

— Рыбная ловля.

Я кивнул. Ловить рыбу было нетрудно. Я думал, что, будучи размягченным горожанином-европейцем, не смогу овладеть этим древним искусством, но оно оказалось таким же простым, как и любое другое дело. Нужно только стоять на скале, поджидая, пока мимо не проплывет рыба, а затем пронзить ее острогой. Единственная хитрость — это держать запястье, как при бросании фризби. Только в этом случае острога входила в воду с сохранением силы броска.

Кити провел рукой по голове, ото лба к затылку. Кити не брил голову со дня моего появления, и сейчас череп его был покрыт щетиной.

— Я могу сказать тебе, в чем здесь дело, — произнес он.

— В чем же?

— В жаре. Когда ловишь рыбу, можешь в любой момент окунуться, а на огороде ты только поджариваешься.

— А как насчет водопада?

— Он в десяти минутах ходьбы от огорода. Сходишь туда, поплаваешь, а пока вернешься обратно — снова взмок от пота.

— Ты разговаривал с Сэл?

— Вчера. Она сказала, что я могу сменить работу, если найду с кем поменяться. Но найдется ли такой, кому хочется работать на огороде?

— Это Жан.

— Да. Жан. — Кити вздохнул. — Жан де чертов Флоретт.

— Жан Фрогетт, — добавил я, и Кити засмеялся.

С пляжа донесся крик. Этьен, по-видимому, забил гол. Этьен бегал по полю кругами, ликующе вскинув руки, а Багз, капитан другой команды, орал на своего вратаря. Подальше, возле деревьев, я увидел Франсуазу. Она сидела с небольшой группой зрителей и аплодировала.

Я поднялся:

— Хочешь поплавать?

— Давай.

— Мы можем сплавать к кораллам. Я еще не видел их. Давно хотелось на них посмотреть.

— Отличная идея, но сперва нужно взять у Грега маску. Бессмысленно плавать среди кораллов без маски.

Я оглянулся на пляж. Игра возобновилась. Багз с мячом носился по песку, похоже, всерьез решив сократить разрыв в счете. У Багза «на хвосте» сидел Этьен.

— Хочешь взять маску? Я подожду тебя здесь.

— Ладно.

Кити нырнул с валуна. Сделал под водой несколько гребков. Я наблюдал, как Кити плывет у самого дна, пока он не исчез из виду. Наконец он снова вынырнул уже довольно далеко от меня.

— Я еще добуду немного травки, — крикнул он.

Я одобрительно поднял вверх большие пальцы, и он снова нырнул.

Я отвернулся от пляжа к прибрежным скалам. Я искал расщелину в скале, которую несколько дней назад показал мне Грегорио. По его словам, как раз под ней и находились самые красивые коралловые рифы.

Сначала я пришел в замешательство. Я был уверен, что смотрю туда, куда нужно. Грегорио показал расщелину, ориентируя меня на линию валунов, тянувшихся через лагуну подобно камням для перехода ручья. Валуны по-прежнему были на месте, а расщелина исчезла.

Но потом я нашел ее. Грегорио показывал мне ее ближе к вечеру: скалы уже полностью находились в тени, и на их фоне расщелина выглядела темной. Теперь же, в лучах утреннего солнца, неровные края расщелины казались на фоне черного гранита белыми.

— Как негатив, — вслух сказал я, смеясь над своей ошибкой.

С футбольного поля снова донеслись крики. Команда Багза отыграла один мяч.

Кораллы.

Под тяжестью двух камней величиной с грейпфрут я опустился на дно и сел на песок, скрестив ноги. Потом я положил камни на колени, чтобы вода не вытолкнула меня обратно.

Вокруг меня повсюду виднелись коралловые рифы — расцвеченные яркими красками пагоды, сливающиеся и расползающиеся в горячих тропических водах. При моем появлении что-то съежилось в глубине их сводов. Движение было едва заметным — просто по цветным созданиям скользнула волна света. Я присмотрелся получше, стараясь определить природу странного явления, но кораллы оставались такими же, как и раньше.

Передо мной лежало странное существо. В моей голове мелькнуло название — «морской огурец». Но я вспомнил его лишь потому, что слышал о подобных обитателях моря. А иначе я мог бы с таким же успехом принять его за… морской кабачок. Существо было больше тридцати сантиметров длиной и толщиной с мое предплечье. На ближайшем ко мне его конце было множество крошечных щупалец. Отломив кусочек коралла, я дотронулся до существа. «Огурец» не пошевелился и не подвинулся. Осмелев, я потрогал его пальцем. Ничего мягче мне в жизни не приходилось трогать. Шелковистая плоть лишь слегка напряглась, и я отдернул руку из страха порвать его кожу.

Чем дальше, тем страньше, улыбнувшись, подумал я. Сдерживание дыхания отнимало у меня много сил. Стук крови в висках и нарастающее давление в легких говорили о том, что у меня осталось воздуха меньше, чем на двадцать секунд пребывания под водой.

Я посмотрел вверх. Над моей головой было еще примерно два метра воды, и я различал неясные очертания ног Кити, свисавших со скалы. Он спокойно болтал ими в воде, как ребенок, сидящий на высоком стульчике, чем привлекал внимание небольшой голубой рыбы. Рыбу главным образом интересовали его лодыжки. Каждый раз, когда они приближались к ней, она бросалась вперед, как бы намереваясь запустить в них свои зубы, но внезапно останавливалась в двух с половиной сантиметрах от цели. Когда же его лодыжки удалялись, рыба двигала плавниками и отплывала назад, наверное, кляня себя за недостаток смелости.

Под маску, на висках, потекла холодная струйка воды. Поскольку я, глядя вверх, запрокинул голову, ищущий выхода воздух начал срывать маску с моего лица. Я быстро опустил голову, надавливая на стекло, чтобы восстановить герметичность маски, но было уже поздно. Под нее просочилось уже слишком много воды. Я скинул камни с колен и начал подниматься на поверхность.

Проплывая мимо Кити, я поддался внезапному порыву и цапнул его за лодыжку, сложив пальцы вместе, чтобы мои ногти были будто ряд зубов.

— Зачем ты это сделал?

Я растирал лицо, зудевшее в тех местах, где к нему прилегала маска. Кити растирал свою лодыжку.

— Это одна маленькая рыбка, — начал я объяснять, а потом неожиданно рассмеялся.

— Какая еще маленькая рыбка?

— Она хотела куснуть тебя, но ее подвели нервы.

Кити покачал головой:

— Я подумал, что это акула.

— Здесь водятся акулы?

— Миллионы. — Он ткнул пальцем на скалы позади себя, указывая в открытое море, а затем снова покачал головой. — Я даже подпрыгнул на месте.

— Извини.

Я выбрался из воды и сел возле Кити на скалу.

— Там, внизу, просто замечательно. Хорошо бы поплавать с аквалангом или с чем-то в этом роде. Одной минуты в кораллах совершенно недостаточно.

— Можно поплавать с пожарным шлангом, — сказал Кити. Он вытащил из кармана пластмассовую коробочку из-под фотопленки. В коробочке лежали кусочки ризлы и травка. — Два года назад я побывал в Уджунг Кулоне. Ты был там?

— Я был в Чарите.

— В Уджунг Кулоне есть коралловые рифы, и местные ребята приспособили там для подводного плавания пожарные шланги. Можно какое-то время оставаться под водой, однако нельзя свободно двигаться. Тем не менее…

— Разве у нас здесь найдутся пожарные шланги?

— Нет.

Я подождал, пока Кити свернет косяк.

— Значит, ты много путешествовал.

— Да. Таиланд, Индонезия, Мексика, Гватемала, Колумбия, Турция, Индия и Непал. Еще Пакистан. Если это можно назвать путешествием. Я был три дня в Карачи проездом… Зачтешь мне его?

— Вряд ли.

— По-моему, оно тоже не считается. А ты много путешествовал?

Я пожал плечами.

— Я никогда не был ни в Америке, ни в Африке. Я только шатался по Азии. И по Европе. Кстати, как насчет Европы? Будем ее засчитывать?

— Если ты не засчитываешь мне Карачи, то нет. — Он закурил косяк. — Какое твое самое любимое путешествие?

Я задумался на секунду-другую.

— Придется кинуть жребий между Индонезией и Филиппинами.

— А самое неудачное?

— Наверное, путешествие в Китай. Я паршиво провел там время. Я пробыл там пять дней и ни с кем не разговаривал, кроме тех случаев, когда заказывал еду в ресторанах. Между прочим, еда была ужасной.

Кити засмеялся:

— Самым неудачным моим путешествием было путешествие в Турцию. Я собирался задержаться в стране на два месяца, но уехал уже через две недели.

— А самое удачное?

Кити оглянулся по сторонам, глубоко затянулся и передал косяк мне:

— Таиланд. Я хочу сказать, это место. На самом деле это не Таиланд, раз здесь нет таиландцев, но… Да. Это место.

— Это место — единственное в своем роде… Сколько ты уже здесь?

— Года два. Даже больше. Я познакомился с Сэл в Чианграе, и мы подружились. Попутешествовали вместе. Потом она рассказала мне об этом месте и взяла меня сюда с собой.

Я бросил погасший окурок в воду:

— Расскажи мне о Даффи. Никто не хочет говорить о нем.

— Да. Все были ошеломлены, когда услышали о нем. — Кити задумчиво почесал свою щетину. — Наверное, не меня надо спрашивать. Я его почти не знал. Или совсем не знал. Он держался на расстоянии, во всяком случае, от меня. Конечно, я знал, кто он, но мы особенно не разговаривали.

— Кто же он все-таки был такой?

— Ты что, шутишь?

— Нет. Я же сказал, что никто не говорит о нем, поэтому…

Кити нахмурился:

— Разве ты еще не видел дерево? Дерево у водопада?

— Да нет.

— Черт! Ты еще ничего не знаешь, нет, Рич? Сколько ты уже здесь? С месяц?

— Да.

— Ну, приятель, — улыбнулся Кити, — завтра я отведу тебя к дереву. Тогда ты все поймешь.

— А почему бы не отправиться туда сейчас?

— Я хочу немного поплавать… Именно сейчас, когда я под кайфом. Теперь моя очередь плавать с маской.

— Мне очень хотелось бы…

Кити соскользнул в воду:

— Завтра. Куда торопиться? Ты уже прождал месяц.

Он затянул потуже ремешок маски на затылке и нырнул. Конец разговора.

— О'кей, — сказал я, глядя на спокойную поверхность воды и смиряя любопытство под действием наркотика и здешнего, пляжного, порядка. — Завтра так завтра.

Когда вновь подошла моя очередь опуститься на дно в маске Грегорио, я внимательно осмотрел кораллы, но прежнее странное явление не повторилось. Жители кораллов попрятались по своим пагодам. А, может, они уже больше не боялись меня.

Багз.

В тот вечер, когда уже темнело, нам пожаловали ожерелья из ракушек. Это было не такое уж грандиозное событие, и оно не походило на торжественную церемонию. Просто Сэл и Багз подошли туда, где мы сидели, и вручили нам ожерелья. Но для меня это было очень важно. Как бы хорошо ни относились к нам остальные, отсутствие ожерелий подчеркивало, что мы здесь — новички. Теперь, когда мы удостоились ожерелий, мы тем самым как бы получили официальное признание.

— Какое из них мое? — спросила Франсуаза, внимательно осмотрев по очереди каждое из ожерелий.

— Какое тебе больше нравится, Франсуаза, — ответила Сэл.

— Наверное, я возьму вот это. Мне нравится цвет большой ракушки. — Девушка посмотрела на нас с Этьеном, побуждая завести спор за ожерелье.

— Какое ты хочешь взять, Этьен? — спросил я.

— Сначала выбирай ты.

— Я тебе уступаю.

— А я тебе.

— Итак…

Мы пожали плечами и улыбнулись друг другу. Тогда Сэл наклонилась и взяла из рук Франсуазы два оставшихся ожерелья.

— Вот так, — сказала она и сделала выбор за нас. Ожерелья были почти одинаковы, но в середине моего оказалось щупальце красной морской звезды.

Я надел свое через голову:

— Большое спасибо, Сэл.

— Скажи спасибо Багзу. Это он сделал твое ожерелье.

— Хорошо. Спасибо, Багз. Действительно великолепное ожерелье.

Он кивнул, молча приняв похвалу, а затем зашагал по площадке обратно к дому.

Я не мог понять Багза. И это было странно, ведь я чувствовал, что он один из тех парней, которые мне должны нравиться. Он был шире меня в плечах и обладал более развитой мускулатурой; как заведующий плотницкими работами, он был, без сомнения, на своем месте; кроме того, я подозревал, что он очень умен. Это было сложнее проверить, поскольку говорил он мало, но когда открывал рот, говорил то, что нужно. И, однако, несмотря на все эти замечательные качества, было в нем нечто такое, что вызывало некоторое неприятие.

Взять хотя бы то, как он принял мою благодарность за ожерелье. Его молчаливый кивок принадлежал персонажам Клинта Иствуда — был из какого-то другого мира. Или однажды мы собирались поесть супа. Грегорио сказал, что подождет, пока суп не остынет, — суп кипел, еще не снятый с огня. Багз немедленно и демонстративно зачерпнул суп ложкой прямо из кастрюли. Он не сказал ни слова, просто зачерпнул суп ложкой. Это такая незначительная деталь, что, вспоминая ее, я испытываю неловкость от своей мелочности.

Наверное, вот о чем стоит рассказать. В понедельник, когда пошла вторая неделя нашего пребывания в лагере, я увидел, как Багз пытался приладить болтавшуюся дверь на одной из хижин-кладовых. Ему было тяжело, потому что у него имелось всего две руки, а ему требовалось три: две — чтобы держать дверь на месте, а третья — чтобы забить гвоздь в петлю. Некоторое время я наблюдал за ним, раздумывая, не предложить ли свою помощь, и когда я двинулся к нему, молоток выскользнул у него из рук. Он инстинктивно попытался поймать молоток, в результате дверь тоже упала, ударив его по ноге.

— Черт возьми! — сказал я, ускоряя шаг. — Ты в порядке?

Багз оглянулся. Из глубокой царапины на его голени текла кровь.

— В порядке, — ответил он и нагнулся, чтобы поднять молоток.

— Может, подержать дверь?

Багз отрицательно покачал головой.

Поэтому мне не оставалось ничего другого, как вернуться на место, где я сидел и заострял бамбуковые палочки, изготавливая остроги. Минут через пять я сделал неловкое движение и порезал большой палец.

— Ай! — вскрикнул я.

Багз даже не обернулся. Когда ко мне подбежала Франсуаза, лицо которой стало еще красивее от охватившего ее испуга, я понял, что Багз удовлетворен, ведь он стоически забивал гвоздь, пока у его ног собирались в пыли лужицы крови.

— Как больно, — сказал я, когда Франсуаза подбежала ко мне, сказал достаточно громко, чтобы и Багз услышал меня.

Раз уж я ударился в воспоминания, скажу, что мне не давала покоя еще одна вещь, связанная с Багзом. Его имя.

Я считаю, что, называя себя «Багз», человек как бы хочет сказать: «Я неразговорчив, я стоик, но я не воспринимаю себя всерьез! Вот почему я — Багз Банни». Как и остальные примеры, это тоже не было поводом для неуважения к нему — скорее, это вызывало раздражение, то, что Багз воспринимал себя, наоборот, крайне серьезно.

В течение двух недель, пока я присматривался к Багзу, меня какое-то время интересовало, почему у него такое имя. Если бы он был из Америки, как и Сэл, я бы решил, что его крестили под именем Багза Банни. Я не презираю американцев — просто у них встречаются странные имена. Но Багз был родом из Южно-Африканской республики, а я не думал, что «Уорнер Бразерс» имеет столь сильное влияние в Претории. Впрочем, однажды я встретил южноафриканца по имени Гусь, так что здесь трудно сказать что-то определенное.

Ну ладно. Вернемся к тому вечеру, когда я получил ожерелье.

— Спокойной ночи, Джон-бой.

Ответом мне было молчание… Меня охватила паника.

Достаточно ли громко произнес я эту фразу? Не было ли здесь какого-то правила этикета, которое я не принял в расчет? Ожерелье придало мне смелости, но, может быть, начинать этот ритуал имели право лишь лидеры нашей группы или те, кто прожил на пляже не меньше года?..

Сердце мое учащенно забилось. Я вспотел. Ну вот, подумал я, все кончено. Завтра утром на рассвете я исчезну. Мне нужно будет проплыть каких-то тридцать километров до Самуя, и в пути меня, наверное, сожрут акулы, но ничего. Я заслужил это. Я…

— Спокойной ночи, Элла, — произнес в темноте сонный голос.

Я замер.

— Спокойной ночи, Джессе, — подхватил другой голос.

— Спокойной ночи, Сэл.

— Спокойной ночи, Моше.

— Спокойной ночи, Кэсси.

— Спокойной ночи, Грег.

— Спокойной ночи…

Ноль.

В отношении цвета кожи наступил заметный прогресс. Первые несколько дней небо было в основном облачным, и к тому времени, когда оно прояснилось, у меня уже появился достаточно сильный загар, чтобы избежать угрозы ожога. Теперь загар у меня приближался к самому темному за всю мою жизнь. Я заглянул под пояс шортов, желая убедиться в том, что загорел так, как рассчитывал.

— Здорово! — радостно воскликнул я, увидев под шортами кожу розового цвета.

Этьен оглянулся. Он сидел на краю валуна и болтал ногами в воде. Я с завистью отметил его великолепный золотистый загар. У меня никогда не было золотистого загара. В лучшем случае моя кожа приобретала цвет свежевспаханного поля. Я иногда называю такой «орехово-серым», но он больше напоминает цвет земли.

— Что случилось?

— Ничего. Это я о своем загаре. Моя кожа определенно темнеет.

Этьен кивнул, рассеянно теребя ожерелье:

— Я решил, что ты думаешь об этом месте.

— О пляже?

— Ты сказал «здорово». Поэтому я решил, что ты подумал — как здесь хорошо.

— Ну, я часто думаю, что… Я хочу сказать, что игра стоила свеч: то плавание, поля с марихуаной…

— Точно.

— Ты ловишь рыбу, купаешься, ешь, бездельничаешь, и все вокруг хорошо к тебе относятся. Это так просто, но… Если бы я мог остановить планету и начать жизнь заново, то сделал бы ее такой же, как у нас сейчас. Для всех без исключения. — Я потряс головой, чтобы остановить этот поток пустословия. — Ты понимаешь, о чем я.

— Я думаю так же, как и ты.

— Да ты что?

— Конечно. И остальные — тоже.

Я встал и огляделся вокруг. Через несколько валунов от меня выходили из воды Грегорио и Франсуаза, а еще дальше, возле омываемых морем скал, показались три цветные точки — Моше и две югославки. Я слышал, как с берега доносится равномерный стук, — это Багз и плотники мастерили что-то новое, и еще я увидел бредущую по пляжу одинокую фигуру. Элла, решил я. Но сощурил глаза, которые слепил яркий белый песок, и узнал Сэл.

Я вспомнил, как Сэл дразнила меня, подстегивая мои ожидания. «Скоро ты увидишь, что здесь очень хорошо. Когда ты научишься ценить это место просто за то, что оно существует», — сказала она. Я расправил плечи, зажмурился от солнца и подумал, что она была совершенно права.

Мои раздумья были прерваны внезапно попавшими мне на ноги брызгами холодной воды. Я открыл глаза и посмотрел вниз. Это были плескавшиеся в ведре рыбины, которые вплотную приблизились к мгновению Game Over. Я понаблюдал за ними некоторое время, потрясенный их упорством. Меня часто удивляло, как долго остается пойманная рыба живой. Даже насквозь пронзенные острогой рыбины трепыхались еще в течение часа, образуя в воде вокруг себя кровавую пену.

— Сколько мы поймали? — спросил Этьен.

— Семь штук. В том числе две больших. Пожалуй, на сегодня хватит.

Этьен пожал плечами:

— Если Грегорио с Франсуазой тоже поймали семь штук, тогда хватит.

— Они поймали по меньшей мере семь. — Я взглянул на часы. Был точно полдень. — Мне хотелось бы уйти сегодня пораньше. Я должен встретиться с Кити, и он покажет мне это дерево.

— Дерево?

— Одно дерево у водопада. Хочешь пойти с нами? Мы можем оставить ведро здесь.

Он отрицательно покачал головой и показал в сторону Грегорио и Франсуазы. У Грегорио на лбу виднелась маска.

— Мне хотелось бы посмотреть на кораллы. Говорят, они очень красивые.

— Да, они очень красивые. Может быть, я найду тебя после того, как схожу к дереву.

— Хорошо.

— Передай привет остальным.

— Да.

Я нырнул в воду под большим углом, а затем выровнялся, чтобы плыть, не касаясь дна. Соль обожгла мне глаза, но я не закрыл их. На разноцветные пятна и сновавшую туда-сюда рыбу стоило взглянуть даже без маски Грегорио.

До огорода можно было добраться двумя путями. Во-первых, по прямой дороге, которой каждое утро ходил Кити. Это был кратчайший путь, но я ходил им всего дважды, и то в сопровождении Кити. Я понимал, что если отправлюсь по нему один, то заблужусь, ведь за исключением причудливых деревьев и растений в джунглях не так уж много ориентиров. Вместо этого я избрал второй путь — пошел к водопаду вдоль вытекающего из него ручья. У водопада я мог свернуть влево и пойти дальше вдоль скалы, за которой и был огород.

После десятиминутной ходьбы я начал понимать жалобы Кити по поводу его работы. Без морского ветерка и прохладной воды жара становилась совершенно невыносимой. К тому времени, когда я добрался до водопада, все тело у меня зудело от пота. После прибытия на пляж я всего раза два ходил к водопаду, и всегда с кем-нибудь. Отчасти потому, что мне незачем было идти туда самому, а отчасти, как я теперь понимаю, по той причине, что я чувствовал себя там как-то неуютно. Водопад был связующим звеном между лагуной и внешним миром, который я уже совсем забыл, и когда я стоял у озера, то четко осознавал, что не хочу вспоминать об этом мире. И теперь, вглядевшись через тонкую дымку водяного пара, я увидел место, где я присел перед тем, как совершить прыжок. Нахлынувшие при этом воспоминания были не из приятных. И я даже не остановился, чтобы сполоснуть лицо холодной водой. Я нашел тропинку, которая вела к огороду, и сразу направился к ней.

Через четверть часа я нашел Кити на краю овощных грядок. Он с безутешным видом пропалывал сорняки, орудуя сделанной Багзом лопаткой.

— Эй, — крикнул он мне, подняв голову, — что ты здесь делаешь?

— Ты собирался показать мне дерево. Я ушел с работы пораньше.

— Ах, да. Я и забыл. — Он взглянул туда, где Жан рычал на одного из огородников. — Жан!

Жан оглянулся.

— Нужно-сейчас-идти!

— Что? — недоуменно переспросил Жан.

— Вернусь-позже-если-будет-время-хорошо?

Кити помахал рукой, и Жан неуверенно помахал ему в ответ. Кити потащил меня прочь с огорода.

— Когда говоришь быстро, он не понимает, — объяснил Кити. — Иначе заставил бы ждать, пока вся бригада не закончит работу.

— Ловко придумано.

— Ага.

Это было похожее на ракету — дерево метрах в двадцати справа от озера. Я приметил его, еще когда размышлял, каким образом спуститься с водопада. Некоторые из ветвей дерева близко подходили к скале, и я обдумывал прыжок в стиле Индианы Джонса на шатер его нижних ветвей. Сейчас, стоя у его ствола, я порадовался тому, что у меня хватило ума отказаться от этой попытки. Я бы прыгнул на тонкий слой листвы и потом свалился бы оттуда прямиком на землю с двенадцатиметровой высоты.

Как и все остальные деревья-ракеты, оно производило большое впечатление, но Кити привел меня сюда не для того, чтобы я полюбовался на него. А для того, чтобы показать зарубки на одном из его почти четырехметровых «стабилизаторов». Три имени и четыре цифры. Багз, Сэлвестр и Даффи. Все цифры были нулями.

— Силвестр?

— Сэлвестр.

Я тряхнул головой:

— Сэл.

— I tawt I taw a puddy tat. Мне показалось, здесь был кот.

— Значит, они были первыми?

— Первыми. Тысяча девятьсот восемьдесят девятый год. Втроем они наняли лодку на Пхангане.

— Они уже знали об этом месте, или?..

— Все говорят по-разному. Багз говорит, что он услышал о тайной лагуне от одного рыбака на Пхалуе, но Даффи говорил, что они просто шлялись по островам. И случайно наткнулись на это место.

— Случайно…

— А лагерь и все остальное началось в девяностом году. Вторую половину восемьдесят девятого они провели в Гоа, а к новому году вернулись на Пханган.

— А что, на Пхангане тогда еще не было туристов?

Кити качнул головой:

— Нет, не было. Вот так все и начиналось. Дело в том, что они бывали на Самуе, когда он был еще неизвестен, а Пханган увидели, наверное, спустя год…

— В лучшем случае, год. Я слышал, что к девяносто первому он уже был загажен.

— Правильно, но они уже побывали на нем раньше. Прежде всего, Даффи. Даффи был совершенно покорен открытым ими островом. Ты знаешь о том, что Даффи не любил Индонезию?

— Я ничего не знаю о Даффи.

— Он бойкотировал ее из-за Бали. Съездил туда раз в конце восьмидесятых и больше не хотел туда возвращаться. Все время говорил, как ему там обрыдло.

Мы сели на землю, прислонившись спинами к большому корню, и закурили сигарету на двоих.

— Я хочу сказать, — пояснил Кити, с силой выдыхая дым, — что это их заслуга.

— Конечно.

— Они хорошо знали, что делали. Лагерь был уже в основном построен, когда Сэл привезла меня сюда. Это было… в девяносто третьем. Дом уже стоял, и они соорудили шатер из ветвей.

— Два года прошло.

— Ага. — Кити протянул мне сигарету.

— А когда ты появился, здесь уже было много народу?

Кити помедлил с ответом:

— Как тебе сказать… Довольно много…

Я взглянул на него, чувствуя, что он чего-то недоговаривает.

— Что ты имеешь в виду под «довольно много»?

— Здесь уже жили все нынешние обитатели, кроме шведов.

— За два года здесь впервые появились только шведы?

— И Джед. Шведы и Джед.

— Не так уж много. Хорошо хранимая тайна.

— Гм-м.

Я погасил окурок:

— А нули? Что они означают?

Кити улыбнулся:

— Это была идея Даффи. Это дата.

— Дата? Что еще за дата?

— Дата их первого появления здесь.

— Это вроде произошло в восемьдесят девятом.

— Ты прав. — Кити встал и провел рукой по «стабилизатору». — Но Даффи обычно называл тот год «нулевым».

Озарение.

Стоит только кому-то появиться на Бали, Пхангане, Тау, Борокае, и за первооткрывателями последуют целые орды путешественников. Их появление на Одинокой планете неизбежно, и после того, как оно произойдет, ждите Страшного суда. Но обосноваться в морском парке, куда вы даже не должны были попасть…

Чем больше я думал об этом, тем больше воодушевлялся. Ведь это не просто какой-то морской парк, а Морской парк в Таиланде. Таиланд — центр пешего туризма, земля исхоженных дорог. Единственная вещь приятнее иронии — логика. Например, Филиппины. Архипелаг из семи тысяч островов. Но даже на этой громадной, изрезанной морями территории было бы невозможно долгое время прятаться. А здесь, среди легионов путешественников, посещающих Бангкок и южные острова, кто заметит исчезновение нескольких из них?

Странно, но меня меньше всего интересовало, как первым удалось устроиться здесь. Я почти знал как. Если я что-то понял за время своих путешествий, так это следующее: единственный способ сделать дело — взяться и сделать его. Не нужно разглагольствовать о поездке на Борнео. Купите билет, получите визу, соберите рюкзак — и это произойдет.

По скупым описаниям Кити я нарисовал картину. Январь девяностого, возможно, канун Нового года. Пханган, а может быть, Хатрин. Даффи, Багз и Сэл беседуют на восходе солнца. Сэл нашла лодку, которую можно было нанять или купить, у Багза в рюкзаке были инструменты, Даффи раздобыл мешок риса и тридцать пакетиков «Маги-Нудл». Плитки шоколада, вероятно, размягчились и вновь застыли, повторяя форму его бутылки с водой.

К семи утра они уже были на берегу. Позади себя они, наверное, слышали пробивающийся сквозь глухие удары стереосистемы шум портативного генератора. Они не оглядывались, они просто оттолкнулись от песка и отправились к тайному раю, обнаруженному ими год назад.

Когда я возвращался в лагерь, рассчитывая найти Этьена в районе коралловых рифов, то поймал себя на мысли о том, что надеюсь на новую встречу с мистером Даком. Мне хотелось пожать ему руку.

Я так и не нашел Этьена с Франсуазой. На пляже я столкнулся с Грегорио. Он нес в лагерь наш улов, и, когда я сказал ему о том, что собираюсь отправиться к кораллам, он замялся.

— Мне кажется, тебе нужно подождать, — сказал он. — Подожди… этак с часик.

— Почему?

— Этьен и Франсуаза…

— Секс?

— Ну… Я не знаю, но…

— Ага. Ты считаешь, нужно часок подождать?

— Ну… — неуклюже улыбнулся Грегорио, — может быть, я слишком хорошего мнения об Этьене.

Я покачал головой, вспомнив свою первую ночь в Бангкоке.

— Да нет, — ответил я, раздраженный внезапной жесткостью в своем голосе. — По-моему, ты попал в самую точку.

Поэтому я пошел обратно в лагерь с Грегорио.

Там было нечего делать, разве только сравнивать размеры пойманных рыб. Трое шведов, как обычно, поймали самую крупную рыбину и теперь хвастались, рассказывая поварам о своей технике ловли рыбы. Мне было противно их слушать, но гораздо хуже было то, что в голову так и лезли сценки с участием Этьена и Франсуазы. В конце концов, желая чем-нибудь занять мозги, я направился к палатке Кити и достал его «Нинтендо».

Большинству боссов присуща определенная линия поведения; если разгадаете ее, то покончите с боссом. Типичный пример — доктор Роботник во время своего первого воплощения в игре «Соник I», версия «Мегадрайв», «Гринхиллз Зоун». Когда он спускается с верхней части экрана, вы спрыгиваете к нему с левой платформы. Потом, когда он начинает приближаться к вам, вы увертываетесь и прыгаете на него справа. Когда он отступает, вы повторяете все в обратном порядке, и через восемь ударов он взрывается и исчезает.

С этим боссом легко справиться. Другие требуют большей ловкости рук и больших усилий. К примеру, последний босс Теккен — кошмарный тип, упорно размахивающий кулаками.

Босс, который отвлек меня от мыслей об Этьене и Франсуазе, был не кто иной как Уорио — настоящий рок для Марио. Проблема заключалась в том, что добраться до него я мог, только пройдя несколько сложных этапов. Пока я добирался до его логова, я получал слишком много ударов и терял слишком много энергии, необходимой для того, чтобы покончить с ним.

Время от времени Грязнуля отрывался от своей стряпни и подходил ко мне, чтобы понаблюдать за моими успехами. Он и Кити были единственными обитателями лагеря, которые прошли все этапы игры до последнего. Грязнуля отпускал замечания вроде: «Ньет пауза на этто платформе». Я не стану передавать его итальянский акцент. Попробуйте сами представить его.

Я досадливо хмурился:

— Если я не сделаю остановки, меня раздавит падающий блок.

— Si. Поэтому прыгай быстрее. Вот так.

Он брал «Геймбой» и с удивительной ловкостью (принимая во внимание его большие пухлые руки) начинал управлять Марио — показывал, каким образом осуществить трюк. Потом он шел обратно к своей стряпне, а его пальцы удовлетворенно выстукивали на его гигантском животе какой-то ритм. После этого «Геймбой» всегда становился скользким и от него пахло рыбой, но я считал, что урок мастера не дается даром.

Мне потребовалось полтора часа, но я-таки добрался до Уорио, имея в запасе всю необходимую энергию. Наконец-то я мог попробовать разгадать его линию поведения. Однако едва я подумал об этом, как монохромный экран начал гаснуть.

— Батарейки «Эвереди»! — я закричал в отчаянии.

Кити, который, пока я играл, уже успел вернуться с огорода, высунул голову из палатки:

— Это была последняя батарейка, Рич.

— У тебя больше не осталось ни одной?

— Ни одной.

— Но я же почти уничтожил Уорио!

— Ну… — он примирительно пожал плечами. — Отложи игрушку на некоторое время. Если ты выключишь ее минут на двадцать, у тебя появится еще пять минут игрового времени.

Я тяжело вздохнул. Пяти минут было явно недостаточно.

Тяжелый удар — остаться без батареек. Я мог бы прожить, не уничтожив Марио, но «Тетрис» — совершенно другое дело. С тех пор как Кити рассказал мне о своем рекорде — сто семьдесят семь линий, — я изо всех сил старался побить его. Лучший результат, которого мне пока удалось добиться, — сто шестьдесят одна линия, но я с каждым днем совершенствовал свое мастерство.

— Это просто смешно, — сказал я. — А плееры? Может, нам удастся разжиться батарейками у их владельцев?

Кити вздохнул:

— Забудь о них.

— Почему?

— Давайте, и дастся вам… ибо какою мерою мерите, такою же и отмерится вам.

Я на мгновение лишился дара речи:

— Что?

— Я ходил в церковь каждое воскресенье до тех пор, пока мне не стукнуло пятнадцать.

— Ты цитируешь Библию?

— Евангелие от Луки, глава шестая, стих тридцать восьмой.

Я недоуменно покачал головой:

— Но при чем тут Библия?

— В лагере только у пятерых есть плееры, и я никогда не давал им батареек.

— Вот оно что… Тогда нам конец.

— Мда, — согласился Кити. — Похоже на то.

Невидимые струны.

Судьба, однако, позаботилась, чтобы нам не пришел конец. Помощь явилась из совершенно неожиданного источника.

Мы пошли в хижину-кухню, чтобы рассказать о батарейках Грязнуле. Как только я начал объяснять ему ситуацию, он повернул к нам от огня раскрасневшееся сердитое лицо, с которого градом лил пот. Я инстинктивно сделал шаг назад, удивившись, что он так близко к сердцу принял эту новость.

— Батарейки? — спросил он угрожающе тихим голосом.

— Ну да…

— А как насчет риса?

— Риса?

Грязнуля быстро направился к одной из хижин-кладовых, и мы последовали за ним.

— Посмотрите-ка сюда!

Мы заглянули внутрь. Я увидел три пустых холщовых мешка и два чем-то наполненных.

— В чем дело? — поинтересовался Кити.

Грязнуля вскрыл ближайший из наполненных мешков, и из него посыпался рис — черные и зеленые зернышки, слипшиеся в комья от грибка и полностью сгнившие.

— Боже мой! — пробормотал я, прикрывая нос и рот от неприятного запаха. — Просто ужас, что творится.

Грязнуля показал на крышу.

— Она протекает?

Он кивнул, слишком разъяренный, чтобы говорить. А потом пошел обратно к себе на кухню.

— Ну, — сказал Кити, когда мы возвращались обратно в его палатку, — насчет риса — это не такая уж плохая новость. Ты должен радоваться, Рич.

— Что-то я не пойму тебя.

— Если риса больше нет — значит, скоро кто-то отправится за ним и мы сможем достать новые батарейки.

Кити лежал на спине и курил одну из моих сигарет. У меня осталась всего лишь сотня, но, сознавая, что я израсходовал его «Эвереди», я был не в состоянии отказать ему.

— Я думаю, — начал он, — есть две основные причины, почему народ не любит ездить за рисом. Во-первых, это очень трудное дело. Во-вторых, это означает возвращение в мир.

— В мир?

— Мир — это тоже выдумка Даффи. Мир — это все, что находится за пределами пляжа.

Я улыбнулся. Я точно знал, откуда Даффи взял это слово, — источник был известен и мне. Кити заметил мою улыбку и приподнялся на локтях:

— Что тут смешного?

— Да ничего. Просто… Джи-ай называли так Америку… Не знаю, я просто подумал, что это смешно.

Кити медленно кивнул:

— У тебя истерика.

— Так как же вы добываете рис?

— Двое берут лодку и направляются на Пханган. Там они покупают немного риса и отправляются обратно.

— У нас есть лодка?

— Естественно. Не все мы так хорошо плаваем, как ты, Рич.

— Я и не представлял себе… Я не думал об этом… Что ж, короткое путешествие на Пханган — это не так уж плохо.

— Да. — Теперь уже усмехнулся Кити. — Но ты еще не видел лодки.

Через час все обитатели лагеря сидели в кругу. Все, за исключением Этьена и Франсуазы, которые еще не вернулись с кораллов. Новость о рисе быстро обошла лагерь, и Сэл устроила собрание.

Пока мы ждали его начала, Кити толкнул меня локтем:

— Держу пари, что Джед вызовется добровольцем, — прошептал он.

— Джед?

— Он любит получать задания. Понаблюдай за ним.

Я хотел ответить Кити, но тут Сэл захлопала в ладоши и встала.

— О'кей, — оживленно сказала она. — Все вы знаете, что у нас появились проблемы.

— Чертовски верная мысль, — протянул один австралиец в противоположной стороне нашего круга.

— Мы думали, что нам хватит риса еще на семь недель, но теперь оказалось, что у нас его всего на два дня. Это не такая уж большая катастрофа, никто не умрет с голоду, но все-таки у нас осложнения. — Сэл помолчала. — Вы знаете, что это означает. Пора за рисом.

Услышав это, несколько человек присвистнули, главным образом из чувства долга, догадался я.

— Итак… Есть добровольцы?

Рука Джеда взметнулась в воздух.

— Что я тебе говорил? — прошептал Кити.

— Спасибо, Джед. Хорошо… один есть… Кто еще? — Сэл вглядывалась в лица, но многие поспешно опускали глаза. — Ну же… Ведь все мы знаем, что Джед не справится один.

Как и в тот момент, когда я спрыгнул с водопада, до меня дошло, что я делаю, лишь тогда, когда уже делал это. Казалось, к моему запястью присоединили невидимую струну, которая тянула мою руку вверх.

Сэл заметила меня, а затем взглянула на Багза. Уголком глаза я видел, как он пожал плечами.

— Ты тоже вызываешься, Рич?

— Да, — ответил я, все еще немного удивленный тем, как это вышло. — Я имею в виду… Да, вызываюсь.

Сэл улыбнулась:

— Хорошо. Тогда решено. Вы отправитесь завтра утром.

Подготовка к отплытию не требовала много времени. Нам нужны были только деньги и одежда, которой можно было бы прикрыть спину. Деньги нам дала Сэл. Остаток дня я провел, отбиваясь от Кити, повторявшего, что я спятил.

Этьен с Франсуазой вернулись с кораллов, когда уже стемнело. Они тоже удивились, что я добровольно вызвался на это дело.

— Надеюсь, тебе не наскучило жить здесь, — сказала Франсуаза, когда мы болтали у входа в дом.

Я рассмеялся:

— Ничуть. Я просто подумал, что это, наверное, интересно. И вообще, я еще ни разу не был на Пхангане.

— Хорошо. Грустно, если надоедает жизнь в Эдеме, а? Если устанешь от Эдема, что еще остается?

— От Эдема?..

— Да. Помнишь, Зеф назвал это место Эдемом.

— Зеф? — Я нахмурился, потому что, конечно же, ничего не помнил. — Да, да… Он говорил.

И тут появился взвод.

Я пристально всматривался в воду. Мне просто нужно было как следует все рассмотреть. Фигура под водой продолжала двигаться, и мне пришлось сосредоточиться, чтобы понять, что же я вижу.

Какое-то мгновение я видел кораллы. Красные кораллы с кривыми белыми пальцами-отростками. В следующее мгновение я уже видел выступавшие из окровавленных тел ребра. Десять-двадцать изуродованных тел… или столько же, сколько было коралловых рифов.

— Психологический тест Роршаха, — произнес мистер Дак.

— Гм.

— Это бабочки? Цветочная клумба?

— Нет. Это груда тел мертвых камбоджийцев.

Он тихо засмеялся.

— Я не думаю, что ты пройдешь этот тест.

— Не думаю, что и тебе удастся его пройти.

— Хорошо сказано, Рич. Точка излома.

Мистер Дак опустил глаза на свои запястья. Вокруг его ладоней и запястий образовались большие черные струпья. Ему, по-видимому, удалось остановить кровь.

— Скажу тебе все как есть, Рич, — заговорил он. — Остановить кровь в этих ублюдочных жилах — это был кошмар… Совершеннейший кошмар, я не шучу.

— Как тебе это удалось?

— Я обвязал руки куском ткани у самых плеч, очень туго, и кровь стала течь медленнее, а затем стала свертываться. Здорово я придумал, правда?

— Вот это мальчик, — начал было я, пользуясь случаем, но он перебил меня.

— Ладно, Рич. Хватит. — Он раскачивался на пятках, как ребенок, которому не терпится выложить какую-то хорошую новость. — Значит, так… Ты, наверное, хочешь знать, зачем я сделал это?

— Зачем залечил порезы?

— Да.

— Валяй, рассказывай.

Мистер Дак гордо улыбнулся:

— Я сделал это, потому что ты хочешь пожать мне руку.

Я в изумлении поднял брови.

— Помнишь? Ты возвращался от того дерева с вырезанными надписями и решил, что должен пожать мне руку. Поэтому я сказал себе: «Как же я могу позволить Ричу пожать мне руку, если из нее ручьем хлещет кровь! Да никогда в жизни!» — Он произнес все это, тыкая пальцем в воздух. — «Рич пожмет чистую руку! Сухую руку! Руку, которую он заслуживает!».

Я пытался сообразить, как ему ответить. На самом деле, я уже совершенно забыл о своем желании пожать ему руку и даже не был уверен, хочу ли я этого сейчас.

— Ну…

— Давай лапу, Рич! — Он протянул мне покрытую темными пятнами ладонь.

— Я…

— Давай, Рич! Ты ведь не откажешься пожать парню руку!

Он был прав. Я никогда не отказывался пожать протянутую мне руку, даже руку своего врага.

— Нет. Конечно же нет, — ответил я и с запозданием добавил: — Даффи.

Я протянул ему руку.

И тут его запястья лопнули. Их разорвали на части два красных фонтана. Кровь забила из них, как вода из находящегося под высоким давлением садового шланга, забила, обливая меня с головы до ног, ослепляя и заполняя мне рот.

— Прекрати сейчас же! — заорал я, отплевываясь и пытаясь увернуться от хлещущих струй.

— Не могу, Рич!

— Перестань сейчас же, сволочь!

— Я…

— Господи!

— Подожди! Подожди, подожди-ка… Дела идут на поправку!..

Шум хлещущей крови постепенно стал ослабевать, и она потекла медленнее. Я осторожно оглянулся по сторонам. Мистер Дак стоял подбоченившись, из его запястий по-прежнему шла кровь. Он смотрел на учиненный им беспорядок и качал головой.

— Боже, — забормотал он, — как все нескладно получилось.

Я недоверчиво уставился на него.

— Правда, Рич! Не знаю даже, как загладить свою вину.

— Ты, тупой ублюдок! Ты ведь заранее знал, что произойдет!

— Нет… Ну, вообще-то да, но…

— Ты все спланировал заранее, скотина!

— Это была шутка!

— Шу… — на мгновение я запнулся. Привкус железа и соли во рту вызывал тошноту. — Идиот!

Плечи мистера Дака тяжело опустились.

— Я действительно сожалею о том, что произошло, — грустно сказал он. — Наверное, это была не очень хорошая шутка… Пойду-ка я лучше отсюда.

Он прошел мимо меня и направился к краю скалы, но вместо того чтобы упасть в воду, он поднялся в воздух.

— Ты можешь ответить мне на один вопрос, Рич?

— Что? — раздраженно отозвался я.

— Кого ты собираешься привести с собой обратно?

— Откуда?

— Из мира. Разве вы с Джедом?.. — Мистер Дак остановился, внезапно нахмурившись. Потом он взглянул вниз, на пустое пространство, будто впервые замечая его. — Проклятье! — застонал он и камнем упал в воду.

Я посмотрел за край скалы. Когда рябь исчезла, вода оказалась мутной, и я не мог разглядеть его. Я подождал немного, не вынырнет ли он обратно, но он так и не вынырнул.

ЗА РИСОМ.

Джед.

Джед не дал мне разбудить Этьена и Франсуазу. Они хотели попрощаться со мной перед тем, как мы отправимся в путь, но Джед покачал головой и сказал: «Не нужно». Я стоял над ними спящими, раздумывая, что он имел в виду. Джед разбудил меня пять минут назад, прикрыв мне рот рукой и прошептав «тс-с» мне прямо в ухо, так что его борода коснулась моей щеки. Я подумал, что вот это уж действительно лишнее.

Я решил, что и его нож нам тоже не нужен. Нож появился, когда мы стояли на пляже и готовились плыть к морским скалам, — складной нож с зеленой рукояткой и спрятанным в тефлоновый чехол лезвием.

— Зачем он нам? — спросил я Джеда.

— Это инструмент, — объяснил он с многозначительным видом. Затем подмигнул и, прежде чем войти в воду с зажатым в зубах ножом, добавил: — Зловеще выглядит, да?

До этого похода за рисом Джед оставался для меня загадкой. Мы общались с ним в общем-то в первый день моего появления на острове, когда Джед сопровождал нас троих в лагерь от водопада. После этого мы с ним практически не разговаривали. Иногда я видел его по вечерам — не раньше, потому что он возвращался в лагерь поздно, — и наши разговоры всегда были очень коротки. Такого разговора мне обычно достаточно, чтобы составить мнение о человеке. Я быстро даю человеку оценку, часто совершенно неправильную, и потом неотступно придерживаюсь ее. Но для Джеда я сделал исключение и оставил вопрос открытым. Причиной тому были противоречивые черты его характера. Грязнуле Джед нравился, а Кити считал, что он козел.

— Сидели мы как-то на пляже, — рассказывал мне Кити, сморщив лоб от раздражения, — и из джунглей донесся звук. Вроде кокос упал с пальмы. Треск. Джед напрягся и бросил короткий взгляд через плечо, как будто был хорошо тренированным командос. Как будто не мог справиться со своими рефлексами.

Я кивнул:

— Он хотел, чтобы ты обратил на это внимание.

— Точно. Хотел, чтобы мы поняли, что он чертовски бдителен. — Кити рассмеялся, покачал головой, а затем перешел к своим привычным сетованиям на проклятую работу на огороде.

Но Джеда уважал Грязнуля. Иногда поздно ночью я выходил в туалет и видел, что они еще не спят, сидят возле хижины-кухни и балдеют от похищенной с поля травы. А если Грязнуля уважал Джеда, значит, он не мог быть таким уж плохим.

В морских скалах было три пещеры. Одна их них находилась у основания неровной расщелины возле коралловых рифов, другая была примерно в двухстах метрах справа, а третья — примерно в пятидесяти метрах слева. Именно к ней мы и направились.

Это был впечатляющий заплыв. От прохладной воды утренний туман в моей голове полностью рассеялся. Большую часть времени я находился под водой, наблюдая за бросавшимися в сторону рыбинами и размышляя, которые из них попадут к нам сегодня на ланч. Странно, что в лагуне всегда было такое множество рыбы. Мы вылавливали штук по тридцать в день, но количество рыбы все не уменьшалось.

Когда мы добрались до пещеры, над горизонтом уже пылала заря. Мы пока не могли увидеть солнца: восток закрывало кольцо из огибавших лагуну скал, но небо уже посветлело.

— Ты знаешь это место? — спросил меня Джед.

— Я видел его во время работы.

— Но никогда не бывал в самих пещерах.

— Нет. Я как-то доплыл до коралловых рифов и увидел там пещеру… прямо под расщелиной.

— Но никогда не бывал в самих пещерах, — повторил он.

— Нет.

Он с укоризной посмотрел на меня:

— А должен бы… Есть золотое правило: первое, что нужно сделать, когда попадаешь в какое-то место, — это узнать, каким образом ты можешь из него выбраться. Эти сквозные пещеры — единственный выход из лагуны.

Я пожал плечами:

— Понятно… Вот как ты перебираешься через водопад!

— Посмотри сюда. — Он вошел в пещеру и показал куда-то прямо вверх. Удивительная вещь: в темноте я увидел в вышине голубой кружок неба размером с кулак. Когда мои глаза привыкли к скудному свету, я разглядел висевшую в «трубе» веревку.

— Это дымоход. Можно выбраться по нему наверх без веревки, но с ней легче.

— А потом можно пробраться по скалам обратно к острову.

— Точно. Хочешь попробовать?

— Конечно, — не задумываясь, ответил я. Я понял, что он испытывает меня.

Джед поднял брови:

— Ага. А ты авантюрист. Я привел тебя сюда с другой целью.

Его слова вызвали у меня раздражение:

— Я нашел это место, и что такого в том, чтобы подняться по…

Он перебил меня:

— А может быть, это место нашло тебя. — Он посмотрел на меня искоса. Затем неожиданно улыбнулся. — Я пошутил, Ричард. Извини. У нас сейчас просто нет времени. Путешествие займет не меньше четырех часов.

Я взглянул на часы. Было уже почти семь.

— Значит, наше расчетное время прибытия — одиннадцать ноль-ноль.

— Одиннадцать ноль-ноль. — Он хмыкнул, похлопал меня по руке и заговорил с американским акцентом. — Расчетное время прибытия… Знаешь, а ты мне нравишься.

Кити познакомился с Сэл и Багзом в Чианграе. Они вместе нелегально пересекли бирманскую границу, а потом Сэл спросила его, не хочет ли он попасть в рай.

Грегорио познакомился с Даффи на Суматре. Грегорио там избили и ограбили, и когда Даффи повстречал его, он пытался добраться автостопом до Джакарты, чтобы обратиться в испанское посольство. Даффи предложил ему денег, чтобы он смог попасть на Яву. Грегорио с неохотой принял его предложение, потому что видел, что Даффи и сам нуждается в деньгах. Еще Даффи обронил: «Да пошла эта Ява…» И рассказал ему о пляже.

Сэл познакомилась с Эллой во время восемнадцатичасового путешествия на автобусе. У Эллы был с собой триктрак.

Даффи услышал, как Кэсси спрашивала работу в одном из баров на Патпонге.

Грязнуля приготовил Багзу обед из шести блюд на плавучем доме в Сринагаре. Обед начинался с горячего кокосового супа и заканчивался манговым «СПЛИТОМ».

Моше схватил манильского карманника, пытавшегося разрезать рюкзак Даффи.

Багз работал вместе с Жаном на винограднике в Бленеме в Новой Зеландии.

Джед…

Джед просто пришел в лагерь. Спрыгнул с водопада и появился в лагере с холщовой дорожной сумкой и с зажатой под мышкой промокшей охапкой травки.

Кити рассказывал, что обитателей лагеря мгновенно охватила паника. Он пришел один? Как он узнал о пляже? Может, еще кто-нибудь прибудет вслед за ним? Все суетились и нервничали. Потом появились Сэл, Багз и Даффи. Они отвели Джеда в дом для беседы, а остальные ждали у входа. Обитатели лагеря слышали, как орал Даффи, а Багз пытался его успокоить.

Скалы были метров тридцать толщиной, но за ними нельзя было увидеть открытого моря, так как неподалеку от входа свод пещеры уходил под воду. Меня не слишком радовала перспектива плыть в потемках, но Джед ободрял меня, уверяя, что свод вскоре поднимается из воды снова.

— Пустячное дело, — сказал он. — Ты и опомниться не успеешь, как снова окажешься наверху.

— Неужели?

— Да. Сейчас отлив, поэтому нам нужно будет проплыть лишь половину пещеры. Во время прилива приходится переплывать всю пещеру, но и это не проблема. — Он сделал глубокий вдох и скользнул вниз, оставив меня одного.

Я с минуту помедлил, болтая в воде ногами и прислушиваясь к разносившемуся вдоль скалистых стен пещеры эху. Ступни и голени замерзли, и места, где ощущался холод, начала сводить судорога, напомнившая мне об игре в открытом море на Самуе.

— Значит, считаешь меня авантюристом, — громко сказал я.

Он, наверное, пошутил, чтобы подзадорить меня, и, похоже, его шутка сработала. В ответ на мои слова раздалось такое сильное эхо, что чернильная вода показалась мне менее страшной по сравнению с перспективой задержаться здесь.

Джед работал в бригаде плотников первые шесть дней. Потом он был отозван и стал выполнять «задания», как выразился Кити, наверху, за водопадом.

Сначала в лагере об этом судачили. Люди считали, что он должен трудиться, и были раздражены тем, что Сэл, Багз и Даффи отказываются объяснить, почему ему позволено действовать самостоятельно. Но шло время, и по мере того, как лицо Джеда становилось для них все более привычным, вопросы отпадали. Главное, что вслед за ним в лагере больше никто не появился (а этого как раз все и опасались) и что он постоянно приносил марихуану, в которой прежде был недостаток.

Кити создал на этот счет целую теорию. Поскольку в лагерь Джеда никто не приглашал, он считался темной личностью, и поэтому, реши он уйти, тайна лагеря оказалась бы под угрозой раскрытия. Когда Сэл поняла, что Джед — любитель выполнять задания, она поручила ему их, чтобы он был доволен.

Я счел эту теорию сомнительной. Чем бы там Джед ни занимался, он делал то, что хотела Сэл. Дипломатические ухищрения были здесь ни при чем.

Против обыкновения я закрыл глаза, когда плыл и нащупывал свод пещеры вытянутыми руками, работая одними ногами. Я полагал, что каждый удар ногами означает метр позади, и внимательно считал гребки, чтобы сохранить чувство расстояния. Когда я досчитал до десяти, я встревожился. Боль в легких усиливалась, а ведь Джед уверял меня, что плавание под водой займет не более сорока секунд. Досчитав до пятнадцати, я понял, что должен решить — не возвратиться ли обратно. Я наметил предел — еще три удара, и тут кончики моих пальцев очутились на поверхности воды.

Вдохнув воздуха, я сразу осознал: что-то не так. Воздух был зловонным, настолько отвратительным, что, несмотря на острую нехватку кислорода, после нескольких прерывистых вдохов я стал давиться им. Подчиняясь инстинкту, я тупо огляделся по сторонам, но мрак был полным, так что в двух-трех сантиметрах от лица я не мог разглядеть даже собственных пальцев.

— Джед! — крикнул я.

Мне не откликнулось даже эхо.

Я вытянул руку вверх, и она глубоко погрузилась во что-то влажное, с затвердевшими завитками, которые вцепились мне в кожу. Я ощутил прилив адреналина во всем теле и отдернул руку.

— Это же морские водоросли, — прошептал я после того, как бешеный стук сердца перестал отдавать в ушах. Водоросли, облепившие скалы, поглощали все звуки.

Меня затошнило. Я рыгнул, и у меня началась рвота.

— Джед…

Спасая себя.

Рвота продолжалась несколько минут. Каждый раз при сокращении желудка я сгибался, и меня рвало, когда голова погружалась в воду. Затем я должен был быстро выпрямиться, чтобы успеть набрать воздуха в легкие перед следующим приступом. Наконец рвота прекратилась, хотя я ощутил еще три позыва, прежде чем желудок признал, что он пуст. В темноте, распластавшись на воде среди аминокислот, я раздумывал, что делать дальше.

Первой моей мыслью было продолжить плавание по туннелю. Я предположил, что слишком рано выплыл на поверхность, введенный в заблуждение воздушным карманом, до которого не добрался прилив. Но легче сказать, чем сделать. Пока меня рвало, я повернулся никак не меньше двадцати раз и сейчас уже совершенно перестал ориентироваться. Тогда я решил сначала выяснить размеры воздушного кармана. Уж это, по крайней мере, я был в состоянии сделать. Собравшись с духом, я снова вытянул руку вверх и погрузил ее в водоросли. Меня передернуло, но на этот раз я не убрал руку и сквозь растительную слизь ощутил у себя над головой, на расстоянии вытянутой руки, скалу.

Спустя несколько минут напряженного обшаривания я уже имел точный мысленный образ того места, где находился. Карман был метра два в ширину и метра три в длину. С одной стороны располагался узкий выступ, впрочем, достаточно большой, чтобы на нем можно было усесться, с других сторон продолжающие каменный свод стены отвесно спускались в воду. Здесь мысленный образ уже терял свою отчетливость. Исследуя скалы руками и ногами, я обнаружил четыре туннеля, ведущие в глубь скалы, но определить под водой, сколько их всего, было нелегко. Их могло быть и больше.

Открытие оказалось не из приятных. Если бы туннелей было всего два, то, поплыв в любом направлении, я очутился бы либо в лагуне, либо в океане. Но эти другие туннели могли вести в никуда. Я рисковал очутиться в лабиринте.

— Два из четырех, — услышал я собственное бормотание. — Один из двух. Пятьдесят на пятьдесят. — Да какая разница, как сказать. Мои шансы были невелики.

У меня был выбор — оставаться на месте в надежде на то, что Джед разыщет меня, но выбор не внушал оптимизма. Я чувствовал, что если останусь ждать Джеда в глубокой темноте, плавая туда-сюда в своей собственной блевотине, мне придет конец, ведь неизвестно, долго ли еще я протяну, прежде чем придется дышать лишь двуокисью углерода. Эта мысль вызывала у меня особенный страх. Я видел себя лежащим на небольшом выступе и постепенно погружающимся в зловещий сон.

Примерно с минуту я хранил относительное спокойствие, болтая в воде ногами и перебирая различные варианты. Затем меня охватила паника. Я начал бешено метаться по воде, натыкаясь на стены, задыхаясь и скуля. Я хватался за растущие над головой водоросли и отрывал их от скалы большими пучками. Сделав рывок, я поранил о выступ локоть и почувствовал, что разодрал кожу, что по руке потекла горячая кровь. Я заорал:

— Помогите!

Голос зазвучал жалобно, как будто я плакал. Это был такой ошеломляющий звук, что на мгновение я замолчал. В следующее мгновение мой страх пересилила неожиданная волна отвращения. Не обращая внимания на вонь, я сделал глубокий вдох и нырнул. Теперь я уже не считал гребки и не пробирался на ощупь. Я повернул в первый попавшийся туннель и изо всех сил поплыл вперед.

Список.

Мне пришлось нелегко. Руки и ноги больно ударялись о стены туннеля, давило грудь — что-то размером с грейпфрут рвалось вон, поднимаясь к горлу. Примерно секунд через пятьдесят в темноте появился красный свет. Это значит, что я умираю, сказал я себе, когда свет стал ярче, а «грейпфрут» добрался до моего адамова яблока. В середине красного проступило пятно посветлее. Оно было желтым, но я ждал, что оно сделается белым. Я вспоминал телепередачу о том, как умирающие видят свет в конце туннеля, когда погибают клетки мозга. Неожиданно сдавшись, я почувствовал, что мои удары ослабели. Мощный брасс превратился в беспорядочные гребки «по-собачьи» под водой. Ощутив, как скала царапает живот, я вообще перестал соображать, куда двигаюсь — вниз или вверх.

Сказать, что я разозлился — это значит мягко выразиться, но я не смогу лучше описать свое состояние. Думаю, что отчасти мой разум, несмотря на смятение, возмущался тем, что ошибся в теории насчет мгновения «до» в видеоиграх. Я не пришел в ярость и не боролся вопреки прежним представлениям о том, как поведу себя в подобном случае. Я просто исчезал. Возмущение породило новый всплеск энергии, и с ним пришло осознание того, что красный свет еще не означает смерть. Это мог быть обычный свет, солнечный свет, проникавший под воду и сквозь мои плотно сомкнутые веки. Буквально из последних сил я сделал еще один сильный гребок.

Я очутился прямо посреди яркого света и свежего воздуха. Я заморгал, привыкая к свету, и, тяжело дыша, как пронзенная острогой рыба, постепенно разглядел Джеда. Он сидел на скале. Возле него лежала длинная лодка такого же, как и море, голубовато-зеленого цвета.

— Эй, — произнес он, даже не обернувшись, — ты что-то уж очень долго.

Сначала я не мог ответить ему, потому что жадно вдыхал свежий воздух.

— Ты целую вечность проторчал в пещере. Что ты там делал?

— Тонул, — смог наконец ответить я.

— Да? Ты разбираешься в двигателях? Я вот пытался завести, но не получается.

Я поплыл к нему и попробовал взобраться на скалу, но был слишком слаб и соскользнул обратно в воду.

— Разве ты не слышал, как я кричал? — тяжело дыша, спросил я.

— Нет. — Он начал рассеянно водить лезвием ножа по бороде, как будто брился. — Так, ясно, что горючего достаточно, потому что бачок полный, и шведы говорили, что двигатель у них еще недавно работал.

— Джед! Я застрял в каком-то воздушном кармане, в котором было больше туннелей, чем… — Я не мог представить себе ничего такого с большим количеством туннелей. — Я чуть не утонул!

Джед впервые взглянул на меня.

— Воздушный карман? — спросил он, опуская нож. — Ты уверен?

— Конечно, я абсолютно уверен.

— Где он?

— Откуда я знаю? Где-то там… внутри. — Я повернулся к темному зеву пещеры, и меня пробрала дрожь.

Джед нахмурился:

— Ну… это довольно странно. Я сотни раз переплывал проем и никогда не натыкался ни на какой воздушный карман.

— Думаешь, я вру?

— Да нет… Ты сказал, там было несколько туннелей?

— Минимум четыре. Я обнаружил их на ощупь, но не знал, по какому из них нужно плыть. Это был кошмар.

— Должно быть, ты немного отклонился вниз от главного коридора. Черт возьми, Ричард, мне на самом деле очень жаль. Честное слово, даже не знаю, как такое могло случиться. Я столько раз переплывал проем, что уже автоматически следую по одному и тому же маршруту. — Он выглядел раздосадованным. — Удивительно. Все с пляжа переплывали эту пещеру, и никто никогда не сбивался с курса.

Я вздохнул:

— Такой уж я везучий.

— Да, не повезло тебе. — Он протянул руку и помог мне взобраться на скалу.

— Я мог помереть.

Джед кивнул:

— Мог. Мне очень жаль.

Мой внутренний голос говорил, что мне следует вспылить, но я не видел в случившемся ничего такого, из-за чего я должен был вспылить. Вместо этого я лег на спину и принялся рассматривать облака. Серебристое пятнышко в небе оставляло за собой инверсионный след, и я представил себе, как люди смотрят в иллюминаторы, видят Сиамский залив и пытаются догадаться, что происходит на островах внизу. Я был уверен, что один-два человека смотрят на мой остров.

Они и через миллион лет не догадаются, что здесь происходит. При мысли об этом на моем лице появилась идиотская улыбка.

Джед заговорил, вернув меня тем самым с небес на землю:

— От тебя несет блевотиной.

— Пришлось в ней поплавать, — ответил я.

— И у тебя кровоточит локоть.

Я опустил глаза и сразу же почувствовал, как жжет руку.

— Господи! Я развалина.

— Нет. — Джед покачал головой. — Это лодка вот развалина.

Лодка была примерно шесть метров в длину и метр двадцать в ширину, всего с одним бамбуковым утлегарем на правом борту. Сама она лежала на левом борту у скалы, привязанная и защищенная от волн рядом буферов из туго скрученных пальмовых листьев. Ее также защищала и укрывала своеобразная мини-гавань, образуемая входом в пещеру.

В лодке лежали рыболовные снасти шведов. У них были более длинные остроги, а еще у них имелась сеть, с завистью отметил я. В лагуне сеть нам не требовалась, но все равно было бы хорошо ее иметь. У них также была леска и крючки, что объясняло, почему они всегда ловили самую крупную рыбу.

Не обращая внимания на слова Джеда, я сразу же принялся за лодку. Мне понравилась ее типичная для Юго-Восточной Азии форма, раскрашенные завитушки на носу, сильный запах масла и пропитавшегося солью дерева. Больше всего меня радовал факт, что все это было мне хорошо знакомо, поскольку я уже имел дело с лодками во время путешествий на острова в других странах. Я обрадовался нахлынувшим на меня воспоминаниям, тому, что мог истосковаться по столь экзотическим вещам.

Коллекционирование воспоминаний или опыта было основной целью всех моих путешествий с самого начала. Я занимался этим точно так же, как кто-то другой коллекционирует марки, всегда имея при себе мысленный список того, что я еще хотел увидеть и сделать. Большая часть списка выглядела довольно банально. Я хотел увидеть Тадж-Махал, Боробудур, рисовые террасы в районе Багио, храм Ангкорват. Менее, а может быть, и более банальным было стремление увидеть проявления крайней бедности. Я считал это необходимым опытом для любого, кто хочет казаться мудрым и интересным.

Нищету, естественно, я прежде всего отметил галочкой в этом списке. Затем я перешел к более непонятным вещам. Находиться в гуще мятежа в облаке слезоточивого газа и прислушиваться к яростным выстрелам — вот какое желание неотступно преследовало меня.

Еще одним пунктом в списке было повстречаться со смертью. Лет в восемнадцать я побывал в Гонконге, где познакомился со старым азиатом, рабочим, который мне рассказал, как его держали под прицелом винтовки во Вьетнаме. История заканчивалась тем, что к его груди приставили винтовку и объявили, что сейчас расстреляют. «Самое забавное при встрече лицом к лицу со смертью, — говорил он, — это отсутствие страха. Скорее, ты спокоен. Ты в ожидании, конечно же, но спокоен».

Я энергично кивал. Я соглашался с ним не на основе собственного опыта. Просто я был настолько возбужден, что мог только кивать.

Поля с марихуаной однозначно подходили под впечатления этой категории, точно так же как и воздушный карман. С единственной поправкой: я не мог сказать, что пребывал в ожидании (само собой разумеется!), но хранил спокойствие. Когда-нибудь в будущем я обязательно восполню это упущение.

Через двадцать минут я уже был готов к отплытию.

— Все в порядке, — сказал я, садясь. — Давай запустим двигатель.

— Двигатель накрылся. Ты не сможешь запустить его. Думаю, нам нужно вернуться в лагерь и попросить шведов покопаться в нем.

— Я уверен, что смогу его запустить. Мне часто доводилось путешествовать на таких лодках.

Джед с сомнением посмотрел на меня, но жестом пригласил попробовать.

Я заполз в лодку, проскользнул к корме и, к своей радости, узнал тип двигателя. Он запускался так же, как и газонокосилка, — посредством намотанной на маховик веревки, за которую нужно было сильно дернуть. Более внимательный осмотр помог обнаружить на одном конце веревки узел и выемку на колесике, в которую должен был попасть узел.

— Я пробовал сделать это раз пятьдесят, — пробормотал Джед, когда я поместил узел как надо.

— Во всем нужна сноровка, — ответил я с наигранной бодростью. — Сначала нужно медленно потянуть за веревку, а затем резко дернуть ее.

— Да?

Когда все было готово к пуску, я в последний раз осмотрел двигатель. Ничего особенного я в нем не искал, но хотел, чтобы возникло впечатление, будто ищу. Мои старания были вознаграждены. Я увидел небольшой, едва заметный под слоями масла и грязи металлический переключатель, под которым было написано «on/off». Я бросил взгляд назад через плечо и перевел переключатель в нужное положение.

— Поехали! — заорал я и дернул за веревку. Двигатель взревел, оживая, и завелся с полуоборота.

Дальше на запад.

С того самого момента как мы, окутанные облаком бензиновых паров, с шумом выплыли из нашей мини-гавани, у меня появилось сильное желание попасть на Пханган. Хотя мне и говорили, что его лучшие времена остались в прошлом, Хатрин по-прежнему имел легендарную репутацию. Как в случае с улицей Патпонг и с опиумными маршрутами в «Золотом треугольнике», мне хотелось разобраться, откуда пошла его слава. Кроме того, я был рад, что делаю что-то очень нужное для обитателей пляжа. Я знал, что Сэл оценила мою инициативу поучаствовать в столь непопулярном деле, и чувствовал, что выполняю сейчас серьезную и важную задачу.

Впрочем, через час, по мере того как очертания Пхангана становились все отчетливее на горизонте, мое острое желание сменилось беспокойством. Примерно то же чувство я испытывал, стоя под водопадом. Неожиданно для себя я понял, что встреча с миром означает возвращение всех тех вещей, которые я так старался забыть. Я не слишком ясно представлял себе, что это за вещи, потому что уже забыл их, но твердо знал, что не хочу, чтобы мне о них напомнили. Хотя мы не могли разговаривать из-за шума двигателя, я догадывался, что Джеда одолевают похожие мысли. Он сидел неподвижно, насколько это позволяла качка, держа одной рукой румпель, и смотрел, не отрываясь, на лежащий впереди остров.

Я сунул руку в карман шорт за сигаретами. Я взял с собой новую пачку, — надеясь, что, раз она запечатана, вода в нее не проникнет, — а также коробок спичек. Они лежали в пластмассовой коробочке из-под фотопленки, которую Кити использовал для того, чтобы его ризла не промокала. «Это самое ценное, что у меня есть, — сказал он, прежде чем отдать мне коробочку. — Береги ее как зеницу ока». «Можешь на меня положиться», — со всей серьезностью ответил я, представив трехчасовое путешествие на лодке без никотина.

Зажечь сигарету оказалось совсем не легко, так как спички были дрянного местного производства, и они ломались, если их слишком сильно чиркнуть о коробок. Подобным образом сломались первые три спички, а следующие четыре погасли на ветру. У меня с собой было только десять штук, и я уже начал терять терпение, когда наконец смог зажечь сигарету. Джед тоже взял сигарету и прикурил от моей, а потом мы стали вновь глазеть на Пханган. Между голубым и зеленым цветом теперь виднелась полоска белого песка.

Чтобы отвлечься от мыслей о мире, я начал думать о Франсуазе. Несколько дней назад мы с Этьеном устроили возле коралловых рифов соревнование по нырянию, заключавшееся в том, чтобы поднимать как можно меньше брызг во время прыжка. Когда мы попросили Франсуазу быть нашим судьей, она понаблюдала за нами, а затем, пожав плечами, сказала: «Вы оба очень хорошо ныряете». Этьен удивился. «Да, — произнес он с деланным безразличием. — Но ведь кто-то ныряет лучше?» Франсуаза снова пожала плечами. «Что я могу сказать? — засмеялась она. — Ну правда, вы одинаково хорошо ныряете». Потом она по очереди поцеловала нас в щеку.

Меня тоже удивило ее поведение. Дело в том, что Этьен нырял намного лучше меня. У меня не было и тени сомнения на этот счет. Этьен без труда нырял спиной назад, лебедем, делал прыжок согнувшись и разные странные выверты без названия — в общем, все что угодно. Я же мог лишь выполнять прыжок спиной назад, сопровождаемый сильным судорожным рывком, который, как правило, ставил меня обратно на ноги. Что же касается вхождения в воду без брызг, то Этьен входил прямо, как бамбуковая острога. Мне не нужно было видеть себя со стороны, чтобы убедиться в том, что я, ныряя, напоминал ствол дерева с ветвями и всем прочим.

Поэтому когда Франсуаза сказала, что мы оба хорошо ныряем, она соврала. Это было смешное вранье. Не злонамеренное, а, по-видимому, вранье дипломатичное, однако оно озадачило меня, и я никак не мог понять его причину.

— Дальше… на… запад, — услышал я сквозь шум мотора. Джед кричал мне, отрывая меня от грез.

Я оглянулся и приложил руку к уху.

— Что? — тоже крикнул я.

— Я взял курс на запад! Там более открытый берег для причаливания! Меньше хижин на пляже.

Я поднял в воздух большой палец и повернулся обратно к носу лодки. Пока я думал о Франсуазе, Пханган значительно приблизился. Я уже различал стволы и листья кокосовых пальм и полуденные тени под ними.

Возвращение.

Когда до берега было примерно метров сто, Джед выключил мотор, и мы проплыли оставшееся расстояние на веслах. Мы хотели походить на настоящих путешественников, но напрасно мы тревожились. Участок побережья, к которому мы причалили, был совершенно пуст, если не считать нескольких обветшалых пляжных домиков, в которых, похоже, уже давно никто не жил.

Мы выпрыгнули из лодки и начали выбираться на прибрежный песок, таща за собой лодку за утлегарь.

— Мы оставим лодку здесь? — спросил я, когда мы вышли из воды.

— Нет, мы должны ее спрятать. — Джед указал на прибрежные деревья. — Может быть, вон там. Сходи и посмотри, что это за место. Убедись, что эта местность такая же пустынная, какой кажется.

— О'кей.

Я было припустил трусцой по пляжу, но потом почти сразу же перешел на шаг. Мой вестибулярный аппарат действовал так, будто я по-прежнему находился в море, и меня шатало из стороны в сторону, как пьяного. Это быстро прошло, но на минуту-другую мне пришлось сосредоточиться, чтобы не упасть.

Неподалеку от того места, куда мы только что причалили, я обнаружил две пальмы, которые стояли достаточно далеко друг от друга, чтобы между ними поместился утлегарь, и в то же время достаточно близко, чтобы не бросаться в глаза. Между деревьями рос куст с большим лиственным шатром, способным укрыть под собой лодку, особенно если бы мы добавили еще несколько веток. Ближайшие из видавших виды пляжных домиков находились более чем в полусотне метров от пальм.

— Место вроде бы подходящее, — крикнул я Джеду.

— Хорошо. Тогда помоги.

Все было бы гораздо проще, если бы с нами был еще один человек. Из-за двигателя нам пришлось взяться за корму, — мы должны были следить за тем, чтобы винт оставался над землей, иначе он бы сломался, и поэтому нос лодки все время норовил ускользнуть от нас. Волочить ее по песку было довольно трудным делом, но протащить лодку по небольшой полоске, заросшей травой, — вот это был уже настоящий кошмар. Пришлось подвигать лодку короткими изматывающими рывками, преодолевая за раз не больше тридцати сантиметров.

— Сущий ад, — задыхаясь, проговорил я, после того как лодка в двадцатый раз сползла от линии деревьев. — Это всегда так тяжело?

— Что именно?

— Плавать за рисом.

— Естественно, — ответил Джед, смахивая с бороды пот. Целый поток маслянистых капель стекал по его запястью и капал с локтя. — Почему, по-твоему, никто не хочет этим заниматься?

В конце концов нам удалось затащить лодку между деревьев и спрятать ее в кустарнике. После того как мы замаскировали лодку, ее уже совсем никто не увидел бы, разве только подошел бы к деревьям вплотную. Мы даже забеспокоились, что сами не сможем сразу найти ее по возвращении, и пометили это место, воткнув в песок рогатину.

Мы совершенно выбились из сил, но нас утешали две вещи. Во-первых, нам будет легче поставить лодку обратно на воду, поскольку на обратном пути нас ждет спуск и океан — более доступная цель, чем участок между двумя пальмами. Во-вторых, после того как мы доберемся до Хатрина, у нас будет великолепный обед.

Мы отправились в хорошем расположении духа, оживленно обсуждая, какие напитки закажем и что лучше — «Спрайт» или «Кока-кола». Джед первым увидел какую-то парочку, но мы уже ушли довольно далеко от лодки и поэтому не слишком обеспокоились. Когда мы проходили мимо них, я посмотрел им прямо в глаза, но только для того, чтобы улыбнуться им, если они поздороваются с нами.

Они не поздоровались. Они уставились в землю, и по выражению их лиц я понял, что они, как и я несколько раньше, пытаются сосредоточиться на ходьбе.

— Видал? — спросил я, когда мы отошли от них достаточно далеко, чтобы они уже не могли нас услышать. — Балдеют от ланча.

— Жидкого ланча.

— Порошкового ланча.

Джед кивнул, хорошенько откашлялся и сплюнул на песок:

— Проклятые отморозки.

Через час мы уже шли мимо стоявших рядами обитаемых пляжных домиков и с трудом протискивались между загоравшими и игравшими во фризби людьми. Я удивился, что на нас никто не обращает внимания. Все казались мне настолько странными, что я не мог поверить, что тоже, в свою очередь, не произвожу на них странного впечатления.

— Давай-ка поедим, — предложил Джед, когда мы прошли примерно половину Хатрина. Мы направились к ближайшему кафе и заняли свободный столик. Джед углубился в меню, а я по-прежнему дивился окружающей обстановке. Было странным ощущать под ногами бетон и сидеть на пластмассовом стуле. Это был обычный стул — такой же, на каком я сидел в школе: изогнутое сиденье, дырка в спинке, V-образные металлические ножки, — но я счел его крайне неудобным. Я никак не мог занять на нем правильное положение. Я либо разваливался в нем, либо сидел на краю — то и другое было бессмысленно.

— Как, черт возьми, тебе это удается? — пробормотал я.

Джед оторвался от меню.

— Кажется, я разучился сидеть.

Он засмеялся:

— Действует на мозги, а?

— Это точно.

— А как насчет твоего отражения?

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты в последний раз видел свое отражение?

Я пожал плечами. К стене душевой хижины, снаружи, было прикреплено зеркальце из косметички. Мужчины пользовались им во время бритья, но оно показывало лишь крошечную часть лица. Если не считать этого, я не видел себя в зеркале с тех пор, как покинул Самуй.

— Тут есть раковина и зеркало. Сходи — посмотри на себя. Ты поразишься.

Неожиданно забеспокоившись, я нахмурился:

— Почему? Разве с моим лицом что-то не так?

— Да нет. Просто сходи и посмотри. Тогда поймешь, в чем дело.

Я действительно испытал настоящий шок. Из зеркала на меня смотрел совершенно незнакомый человек. Моя кожа стала темнее, чем я мог себе вообразить; солнце высветлило мои черные волосы, и они приобрели коричневый оттенок, к тому же стали виться, а зубы сделались такими ослепительно белыми, что кроме них, я ничего не видел на лице. Вдобавок к этому я постарел и выглядел на все двадцать шесть — двадцать семь, а на носу у меня появилось несколько веснушек. Веснушки особенно потрясли меня. Раньше у меня их никогда не было. Я пялился на свое отражение добрых минут пять, не в силах сдвинуться с места. Я бы глазел на него целый час, если бы Джед не позвал меня обратно за столик, чтобы заказать еду.

— Ну как тебе? — спросил он, когда я с идиотской улыбкой на лице подходил к нему.

— Действительно потрясающе. А почему бы и тебе не посмотреться в зеркало? Замечательное зрелище.

— Нет… Я уже не видел себя шесть месяцев. Я жду момента, когда мое отражение повергнет меня в полный ужас.

— Шесть месяцев!

— Ага. А может быть, и больше. — Он бросил мне меню. — Ну давай. Чего закажешь? Лично я умираю с голоду.

Я просмотрел огромный список, задержавшись вначале на банановых блинчиках, но потом передумал.

— Наверное, я возьму пару чизбургеров.

— Чизбургеры. Что-нибудь еще?

— Гм… Ладно. Цыпленок под соусом с лапшой. В конце концов, мы находимся в Таиланде.

Джед встал и оглянулся через плечо на людей, загоравших на пляже.

— Согласен, — сухо произнес он и пошел делать заказ.

Ожидая, когда нам принесут еду, мы смотрели телевизор. В противоположном конце кафе было видео, и по нему крутили «Список Шиндлера». Шиндлер ехал на лошади по опустевшему гетто и заметил маленькую девочку в красном пальто.

— Как тебе ее пальто? — спросил Джед, потягивая «Кока-колу».

Я пил «Спрайт».

— А что в нем такого?

— Как ты думаешь, не подкрасили ли его на пленке кисточкой?

— В каждом кадре? Как в мультике?

— Да.

— Вряд ли. Они, наверное, сделали это при помощи компьютера, как в «Парке Юрского периода».

— А-а. — Джед осушил свою бутылку и причмокнул губами. — Вот это вещь!

Я недоуменно посмотрел на него:

— «Список Шиндлера»?

— Ты не въехал. «Кока-кола».

Приготовление еды заняло, по-видимому, целую вечность, потому что когда ее принесли, Шиндлер снова глядел на красное пальто. Если вы смотрели фильм, то знаете, что между этими двумя появлениями красного пальто проходит не меньше часа. А то и больше. К счастью, я обнаружил в кафе старый игральный автомат «Космические пришельцы», поэтому ожидание не было для меня тягостным.

Кампучия.

Джед предоставил мне право выбора. Я мог пойти с ним за рисом или остаться на пляже и встретиться с ним позже. Он не слишком нуждался в моей помощи, поэтому я решил остаться. В любом случае, мне нужно было сделать свои покупки. Мне хотелось пополнить свой запас сигарет и найти батарейки для «Геймбоя» Кити.

В одном из кафе Хатрина я обнаружил магазинчик — или, точнее говоря, стеклянный прилавок с кое-какими товарами. После покупки батареек и сигарет обнаружилось, что у меня еще осталось много денег на подарки.

Прежде всего я купил мыла для Грязнули. Это было нелегким делом, потому что в магазине продавалось несколько разновидностей мыла западного производства и несколько разновидностей местного мыла, но не было такого, каким пользовался Грязнуля. Я перебирал куски, прежде чем нашел одно мыло под названием «Люксум». На нем было написано, что это «мыло, обогащенное ценными компонентами, а к тому же душистое». Слова «к тому же» обратили на себя мое внимание, а слово «душистое» взяло в плен. Я знал, как это важно для Грязнули.

Затем я накупил целую кучу лезвий, которыми предполагал поделиться с Этьеном, Грегорио и Кити. Еще я купил тюбик пасты «Колгейт» для Франсуазы. Зубную пасту на пляже никто не употреблял: у нас было десять зубных щеток, находившихся в общем пользовании, хотя многие обитатели лагеря каждое утро просто жевали прутик. Франсуаза не имела ничего против общей зубной щетки, но тосковала по зубной пасте, поэтому я знал, что подарок ей понравится.

Следующей моей покупкой стали несколько пакетиков карамели — мне не хотелось, чтобы кто-то остался с пустыми руками, — и, наконец, я купил шорты. Мои уже совсем изорвались, и я считал, что они протянут максимум месяц-два.

Когда я покончил со всеми покупками, делать мне было больше нечего. У меня была еще одна бутылка «Спрайта», с которой я быстро расправился, поэтому я решил убить время, пройдясь по Хатрину. Но пройдя всего несколько сотен метров, я изменил свое намерение. Вокруг теснились только пляжные домики — смотреть было не на что. И я уселся на песок и принялся болтать ногами в воде, представляя удовольствие, с которым будут принимать на пляже мои подарки. В моей голове возникла сцена в духе «Астерикса»: по возвращении путешественники попадают на грандиозный пир. У нас не будет кабаньих туш и галльского вина, но будет много травки и более чем достаточно риса.

— Сайгон, — произнес мужской голос, и я очнулся от своей грезы. — Настоящее сумасшествие.

— Похоже на то, — сказал другой голос, женский.

— Мы жили там два месяца. Место напоминает Бангкок лет эдак с десять назад. Может быть, там было даже лучше.

Я оглянулся и увидел четырех человек, загоравших на песке. Это были две девушки-англичанки и два парня-австралийца. Все они разговаривали очень громко, так громко, что, казалось, адресовались больше к прохожим, чем друг к другу.

— Да, но если Сайгон — сумасшедшее место, то Кампучия была чертовски нереальной, — сказал второй австралиец, тощий парень с коротко стриженными волосами, длинными баками и крошечной бородкой. — Мы пробыли там шесть недель. Остались бы и дольше, но уже заканчивались деньги. Нужно было возвращаться в Таиланд, чтобы забрать на почте перевод.

— Там хорошо, — согласился первый парень. — Можно было задержаться там на все шесть месяцев.

— Даже на шесть лет.

Я повернулся обратно к морю. Знакомый обмен мнениями, подумал я про себя, и не стоит в него включаться. Но тут я обнаружил, что не в состоянии от него отключиться. Все объяснялось даже не громкостью разговора — меня заинтриговали слова этого парня о Кампучии. Мне стало интересно, не новое ли это название Камбоджи.

Не раздумывая больше ни секунды, я повернулся к ним.

— Эй! — сказал я. — Любопытно, почему вы называете Камбоджу Кампучией?

Все четверо, как по команде, посмотрели на меня.

— Вы говорите о Камбодже, да? — продолжал я.

Второй австралиец покачал головой, но не потому, что был не согласен со мной, — это был отклик человека, который пытался определить, кто я такой.

— Вы говорите о Камбодже, правда? — переспросил я на тот случай, если он не расслышал меня.

— О Кампучии. Я только что оттуда.

Я поднялся и подошел к ним.

— Но кто называет эту страну Кампучией?

— Камбоджийцы.

— Но не кампучийцы же.

Он нахмурился:

— Что ты сказал?

— Мне просто интересно, откуда вы взяли слово «Кампучия»?

— Приятель, — вмешался первый австралиец, — какая разница, что мы называем Кампучией?

— Дело не в этом. Мне просто стало интересно, потому что раньше я думал, что Кампучия — это название, придуманное красными кхмерами. Наверное, я ошибся. Может быть, это старинное название Камбоджи, но…

Я осекся. Неожиданно до меня дошло, что все четверо смотрят на меня, как на сумасшедшего. Я неуверенно улыбнулся:

— Это не важно… Мне просто стало интересно, вот и все… Кампучия… Звучит как-то странно.

Молчание.

Я чувствовал, как мое лицо покрывается краской. Я знал, что совершил какой-то faux pas, но не догадывался, какой именно. С улыбкой отчаяния на лице я попытался яснее изложить свое мнение, но мое смущение и нервозность окончательно испортили дело.

— Я просто сидел здесь, а вы сказали «Кампучия», а я думал, что это название придумали красные кхмеры, но вы еще упомянули старое название Хошимина… Сайгон. Я не провожу параллелей между Вьетконгом и красными кхмерами. Нет, однако…

— Ну и что?

Это был закономерный вопрос! Секунду-другую я обдумывал его, а затем сказал:

— Да вообще-то ничего, по-моему.

— Так чего ж ты пристаешь к нам, приятель?

Я не знал, что ответить. Я неуклюже пожал плечами и повернул обратно, чтобы забрать свою сумку с покупками, а у меня за спиной, я услышал, кто-то из них забормотал: «Еще один лунатик. Никуда не деться от них». От этого комментария мои уши зарделись, а кончики пальцев стало покалывать. Такого со мной не случалось с раннего детства.

Когда я сел на свое прежнее место, то почувствовал себя скверно. Хорошее настроение моментально улетучилось. Я не мог понять, что уж такого я сказал. Я лишь хотел присоединиться к их разговору — что за преступление? Есть пляж и есть мир — провел я решительную черту. Мой пляж, где можно в любое время присоединиться к чьему-либо разговору, и мир, где подобное запрещалось.

Через несколько минут я поднялся, чтобы двинуться дальше. Я обратил внимание, что голоса стали тише, и с тоской подумал, что разговор идет обо мне. Я пошел и вскоре обнаружил уединенную пальму, под которой и расположился. Мы с Джедом условились встретиться в том же кафе, в котором съели ланч, поэтому у меня в запасе было еще несколько часов. Слишком много часов. Ожидание, похоже, превращалось в тяжкое испытание.

Я выкурил подряд две с половиной сигареты. Мне хотелось выкурить три или даже больше, но, куря третью, я раскашлялся на добрых пять минут. Я с неохотой загасил ее и втоптал в песок.

Мое замешательство быстро сменилось раздражением. До этого Хатрин вызывал у меня сдержанное любопытство, но теперь я смотрел на него с ненавистью. Все вокруг было дерьмо: таиландцы улыбались, как акулы, и беззаботный гедонизм был подчеркнуто беззаботным, чтобы казаться правдоподобным. А главное, мой взгляд повсюду замечал признаки упадка. Дух разложения висел над Хатрином, как над загорающими москиты, привлеченные запахом пота и сладковатого лосьона для загара. Серьезные путешественники уже отправились на следующий в цепочке остров, недозревшие путешественники ломали головы, куда же исчезла отсюда вся настоящая жизнь, а орды туристов — те всегда катятся по наезженной колее.

Здесь я впервые осознал подлинную ценность нашего тайного пляжа. При мысли о том, что лагуну постигнет судьба Хатрина, кровь застыла у меня в жилах. Я начал рассматривать загорелые тела вокруг, как будто фотографировал врагов, запоминая образы и накапливая их. Время от времени мимо меня проходили парочки, и до меня долетали обрывки их разговоров.

Я услышал, должно быть, десятка два разных акцентов и языков. Я не понимал большинства из них, но все слова воспринимались как угроза.

Время тянулось, заполненное лишь этими мыслями, поэтому, когда мои веки отяжелели, я позволил им опуститься. Сказались жара и ранний подъем. Дневная сиеста представлялась желанным спасением от мира.

Я провинился.

В восемь часов зазвучала музыка. Это было как нельзя кстати, иначе я проспал бы до полуночи. На пляже одновременно заработали четыре или пять стереосистем, каждая со своим репертуаром. Я отчетливо слышал лишь две из них, расположенные по обе стороны от меня, но казалось, что все раздававшиеся на пляже басы гудят у меня в голове. Выругавшись и стряхнув с глаз сон, я вскочил на ноги и побежал обратно к кафе.

В кафе было уже полно народу, но я сразу же увидел Джеда. Он сидел за тем же самым столиком, за которым мы сидели днем. В руках он держал бутылку пива и выглядел крайне раздраженным.

— Где тебя носило? — сердито спросил он, когда я подсел к нему. — Я уже давно жду тебя.

— Извини, — ответил я. — Я заснул… У меня был неудачный день.

— Да что ты! Держу пари, что с моим и сравнивать нечего.

— Что случилось? Ты что, не достал риса?

— Я достал рис, Ричард. Не беспокойся на этот счет.

Я пристально взглянул на него. В его голосе звучала тревожная нотка угрозы.

— А в чем же тогда дело?

— Вот ты и объясни мне в чем.

— Объяснить тебе?..

— Расскажи-ка о двух янки.

— О двух янки?

Джед сделал большой глоток пива:

— Я слышал, как двое янки говорили о месте под названием «Эдем» в морском парке.

— О черт!

— Они знают тебя, Ричард. Они называли твое имя. И у них была карта. — Его глаза сузились, как будто он еле сдерживал себя. — Карта, Ричард! Они показывали ее немцам! Кто знает, сколько еще народу видело ее?

Я потряс головой. Я еще не проснулся как следует.

— Я совсем забыл, что я…

— Кто они такие?

— Погоди, Джед. Ты не понимаешь. Я ничего не говорил им о пляже. Они сами рассказали мне о нем. Они уже знали о его существовании.

Он со стуком поставил бутылку на стол:

— Кто они?

— Зеф и Сэмми. Я познакомился с ними на Самуе.

— Продолжай.

— Они жили в соседнем домике. Мы провели вместе какое-то время, а вечером перед нашим отправлением на Пхелонг они заговорили о пляже.

— Заговорили первыми?

— Да! Именно.

— И ты нарисовал им карту?

— Нет! Я им ничего не сказал, Джед! Никто из нас ничего не сказал им.

— Откуда же тогда взялась карта?

— На следующее утро… я нарисовал карту и сунул ее им под дверь. — Я вытащил сигарету и попытался зажечь ее. Мои руки сильно дрожали, и я закурил лишь с третьей попытки.

— Зачем?

— Я был сам не свой!

— Ты взял и просто нарисовал им карту? Они же тебя об этом не просили!

— Я не знал, существует ли на самом деле пляж. Мы ведь могли отправиться в никуда. Я должен был рассказать кому-нибудь, куда мы двинемся, — на тот случай, если выйдет промашка.

— Что за промашка?

— Ну… Нам ведь ничего толком не было известно! Я просто не хотел, чтобы мы исчезли и никто об этом не знал.

Джед обхватил голову руками:

— Все это может плохо кончиться, Ричард.

— Мы могли бы затеряться в морском парке, и никто бы так и не узнал…

Он медленно кивнул:

— Я понимаю.

Несколько минут мы сидели молча. Джед напряженно разглядывал стол, а я смотрел куда угодно, только не на него. У автомата «Космические пришельцы» коренастая негритянка с тугими косичками пыталась поразить последнего пришельца. Он двигался так быстро, что был просто пятном на экране. Она каждый раз промахивалась, и перед тем, как он оказался внизу экрана, она с отвращением отвернулась. Голоса и музыка были слишком громкими, и я не мог услышать, как взорвался ее космический корабль, но я все понял по ее лицу.

В конце концов Джед поднял голову:

— Эти двое янки… Ты думаешь, они смогут добраться до нас?

— Может, у них и получится, Джед. Я ведь плохо их знаю.

— Черт! Это может плохо кончиться. — Неожиданно он перегнулся через столик и положил свою руку на мою. — Слушай, — сказал он, — ты чувствуешь себя виноватым?

Я кивнул.

— Перестань. Я серьезно. Что бы ни случилось с этими янки, ты ни в чем не виноват. Будь я на твоем месте, я бы, наверное, поступил точно так же.

— Что ты имеешь в виду под этим «что бы ни случилось»? — осторожно спросил я.

— Я имею в виду… Я имею в виду, что… что бы ни случилось, мне не хочется, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Это важно, Ричард. Если и следует кого-то винить, так это Даффи. — Он вздохнул. — Или меня.

— Тебя?

— Меня.

Я было открыл рот, чтобы попросить его объяснить свои слова, но он поднял руку:

— Об этом сейчас не стоит говорить.

— Ладно, — тихо сказал я.

— Послушай, пока у нас еще не возникло никаких проблем. Через несколько недель янки, наверное, улетят домой и увезут с собой карту. Даже если они и останутся в Таиланде, они, скорее всего, не предпримут попыток добраться до нас. Они показались мне болванами, а это путешествие не из легких.

— Надеюсь, что ты прав, — невнятно пробурчал я, вспомнив, как искусно они прикалывались тогда.

— Только и остается, что надеяться. Надеяться и ждать… — Он покончил со своим пивом. — Нам нужно вечером отнести рис в лодку, потому что я не хочу тащить эти мешки при свете дня. Ты готов?

— Да.

Он поднялся из-за столика:

— Хорошо. Тогда пошли за рисом.

Позади кафе был узкий проход между двумя пляжными домиками, и там, под брезентом, были спрятаны наши мешки с рисом. Мы положили их на брезент, чтобы их можно было тащить по песку, и, держа брезент за концы, отправились в долгий путь обратно к лодке.

Сразу за пределами Хатрина мы устроили перекур и съели несколько конфет из моей сумки с подарками.

— Извини, что я напустился на тебя, — сказал Джед, когда я передал ему пакет.

— Да ладно, все в порядке.

— Нет. Ты уж извини. Ты не заслужил этого.

Я пожал плечами. У меня было чувство, что заслужил.

— Я не спросил тебя, почему у тебя был неудачный день.

— А… Да ничего… Это все Хатрин. Место или люди. Просто в дрожь бросает.

— Меня тоже. Поганый городишко, верно?

— Поганый… Верно. Так оно и есть.

— Ричард?

— Да.

— Когда мы вернемся в лагерь, никому не говори о янки.

— Но…

— Сэл и Багз. Я думаю, они не поймут.

Я взглянул на него, но он был слишком поглощен срыванием обертки с конфеты.

— Если ты думаешь, что так будет лучше…

— Да. Я так думаю.

Нам понабилось еще часа три, чтобы добраться до оставленного нами знака. Воткнутая рогатина отчетливо виднелась в ярком лунном свете, и мы оставили мешки около нее. Затем я пошел посмотреть, все ли в порядке с лодкой, а Джед тем временем стаскивал мешки с брезента и расстилал его на песке. Под кустами царил полный мрак, но я смог нащупать изогнутый нос лодки. Мне этого было достаточно. Раз у нас есть средство спасения, можно расслабиться.

Когда я вернулся к оставленному нами знаку, Джед уже спал. Я лег возле него и посмотрел на звезды, вспомнив, как мы смотрели на звезды с Франсуазой. Где-то там находился параллельный мир, где я был единственным владельцем карты, размышлял я, и мне захотелось, чтобы это была карта нашего острова.

Сквозь утренний туман я вижу…

Мистер Дак сидит в своем номере на улице Кхаосан. Он сорвал одну из закрывавших окно газет и теперь смотрит на улицу. Позади него на кровати разбросаны ручки, карандаши — без сомнения, те, которыми он рисовал карту. Карты нигде не видно — она, наверное, уже пришпилена к моей двери.

Я вижу, как у него дрожат плечи.

— Мистер Дак? — осторожно спрашиваю я.

Он оборачивается, озадаченно нахмурившись, оглядывает комнату, а затем замечает меня через москитную сетку.

— Рич… Привет.

— Привет. Ты в порядке?

— Нет. — По его небритой щеке скатилась слеза. — Я собираюсь скоро покончить с собой. И мне чертовски плохо.

— Я сожалею. Я могу для тебя что-нибудь сделать?

Он вздохнул:

— Спасибо, Рич. Ты настоящий друг, но теперь уже слишком поздно. Я уже одиннадцать недель лежу в бангкокском морге.

— Тебя некому забрать?

— Некому. Таиландская полиция обратилась в британское посольство. Они нашли моих родителей в Глазго, но родители отказались приехать и подписать сопроводительные документы. Им наплевать на меня! — На его щеке появилась еще слеза. — На своего единственного сына.

— Это ужасно.

— Если никто не подпишет сопроводительные документы, то через месяц меня подвергнут кремации. Посольство не станет оплачивать перевозку моего тела.

— Ты… хотел бы, чтобы тебя похоронили в земле.

— Я не возражаю против кремации, но если мои родители не приедут забрать меня, я не хочу, чтобы меня отправляли на родину. Пусть мой пепел останется здесь. — Голос мистера Дака задрожал. — Короткая церемония, ничего особенного, и мой пепел будет развеян над Южно-Китайским морем. — Он зарыдал.

Я прижался лицом и руками к сетке. Мне хотелось сейчас быть в его номере, рядом с ним.

— Эй, мистер Дак! Все не так уж плохо.

Он сердито покачал головой, и сквозь его всхлипывания я услышал, как он начал напевать песню из сериала «Военно-полевой госпиталь». Я подождал, пока он не перестанет петь, я не знал, куда девать глаза, а потом сказал:

— У вас хороший голос. — Я сказал это в основном по той причине, что не знал, что еще сказать.

Он пожал плечами, вытирая лицо грязной майкой. В результате его лицо стало еще грязнее.

— Голос слабый, но могу напеть мелодию.

— Нет, мистер Дак, голос хороший… Мне всегда нравился этот сериал.

Мне показалось, что он немного оживился.

— Мне тоже. Вертолеты в первых кадрах…

— Вертолеты были потрясающими.

— «Военно-полевой госпиталь» — это фильм про Вьетнам. Ты знал об этом, Рич?

— А разве не про Корею?

— Про Вьетнам. Корея была лишь предлогом.

Мистер Дак отвернулся и снова уставился в окно. По-видимому, ему не хотелось разговаривать, поэтому для поддержания беседы я спросил его, что он там рассматривает.

— Ничего, — мягко ответил он. — Водитель такси спит в своей машине… Бродячая собака роется в мусоре… Ты не обращаешь внимания на эти вещи, Рич, когда ты жив, но когда они — последнее, что ты видишь… — Его голос вновь задрожал, и он сжал кулаки. — Пора кончать с этим.

— Покончить с собой?

— Да, — произнес он. Потом повторил более твердо: — Да.

Он бодро подошел к своей кровати, уселся на нее и вытащил из-под подушки нож.

— Не надо, мистер Дак! Не надо делать этого!

— У меня уже принято решение.

— Всегда есть время изменить свое решение!

— Теперь меня уже ничто не остановит.

— Мистер Дак! — еле слышно крикнул я.

Слишком поздно. Он уже начал наносить себе раны. Я не видел, как он умирал, так как решил, что это будет знаком неуважения к нему. Но я заглянул к нему минут через пять, чтобы узнать, как он там. Он был еще жив, катался по простыням и забрызгивал кровью стены. Прежде чем взглянуть на него снова, я выждал минут пятнадцать, желая действовать наверняка. На этот раз он неподвижно лежал в том самом положении, в котором я обнаружил его. Тело его изогнулось, так что ноги свисали с кровати — деталь, которую я тогда не заметил. Перед тем как умереть, он, наверное, попытался встать.

— Я заберу твой пепел, мистер Дак, — прошептал я через сетку. — Не беспокойся.

Перебор.

Я проснулся с первым проблеском зари. Солнце еще не поднялось из-за горизонта, и пляж был залит странным голубоватым светом — темным и ярким одновременно. Это было красивое и успокаивающее зрелище. Казалось, что даже волны плескались тише, чем обычно.

Я не разбудил Джеда, потому что люблю бодрствовать, когда другие спят. При этом мне хочется просто послоняться вокруг, приготовить завтрак, если есть из чего; а в данном случае у меня возникло желание побродить по берегу. Прогуливаясь, я решил поискать красивые ракушки. Багз сделал мне очень хорошее ожерелье, но многие ракушки оказались слегка тусклыми. Наверное, его не особенно заботило, чтобы ожерелья вышли эффектными. Даже ожерелье Франсуазы, самое лучшее из наших трех, было не таким красивым, как ожерелья большинства других обитателей лагеря. Я довольно быстро насобирал ракушек, и передо мною встала тяжелая проблема выбора — от каких же отказаться. Самой великолепной, по-моему, была ракушка с синими, красными и зелеными пятнышками — панцирь крошечного краба. Я решил, что она будет центральным звеном моего нового ожерелья, и с нетерпением ждал того момента, когда начну перенизывать ожерелье, возвратившись домой.

Метрах в двухстах от того места, где мы спрятали лодку, я наткнулся на спавшую на зеленой траве парочку. Ту самую, которая вчера прошла мимо нас с Джедом. Первым моим побуждением было повернуться и уйти, но любопытство остановило меня. Они выбрали для проживания на удивление отдаленный пляжный домик в нескольких километрах от Хатрина, и мне стало интересно, что это за люди. Я распихал ракушки по карманам и направился по песку к ним.

Теперь, когда у меня появилась возможность рассмотреть эту парочку с близкого расстояния, она меня ужаснула. Область вокруг рта девушки была покрыта болячками, которые облепили жирные черные москиты. На ее руках и ногах сидело по меньшей мере тридцать или сорок штук. Я махнул рукой — они даже не сдвинулись. На парне москитов не было. И не удивительно, подумал я, потому что он явно не был для них лакомым кусочком. Судя по его росту, он должен был весить килограммов семьдесят, но в нем было никак не больше пятидесяти. Тело его походило на рисунок из учебника по анатомии: отчетливо просматривалась каждая косточка, каждая ослабевшая мышца. Около него валялся пузырек с таблетками, на котором был написан адрес какой-то подозрительной аптеки в Сураттхани. Я поинтересовался его содержимым, но он был пуст.

Некоторое время я рассматривал парня, прежде чем обнаружил, что его глаза немного приоткрыты. Всего лишь узкие щелочки, которые и не заметишь при первом взгляде. Я подождал, пока он моргнет. Он не моргнул, а может быть, я проглядел, поэтому я стал ждать, когда он вздохнет. Этого он тоже не сделал. Тогда я наклонился и потрогал его грудь. Она была теплой, но окружающий воздух тоже был теплым, и это совершенно ничего не значило. Я надавил рукой сильнее. Мои пальцы глубоко проникли ему под ребра, и кожа провисла над костью. Пульс не прощупывался. Я начал считать, старательно отмечая секунды «слонами», и когда я насчитал шестьдесят «слонов», то понял, что он мертвый.

Я нахмурился и огляделся по сторонам. Если не считать фигуры спящего Джеда и рисовых мешков, пляж был совершенно пуст. Тогда я еще раз посмотрел на девушку. Благодаря москитам я знал, что она жива. К тому же ее грудь мерно поднималась и опускалась.

Это вывело меня из равновесия. Меня не тревожил парень, потому что он приехал в Таиланд и хватил лишнего, а значит, это был его выбор. Но в отношении девушки дело обстояло совершенно по-другому. Как только у нее пройдет опиумный угар, она очнется на пустом пляже возле трупа. Я решил, что это будет для нее ужасно, и, понимая, что обнаружил ее я, ощутил некоторую ответственность за нее. Закурив сигарету, я начал размышлять, каким образом могу помочь ей.

О том, чтобы разбудить девушку, не могло быть и речи. Даже если сумею это сделать, с ней только случится истерика… Потом вмешаются тайские власти на Пхангане, а это уже катастрофа… Еще один вариант: разбудить Джеда и попросить у него совета… Но я отбросил эту мысль. Я знал, что он скажет. Что это не наше дело и мы должны оставить эту парочку там же, где нашли, а я не хотел поступать подобным образом.

Наконец у меня появилась идея. Я оттащу тело парня в кусты и спрячу его там. И когда девушка проснется, то решит, что он пошел прогуляться. Спустя день-другой она поймет, что он исчез, и начнет беспокоиться, не случилось ли с ним чего-нибудь, но, по крайней мере, она не узнает, что он умер. К тому времени муравьи и жуки, наверное, сожрут его тело, и никто, кроме меня, не будет знать правды.

Я занялся вставшей передо мной задачей, время от времени поглядывая на часы. Джед скоро проснется, и тогда мы должны отправляться.

— Джед, — мягко позвал я.

Он зашевелился и помахал перед лицом, как будто отгонял муху.

— Джед! Проснись!

— Что такое? — забормотал он.

— Нам нужно отправляться. Уже светает.

Он сел и взглянул на небо. Солнце уже поднялось над горизонтом.

— Черт, да нам действительно уже пора. Проспал. Извини. Ну что ж, в путь так в путь.

Когда мы находились на полпути между Пханганом и нашим островом, я рассказал Джеду о мертвеце и о том, как я решил эту проблему.

— Боже мой, Ричард! — вскричал он, но лишь из-за громкого шума мотора. — Какого черта ты это сделал?

— А что я, по-твоему, должен был сделать?

— Тебе надо было оставить его на месте, идиот! Какое нам до всего этого дело? Никакого.

— Я знал, что ты так скажешь, — ответил я. — Я знал.

ПЛЕННИКИ СОЛНЦА.

Паломники.

Никто не проявил к нам ни малейшего интереса. Некоторые лишь из вежливости спрашивали: «Как съездили?» — но когда я принимался отвечать, их глаза тускнели, или их взгляд привлекало что-то за моей спиной.

Сначала подобное отношение меня бесило — мне хотелось без конца повторять, как загажен Пханган. Мое огорчение еще усилилось из-за безразличия, с которым были приняты мои скромные подарки. Франсуаза попробовала разок зубную пасту и выплюнула ее, сказав при этом: «Тьфу, уже забыла, какая она горькая». А Кити сказал, что мне не следовало покупать батареек местного производства, потому что они быстро разряжаются. Единственным, кто оказался доволен, был Грязнуля. После того как я вручил ему мыло, он прямиком направился в душ, а потом с радостью сообщил мне, как много пены получается от этого мыла.

Но я огорчался лишь до тех пор, пока в моей памяти еще были свежи воспоминания о Пхангане. Это продолжалось недолго. Как и в первый раз, когда я очутился на пляже, воспоминания начали притупляться. Неуклонно и быстро, так что уже через неделю для меня вновь не существовало ничего, кроме лагуны и защищавшего ее пояса скал. То есть ничего, кроме мира, снова превратившегося во что-то безликое и неопределенное.

В последнюю очередь у меня исчезло беспокойство по поводу Зефа и Сэмми. На пятую ночь по возвращении я не мог заснуть, встревоженный мыслями о том, что предпримут они вместе с таинственными немцами. Но проходили дни, никто так и не появился, поэтому я перестал чересчур беспокоиться. На следующий день после этой тревожной пятой ночи я спросил Джеда, думал ли он о Зефе и Сэмми. Джед повел руками.

— Я немного думал об этом, — ответил он. — Но по-моему, у нас все в порядке.

— Да? — спросил я, чувствуя, как гора свалилась с плеч.

— Да. Те двое идут по маршруту паломников. От тех янки так и несет путеводителем. А если я ошибаюсь, то мы, как я уже говорил, будем действовать, исходя из сложившихся обстоятельств. — Он разгладил бороду. — Знаешь, Ричард, когда-нибудь я найду одного из тех, кто сочиняет про Одинокую планету, и спрошу его: разве fucking Кхаосан — это уединенный уголок?

Я улыбнулся:

— Спросишь перед тем, как набьешь ему морду?

Он не улыбнулся мне в ответ.

«Челюсти-1».

Спустя несколько недель после плавания за рисом я проснулся из-за шума дождя, барабанившего по крыше дома. С того момента как я появился здесь, дождь шел всего три или четыре раза, и каждый раз это были обычные ливни. Теперь же разразилась настоящая тропическая гроза, даже более сильная, чем гроза на Самуе.

Несколько человек сгрудились у входа в дом, выглядывая наружу и осматривая лагерь. Вода лилась сквозь лиственный навес над лагерем толстыми струями, которые, будто лазерные лучи, проделывали в земле грязные дыры. Под одной из струй стоял Кити, верхнюю половину его тела скрывал серебряный зонт воды, веером разлетавшейся от его макушки. Я узнал его лишь по черным ногам и негромкому смеху. Багз тоже стоял на улице, наклонив голову к плечу и обратив одну щеку вверх; руки он вытянул в стороны и подставил ладони дождю.

— Воображает, что он Христос, — пробормотал чей-то голос позади меня. Я обернулся и увидел Джессе, плотного новозеландца, работавшего на огороде вместе с Кити. Джессе был одним из обитателей лагеря, с которыми мне почти не приходилось говорить, но я всегда подозревал, что именно он в первый раз подхватил мою инициативу в игре «Спокойной ночи, Джон-бой».

Я снова посмотрел на Багза и улыбнулся: в его позе действительно было что-то от благочестивого Христа. Или в самой позе, или же в блаженном выражении его лица.

— Понимаешь, о чем я? — спросил Джессе.

Я улыбнулся.

— Наверное, плотницкое занятие не прошло для него даром, — предположила стоявшая поблизости Кэсси, и мы все захихикали. Я собрался что-нибудь добавить, но Джессе подтолкнул меня локтем. На противоположном конце дома появилась Сэл, она направлялась к нам. Рядом с ней шел Грегорио, он выглядел несколько раздосадованным.

— Из-за чего задержка? — спросила, подойдя к нам, Сэл. Никто ей не ответил, и поэтому я переспросил ее:

— Задержка?

— Рыба, огород, работа — ждут.

Джессе пожал плечами:

— Под дождем на огороде особенно нечего делать, Сэл.

— Можно закрывать растения от дождя, Джессе. Можно соорудить для них навесы.

— Растениям нужен дождь.

— Такой дождь им не нужен.

Джессе снова пожал плечами.

— А ты, Ричард? С чем мы будем есть твой рис, если ты не пойдешь ловить рыбу?

— Я жду Грега.

— Грег уже готов.

— Да, — сказал Грегорио. Тут подошли Этьен и Франсуаза. — Мы готовы.

Скользя по грязи, мы побежали на пляж. Не знаю, почему мы неслись: ведь мы промокли за считанные секунды, и, в любом случае, нам предстояло провести следующие три часа в воде. Думаю, просто мы все понимали, что от нас ждут остальные, — чтобы мы справились с рыбной ловлей как можно быстрее.

Пока мы бежали, я размышлял над коротким разговором у входа в дом. Я никогда никому не говорил о том, как меня раздражает Багз, — никому, даже Кити. Это вряд ли было бы мудрым поступком, учитывая положение Багза в лагере и ничтожность моих претензий. Но после слов Джессе и Кэсси я подумал: а не испытывают ли и другие подобных чувств? Хотя не было сказано ничего плохого, Джессе и Кэсси, несомненно, испытывали раздражение, но до того момента мне и в голову не приходило, что Багз вызывает неприязнь у кого-то еще, кроме меня.

Больше всего меня поразило, как они забеспокоились, когда к нам подошла Сэл. Если бы не это, шутки не показались бы мне такими многозначительными. А так у меня возникло чувство, что я наблюдаю некое размежевание, пусть и слабо проявленное, однако же говорившие считали меня своим. Я решил, что мне нужно побольше разузнать о Джессе и Кэсси, хотя бы для того, чтобы получше познакомиться с ними. Я бы порасспросил о них Грегорио, но я понимал, что получу ничего не значащий дипломатичный ответ. О них можно было поговорить с Кити или с Джедом.

Море окутывал густой, низко висящий туман из испаряющихся дождевых капель. Мы встали под прикрытием пальмы, опираясь на свои остроги, и покачали головами.

— Это слишком глупо, — сказала Франсуаза. — Мы не сможем убивать рыбу, если ее не будет видно.

— Даже воды не видно, — согласился Этьен.

— Мы обычно пользуемся маской, — возразил Грегорио, поднимая ее вверх.

Я застонал:

— Ты всегда поступаешь так во время дождя?

— Конечно.

— Но это означает, что только один из нас сможет заниматься ловлей. Она растянется на целую вечность.

— Это займет немало времени, Ричард.

— А что делать Моше с югославками и шведами? У них же нет масок.

— Они попробуют ловить рыбу, но убьют лишь несколько штук… Когда идет такой сильный дождь, еды у нас на пляже становится просто в обрез.

— А если дождь будет продолжаться дней пять? — спросила Франсуаза. — Он ведь может растянуться и на пять дней, да?

Грегорио пожал плечами и взглянул на небо. Насколько можно было судить, дождь зарядил не меньше, чем на ближайшие сутки.

— Еды на пляже становится просто в обрез, — повторил Грегорио и поглубже вогнал свою острогу в мокрую землю.

Мы погрузились в молчание. Каждый из нас, по-видимому, ждал, что кто-то другой первым наденет маску. Я простоял бы весь день под пальмой, уклоняясь от предстоящих трудов, ведь я понимал, что как только мы возьмемся за дело, мы будем обречены на то, чтобы закончить его.

Прошло пять минут, еще пять, а затем Этьен перекинул свою острогу через плечо.

— Нет, — сказал я, вздохнув. — Первым пойду я.

— Да, Ричард? Мы ведь можем бросить монетку.

— У тебя есть монетка?

Этьен улыбнулся:

— Мы можем бросить… маску. Если она упадет стеклом вниз, я пойду первым.

— Я не против того, чтобы пойти первым.

— Ладно, — согласился он, похлопав меня по руке. — Тогда после тебя моя очередь.

— Договорились.

Грегорио передал мне маску, и я направился к воде.

— Ныряй поглубже и смотри под валунами, — крикнул Грегорио мне вдогонку. — Рыба прячется.

Плыть в густом тумане оказалось нелегким делом. Я не мог долго оставаться в маске, потому что туман был настолько густым, что я был не в состоянии дышать ртом, а значит, мне приходилось постоянно моргать, чтобы смахивать с глаз капельки влаги. Я видел вокруг себя лишь темную воду; каждый вдох требовал немалых усилий, но у меня возникло приятное ощущение погружения в мир, не лишенный опасности.

Я сделал остановку возле первого попавшегося валуна. Он был одним из ряда небольших и находился примерно в шестидесяти метрах от берега. Мы редко пользовались им, так как на нем хватало места сесть только одному человеку, но учитывая, что я и был один, его размеры не имели особого значения. Когда я встал на него, верхняя половина моего тела выступила из висевшего над водой тумана. Этьен стоял на песке, держа ладони перед лбом козырьком, чтобы защититься от дождя. Я помахал ему острогой. Он заметил меня и направился обратно под деревья. Первое, что мне нужно было сделать, — это найти тяжелый камень, чтобы я смог задержаться на дне с порядочным запасом воздуха в легких. Я надел маску, скользнул в воду и начал опускаться на дно. Все вокруг было темно-серое из-за черного неба и тумана, но видимость все же оказалась неплохой. Рыбы, однако, совсем не было видно, даже стай крошечных рыбешек, обычно снующих вокруг кораллов.

Я искал камень, стараясь двигаться помедленнее. Если рыба плавала где-то поблизости, мне не хотелось распугивать ее. Наконец я нашел камень подходящего размера и веса. К этому времени у меня практически иссяк запас воздуха, поэтому я воткнул острогу возле камня, чтобы пометить место, и поднялся на поверхность.

Опускаясь обратно на дно, я увидел несколько ханосов, приплывших посмотреть, кто это появился в их убежище. Я сел на дно, держа на коленях камень, и стал ждать, когда любопытство заставит их оказаться в пределах досягаемости остроги.

Когда я нырнул в третий раз, то увидел акулу. Перед этим я убил первого ханоса, и акулу, наверное, привлек запах крови. Акула была небольшая: метра в полтора длиной и толщиной с мою ногу — но сильно напугала меня. Я не знал, что мне делать. Несмотря на ее небольшие размеры, я начал нервничать, но мне не хотелось возвращаться лишь с одной рыбиной: пришлось бы объяснять, почему я так быстро вернулся. Однако акула могла появиться вновь. Возможно, это был еще детеныш.

Я решил вынырнуть на поверхность и подождать, устроившись на валуне, в надежде, что она уплывет прочь. Так я и сделал. Следующие десять минут, дрожа от тумана и дождя, я сидел на валуне, согнувшись в три погибели, потому что не хотел, чтобы остальные видели, что я не ловлю рыбу. Я постоянно вглядывался в воду, чтобы посмотреть, здесь ли еще акула или нет. Она по-прежнему оставалась здесь, плавая кругами вокруг того места, где я сидел, и наблюдая за мной своими чернильными глазами.

Вместе с ослепительной вспышкой молнии меня озарила блестящая идея. Я нанизал на край остроги еще трепыхавшегося ханоса. Чтобы иметь возможность погрузить голову и руки в воду, я лег на живот и вытянул острогу перед собой. Акула моментально среагировала на это, прервав свое спокойное плавание резким ударом хвоста. Она нацелилась на меня, направляясь под таким углом, что в результате неминуемо промчалась бы мимо утеса, но меньше чем за два метра до меня она внезапно свернула и бросилась на ханоса.

Я инстинктивно отвел острогу назад. Бросок акулы был таким стремительным и угрожающим, что мои рефлексы сработали лучше, чем мой здравый смысл. Акула метнулась мимо меня и исчезла за коралловым рифом. Она не появлялась секунд десять, поэтому я высунулся из воды, чтобы подышать воздухом.

Ругая себя, я несколько раз глубоко вдохнул и снова погрузился в воду.

В следующий раз акула вела себя осторожнее: плавала поблизости, но не проявляла ко мне особого интереса. Ханос был уже мертвый и вяло покачивался в воде, поэтому я начал трясти острогой, чтобы он казался живым. Акулу опять охватил энтузиазм. Она снова, двигаясь под углом, начала приближаться ко мне, но на этот раз я постарался не отдергивать руки. Когда она вновь бросилась на ханоса, я метнул острогу. Кончик остроги коснулся ее зубов и челюстей и моментально проскользнул ей в рот.

Я мощным рывком вскочил, наивно полагая, что вытащу акулу за собой на валун, но из воды появилась только часть древка. Секунду-другую я беспомощно смотрел на сломанную острогу, а потом слез с валуна в воду.

В серой воде причудливо зависли струйки крови. Акула дико металась и извивалась неподалеку, стараясь разгрызть обломок застрявшей между зубами бамбуковой палки, иногда камнем ныряла вниз и ударяла рылом по дну.

Наблюдая за ней, я вдруг понял, что никогда раньше не убивал таких больших рыбин или рыбин, которые бы так яростно боролись за свою жизнь. Как бы в подтверждение моих мыслей, акула стала метаться сильнее и исчезла за поднятым ею облаком песка и пучками водорослей. Иногда, как на картинке из комиксов, из облака появлялись ее хвост или голова, но лишь для того, чтобы снова исчезнуть в нем. Зрелище вызвало у меня усмешку, и в уголки моего рта просочилась соленая вода. Я снова выплыл на поверхность. Мне нужно было сплюнуть, и, кроме того, мне требовался воздух. Потом, не имея никакого желания подбираться ближе к акуле, пока она была в состоянии бешенства, я опустил лицо в воду и стал ждать, когда же она подохнет.

Хелло, мэн.

Я не веду дневников во время путешествий. Как-то раз я завел такой дневник и сделал большую ошибку. Все, что я запомнил из того путешествия, — это фрагменты, которые я постарался записать. Остальное напрочь вылетело из головы, как будто она была введена в заблуждение тем, что я полагался на ручку и бумагу. По той же причине я никогда не беру с собой камеру. Иначе путешествие превращается в набор фотографий, а все, что я забываю снять, бесследно исчезает из памяти. Кроме того, фотографии не вызывают никаких ассоциаций. Когда я листаю альбомы своих спутников, то всегда удивляюсь, как мало они говорят мне о путешествии.

Была бы такая камера, которая улавливает запахи. Запахи — намного более живая вещь, чем образы. Я часто гуляю по Лондону в жаркий день, ловя запахи нагревшегося мусора или плавящегося гудрона, и неожиданно переношусь на улочки Дели. Точно так же, проходя мимо торговца рыбой, я мгновенно вспоминаю о Грязнуле. Если же я чувствую запах пота или свежескошенной травы (на лужайке), то думаю о Кити. Сомневаюсь, чтобы кто-то из них обрадовался, что о нем вспоминают в подобной связи (особенно Грязнуля), но что поделаешь.

Как бы там ни было, мне бы хотелось, чтобы у кого-нибудь оказалась с собой камера, когда я медленно выступил из тумана с мертвой акулой на плече. Это было круто.

В тот день я был в лагере героем дня. Акулу поджарили и порезали на куски, чтобы все имели возможность ее попробовать. Кити заставил меня подняться во весь рост и еще раз рассказать обитателям лагеря, что со мной произошло. Когда я дошел до первого броска акулы, все замерли от изумления, как будто наблюдали фейерверк, а когда я говорил о том, как напряг руки перед решающим броском, раздались одобрительные выкрики. Весь остаток дня ко мне подходили люди и поздравляли меня. Самыми приятными для меня были поздравления Джеда. Он подошел, когда мы курили с Этьеном, Франсуазой и Кити, и сказал: «Молодец, Ричард. Это было супер. Думаю, нам нужно переименовать тебя в Тарзана». Кити захихикал как сумасшедший, потому что был под кайфом, а Джед подсел к нам, и мы стали балдеть вместе.

Это было вдвойне приятно, потому что Кити и Джед сошлись друг с другом. После путешествия за рисом я пытался убедить Кити, что Джед хороший парень, и теперь чувствовал, что мне удалось добиться определенного успеха в этом направлении. Оказалось, что у них есть что-то общее, — одно их тех странных совпадений, которые могли бы так и не обнаружиться. Шесть лет назад они оба ночевали в один и тот же день в одной гостинице в Джокьякарте. Они смогли вспомнить об этом, потому что в ту ночь гостиница при таинственных обстоятельствах сгорела. Однако, как оказалось, не при таких уж и таинственных. Кити был в отключке, и его донимали москиты в номере. Зная, что их можно отпугнуть дымом, он разжег небольшой костер, и следующее, что он помнил, — это была комната, вся охваченная огнем. Джед объяснил, что он спасся, выпрыгнув из окна на третьем этаже, а все его деньги сгорели. Кити извинялся за то, что произошло, и все покатывались со смеху.

Если кто-то и подпортил мне вечер, так это Багз, но по иронии судьбы все окончилось хорошо. Он подошел, когда мы снова смеялись, на этот раз вспоминая, как до Этьена дошло, что мы стоим на поле с марихуаной.

— Хелло, мэн, — произнес Багз, откидывая голову, чтобы убрать с глаз волосы.

Я ответил ему не сразу, потому что давился от смеха, а затем сказал: «Что?» Это был не слишком подходящий ответ. Я действительно был настроен дружелюбно, но мое «что?» прозвучало как вызов.

Если Багз и был обескуражен, то, по крайней мере, не подал виду; он бы никогда не выдал себя.

— Я только хотел принести свои поздравления. Насчет акулы.

— А. Спасибо. Я… я рад, что поймал ее. — Опять, из-за дурмана в голове, с языка слетали совсем не те слова. — Первый раз в жизни.

— Мы все рады этому… А мне приходилось раньше ловить акул.

— Да? — удивился я, изо всех сил пытаясь следить за тем, что говорю. — Правда? Потрясающе… Ты должен… рассказать нам об этом.

— Конечно, — сказал Кити и закашлялся. Его кашель подозрительно напоминал с трудом сдерживаемый смех.

Багз немного помедлил с ответом.

— Это случилось в Австралии.

— В Австралии… Боже мой!

— Лет пять назад.

— Пять лет? Так давно… да?

— Тигровая акула, три с половиной метра.

— Какая громадина!

У Кити неожиданно началась истерика, которая передалась Джеду, а от него остальным.

Багз слабо улыбнулся:

— Лучше я расскажу об этом в другой раз.

— Звучит потрясно, — только и смог я вымолвить, перед тем как он ушел. Затем Кити с трудом произнес «конечно», и я тоже залился истерическим смехом.

— Боже мой, Ричард, — сказала минуту-другую спустя Франсуаза.

Ее лицо блестело от слез.

— Что ты наговорил Багзу? Все, что ты сказал…

— Было не то. Я знаю. Ничего не смог с собой поделать.

Этьен подтолкнул меня локтем:

— Багз тебе не нравится, правда?

— Да нет. Я просто прибалдел. Плохо соображаю.

— Ерунда, Ричард, — сказал, хитро ухмыльнувшись, Кити.

Джед кивнул:

— Признайся, я же видел, как ты смотрел на него.

Воцарилось молчание. Все уставились на меня, ожидая ответа. Я пожал плечами:

— Ну хорошо, ваша взяла. По-моему, он козел.

На этот раз мы смеялись так долго и беспомощно, что другие стали глазеть на нас, пытаясь понять, что происходит.

Такси!

— Спокойной ночи, Джон-бой, — произнес голос. Голос Багза, громкий и решительный.

— Спокойной ночи, Рич, — тут же подхватил эстафету кто-то. Трудно было понять кто, но я решил, что это Моше.

Я ухмыльнулся в темноте. Я знал, что Багза вывело из себя то, как мы посмеялись над ним, и догадался, что это был способ укрепить… что? Авторитет. Сейчас его слова были направлены в мой адрес — в адрес человека, который вызвал этот смех. Это должно было меня задеть.

Моя ухмылка стала еще шире, я позволил себе несколько секунд помолчать, а затем сказал:

— Спокойной ночи, Джессе.

Джессе, в свою очередь, передал эстафету Элле, которая передала ее австралийцу-плотнику, а тот — двум югославкам. Я не дослушал всю игру до конца.

Лежа на кровати и прислушиваясь к ударам «лазерных лучей» по крыше дома, я понял, что мне надо найти ответ на один вопрос. Почему Багз так сильно действует мне на нервы? Ведь он на самом деле действовал мне на нервы. Я даже не осознавал, насколько сильно, пока Джед не настоял, чтобы я признался в этом.

Нет, он не сделал мне ничего плохого и не сказал ничего грубого. Фактически, мы с ним почти не разговаривали. Не вели бесед. Мы говорили только о работе, обсуждали некоторые плотницкие детали по изготовлению новых острог; я передавал ему сообщения от Грегорио и Грязнули и все такое.

Чтобы ответить на вопрос, я мысленно составил перечень вещей, благодаря которым он настроил меня против себя. Это был его глупый стоицизм, когда он поранил себе ногу; история с супом; его дурацкое имя. У него была еще одна невыносимая черта — стремление выглядеть самым крутым. Если вы рассказывали о том, что наблюдали восход над Боробудуром, он говорил, что следовало еще посмотреть и закат, а если вы знали хорошее местечко в Сингапуре, где можно перекусить, он говорил, что знает места и получше. А если вы поймали акулу голыми руками…

Я решил не предоставлять ему случая рассказывать мне о поимке тигровой акулы.

Но все это были недостаточно веские причины. Здесь, скорее всего, крылось что-то еще.

— Значит, просто интуиция, — пробормотал я, засыпая, но данный ответ не удовлетворил меня.

Хорошо бы сегодня ночью, подумал я, повидаться с мистером Даком, потому что я мог бы попросить его рассказать о характере Багза поподробнее. Но, к сожалению, мистер Дак так и не появился тогда. В этом отношении он вел себя, как такси. Такси и ночные автобусы.

Видение в красном цвете.

Дождь лил всю неделю и еще половину следующей, но рано утром в четверг перестал. Все облегченно вздохнули, и прежде всего рыбаки. Опускаться под воду не больше, чем на минуту, время от времени замечать рыбу и бросать острогу, как правило, промахиваясь, — все это уже порядком поднадоело. Когда мы проснулись и увидели вновь голубые небеса, мы помчались к морю. Нас обуяла какая-то страсть убивать: мы справились с дневной работой за полтора часа, а затем только оставалось найти, как убить время.

Грегорио с Этьеном поплыли к коралловым рифам, а мы с Франсуазой вернулись на берег — позагорать. Сначала мы лежали молча: я наблюдал, сколько пота соберется в моем пупке, прежде чем пот польется через край, а Франсуаза, лежа на животе, пересыпала между пальцами песок. В нескольких метрах поодаль, в тени деревьев, плескался в ведрах наш улов. Учитывая его происхождение, звук был необычайно умиротворяющим. Он служил прекрасным дополнением к морскому ветерку и сиянию солнца. Мне не хватало этого звука потом, когда вся рыба умерла.

Вскоре за последним всплеском Франсуаза грациозно приподнялась и теперь, подбоченившись, стояла на коленях, вытянув загорелые голени. Затем она закатала до талии купальник и вскинула руки в голубое небо. Она застыла в этой позе на несколько секунд, а потом снова расслабилась и опустила руки на колени.

Я невольно вздохнул, и она взглянула не меня:

— В чем дело?

Я заморгал:

— Ни в чем.

— Ты вздохнул.

— А. Я просто думал… — В моей голове начали прокручиваться варианты ответа: я думал о возвращении солнца, о тишине в лагуне, о белизне песка. — Как просто было бы остаться здесь.

— Да. — Она кивнула. — Остаться на пляже навсегда. Очень просто…

Я замолчал на мгновение, а потом тоже сел. Пот вылился из созданного мною резервуара и просочился под резинку на шортах.

— Ты вспоминаешь о доме, Франсуаза?

— О Париже?

— О Париже, о родителях, о подругах… Обо всем этом.

— Нет, Ричард, не вспоминаю.

— Я тоже. Но тебе это не кажется странным? Я хочу сказать, что у меня целая жизнь прошла в Англии, но я плохо помню ее и, к тому же, совсем не скучаю по ней. С того момента, как я приехал в Таиланд, я не звонил и не писал родителям, и я знаю, что они беспокоятся обо мне, но не испытываю необходимости что-то предпринять. Когда я был на Пхангане, мне даже не приходило это в голову… Тебе это не кажется странным?

— Родители… — Франсуаза нахмурилась, будто силилась вспомнить, что значит данное слово. — Да, это странно, но…

— А когда ты в последний раз связывалась с ними?

— Не знаю… Это было… на той улице. На улице, где мы с тобой познакомились.

— Кхаосан.

— Я звонила им оттуда…

— Три месяца назад.

— Три месяца… Да…

Мы легли обратно на горячий песок. Думаю, что упоминание о родителях взволновало нас, и никто не испытывал желания развивать эту тему.

Но мне было интересно обнаружить, что не со мной одним на пляже случилась амнезия. Мне очень хотелось знать, какова причина этого явления и отчего оно возникло, — под влиянием самого пляжа или живущих на нем людей. Неожиданно до меня дошло, что я ничего не знаю о прошлом обитателей лагеря, за исключением того, откуда они родом. Мы провели вместе с Кити бесчисленное количество часов, и единственное, что я знал из его биографии, — это то, что он посещал воскресную школу. Но я не знал, есть ли у него братья или сестры, чем занимаются его родители, в каком районе Лондона он вырос. У нас могло быть множество общих впечатлений, о которых мы даже и не пытались поговорить.

Единственная тема наших разговоров, которая касалась мира за пределами лагуны, это были путешествия. Мы очень много говорили о них. Даже сейчас я могу перечислить страны, в которых побывали мои друзья. В некотором отношении это было неудивительным, если принять в расчет, что (помимо одного возраста) единственным сближающим нас всех интересом был интерес к путешествиям. И вообще, разговор о путешествиях очень хорошо заменял разговор о доме. Можно многое узнать о человеке по местам, которые он выбрал для путешествий, и по тому, какие из них ему больше всего понравились.

Грязнуля, например, питал глубочайшую привязанность к Кении, в чем-то восполнявшей недостатки его молчаливой натуры. Легко было представить его во время сафари, до немоты захваченного обширностью окружающего пейзажа. Более живой и склонный к вспышкам энтузиазма Кити больше вписывался в условия Таиланда. У Этьена, уравновешенного и добродушного по характеру, было пока нереализованное желание съездить в Бутан. А Сэл часто говорила о Ладахе, североиндийской провинции, спокойной в одном отношении и неспокойной в других. Я знал, что моя любовь к Филиппинам также говорила сама за себя: демократия на бумаге, несомненно, неплохо организованная, но на деле регулярно низвергающаяся в бездну хаоса. Место, где я мгновенно начинал чувствовать себя как дома.

Что касается некоторых других, то Грега влекла мягкая Южная Индия, Франсуазу — прекрасная Индонезия, Моше — Борнео (как я считал, по причине джунглеподобной растительности на его теле). Две югославки-националистки отдавали предпочтение своей стране, но были исключением из правил. А Даффи, конечно, выбрал бы Вьетнам.

Здесь есть элемент популярной психологии — в том, что вы видите за излюбленными маршрутами путешествий натуру человека. За вами выбор — какие черты национального характера принимать, какие игнорировать. Что до Кити, то я выбрал живость и энтузиазм, поскольку в данном случае не подходили корысть и расчет, а в случае Франсуазы я оставил в стороне такие факты, как диктатура и массовые убийства в Восточном Тиморе. Тем не менее я верю в сам принцип.

— Пойду отнесу улов, — сказал я, вставая.

Франсуаза приподнялась на локтях:

— Так рано?

— Грязнуля, наверное, уже ждет.

— Он еще не готов.

— Ну да… но мне хочется прогуляться. Пойдешь со мной?

— А куда ты хочешь сходить?

— Не знаю. Я собирался сходить к водопаду. Или прогуляться в джунгли… поискать озеро.

— Нет, я останусь здесь. А может, сплаваю к кораллам.

— О'кей.

Я пошел за ведрами. Когда я наклонился, чтобы поднять их, то увидел в кровавой воде свое отражение. Я задержался, чтобы изучить себя, — почти лишенный светотени силуэт с парой ярких глаз. А затем я услышал, как Франсуаза направилась по песку ко мне. Вскоре на воде из-за моих плеч прорисовалось ее темное лицо, и я почувствовал, как ее рука опустилась мне на спину.

— Не хочешь отправиться к кораллам?

— Нет. — Мои пальцы сжали ручки ведер, но я не выпрямился, зная, что тогда стряхну ее руку. — Я лучше прогуляюсь… Ты уверена, что не хочешь пойти со мной?

— Да. — Ее красное отражение пожало плечами. — Сегодня слишком жарко.

Я ничего не ответил и через секунду-другую услышал ее удаляющиеся шаги. Обернувшись, я увидел, как она входит в воду. Я наблюдал за ней, пока вода не дошла ей до пояса, а затем направился обратно в лагерь.

Нудизм.

Если смотреть в глубь острова, джунгли по левую сторону были мне уже знакомы, так как плотники заготавливали в них лес. Местность была испещрена тропинками: одни вели в огород Жана и к водопаду, а другие — на пляж. Справа же джунгли были совершенно нетронутыми, поэтому я и отправился в них на разведку.

Единственная ведущая в них тропинка обрывалась через пятьдесят метров. Когда-то ее проделали из-за того, что дальше находилось озеро с пресной водой, и Сэл решила, что оно сможет заменить душевую хижину. Эту идею пришлось оставить, когда Кэсси обнаружила, что озеро служит местом водопоя для обезьян. Теперь тропинкой пользовались лишь те, кто, как и я, испытывал замешательство при виде пластмассового кувшинчика в туалете. Правда, судя по количеству лиц, которых я там встречал, могу сказать, что это были, по меньшей мере, три четверти обитателей лагеря. Тропинкой так часто пользовались, что она получила название «Хайберский проход», и наши регулярные прогулки по ней держали рост трав под контролем.

Мне потребовалось полчаса, чтобы добраться до озера, и здесь меня ждало некоторое разочарование. Пока я прокладывал дорогу через заросли, я представлял себе прохладный водоем, в котором смогу искупаться и понаблюдать за скачущими по деревьям обезьянами. Вместо этого я обнаружил грязную лужу и тучи мух. Мухи кусались, должен я добавить. Я задержался возле озера меньше чем на минуту, хлопая себя руками и ругаясь. Затем я начал пробираться дальше в джунгли под звуки звеневшего в ушах обезьяньего смеха.

За исключением ключей травы, изредка царапавшей ноги, мне не попадалось никаких препятствий. Благодаря неделям ходьбы без обуви мои пятки затвердели и сделались практически нечувствительными. Несколько дней назад я выдернул из пятки колючку в полсантиметра длиной. Место, где она вонзилась в пятку, было покрыто коркой грязи, и я понял, что некоторое время разгуливал с занозой, совершенно не ощущая ее.

Самым трудным в этой прогулке было то, что я очень медленно продвигался вперед, вынужденный постоянно огибать чащобы и бамбуковые заросли; кроме того, я плохо представлял, в каком направлении продвигаюсь. Последнее меня не особенно беспокоило, поскольку я был уверен, что рано или поздно доберусь до пляжа или до стены скал. К несчастью, моя уверенность также означала, что я не старался запомнить дорогу, поэтому, наткнувшись час спустя на папайевый садик, я совершенно не имел понятия, как смогу найти его вновь.

Я сказал «садик» ввиду отсутствия более подходящего слова. Папайи росли вразброс и разнились по высоте, поэтому напрашивался вывод, что деревья здесь не сажали. Наверное, почва в этом месте оказалась для них особенно подходящей, или они скучились на такой небольшой площади из-за недостатка места в лесу. Как бы там ни было, они представляли собой красивое зрелище. Большинство плодов ярко-оранжевого цвета, размером с кабачок уже созрели, и воздух наполнял сладкий аромат. Слегка повернув черенок, я сорвал один из плодов и размозжил его о ствол дерева. Прозрачная мякоть по вкусу напоминала пропитанную духами дыню — может быть, звучит и приятнее, чем на деле, но все равно было очень вкусно. Потом я вытащил косяк, скрученный еще перед уходом из лагеря, нашел полянку и расположился, чтобы понаблюдать за собиравшимся под листвой папай дымком.

Спустя некоторое время появились обезьяны. Я не мог определить, какого они вида, но они были маленькие, коричневые, с длинными хвостами и необычными, похожими на кошачьи, мордочками. Сначала обезьяны предпочитали держаться на расстоянии. Они не изучали меня и никак не реагировали на мое присутствие, разве что избегали приближаться ко мне. Вскоре, однако, ко мне неторопливо подошла самка с цеплявшимся за ее живот детенышем и вырвала у меня из руки кусок папайи. Я вовсе не протягивал ей его — я берег папайю до того момента, как докурю косяк, но обезьяна, очевидно, была иного мнения. Она беззаботно поедала папайю, а я от удивления только таращился на нее.

Прошло немного времени, и примеру первой самки последовала еще одна обезьяна. А затем еще одна и другая. За каких-нибудь две минуты они отняли у меня всю мякоть, которую я извлекал из плода. Мое тело покрылось липким соком, глаза слезились, так как у меня не было возможности вытащить изо рта косяк, а маленькие черные пальцы тянулись ко мне со всех сторон. В конце концов каждая из них ухитрилась получить свою долю, и я остался сидеть в позе лотоса в море чавкающих обезьян. Я чувствовал себя настоящим Дэвидом Аттенборо.

Выбраться из джунглей мне помог отчетливый звук падающей воды. Я услышал его через четверть часа после того, как ушел из садика, а потом мне оставалось лишь определить, откуда он доносится.

Я вышел к водопаду возле помеченного дерева и сразу же бросился в образованное водопадом озеро, сгорая от желания смыть с тела пот и папайевый сок. Лишь вынырнув на поверхность, я понял, что я здесь не один. В созданном водяными брызгами полумраке целовались голые Сэл и Багз.

Проклятье, подумал я и собрался тихонько плыть обратно к берегу, но тут Сэл заметила меня:

— Ричард?

— Привет, Сэл. Извини. Я не видел, что вы здесь.

Багз посмотрел на меня и самодовольно улыбнулся. Мне показалось, будто он хочет сказать, что мои извинения отдают жгучим любопытством. Выглядят явной бестактностью рядом с его расслабленной, но откровенной сексуальностью. Я выдержал взгляд Багза, и его улыбка сменилась глупой усмешкой, с которой ему и следовало начать.

— Не пори ерунды, Ричард, — сказала Сэл, высвобождаясь из объятий Багза. — Как ты здесь оказался?

— Пошел прогуляться по Хайберскому проходу и обнаружил несколько папай. А потом пришел сюда.

— Папайи? И много их там?

— С избытком.

— Скажи об этом Жану, Ричард. Его всегда интересуют такие вещи.

Я пожал плечами:

— Дело в том, что я сомневаюсь, смогу ли снова найти их. В джунглях трудно ориентироваться.

Багз снова глупо усмехнулся:

— Для этого нужна практика.

— Умение обращаться с компасом.

Вновь последовала самодовольная улыбка:

— Я провел столько времени среди деревьев, что у меня, наверное, уже появился инстинкт… почти животный, приятель… — Он обеими руками откинул назад мокрые черные волосы. — Может быть, я найду их завтра.

— Удачи тебе. — Я отвернулся, чтобы уйти, и тихо добавил: — Смотри не заблудись.

Я нырнул в воду и поплыл обратно к берегу, а выплыл на поверхность, лишь когда стало слишком мелко. Но я еще от них не отделался.

— Ричард! — крикнула Сэл, когда я выбирался из воды. — Подожди-ка!

Я оглянулся.

— Ты возвращаешься в лагерь?

— Да, собираюсь.

— Хорошо… подожди. — Она поплыла ко мне, слегка похожая на черепаху, потому что из воды торчал ее подбородок. Я подождал, пока она подплывет ко мне.

— Не прогуляешься со мной на огород? Мне надо туда заглянуть, а Багзу нужно вернуться в дом. Одной идти неохота, и, кроме того, мы с тобой уже давно не разговаривали.

Я кивнул:

— Конечно.

— Хорошо.

Она улыбнулась и пошла одеваться.

Хорошие новости.

Сэл шла медленно. Иногда она останавливалась, чтобы посмотреть на цветы или вырвать растущую на тропинке траву. Иногда останавливалась вообще без всякой причины и бессмысленно чертила круги в пыли пальцами ног.

— Ричард, — начала она, — я хотела сказать, что мы все рады, что ты нашел наш тайный пляж.

— Спасибо, Сэл, — ответил я, сообразив, что этот разговор затеян не случайно.

— Могу я быть откровенной, Ричард? Когда вы втроем попали сюда, все мы немного забеспокоились. Наверное, ты понимаешь почему…

— Конечно.

— Но вы так хорошо вписались в нашу жизнь. Вы прониклись нашим духом лучше, чем мы могли надеяться… Не думай, что мы не оценили твое участие в поездке за рисом, Ричард, и то, что ты поймал эту замечательную акулу.

— Ну, — я попытался выглядеть скромным, — с акулой мне просто повезло.

— Перестань, Ричард. Благодаря акуле настроение у всех поднялось, а ведь во время продолжительных гроз мораль расшатывается. Я все еще чувствую себя немного виноватой за тон, каким разговаривала с тобой в то скверное сырое утро, но иногда я вынуждена быть… жесткой. Я не считаю себя здесь лидером, но…

— Мы все понимаем это.

— Спасибо, Ричард.

— И ты наш настоящий лидер, Сэл.

— В некотором роде да, наверное. Лидер поневоле. — Она засмеялась. — Люди приходят ко мне со своими проблемами, и я пытаюсь решить их. Взять, к примеру, Кити. Я знаю, что вы друзья, поэтому ты, вероятно, в курсе его проблем.

— Он хочет поменять работу.

— Правильно. Настоящая головная боль. Очень нелегко менять людей. Прежде чем покинуть свою работу, человек должен найти себе замену, а все места на рыбной ловле заняты… Ты же знаешь, он хочет ловить рыбу.

— Знаю.

— Несколько месяцев я втолковывала ему, что это невозможно. Видишь ли, он уже собрался заняться рыболовством, но появилась ваша маленькая группа… Он был ужасно расстроен, Ричард, но не подал виду. Другие в его положении могли бы… я не знаю… разозлиться на тебя.

— Конечно. Трое свалились как снег на голову и забрали его работу.

— Совершенно верно, Ричард. Я была так признательна ему и так обрадовалась, что вы подружились… Я жалела только об одном — что никак не могу улучшить его положение. — Тут Сэл увидела сорняк и выдернула его, фыркнув от того, что он крепко сидел в земле и поначалу не поддавался. — Но меня по рукам и ногам связывало отсутствие свободных мест среди рыболовов. А теперь я понимаю, что свободное место так и не появится, если я не создам его…

Я судорожно сглотнул слюну:

— Гм… наверное, никто и не захочет меняться. А как насчет одного из шведов?

— Одного из шведов? — Сэл вновь фыркнула. — Их трио можно разбить лишь с помощью оружия — тогда место появится. Нет, они будут держаться друг за друга до конца. Три мушкетера-блондина.

— А Моше?

— Гм… Не думаю, что ему нужно менять место работы. Он довольно хорошо поладил с девушками-югославками.

— Кто же тогда? — спросил я, не сумев скрыть тревожной нотки в голосе.

— Да, Ричард. Мне очень жаль, но этим человеком должен стать ты. У меня просто нет выбора.

— О нет, Сэл. Ну, пожалуйста, я ведь на самом деле не хочу меняться. Мне нравится заниматься рыбной ловлей, и у меня это хорошо получается.

— Я знаю об этом, Ричард. Я знаю. Но войди в мое положение. Кити хочет уйти с огорода, я не могу разлучить Этьена с Франсуазой, Грегорио ловит рыбу вот уже два года, югославки… — Сэл покачала головой. — Я не должна бы говорить тебе об этом, Ричард, но они просто не смогут заниматься ничем другим. Жан их не переваривает, а плотничать они тоже не смогут. Я очень жалею, что привезла их сюда. Не могу устоять перед беженцами… Правда, Ричард, если бы я имела возможность выбирать…

— Да, — пробормотал я.

— Но я не собираюсь заставлять тебя работать в огороде!

Я сразу не нашелся, что сказать.

— Не собираешься?

— Боже мой, конечно, не собираюсь. Я не думаю, что смогу сделать это после всего того, что Кити, наверное, рассказал тебе.

У меня мелькнула ужасная мысль. Будь у меня выбор между работой на огороде и работой с Багзом, я бы однозначно предпочел железную дисциплину Жана.

— Вообще-то, — начал я, даже не стараясь скрыть охватившего меня беспокойства, — он особенно не распространялся…

— Уверена, что он много рассказывал тебе о своей работе. Не нужно прибегать к дипломатическим уловкам.

— Нет, Сэл, честное слово…

Она махнула рукой:

— Вообще это все не важно. Ты не будешь работать на огороде…

Я закрыл глаза, обреченно ожидая своей участи.

— Ты будешь работать вместе с Джедом.

Я открыл глаза:

— С Джедом?

— Да. Ему нужен напарник в его рейдах, и он предложил твою кандидатуру.

— Ох! — не удержался я от ликующего возгласа. Мне и в голову не пришло бы, что Джед захочет подобрать себе спутника. Хоть мы и подружились, я считал, что он предпочитает одиночество.

— Я знаю, что он не похож на любителя командной игры, — продолжала Сэл, будто читая мои мысли. — Меня это тоже очень удивило. Должно быть, ты произвел на него очень хорошее впечатление, когда вы ездили за рисом.

— Но чем же я смогу помочь Джеду? Разве он занимается не тем, что только… ворует марихуану?

— Ворует, но помимо этого занимается и другими вещами. Он сам расскажет тебе о них.

— Понятно.

Сэл радостно улыбнулась:

— Ричард, я так рада, что мы решили эту проблему. Я целыми днями беспокоилась, как скажу тебе обо всем этом… Теперь нам осталось только найти Кити. Хочешь сам сообщить ему хорошую новость или это сделать мне?

Ich bin ein обитатель пляжа.

Когда мы пришли на огород, Жан сказал, что Кити уже ушел в лагерь, поэтому я побежал за ним вдогонку, а Сэл осталась, чтобы объяснить Жану, что ему придется обойтись без одного работника.

Я догнал Кити через несколько сотен метров, и когда я сообщил ему новость, на его лице появилось полное сочувствия выражение, несмотря на то что для него это было хорошее известие.

— Мне очень неудобно, Рич, — сказал он после того, как я все объяснил ему. — Могу поклясться, что я не просил Сэл, чтобы она сняла тебя с рыбной ловли.

Я кивнул:

— Я думаю, что здесь дело больше в Джеде, чем в тебе. Ты просил, чтобы тебе разрешили покинуть огород с тех самых пор, как я здесь появился, и только сейчас все окончательно решилось.

— Может быть… Ты обижаешься на меня, да?

— Ну…

— Извини.

— Ты ни в чем не виноват. Мне просто… не повезло. Или что-то в этом роде. Но ты ни в чем не виноват.

— Ну, хочется верить, что я не виноват, Рич… В любом случае, мне очень жаль.

Мы шли с минуту молча, а затем Кити спросил:

— Ты знаешь, почему Джед вдруг решил, что ему требуется помощь?

— Я даже не знаю, в чем ему нужно помогать. Мы ведь по-прежнему так и не знаем, что он там делает, наверху.

— По крайней мере, мы скоро обо всем узнаем.

— Ты хочешь сказать, что я узнаю. Если бы я рассказал тебе, чем он занимается, то после этого я должен был бы тебя убить.

Кити улыбнулся:

— Знаешь что? Готов поспорить, что в глубине души ты очень рад тому, что все произошло именно так. Готов поспорить, что ты с нетерпением ждешь возможности побродить наверху…

Я пожал плечами:

— Не спрашивайте, что этот пляж может сделать для вас.

— Молодец.

— Да… — Я на мгновение замолчал. — Думаю, уж если оставлять рыбную ловлю, так лучше работать с Джедом, чем с кем-то еще.

— Угу. Я бы не пожелал тебе работать на огороде.

— Другой выбор — переквалифицироваться в плотника. На мгновение я подумал, что именно это Сэл и хочет мне предложить, и со мной чуть не случился сердечный приступ. Я вдруг представил себе, что буду весь день работать с Багзом, поэтому когда Сэл сказала, что я буду работать с Джедом… Не знаю… Я почувствовал облегчение.

— Ну, если так, Рич…

— Да, так оно и есть.

Мы дошли до поворота тропы и сквозь деревья увидели дом. Около хижины-кухни виднелись какие-то фигуры, поэтому я решил, что остальные рыбаки уже вернулись с уловом в лагерь. Я не разглядел там никого из своей бригады. Наверное, они еще были на кораллах.

Когда мы подходили к площадке, нас кто-то окликнул сзади. Мы обернулись и увидели Джессе, трусившего по тропинке с рюкзаком, полным овощей с огорода.

— Эй, приятель, — догнав нас, обратился он к Кити, — я слышал, что ты покидаешь Джар Дэн. — Не сразу, но я понял, что он со своим новозеландским акцентом произнес слово jardin.

— Да. Пойду ловить рыбу.

— Я знаю, ублюдок, ты везучий.

Тут Джессе взглянул на меня.

— Ну, а тебе не повезло, приятель. Ты, наверное, места себе не находишь, потеряв такую непыльную работенку. Теперь будешь вместе с нами обливаться потом.

— Я не буду работать на огороде.

Джессе усмехнулся:

— Подашься в плотники! К Иисусу!

— Нет. К Джеду.

— К Джеду?

— Ага.

— Ну, удивил так удивил. С чего бы это? Не хватает «сорняка», чтобы помчаться на «колесах»?

— Возможно. Я скоро узнаю.

— Да… Ты узнаешь. — Он задумчиво кивнул, а затем похлопал Кити по спине. — Ну, с тобой все ясно. Будешь целыми днями глазеть, как плавает Франсуаза. С меня бы и меньшего хватило.

Кити бросил на меня быстрый взгляд, который озадачил меня, а затем сказал:

— Осторожней, Джессе. Ты же не хочешь, чтобы Кэсси слышала твои слова.

Джессе засмеялся:

— Ты прав. Ты меня просто без ножа зарезал. — Он подмигнул, непонятно кому из нас, а потом посмотрел, что делается на площадке. — Да. Похоже, повара готовят еду. Надо нести овощи.

— Конечно, — ответил Кити, и Джессе затрусил к лагерю.

Кити посмотрел ему вслед, а затем обернулся ко мне:

— Он единственный с огорода, кого мне будет не хватать.

— Похоже, он неплохой парень.

— Да. Он и Кэсси тебе понравятся. Особенно потому, что они не в большом восторге от Багза.

— Да?

— Я говорил тебе, что Жан — жестокий начальник, но Багз… он просто выводит Кэсси из себя.

— Я уже заметил это.

— Ты, наверное, тоже будешь скучать по своей бригаде.

— Гм. — Я глубоко затянулся и медленно выпустил дым. Вдохнул, наверное, слишком глубоко, а выдохнул слишком медленно, потому что заметил, как Кити кинул на меня еще один пытливый взгляд. — Скорее всего, да.

Суматоха.

Войдя в лагерь, я не скоро нашел Этьена, Франсуазу и Грегорио. Они стояли и разговаривали. Пока я искал их, у меня была уйма времени подумать о том, как смена работы повлияет на мою жизнь на пляже. В голове в основном быстро мелькали «слайды» — разные эпизоды: как мы вчетвером болтали и смеялись, как ныряли с нашего любимого рыболовного валуна, как заключали пари, кто поймает самую крупную рыбину, как ныряли за острогами, которые не попали или, наоборот, попали в цель, как повторяли до смешного неудачные броски. Дольше всего перед моим мысленным взором держался образ Франсуазы, что было в общем-то неудивительно. Франсуаза, будто амазонка, застывшая с занесенной над головой острогой, пристально всматривающаяся в снующих под водой рыб. Даже сейчас я отчетливо представляю эту картину.

Когда я приблизился, мне показалось, что они уже знали все новости. Трое прервали разговор и, обернувшись ко мне, рассматривали меня молча и настороженно. Впрочем, они просто вглядывались в выражение моего лица. Пытались истолковать его, а также понять, что означает моя походка. Если кто-то неторопливо подходит к вам, склонив голову, вы можете с уверенностью сделать вывод — что-то случилось.

Когда же я подошел к ним, произошло нечто странное. Они по-прежнему молчали, ожидая, что я заговорю, но у меня возникло чувство, будто я уже не принадлежу к их группе. Похожее чувство я испытал в то первое утро после лихорадки, обнаружив, что, пока я спал, Этьен с Франсуазой стали частью нового мира. Молчание продолжалось. Я нахмурился, обхватил рукой затылок, а затем беспомощно пожал плечами.

— Что такое, Ричард? — настороженно спросил Этьен. — Что-то случилось?

Я утвердительно кивнул.

— Что же? Расскажи нам.

— Я больше не буду ловить с вами рыбу.

— Как это, больше не будешь?

— Я перехожу на другую работу. Сэл… Она только что сказала мне об этом.

Франсуаза от возмущения на миг лишилась дара речи.

— Но почему? Как она могла так поступить?

— Это связано с Джедом. Ему нужен напарник. Меня заменит Кити.

Грегорио покачал головой:

— Подожди-ка, Ричард. Ты ведь не хочешь менять работу, нет?

— Мне нравится ловить рыбу…

— Тогда все в порядке. Ты остаешься с нами. Пойду поищу Сэл и поговорю с ней. — Он направился к дому.

— Грегорио все уладит, — сказал Этьен. — Не беспокойся, Ричард. Тебе не придется менять работу.

— Тебе не придется менять работу, — эхом откликнулась Франсуаза. — Мы хорошо сработались, Ричард. Конечно же, ты останешься с нами.

Я кивнул, довольный тем, что мои друзья проявили солидарность со мной, но в то же время я испытывал большие сомнения. Я знал, что Сэл приняла окончательное решение, и как бы для того, чтобы расставить все по местам, послышался звук ее низкого голоса, сообщавшего Грегорио, что это единственный выход из создавшегося положения.

Хотя я жалел себя и развитие событий застало меня врасплох, в тот день мне было больше жаль Кити. После того как Грегорио не удалось переубедить Сэл, мы провели остаток дня вчетвером, усевшись в кружок, ловя кайф и обсуждая случившееся. Кити, правда, сидел в одиночестве у входа в свою палатку. Казалось, что он всецело поглощен своим «Геймбоем», но вид у него был жалкий. Наверное, он считал себя кругом виноватым и испытывал уныние от того, что его новые товарищи по работе так огорчены обстоятельствами его появления.

В конце концов огорчение Кити стало невыносимым. Чувствуя, что я должен это сделать, я окликнул его и предложил присоединиться к нам. Он неуклюже отложил «Нинтендо» и, подойдя к нам, сразу же начал извиняться за сложившуюся ситуацию, виновником которой считал себя. Все мы тут же дружно запротестовали, но это не прибавило ему настроения. Он сказал нам, что сам разговаривал с Сэл, уверяя, что не возражает против того, чтобы остаться на огороде, но его старания ни к чему не привели. Теперь разговор, по крайней мере, затронул тему, которая заставила Кити немного отвлечься от своих переживаний, ведь речь зашла об основной причине смены работы.

— Возможно, — предположила Франсуаза, — на острове что-то происходит. Что-то связанное с владельцами полей.

Кити невнятно забормотал, соглашаясь с ней, но тут вмешался Грегорио:

— Наверное, таиландцы хотят разбить поля и в этой части острова. Это серьезная проблема. Но зачем Джеду нужен напарник? Будь у него даже десять или пятьдесят товарищей, он все равно не сможет остановить таиландцев. Какая разница?

— Кто-нибудь хоть раз разговаривал с таиландцами? — спросил Этьен.

Грегорио покачал головой:

— Даффи говорил с ними, когда старожилы впервые появились на острове, а больше никто. По его словам, они уже знали о том, что мы находимся здесь, но им было наплевать на нас, лишь бы мы не покидали пределов лагуны. С тех пор больше не было контактов.

— Может быть, они рассердились, что Джед ворует травку? — предположил я.

— Может быть, но это ничего не меняет. Рассердились они или нет, при чем тут напарник Джеда?

— Так в чем же тогда дело?

Грегорио взглянул на свои руки, а затем снова на меня:

— Не знаю, Ричард… Я не знаю.

Мы проболтали до самой ночи, но наш разговор вертелся по кругу. Кроме Джеда или Сэл, никто не мог ответить на наши вопросы, но когда мы собрались лечь спать, Джед еще не вернулся, а у Сэл никто ничего не хотел выяснять. В ту ночь я часа два не мог заснуть. Мне мешали мысли, столь же необычные, как и весь остаток минувшего дня. Впервые после своего появления на пляже я принялся думать о доме, я почти желал вернуться. Я не хотел покидать пляж навсегда: мне хотелось лишь повидаться с несколькими важными для меня людьми и дать им знать, что я жив и со мной все в порядке. В первую очередь я бы повидался со своими близкими и с некоторыми друзьями.

Возможно, причиной этого был разговор с Франсуазой и последовавшие за ним обескураживающие события. Мысль о родителях застряла где-то на задворках моего мозга и никак не поддавалась магическому действию амнезии, свойственной пляжу.

Решающий момент.

— Привет, — произнес вдруг чей-то голос. Я обернулся. Позади меня в воротах дома стоял маленький мальчик. Он улыбнулся и направился по тротуару ко мне. — Хочешь пить?

Я тупо уставился на него. Мистер Дак был светловолосым и довольно упитанным мальчиком. Я удивился, что этот откормленный ребенок со временем превратился в тощего типа, которого я встретил на улице Кхаосан.

— Это ведь ты, да? — спросил я, чтобы развеять сомнения.

— Это я. — Он вытянул свои пухлые руки и похлопал меня по плечам. — Хочешь пить?

— Ну, вообще-то… — Я провел рукой по горлу. — А что у тебя есть?

— «Рибена» или вода.

— Давай воду.

— Хорошо. Подожди меня здесь.

Мистер Дан вошел в дом, слегка припадая на одну ногу, как утка. Интересно, не из-за этого ли он получил свое прозвище? Через минуту он вышел обратно с чашкой в руках.

— Боюсь, она недостаточно холодная. Холодную долго ждать.

— Да брось ты!

Он протянул мне чашку и пристально наблюдал, как я пью.

— Все в порядке? Может, нужно льда?

— Нет, отлично.

— Я могу принести тебе льда.

— Не нужно… — Я выпил чашку до дна. — Это как раз то, что надо.

— Замечательно. — Он широко улыбнулся. — Хочешь взглянуть на мою комнату?

Спальня мистера Дака во многом походила на мою в детстве — наваленная кучами одежда, плакаты с загнутыми уголками на стенах, мятое пуховое одеяло в ногах кровати, видавшие виды игрушечные машинки «Мэтчбокс» на полках, стеклянные шарики и солдатики повсюду. Главное ее отличие от моей спальни заключалось в том, что я делил комнату с младшим братом, поэтому беспорядка у нас было в два раза больше.

В середине комнаты на полу лежала развалившаяся стопка комиксов о Тинтине и Астериксе.

— Черт, — увидев их, восхищенно сказал я, — неплохое собрание.

Глаза мистера Дака широко раскрылись. Затем он подбежал к двери спальни и боязливо выглянул наружу.

— Ричард, — прошипел он, оборачиваясь ко мне с назидательно поднятым пальцем. — Ты не должен так говорить!

— О чем это ты, черт возьми?

Его маленькое личико стало пунцовым, и он взмахнул руками:

— Тс-с… Тебя могут услышать!

— Но…

— Никаких «но»! — он понизил голос до шепота. — За ругань в этом доме берут штраф в два пенса!

— А… Хорошо. Я больше не буду.

— Ладно, — с серьезным видом сказал он. — Я должен был взять с тебя деньги, но ты не знал о правиле, поэтому оставим это.

— Спасибо. — Я подошел к валявшимся на полу комиксам и поднял один из них.

«Сигары Фараона».

— Тебе нравится Тинтин, да?

— Я обожаю Тинтина! А ты? У меня есть все комиксы «Тинтин», кроме одного.

— А у меня ни одного.

— Даже «Голубого лотоса»?

— Только на французском.

— Точно! Вот почему у меня его нет. Меня это просто бесит.

— Нужно, чтобы кто-нибудь пролистал его с тобой. Мне помогла мама. Неплохая вещь.

Мистер Дак пожал плечами:

— Моя мама не знает французского.

— Понятно…

— А тебе что больше всего нравится?

— Ха… Сложный вопрос. — Я секунду-другую обдумывал ответ. — Только не «Тинтин в Америке».

— Конечно, нет. И не «Изумруд Кастафьоре».

— Нет… Наверное, «Тинтин в Тибете». Или «Краб с золотыми клешнями». Не могу выбрать.

— А мне знаешь что больше всего нравится?

— Что?

— «Пленники солнца».

Я кивнул:

— Хороший выбор.

— Да. А знаешь, что еще мне нравится?

— Ну.

Мистер Дак подошел к своей кровати, нагнулся и пошарил под ней. Из-под нее он вытащил большую книгу в красном переплете с золотым тиснением. На ней было написано: «Тайм. Десять лет в фотографиях: 1960–1970».

— Это книга отца, — беззаботно сказал он и кивнул мне, приглашая сесть рядом. — Вообще-то мне даже не разрешают держать ее в своей комнате. Знаешь почему?

— Почему?

— В этой книге… — он сделал театральную паузу и добавил: — здесь есть фотография девочки.

Я фыркнул:

— Ну и что?

— Голой девочки.

— Голой?

— Хочешь посмотреть?

— Конечно.

— О'кей… Сейчас. — Мистер Дак начал перелистывать страницы. — Она где-то там, в середине… Ага! Нашел!

Я взял у него альбом и положил его себе на колени.

Девочка была действительно абсолютно голой. Ей, наверное, было лет десять-двенадцать. Она бежала по проселочной дороге.

Мистер Дак наклонился ко мне и придвинулся к самому моему уху:

— Можно разглядеть все, — возбужденно прошептал он.

— Так оно и есть, — согласился я.

— Все! Все ее титьки! — Он захихикал и прикрыл рот руками. — Все!

— Да, — сказал я, но неожиданно что-то показалось мне не так. Что-то непонятное было в этой фотографии.

Я обратил внимание, что прилегающие к дороге поля были какие-то странные и плоские. Затем я заметил несколько смутно различимых домов на заднем плане, которые были как будто в дыму. Девочка плакала. Она бежала, рассставив руки в стороны, вместе с другими детьми. Несколько солдат безразлично наблюдали за ними.

Я нахмурился. Я смотрел то на девочку, то на солдат, то снова на девочку, как будто мои глаза не знали, на кого смотреть. Я не понимал, что они видят.

— Черт, — пробормотал я и громко захлопнул книгу.

Мистер Дак привстал.

— Ну уж извини, Рич, — сказал он. — Я тебя предупреждал — не ругаться. На этот раз тебе придется раскошелиться.

В ГЛУБИНЕ ОСТРОВА.

Аспект первый.

Глаза у Джеда были расставлены немного шире, чем у меня, поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы навести резкость, и только тогда вместо двух неясно очерченных кругов я увидел один отчетливый круг. Потом еще пришлось, опираясь на локти, долго вглядываться в море, так как при малейшем движении картина смещалась примерно на полтора километра в сторону. Несколько секунд я искал полоску песка и растущие в ряд зеленые пальмы, а найдя, едва ли не сразу наткнулся на пять знакомых фигур. Они были там же, где и вчера утром, а также почти каждое утро за прошедшие девять дней. Только четыре дня назад на пляже никого не оказалось. Мы немножко забеспокоились, но они снова появились из-за деревьев часа через два.

— Они все еще там, — сказал я.

— От них всего можно ожидать.

— Ага.

— На песке лежат.

— Похоже, один стоит, но не двигается.

— Все пятеро на месте.

Я помедлил с ответом:

— Пятеро, да. Все там.

— Хорошо. — Джед тихо кашлянул в руку. Поскольку мы находились недалеко от полей с марихуаной, нам нельзя было шуметь и, кроме того, нельзя было курить, что оказалось тяжелым испытанием для моих нервов. — Хорошо.

Первый проведенный вместе с Джедом день начался для меня плохо. Я проснулся в паршивом настроении. В памяти еще оставался сон, и потом, я испытывал легкую досаду от того, что больше не буду ловить рыбу. Но как только Джед рассказал мне об этих людях, я все понял. Меня охватила паника, и я начал непрерывно, как мантру, повторять: «Это самое худшее, что могло случиться». Джед терпеливо ждал, когда я успокоюсь. В конце концов я перестал нервничать, и у Джеда появилась возможность вставить слово, поэтому я смог вникнуть в ситуацию.

Хорошо еще, что Сэл по-прежнему не знала о моей неосторожности в отношении карты. Джед лишь сказал ей, что кто-то появился на соседнем острове, но не сказал, что я мог быть причастен к этому. Что касается Сэл, то она решила, что Джеду надоело работать в одиночку и он пожелал иметь напарника. Еще одна хорошая новость заключалась в том, что люди околачивались на острове целых два дня, и только тогда Сэл согласилась переместить меня. Значит, если они нацелились на наш пляж, у них, несомненно, возникли трудности в том, чтобы добраться до нас.

Однако мы не могли не предположить, что люди как раз стремились попасть к нам на пляж. Вдобавок к этому мы предполагали, что двое из них — Зеф и Сэмми, а остальные трое — немцы, которых Джед видел на Пхангане. Уверенности у нас не было, потому что из-за большого расстояния мы едва различали людей. Не разглядеть — блондин человек или нет. Хотя кто его знает…

Остаток дня я провел в состоянии шока, не отрывая бинокль Джеда от глаз. Каждый раз, когда кто-то из них там делал какое-нибудь движение, я не сомневался, что они пустятся к нам вплавь. Но они так и не пустились. Они будто приклеились к песку, лишь изредка ныряли или исчезали часа на два в джунглях. Так пролетели три или четыре дня. Оставаться в том же паническом состоянии было уже просто невозможно — оно сменилось у меня тревогой и, в конце концов, перешло в общее напряжение. Я, по крайней мере, уже лучше соображал и связнее говорил. И тогда начали вырисовываться другие стороны моего нового положения.

Во-первых, я больше узнал Джеда. Мы проводили все время вместе, сидя до темноты на скале — самой высокой на нашем острове. Помимо наблюдения нам не оставалось ничего другого, как разговаривать. В основном мы обсуждали план «Б» — наши действия в том случае, если те люди доберутся сюда. Единственная загвоздка сводилась вот к чему: никакого четкого плана у нас на самом деле не было. Мы придумали несколько вариантов действий, но никак не могли решить, какой из них выбрать. Я склонялся к тому, что Джеду нужно спуститься к ним и сказать, что мы не сможем принять их на пляже, но Джеду не хотелось этого делать. Несмотря на уверенность, что ему удастся заставить их покинуть остров, он также не сомневался, что они прямиком отправятся на Пханган и всем расскажут, что они здесь обнаружили. Сам Джед полагался на естественную защиту острова: путь, который предстояло чужакам проделать вплавь; поля с марихуаной; поиск лагуны; затем надо было еще поломать голову над тем, как к ней спуститься. Джед был убежден, что эти препятствия заставят их капитулировать, но он не учел, что те же самые препятствия не остановили Этьена, Франсуазу, меня, шведов и его самого.

Во время одного из наших бесконечных обсуждений плана «Б» я неожиданно узнал, что Джед однажды наблюдал за мной точно так же, как мы теперь наблюдаем за Зефом и Сэмми. Джед видел, как толстяк высадил нас на соседнем островке, а когда мы добрались до их острова вплавь, он сообщил об этом Сэл. Поэтому, когда мы пришли в лагерь, она, Багз и Кэсси уже поджидали нас. Это и было его основной обязанностью — наблюдение и оповещение, а добывание наркотиков было второстепенным делом. Потом он рассказал мне, что с тех пор, как он попал сюда, лагуну пытались найти три группы. Две из них не смогли преодолеть какое-то из препятствий и отступили. Единственными, кому удалось преодолеть весь путь, оказались шведы.

Узнав об этом, я почувствовал себя менее виноватым за распространение копии с карты, поскольку люди все равно пытались пробраться к нам. Джед объяснил, что они все тут слышали о пляже-Эдеме ту же историю, что рассказывал мне Зеф. Сам Джед услышал ее от одного парня во Вьентьяне и, «не имея лучшего выбора», решил отправиться на поиски. Ему пришлось обследовать в морском парке шесть островов, прежде чем он нашел нужный остров. Шведы отправились в путь, имея более точные сведения. Шведы подслушали разговор между Сэл и Жаном, когда те приехали за рисом в Чавенг.

Я с удивлением обнаружил, что наблюдение — это главное, чем мне придется заниматься на новом месте. Я никак не мог понять, почему это занятие нужно было окружать покровом столь глубокой тайны. Джед, в свою очередь, был несколько удивлен фактом существования самой этой тайны. Он охотно допускал, что Сэл не хотела, чтобы об этом в лагере шли какие-то разговоры, не хотела, поскольку считала, что подобные толки отрицательно скажутся на обстановке. А сам Джед хранил молчание потому, что его никто ни о чем не спрашивал.

И тогда я сделал самое интересное открытие насчет Джеда, связанное с реакцией Даффи на его вторжение на пляж. Я вспомнил рассказ Кити о том, как обитатели лагеря столпились у входа в дом, прислушиваясь к крикам Даффи и увещеваниям Сэл, пытавшейся его успокоить. Но я не знал, что с того дня Даффи отказался разговаривать с Джедом. В течение тринадцати месяцев, пока Даффи не покинул остров, они с Джедом не обмолвились ни единым словом. Здесь крылась основная причина, почему для Джеда подыскали особое занятие, — чтобы он большую часть времени проводил вне лагеря.

Когда Джед рассказал все это, я пожалел его. Я понял, почему он всегда казался таким далеким от всех нас. Его очевидная отчужденность объяснялась тем, что он чувствовал, что ему не нужно попадаться другим на глаза, — даже теперь, по прошествии целых полутора лет после его появления в лагере. Теперь стало ясно, почему он с такой готовностью соглашался на всякие непопулярные дела вроде поездок за рисом.

Но Джед, по-видимому, не был настроен жалеть себя. Когда я спросил его, не тяжело ли сталкиваться с таким недоброжелательным отношением, он пожал плечами и ответил, что может понять это.

— Меня не покидает беспокойство, — сказал я, опуская бинокль Джеда.

Джед нахмурился:

— Меня тоже.

— Боюсь, они обнаружат мой рюкзак.

— Твой рюкзак?

— Я спрятал там свой рюкзак, и то же самое сделали Этьен с Франсуазой. Мы не могли взять рюкзаки с собой, когда отправлялись сюда вплавь. А если они найдут наши рюкзаки, то поймут, что они на верном пути.

— А вы хорошо их спрятали?

— Очень надежно. Но… Я уже начинаю думать, что неправильно скопировал карту. Я рисовал ее в спешке, нужно было нанести на нее очень много островов. Я помню, что карта Даффи отличалась от карты в путеводителе Этьена. Я мог с легкостью пропустить какой-то остров между Пхелонгом и нашим островом.

Джед кивнул:

— Возможно.

— Поэтому если они решат, что попали на нужный остров, тогда ясно, почему они торчали на нем последние девять дней. Они изучают местность, ищут пляж… который они там никогда не найдут… Но они могут найти рюкзаки.

— Возможно, — снова повторил Джед.

— Но они могли провести здесь девять дней еще и потому, что раздумывали, как им, черт возьми, попасть обратно на Пханган.

— И удивляясь, как они могли оказаться настолько глупыми, чтобы поверить карте, которую кто-то подсунул им под дверь.

— Тогда они не глупее, чем ты.

— Я?.. Пожалуй.

Джед помрачнел и провел руками по лицу:

— Что мне хотелось бы знать — так это где они берут еду и воду.

— «Маги-Нудл» и шоколад. То же, что было у нас.

— А вода? Чтобы продержаться столько времени, им нужно было притащить с собой целую бочку воды.

— Наверное, на острове есть источник пресной воды. Ведь остров достаточно высоко поднимается над уровнем моря.

— Должно быть, есть… Но я скажу тебе, что ты ошибаешься насчет карты. Посмотри на них. Они сидят на одном месте весь день. Оттуда видно нас, так ведь? А значит, они знают, что это как раз тот остров, который им нужен. Они сидят там и пытаются придумать, как добраться до нас…

Я вздохнул:

— Знаешь, что нам надо сделать?

— Нет.

— Нам надо сесть в лодку и плыть к ним. Мы посадим их в нашу лодку, возьмем курс в открытое море и скинем их за борт… Вот тебе и решение проблемы.

Джед уставился в небо:

— Хорошо, Ричард, давай так и сделаем.

— О'кей. Давай.

— О'кей.

— О'кей.

Мы мельком взглянули друг на друга, а потом я снова взялся за бинокль.

Невинная ложь.

Мы обычно оставались на своем наблюдательном посту до тех пор, пока нижний край солнечного диска не опускался к линии горизонта. Тогда мы направлялись обратно в лагерь. Когда слишком темно, нет смысла шпионить, и, кроме того, Джед сказал, что после наступления темноты оставаться вверху на острове небезопасно. Неизвестно, с кем или с чем можно столкнуться ночью. Когда мы возвращались в лагерь, Джед шел поговорить с Сэл — сообщить ей об отсутствии происшествий за день, — а я отправлялся ужинать. Держа в руках миску с оставленной для меня едой, я искал своих старых друзей. Как правило, я находил их возле хижины-кухни, где они курили, перед тем как лечь спать.

Врать Сэл и Багзу не представляло труда, но врать своим старым товарищам и Кити было очень тяжело. Однако у меня не было выбора. Пока мы не убедились в том, что Зеф и Сэмми попадут на пляж, не имело смысла поднимать панику. Самое лучшее, что я мог сделать, — это удовлетворить любопытство Кити насчет того, чем занимается Джед, но мой рассказ удивил Кити меньше, чем я ожидал.

— Хорошая идея, — равнодушно сказал он. — С тех пор, как появились шведы, в лагере беспокоятся, кто еще может здесь оказаться.

— А когда в лагерь попал я?

— Тебе обо всем рассказал Даффи. Это другое дело.

— В лагере шведов не принимали?

— В основном Даффи.

— Джед сказал, что Даффи его тоже не переваривал.

Кити вытер экран «Геймбоя» о шорты:

— Ему никто из них не нравился, но раз уж они были здесь… Знаешь… Ну что он мог поделать?

— Из-за этого он и покинул пляж?

Вопрос повис в воздухе, а Кити внимательно изучал небольшую стеклянную панель.

Я повторил свой вопрос.

— В основном да, — в конце концов ответил он. Потом вставил картридж с Марио и включил приставку. — Ты уже прошел эту игру до конца?

— Раз двадцать, не меньше.

— А я думал, на что это уходят батарейки… — Он уставился на «Нинтендо», но так и не начал игру. — А что ты будешь делать, если выяснится, что кто-то приближается к нам? — спросил он как бы невзначай.

— Наверное, буду просто наблюдать за ними.

Кити усмехнулся:

— Ты хочешь сказать, что вступишь с ними в единоборство, да? Искоренишь зло.

— Я сообщу тебе, когда это произойдет, — деланно засмеявшись, ответил я. От дальнейших расспросов меня избавил приход Джессе, который искал ризлу.

В дальнейшем мне, так или иначе, удавалось избегать разговоров о своих новых обязанностях. Это оказалось не так уж сложно. Кити сильно увлекся новой работой, и надо было лишь слегка подтолкнуть его, чтобы он пускался рассказывать о ней. К моему облегчению, то же относилось и к моим бывшим коллегам, поэтому я всегда мог с легкостью перевести разговор на тему о рыбалке. По-моему, они пытались разговорами о совместном опыте подчеркнуть мою принадлежность к их группе. Что до меня, то я был просто счастлив поговорить о вещах, сохранявших иллюзию, что все идет нормально.

Первые несколько дней, в период моей паники, эти беседы требовали от меня некоторых усилий. Учитывая мое состояние, внешнее спокойствие давалось мне ценой постоянной сосредоточенности. Когда я терял бдительность, тревожные мысли одолевали меня во время разговора. В таких случаях мне оставалось лишь ссылаться на кайф или на крайнюю усталость.

Правда, в постоянной сосредоточенности были и свои плюсы: у меня никогда не возникало зависти к Кити, с такой легкостью заменившего меня, или сожаления о том, что секреты, которыми я теперь владел, воздвигли неожиданные барьеры между мной и моими друзьями. Да, неожиданные, ведь сначала я боялся, что мои новые обязанности отдалят меня от моих друзей, но вскоре понял, что моя новая роль, наоборот, отдаляет их от меня. Хотя я по-прежнему жил их жизнью. Я был в курсе событий. Я знал, что они поймали странную рыбу, знал, что Жан пытается уговорить Кити вернуться на огород, что Кэсси хочет уйти из плотников, чтобы работать вместе с Джессе, а Багзу это совсем не нравится.

Но потом я уже не нуждался в притворном внешнем спокойствии. Теоретически я, наверное, должен был сразу проникнуться завистью к Кити и испытывать угрызения совести из-за своей лжи, но этого не случилось. Странно, но происходящее даже несколько успокоило меня. Я понял, что у меня стало одной проблемой меньше, так как если я способствовал появлению дистанции, в моих же силах было ее уничтожить. Если Зеф и Сэмми не смогут до нас добраться, я снова без труда сближусь со своими друзьями. Нужно будет только перестать им врать, что окажется совершенно простым делом, поскольку врать будет нечего. Это если Зеф и Сэмми не доберутся до нас. В противном же случае Сэл, без сомнения, узнает о карте, и у меня возникнут серьезные неприятности.

В таком вот состоянии — встревоженном, но одновременно почти спокойном — я открыл еще один аспект моей новой работы. Впервые я, наверное, обратил внимание на него на пятый день, проснувшись на полчаса раньше Джеда и нетерпеливо отсчитывая минуты до нашего ухода. А может, я обратил на него внимание на шестой день, когда Зеф с Сэмми не появлялись на своем пляже, и мы в течение трех часов молча рассматривали море — крутые профессионалы, дальше некуда, — пока они не вернулись. Точнее, первым происходившее со мной заметил Кити, хотя тогда он ничего не понял. «Готов поспорить, что в глубине души ты очень рад, что все произошло именно так», — пошутил он, когда я рассказал ему о моем перемещении, но у меня было слишком погано на душе, чтобы подумать и согласиться с тем, что он прав.

Ничего странного. Мы с Джедом выполняли секретное задание. У нас был бинокль, джунгли, объект наблюдения, угроза, скрытое присутствие, АК-47 и косоглазые. Не хватало только музыки «Дорз».

Слишком знакомо, чтобы казаться странным, и слишком захватывающе, чтобы пугаться. Спустя некоторое время уже невозможно не испытывать удовольствия.

Старина Блу.

Подошел к концу десятый день нашего наблюдения, и мы, как обычно, спешили вернуться в лагуну до наступления темноты. Солнце уже скрылось за западным склоном морских скал; оранжевый свет раннего вечера сменялся синим. Когда мы шли куда-то, мы всегда молчали, и наше общение ограничивалось лишь жестами. Сжатый кулак указывал, что нужно остановиться и замереть на месте; повернутая к земле ладонь означала, что нужно спрятаться; вытянутая вперед ладонь с сомкнутыми пальцами означала, что нужно двигаться осторожно. Мы никогда не договаривались о значении этих жестов, впрочем, как и не оговаривали значения новых, вошедших у нас в обиход слов. Мы говорили: «Я пойду в авангарде» вместо: «Я пойду первым» и описывали расстояния при помощи отрезков. На самом деле, я просто не помню, как и когда мы начали пользоваться подобными вещами. Я думаю, что в создавшемся положении это был самый подходящий словарь.

В тот вечер в авангарде пошел Джед. Он всегда делал это, когда темнело, потому что знал остров намного лучше меня. Поспевать за ним было трудновато: я не мог двигаться так быстро и осторожно, как он. И я не заметил, когда он подал мне сигнал сжатым кулаком, и налетел на Джеда сзади. То, что он не рассердился и не выругался, навело меня на мысль, что случилось что-то серьезное. Я отстранился от него и замер.

Впереди джунгли редели и сменялись зарослями трав и кустарника, поэтому сначала я предположил, что Джед увидел там кого-то. Затем я обратил внимание, что он смотрит прямо себе под ноги. На секунду-другую мы замерли на месте. Я все еще не понимал, в чем дело, поскольку, стоя позади Джеда, ничего не мог разглядеть. После затянувшегося молчания я осторожно вытянул руку и похлопал его по плечу. Джед никак на это не среагировал, а у меня неожиданно возникла мысль, что перед ним на земле лежит ядовитая змея. Я оглянулся по сторонам в поисках палки, но не нашел ни одной, потом я сдвинулся сантиметра на три в сторону, чтобы рассмотреть все получше.

Я едва не задохнулся от изумления. Впереди, меньше чем в метре от ноги Джеда, лежал таиландец. Он лежал на спине с закрытыми глазами, и на сгибе его руки небрежно покоился АК. Джед медленно повернул ко мне голову, как будто боялся, что человек проснется от движения воздуха. «Ну, что будем делать?» — одними губами произнес он. Я ткнул пальцем в том направлении, откуда мы появились, но он отрицательно покачал головой. Я яростно закивал, но Джед снова покачал головой и нахмурился. Затем он показал себе под ноги. Он стоял прямо на стволе АК. Под тяжестью его тела приклад на несколько сантиметров приподнялся над голой рукой таиландца. Убери Джед ногу — и приклад упадет таиландцу на руку.

«Черт», — произнес я беззвучно, и Джед в отчаянии закатил глаза.

Я раздумывал с минуту. Потом начал пятиться по дороге. Джед смотрел на меня, всем своим видом как бы говоря: «Куда ты, черт возьми, направляешься?» Но я поднял руку, прося его успокоиться. Я знал, что нужно делать, потому что смотрел фильм «Боевое дежурство».

Я не запомнил имен героев. Отчасти потому, что весь сериал просто ужасен, а отчасти — оттого, что они прошли ту же школу, что и герои сериала «Полицейский блюз» (лейтенант-негр, неординарно мыслящие полицейские, добивающиеся результатов). Итак, в «Боевом дежурстве» вы видите крутого сержанта, который знает выход из любой ситуации, зеленого лейтенанта, который учится у него всем премудростям, неотесанного парня с Юга, который пробует подружиться с нахальными неграми, латиноамериканца, на которого можно положиться во время стрельбы, и жителя восточного побережья, который носит очки и, наверное, читает книги. Имена в действительности не имеют значения.

Самое главное — сценки, которые разыгрывают эти персонажи: то они заботятся о раненом шрапнелью мальчике-сироте, то мешают взводу противника совершить прорыв, прыгают с вертолетов в водоворот распластавшейся травы, крепко обнимают умирающих товарищей и обезвреживают мины.

Взвод пробирается через джунгли, когда внезапно раздается еле слышный щелчок. Все падают в грязь, кроме одного, — новобранца, который стоит и не может пошевелиться от страха. «Я не хочу умирать, сержант», — быстро говорит он и начинает читать «Отче наш». Сержант подползает к нему на животе. «Не двигайся с места, солдат», — бормочет он. Он знает, что делать. То же самое случилось с ним в пятьдесят третьем в Корее.

Неожиданно сержант начинает рассказывать солдату о совершенно не связанном с ситуацией случае, который произошел с ним, когда он, еще мальчишкой, работал на ферме отца. У сержанта была охотничья собака по кличке Старина Блу, которую он очень любил. Солдат слушает, попавшись на удочку. Тем временем сержант просовывает под ботинок солдата нож, и у сержанта на лбу сквозь грязь проступает дорожка пота.

Однажды Блу застрял в силке для зайцев, рассказывает сержант, и каждый раз, когда пес пытался вырваться, силок затягивался все туже. Солдат кивает, все еще не улавливая связи. «Что же случилось с Блу? — спрашивает солдат. — Вы вытащили его, сержант?» «Конечно, мы вытащили его, солдат», — отвечает сержант. Потом он приказывает солдату поднять ногу, которая теперь свободна. Солдат смущен, напуган, но он верит сержанту. И делает, как ему приказано, а сержант кладет на лезвие ножа камень, сохраняя таким образом давление на мину. Сержант, посмеиваясь, говорит: «Сынок, все, что нужно было сделать Блу, — это хорошенько расслабиться».

Я не собирался рассказывать Джеду историю про Блу. Когда я осторожно опускал камень на ствол АК, даже царапанье камня по металлу походило на стук молотка по железной бочке. После того как камень был надежно установлен, я посмотрел на Джеда. Он спокойно пожал плечами и сделал мне знак, чтобы я встал. Думаю, он хотел, чтобы я был готов дать тягу в случае, если АК упадет.

Джед понемногу, сантиметр за сантиметром, поднимал ногу. Приклад чуть-чуть сдвинулся вниз, и я услышал прерывистое дыхание Джеда, но приклад так и не коснулся руки таиландца. Мы обменялись взглядами, осторожно переступили через ноги таиландца и тихонько двинулись дальше. Драма закончилась.

Нам потребовалось еще минут сорок пять, чтобы добраться до вершины скалы, с которой падал водопад, и всю дорогу с моего лица не сходила усмешка. У меня даже челюсти заболели. Если бы нам не нужно было хранить молчание, я бы громко смеялся.

Украденная заслуга.

В тот день я прыгнул с водопада, к большому удивлению для Джеда и для самого себя. Я не планировал этого заранее. Мы стояли на краю скалы и наблюдали закат — безоблачный, прекрасный и, несомненно, достойный, пусть и коротких, раздумий. Иногда, в такие вот безоблачные вечера, со светом творились странные вещи. Вместо ярких лучей от горизонта расходились темные лучи; иными словами, это был полярный образ обычного заката. Сначала вы воспринимаете его как совершенно естественную вещь, лишь смутно осознавая: что-то здесь не то. Потом, как в случае бесконечной лестницы Эсхера, неожиданно понимаете, что в происходящем нет никакой логики. Каждый раз этот эффект заинтриговывал меня, и минут двадцать я пребывал в тихом и приятном недоумении.

Джед тоже не мог объяснить это явление, но каждый раз пытался. «Тени от спрятанных за горизонтом облаков», — утверждал он в тот вечер, когда я схватил его за руку и сказал: «Посмотри-ка». Затем я качнулся вперед. В следующее мгновение я увидел, как мимо меня проносится скала, и испытал смутную тревогу от того, что у меня поджаты ноги. Из-за смещения центра тяжести в них я перевернулся в воздухе и рисковал упасть на спину. Я попробовал выпрямить ноги и через мгновение оказался в озере, где сделал несколько вынужденных отчаянных вращений под водой, истратил весь запас воздуха в легких и вынырнул на поверхность.

Я увидел, что Джед, подбоченившись, наблюдает за мной с вершины скалы. Он ничего не сказал, но я знал, что он не одобряет моего поступка. Немного погодя, когда мы шли от водопада к лагерю, он прицепился ко мне, хотя причиной этого могла быть песенка, которую я напевал.

В ней были такие слова: «Я видел мышку! — Где? — На лестнице! Взбиралась по ступенькам в деревянных башмаках! Топ-топ, топ-топ. Бежала по ступенькам в деревянных башмаках!».

— Господи, Ричард! — сказал он, когда я добрался до конца мелодии и снова принялся за припев. — Что на тебя нашло?

— Пою, — беззаботно ответил я.

— Слышу. Перестань петь.

— Ты что, не знаешь эту песенку?

— Нет.

— Да наверняка знаешь. Она очень известная.

— Это самая идиотская песня из всех, которые я когда-либо слышал.

Я пожал плечами. Я не мог не согласиться с ним.

Несколько минут мы шли молча. Я мысленно проговаривал слова и тихонько напевал мелодию себе под нос, а потом Джед сказал:

— Знаешь, тебе надо быть осторожнее, Ричард. — Я не понял, что он имел в виду, а через секунду-другую он добавил: — Ты обалдел.

— Обалдел?

— От наркотиков.

— Да я ни одного косяка со вчерашнего вечера не выкурил.

— Вот именно, — многозначительно произнес он.

— Ты хочешь сказать, что мне нужно меньше курить наркотики?

— Я хочу сказать, что они здесь ни при чем. — Ветка преградила нам путь, и Джед держал ее, пока я не прошел за ним, а потом отпустил ветку. — Поэтому тебе и нужно быть осторожным.

Я пренебрежительно фыркнул. Манера его речи напомнила мне о его туманных обвинениях на Пхангане. Иногда Джед умышленно строил из себя человека загадочного, и я со злорадством предположил, что этим, наверное, и объясняется его отчуждение от остальных на пляже — вдобавок к непростым обстоятельствам его появления. Предположение, в свою очередь, навело меня на мысль о моем растущем отчуждении.

— Джед, — произнес я после возникшей паузы. — Как ты думаешь, ничего, если я расскажу всем, как мы налетели на охранника? Ведь это не связано с Зефом и Сэмми…

— Гм.

— Понимаешь, я все время уклоняюсь от разговоров о том, что мы делаем наверху. У меня такое чувство, что этот случай дает мне шанс…

— Расскажи им, — перебил он меня. — Все в порядке. Это, наверное, неплохая идея.

— Да?

— Мы ведь не хотим, чтобы создалось впечатление, что мы все скрываем от других.

— Замечательно, — сказал я и начал насвистывать первые такты песенки про мышку, прежде чем поймал себя на этом.

Лагерь уже полностью погрузился в темноту. Тающий свет с неба не проникал в лагерь из-за лиственного шатра. Единственным источником света оставались видневшиеся через открытую дверь дома свечки, а также мерцавшие вокруг площадки огоньки от сигарет и косяков.

Хотя мне и не терпелось рассказать своим прежним товарищам о спящем охраннике, первой была мысль о еде, поэтому я направился прямо к хижине-кухне. Каждый день Грязнуля оставлял для нас с Джедом пару завернутых в банановые листья порций риса и отборные куски рыбы. Когда мы принимались за еду, обычно она уже была остывшей, но я, как правило, был слишком голоден, чтобы обращать на это внимание. В тот вечер я заметил, что Грязнуля добавил в кашу папайю. Я испытал некоторую досаду, поскольку это означало, что Багз нашел дорогу к моему садику.

Взяв свою порцию, я прошелся по лагерю, всматриваясь в лица курильщиков в поисках друзей. Удивительно, но их нигде не было видно, и никто не знал, где они. В замешательстве я поискал их у палатки Кити, а затем в доме, где увидел играющих в очко Грязнулю, Кэсси и Эллу. Неподалеку сидел Джессе, писавший что-то в своем дневнике.

— А, — произнес Грязнуля, увидев меня, и показал на мою еду. — Ну как тебе?

— Каша?

— Да. Ты обратил внимание на фрукт? Вкусно?

— Еще бы! Такой сладкий и ароматный. Настоящее тайское блюдо.

Грязнуля просиял:

— Знаешь, что я сделал? Я приготовил немного папайевого сока и затушил в нем рыбу, но я добавил его лишь за минуту-другую до того, как рыба была готова, иначе она развалилась бы при высокой температуре. Поэтому сохранились и вкус, и мякоть.

— Вот оно что.

— И еще, Ричард. Это блюдо остается в нашем меню, потому что Жан посадит семена папайи, и мы будем выращивать ее в огороде. Мне очень понравилось это блюдо.

— Не сомневаюсь! У него действительно замечательный вкус. Ты просто молодец!

Грязнуля скромно наклонил голову:

— Скажи спасибо Багзу.

— С чего это вдруг? — подозрительно спросил я.

— Ведь это он нашел в джунглях папайю.

Я поперхнулся рыбной косточкой:

— Что сделал Багз?

— Обнаружил в джунглях целый папайевый сад с обезьянами.

— Не может быть!

— Так оно и есть. Он обнаружил сад вчера.

— Я нашел этот чертов сад! Я нашел его еще две недели назад!

— Правда?

— Базг сказал, что это он обнаружил его?

— Видишь ли…

Кэсси улыбнулась:

— Да.

— Вот скотина! — В гневе я сжал банановый лист, и часть каши просыпалась на землю.

— Осторожней, — сказала Элла.

Я нахмурился. До меня неожиданно дошло, что я устроил сцену.

— Ну, в любом случае… он лжет.

— Не беспокойся, — фыркнула Кэсси, выкладывая на кон сразу ряд карт, от троек до картинок. — Мы тебе верим.

— Хорошо.

Они вернулись к игре, а я направился дальше по дому, к Джессе.

— Я слышал, — сухо сказал он, когда я подошел к нему. — Поздравляю с замечательной находкой.

— Знаешь, это не такое уж большое событие. Но просто подобное…

— … действует тебе на нервы, — закончил он за меня и опустил дневник. — Конечно, действует. Само собой. Ты ищешь Кити?

— Да, — угрюмо ответил я. Из-за истории с папайями у меня ухудшилось настроение. — И остальных тоже. Никак не могу их найти. Похоже, они все вместе ушли куда-то.

— Правильно мыслишь. Кити оставил тебе сообщение.

— А, — сказал я, слегка оживившись. — Ну что ж, давай послушаем его.

— Это записка. Я положил ее на твою кровать.

Я поблагодарил его и пошел к кровати, сгорая от нетерпения узнать, что стряслось.

Записка лежала у меня на подушке, а возле нее — свернутый косяк. В записке говорилось: «Быстрей закуривай! Свечение! Кити».

Я был в полном недоумении.

— Эй, Джессе! — крикнул я. — Что все это значит?

Я подождал, пока он поставит точку. Потом он взглянул на меня:

— Не знаю, приятель. Я не читал ее. А что там написано?

— Свечение! И еще тут косяк.

— А, — Джессе махнул мне карандашом. — Свечение!

— Что это такое?

— А ты разве не знаешь?

— Нет.

Он улыбнулся:

— Иди на пляж. Там ты все поймешь. Но обязательно выкури по дороге косяк.

Свечение.

Я шел на пляж быстро, как только мог. Вообще-то не очень быстро, потому что мне не хотелось натыкаться на стволы деревьев и спотыкаться о корни. На ходу я курил косяк, практически беспрерывно, хотя и был один, — ведь я стремился поскорее забалдеть, да и Кити велел мне поскорее выкурить его.

Между тем я весь кипел из-за случая с папайями. Очень скоро я поймал кайф и начал представлять себе сцену избиения Багза. Сначала я представил только нас двоих, но вскоре решил, что мне нужны и свидетели его унижения. Тогда я добавил в фантазию Франсуазу, затем Джеда с Кити, затем Этьена с Грегом и, в конце концов, весь лагерь.

Действие происходило в воскресенье, поскольку это был единственный день, когда все обитатели лагеря собирались вместе. Большинство играло в футбол, несколько человек купались, а некоторые играли во фризби. Я стоял с Франсуазой, и мы смеялись над какой-то шуткой, когда из-за деревьев вышли Багз и Сэл. Багз держал в руках три огромных папайи.

— Вот принес еще папайи, — крикнул он. — Теперь всем хватит.

— Извини, — тихо сказал я Франсуазе. — Мне надо на минутку отлучиться.

Он поймал мой взгляд, когда я направился к нему, и все понял — и подчеркнутый характер моей походки, и застывшую на моем лице усмешку. Сначала на его лице появилась тревога, а затем оно приняло надменное выражение. Я догадался, что он будет выкручиваться.

— Да, — громко произнес он, поднимая фрукты так, чтобы все могли их видеть, и одновременно наблюдая за мной краем глаза. — Вот еще несколько плодов, которые я нашел.

Я остановился в метре от него:

— Папайи, которые ты нашел, Багз?

— Да, так я и сказал.

— Ага. А как насчет того, чтобы прогуляться в сад… прямо сейчас?

Его брови изумленно взметнулись вверх:

— Сейчас?

— Сейчас. Я покажу тебе окурок, который я оставил там, когда нашел этот садик еще две недели назад.

Все вокруг задохнулись от изумления, в том числе Сэл. Нас окружила толпа. Франсуаза торопливо подбежала, чтобы встать рядом со мной.

— Это правда? — сердито спросила она.

Багз рассмеялся:

— Нет, конечно! Он лжет! Это я нашел сад!

— Так как насчет того, чтобы прогуляться?

— С какой стати я должен тебе что-то доказывать?

— Я считаю, что должен.

— Ну, это твои проблемы. Сад нашел я, и дело с концом.

Я улыбнулся:

— Знаешь что, Багз? — Молчание становилось угнетающим; его нарушал лишь плеск набегавших на берег волн. — Ты меня достал.

В толпе засмеялись, и лицо Багза исказилось от ярости:

— Да что ты! — с издевательской усмешкой произнес он. — Тогда получай! — В мою голову полетела папайя, но я увернулся, и она пролетела мимо меня в толпу.

— Эй! — крикнул кто-то. — Поосторожней!

Багз выругался и собрался было швырнуть в меня другой плод, но я быстро выхватил фризби у стоявшей поблизости Кэсси и метнул его с убийственной точностью. Папайя разлетелась на куски еще до того, как Багз успел бросить ее. Оставшаяся в руке Багза часть плода выскользнула из его пальцев и упала, целая, на песок.

— Почему ты… — начал он, но я уже набросился на него. Я притворился, что наношу удар левой рукой, и свалил его на землю правой. Он упал, как мешок с картошкой.

Теперь он испугался.

— Ишвини, — крикнул он, подставив ладонь ковшиком под текшую с разбитых губ кровь. — Это пхавда! Это не я нашел папайи! Ричард нашел!

Я медленно наклонился и снова взял в руки фризби, чтобы стереть с диска мякоть папайи.

— Слишком поздно, Багз, — мягко, почти дружелюбно, пробормотал я. — Слишком поздно…

Он завизжал, но не сдвинулся с места, парализованный страхом, как освещенный фарами кролик. Фризби опустилось, ребром ударило его по переносице и раздробило кость. Он перевалился на бок и принялся слабо скрести рукой по песку, пытаясь уползти. Я ударил его сзади по голове и нанес четыре сильных удара по почкам.

Он скулил.

— Пошалуйста, — мямлил он. — Не надо.

Неудачный выбор слов. Мое раздражение росло. Осмотревшись по сторонам, я увидел острогу.

— Перемотаем-ка назад, — сказал я себе и в последний раз затянулся. — Этого я не могу.

Я посасывал косяк до тех пор, пока не обжег кончики пальцев, а затем отбросил окурок и вернулся вновь к своему первому удару.

Я притворился, что наношу удар левой рукой, и свалил его на землю правой. Он упал, как мешок с картошкой.

— Ишвини, — закричал он. — Это пхавда! Это не я нашел папайи!

— Повтори-ка еще раз! — заорал я, нагибаясь над ним и замахиваясь фризби.

— Это не я их нашел! Это ты! Ишвини!

— Громче!

— Это ты нашел папайи!

Я резко кивнул и повернулся к Франсуазе:

— Я просто хотел внести ясность.

Она взглянула на дергавшуюся фигуру Багза.

— Конечно, — отрывисто сказала она.

— Хочешь, сплаваем к коралловым рифам?

— Да, Ричард, — выдохнула она, беря меня под руку. — С удовольствием.

Фантазия имела шансы получить счастливое продолжение, но тут опавшие листья и грязь у меня под ногами сменились песком. Я вышел на пляж.

Мне потребовалась уйма времени, чтобы найти Кити и остальных. Даже при свете луны я не мог увидеть, где они. Их смех, казалось, доносился отовсюду, плывя над водой и слабо отдаваясь эхом от скал. Спустя минут двадцать прогулки под кайфом вдоль пляжа я наконец определил, что они находятся возле группы небольших камней в ста метрах от берега.

Поскольку я не видел их, а они — меня, я решил, что кричать не имеет смысла, снял майку и поплыл к ним. Наконец в темноте появились их силуэты. Они все стояли, наклонившись над водой, и смотрели в нее. Потом — примерно в тот момент, когда я уже должен был появиться в их поле зрения, — смех внезапно оборвался. Подплыв ближе, я увидел, что все они смотрят в моем направлении.

— Эй, — обратился я к ним, сочтя их настороженное молчание жутковатым. — Что происходит? — Ответа не последовало. Я подплыл ближе и повторил свой вопрос, по глупости решив, что они не услышали меня. Когда они и на этот раз не удостоили меня ответом, я остановился метрах в трех от камней.

— Почему вы не отвечаете мне? — озадаченно спросил я.

— Посмотри вниз, — спустя секунду-другую ответил Кити.

Я помолчал, а затем посмотрел. Вода была черной, как чернила, за исключением тех мест, где на водную рябь падал лунный свет.

— А что я должен там увидеть?

— Он стоит слишком близко, — услышал я слова Этьена.

— Нет, — сказал Кити. — Ричард, поводи руками у поверхности воды.

— Хорошо… — Я сделал, как он сказал. Было слышно, как на камнях вздохнула Франсуаза, но я по-прежнему ничего не видел в темноте. — Я ничего не вижу… Что здесь такое?

— Слишком близко, — повторил Этьен.

Кити, угадываемый по силуэту, почесал голову:

— Да, пожалуй, ты прав… Взбирайся на камни, Ричард. Смотри, как я ныряю. Мы покажем тебе…

Сначала в том месте, где исчез Кити, я не видел ничего, кроме всколыхнувшейся воды и отраженного лунного света. Потом, когда вода успокоилась, я увидел у ее поверхности какое-то свечение. Сначала это был молочный свет, который распался на тысячи крошечных звездочек, затем превратившихся в медленно двигавшееся ослепительно яркое пятно со следом за ним, подобным метеорному. Пятно поднялось ближе к поверхности воды, повернуло назад, а затем в сторону и превратилось в светящуюся восьмерку. Потом пятно пошло ко дну и на несколько секунд исчезло из виду.

— Что… — не зная, что сказать, только и смог вымолвить я, сбитый с толку и потрясенный.

Франсуаза положила ладонь на мою руку.

— Подожди, — прошептала она.

— Вот теперь смотри.

Внизу, глубоко во тьме, свет появился снова, но на этот раз он быстро разделился на семь или восемь пятен, более ярких, чем предыдущее. Стремительно и беспорядочно двигаясь, они вспыхивали и гасли, поглощая и отражая свет, но каким-то непонятным образом получали подзарядку и начинали светить сильнее. Я инстинктивно сделал шаг назад, неожиданно осознав, что миниатюрные метеоры со все увеличивающейся скоростью устремляются ко мне. В следующее мгновение поверхность воды покрылась множеством пузырей, и из воды вынырнул тяжело дышавший Кити.

— Ну как тебе? — возбужденно спросил он меня в перерывах между глотками воздуха. — Ты видел что-нибудь подобное?

— Нет, — ответил я, все еще тупо уставившись в воду. — Никогда.

— Свечение. Крошечные создания, или водоросли, или что-то вроде этого. Они начинают светиться, если двигаться. — Он взобрался на камни. — Уф! Сил для тебя не пожалел! Мы упражняемся в этом весь вечер. Пытаемся добиться самого впечатляющего зрелища.

— Выглядит необыкновенно… Но… откуда же берутся эти создания?

— Даффи говорил, что они выплывают из кораллов, — сказал Грегорио. — Это случается далеко не каждую ночь. Но вот случилось, и так будет продолжаться еще несколько дней. Может, дня три-четыре.

Я покачал головой:

— Изумительно… Просто изумительно…

— Ага. — Этьен похлопал меня по спине и сунул мне в руки маску Грегорио. — Но есть еще зрелище и получше!

— Под водой?

— Да! Надевай маску и следуй за мной! Я покажу тебе такое, что ты и представить себе не можешь.

— С ума сойдешь, — согласился с ним Кити. — Это просто не поддается описанию.

DMZ — демилитаризованная зона.

Я передал Джеду его бинокль и лег на спину. Несмотря на быстрый утренний бросок наверх в скалы, моя голова еще была в тумане после наркотиков, которые я курил накануне вечером, и я никак не мог настроиться на резкость, чтобы разглядеть крошечные фигурки.

— В основном, — рассказывал я, заложив руки за голову, — ощущение такое, как у человека в космосе. Я парил среди множества звезд и комет. Одно из самых изумительных зрелищ получилось, когда я спугнул стаю рыб.

Джед перенастроил для себя окуляры:

— Я уже видел свечение раньше.

— Но ты не видел его под водой.

— Нет. Звучит заманчиво.

— Да. Действительно заманчиво. — Я вздохнул. — Я тебе не рассказывал о Багзе и о папайях?

— Нет еще.

— Недели две назад я обнаружил папайевый садик, а теперь Багз так представил все дело, как будто это он его нашел. Правда, я не запомнил к садику дорогу, но ведь первым его нашел я. — Я сел, чтобы посмотреть на реакцию Джеда. Никакой реакции не последовало. — Но, вероятно, это не так уж важно. А ты как думаешь?

— Гм, — рассеянно ответил Джед.

— «Гм» — значит важно или «гм» — неважно?

— Ну… наверное…

Я оставил эту тему. В том-то и заключалась проблема с Багзом. Если не знать особенностей его характера, то вы и не поймете, как он может достать. Я вновь лег на спину и начал наблюдать за облаками, чувствуя досаду.

Она появилась у меня раньше — еще с того момента, когда, два часа назад, мы заняли свой наблюдательный пост, чтобы в который раз убедиться, что Зеф с Сэмми по-прежнему находятся на пляже соседнего острова. Я понимал, что это повод вздохнуть с облегчением, но данный факт, наоборот, подействовал мне на нервы, и по мере того, как пролетали утренние часы, я тщательно обдумывал возникший парадокс. Первой моей мыслью было, что его причина кроется в неопределенности ситуации. Я устал ждать, и мне хотелось, чтобы поскорее наступила развязка. Даже если события станут развиваться по наихудшему варианту, и те люди направятся к нам, тогда ситуация, по крайней мере, прояснится. В таком случае мы смогли бы повлиять на ее развитие.

Но мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что моя догадка неверна. В процессе проработки наихудшего варианта я неизбежно перешел к самому благоприятному. Я представил, что Зеф и Сэмми исчезли, вернулись на Пханган или Пхелонг и что я их больше никогда не увижу. Именно в тот момент я и понял, в чем заблуждался, ведь эта оптимистичная мысль вызвала у меня разочарование. Непостижимая правда заключалась в том, что мне не хотелось, чтобы они возвращались. Я досадовал еще и потому, что не хотел, чтобы они оставались на месте. А тогда самый худший вариант представал самым лучшим. Я хотел, чтобы они добрались до нашего острова.

— Тоска, — беззаботно пробормотал я.

Джед рассмеялся.

— Тоска — это хорошо, Ричард, — сказал он. — Тоска — безопасная штука.

Я не ответил ему. Я еще не поделился с Джедом мыслями о Зефе и Сэмми, полагая, что такие мысли не очень-то ему понравятся. Но я колебался. Возможно, он думал так же, как и я. Я знал, что он испытывает удовольствие, ускользая от охранников полей, что было опасным делом, и я не забыл, что о нем говорил Кити. Я решил незаметно прощупать почву.

— Джед, — спросил я, зевая, чтобы подчеркнуть этим случайный характер своего вопроса, — ты помнишь войну в Персидском заливе?

— Конечно.

— Меня просто интересует одна вещь… Ты помнишь, из-за чего заварилась каша? Когда мы велели им убираться из Кувейта, грозя в противном случае раздавить их в лепешку, и Саддам что-то там говорил?

— Он отказывался, так ведь?

— Верно. — Я приподнялся на локтях. — Мне просто интересно, что ты тогда думал?

— Что я думал?

— Насчет повода к войне в Персидском заливе.

Джед опустил бинокль и почесал бороду:

— Я думал, что все это — куча лицемерного дерьма, если я правильно помню.

— Да нет, я имею в виду, что ты думал насчет возможности начала войны. Ты испытывал из-за этого тревогу?

— Ну… в общем-то, нет.

— А ты не испытывал… нетерпеливого ожидания, когда же она начнется?

— Нетерпеливого ожидания?

— Да… Между нами… — я глубоко вздохнул, — я надеялся, что Саддам не отступит… Знаешь, мне просто хотелось посмотреть, что из этого выйдет.

Глаза Джеда сузились.

— Послушай, Ричард, — сказал он. — Я совершенно не понимаю, почему ты заговорил об этом.

Я почувствовал, как покраснел:

— Да я и сам не пойму. Просто эта мысль почему-то вдруг пришла мне в голову.

— Ага. Ну, я думаю, что в какой-то степени ждал начала войны в Персидском заливе. Это было драматично и возбуждающе, и, как ты сказал, мне хотелось посмотреть, что из этого выйдет. Но когда я увидел по телевизору дорогу в Басру и разбомбленное бомбоубежище, мне стало не по себе. Я чувствовал себя так, как будто сначала чего-то не понимал, а теперь понял, но слишком поздно. Такой ответ тебя удовлетворит?

— О да, — быстро ответил я. — Полностью.

— Хорошо. — Джед усмехнулся. — Итак, Ричард, тебе скучно.

— Ну, не то чтобы скучно…

— В общем, тебя охватило безразличие.

— Может быть.

— Что бы там ни было, тебе нужно немного встряхнуться. Прекрасно. Давай сходим на поле и стащим травки.

— Мм… мы? — слегка заикаясь, спросил я, потому что одновременно горел желанием отправиться туда и сильно удивился. С тех пор как я начал работать с Джедом, он только один раз ходил за травкой, причем оставил меня тогда на нашем наблюдательном пункте. — Ты хочешь сказать, что мы пойдем вдвоем?

— Конечно. У нас в запасе уйма времени, рискнем предположить, что они ничего такого не сделают, пока нас не будет. Кроме того, я заметил, что запасы в лагере подходят к концу.

— По-моему, это замечательная идея!

— О'кей. — Он встал. — Тогда пошли.

С седловины между двумя островными пиками можно было точно определить местонахождение полей с марихуаной, хотя их и закрывали деревья. В лиственном шатре виднелись неожиданные провалы там, где одна терраса сменялась другой. С высоты казалось, что террасы представляют собой единый, сплошной склон со случайными разрывами в шатре листвы. Иллюзию создавал приподнятый угол обзора. Я предположил, что из-за этого полей и не замечали с воздуха.

Когда мы подошли к седловине, Джед подал мне знак вытянутой вперед ладонью с сомкнутыми пальцами, и мы начали спускаться в DMZ — так я решил называть это место. Во время спуска я внимательно смотрел на ноги Джеда. Я обратил внимание, что он ходит намного тише меня, хотя мы двигались по одному и тому же покрову из опавшей листвы и веток, и мне очень хотелось понять, каким образом ему это удается. Одна из причин заключалась в том, что он наступал на всю подошву, а не на носок. Я же, наоборот, наступал на носок, поскольку, пытаясь двигаться бесшумно, инстинктивно стремился идти на цыпочках. Понаблюдав за ним, я догадался, что моя манера ходьбы лишена здравого смысла. Равномерно распределяя давление по всей ступне, он с меньшей силой опускал ногу на ветки и, в то же время, разглаживал под ступней целый участок листвы. Когда я перенял его метод, я сразу же уловил на слух перемену. Вдобавок к этому, он довольно высоко поднимал ноги, поэтому они не скользили над поверхностью земли и не цеплялись за то, что на ней лежало.

Чтобы лучше запомнить эти уроки, я начал играть сам с собой, когда мы медленно пробирались через DMZ. Если я задевал прутик, это означало, что я натыкался на мину; если же я слишком громко наступал на лист — с шорохом, не похожим на обычно раздававшиеся в джунглях звуки, — это означало, что меня снял снайпер. Я также решил, что попадавшаяся время от времени на дороге паутина — это противопехотная мина «клеймор», и старательно переступал через нее, если только ее уже не разорвал до этого Джед. Памятуя о видеоиграх, я взял себе три жизни, а также еще одну жизнь в запас, если увижу какое-нибудь животное больше жука раньше, чем оно заметит меня. Единственным недостатком в этой игре было отсутствие наказания в случае потери всех жизней — а подобное случилось уже несколько раз. Но стыд сам по себе служил довольно сильным наказанием, и, за исключением этого единственного изъяна, игра оказалась замечательной.

Я так здорово развлекался, что даже немного расстроился, когда мы подошли к полю. Несколько минут мы молча сидели на корточках на краю джунглей, стараясь удостовериться, что поблизости никого нет. Потом Джед обернулся ко мне. «О'кей, — одними губами произнес он, указывая на меня. — Иди».

Мои брови поползли вверх, и я коснулся рукой груди. Он кивнул. Я усмехнулся и поднял большие пальцы рук. Затем я пригнулся как можно ниже к земле, только не опускаясь на четвереньки, и устремился вперед.

Между деревьями и границей поля было не менее трех метров хорошо утоптанной земли: именно по этому участку и ходили охранники. Выбравшись из-под укрытия деревьев, я сначала посмотрел налево и направо, а затем быстро проскочил это свободное пространство. Я учитывал, что охрана может появиться в любой момент, поэтому, не тратя времени зря, попытался сорвать несколько приличного размера веточек. Здесь у меня сразу же возникли трудности. Стебли марихуаны оказались на редкость жесткими. Я как можно тише скручивал их и разрывал отдельные волокна, но был не в состоянии оторвать веточки от главного стебля. В довершение ко всему мои руки вспотели и стали ужасно скользкими, и я не мог как следует схватиться за веточки. Я оглянулся на Джеда. Он в отчаянии прижал руку к голове. «Что мне делать?» — беззвучно спросил я его.

Он поднял нож и саркастически помахал им над головой. Я понял, что ринулся вперед, прежде чем Джед успел дать мне нож. Кляня себя за спешку, я сложил руки ковшиком — я показывал, что Джеду лучше бросить мне нож. Нож промелькнул в воздухе, и я наконец смог справиться с непокорными стеблями. В качестве компенсации за просчет я задержался на минуту дольше, чем следовало, и поэтому вернулся обратно с внушительной охапкой веточек в руках.

— В чем дело, Ричард? — спросил меня Джед, когда мы достигли нашего безопасного наблюдательного пункта. — Я думал, ты будешь доволен таким возбуждающим приключением. — Он дружески похлопал меня по спине. — Я думал, что ты от счастья запоешь эту смешную песенку про мышку.

Я покачал головой и положил охапку на землю:

— Я в порядке, Джед.

— Дело не в ноже, нет? Знаешь, это я виноват. Я велел тебе идти до того, как дал тебе нож.

— Нет, нет. Нож тут ни при чем… ну, почти ни при чем… и ты в этом не виноват. Мне надо было самому сообразить. Но я действительно в порядке.

Мои слова, по-видимому, не убедили Джеда.

— Я знаю, в чем тут дело. Ты хотел посмотреть на охранников?

— Ну… — Я пожал плечами. — Интересно было бы на них взглянуть.

— Не знаю, Ричард, но мне кажется, что ты попусту расстраиваешься. Поверь мне на слово — нам повезло, что мы ни на кого не напоролись.

— Конечно… — Я на мгновение задумался и рассеянно сорвал бутон-другой. — А любопытно, что бы, по-твоему, случилось, если бы они заметили нас?

— Гм… не знаю. Лучше не попадаться им на глаза.

— Думаешь, они убили бы нас?

— Может быть. Вообще-то у меня есть некоторые сомнения на этот счет, потому что подобная вещь не имеет смысла. Они знают, что мы здесь, мы тоже знаем об их присутствии, и никто из нас не хочет, чтобы наши секреты были раскрыты, поэтому…

— Я слышал, что Даффи как-то разговаривал с ними…

Джед удивился:

— Кто тебе сказал?

— Гм… По-моему, Грег.

— Я думаю, он ошибся. Сэл обязательно сообщила бы мне, если бы подобное произошло, но она ничего такого не говорила.

— Слушай… А что если они схватят Зефа и Сэмми? Это совершенно другое дело, ведь эти парни не связаны с нами.

— Да. Они могут убить Зефа и Сэмми.

— По крайней мере, тогда решится наша проблема, — осторожно предположил я, ожидая, что Джед возразит мне, но он не возразил. Он лишь кивнул мне.

— Да, — с безразличием произнес он. — Тогда проблема решится.

Зомби — пожиратели рыбы.

К тому времени как мы вместе прыгнули с водопада, уже стемнело. Нам пришлось прыгать в полной темноте, не видя ни берегов озера, ни белой пены в том месте, куда низвергался водопад. Потом нам пришлось пробираться через лес. Я бы точно заблудился, если бы не Джед.

Я хотел быстро поесть и провести остаток вечера, плавая посреди свечения. Мне также не терпелось рассказать своим друзьям о спящем охраннике, что совершенно выскочило у меня из головы вчера из-за возбужденного состояния. Однако, подойдя к хижине-кухне, я не нашел там привычной еды, завернутой в банановые листья. Я нашел лишь немного холодного вареного риса. Тогда я поискал большой кухонный котел, предположив, что Грязнуля просто-напросто забыл выложить из него рыбу и овощи, но в котле тоже ничего не оказалось. Это было странно, ведь обычно повара оставляли кое-что на завтрак. Я в раздумье погладил пустой живот и огляделся по сторонам. Тут я заметил нечто еще более странное. Кроме Джеда, сидевшего в нескольких метрах от меня, в лагере никого не было. Я не видел в темноте ни огоньков от косяков, ни горевших в палатках фонариков.

Я подошел к Джеду:

— Тебе ничего не кажется странным? — спросил я его.

Он пожал плечами:

— Странно только, что я не вижу своей еды.

— Да… точно. Еды нет. И людей тоже.

— Людей? — Джед посветил вокруг своим фонариком «Мэглайт».

— Понимаешь, о чем я?..

— Да. — Он встал. — Странно все это…

Несколько секунд мы оглядывались по сторонам, следя за желтым лучом света. Неожиданно поблизости раздался громкий стон — кто-то стонал от боли.

— Господи, — прошептал Джед и выключил фонарик. — Ты слышал?

— Конечно.

— Кто это был?

— Откуда мне знать?

Мы замолчали, внимательно прислушиваясь. Затем мы снова услышали стон, от которого у меня встали торчком волосы на затылке.

— Боже мой, Джед! Включи фонарик снова! Эти стоны действуют мне на нервы.

— Если они действуют тебе на нервы, то почему же ты улыбаешься?

— С чего ты взял, что я улыбаюсь?

— В твоем голосе слышится смех.

— Включи же этот чертов фонарь!

— Нет, — прошептал он. — Мы же не знаем, что происходит.

Мы снова прислушались. Я вспомнил свое первое утро на острове, когда очнулся после лихорадки и бродил по пустой площадке. Довольно неприятное ощущение даже при дневном свете. Вы как-то неуютно чувствуете себя в пустынном месте, где, как вы точно знаете, должно быть полно народу. С жуткими стонами в темноте здесь было раз в десять страшнее.

— Похоже на фильмы о зомби, — мрачно пробормотал я и захихикал. — «Зомби — пожиратели плоти».

Джед не ответил мне. В следующий раз, когда мы услышали стон, мы сумели определить, откуда он донесся. С левой стороны от нас, оттуда, где было раскинуто большинство палаток.

— О'кей, — сказал Джед. — Пошли на разведку. В авангарде пойдешь ты.

— Я? Фонарик же у тебя.

— Мне нужно держать его, а у тебя будут свободны обе руки.

— Свободны для чего?

— Чтобы сражаться с зомби.

Джед зажег фонарик и осветил палатку Грязнули, а я пробормотал ругательство и медленно двинулся по направлению к ней.

Я сделал всего несколько шагов, когда полог палатки откинулся и оттуда высунулась голова Эллы.

— Джед? — спросила она, заслоняясь рукой от света.

— Ричард. И Джед. Что случилось, Элла?

Она покачала головой:

— Забирайтесь сюда. Катастрофа.

— Это все Кити, — рассказывала Элла, вытирая лоб Грязнули. Именно его стоны мы только что слышали, и во время нашего разговора он продолжал стонать. Он лежал с закрытыми глазами и обеими руками мял свой огромный коричневый живот. По-моему, он даже не осознавал, что мы сидим в палатке. — Идиот.

Я удивленно поднял брови:

— Почему? Что он такого натворил?

— Он положил в одно из ведер кальмара, а мы нарезали кальмара на куски и перемешали с остальной рыбой.

— Ну и что?

— Кальмар был уже дохлый, когда он проткнул его острогой.

Джед прерывисто вздохнул.

— Почти все отравились. Душевая хижина забита рвотой, а к Хайберскому проходу лучше не подходить.

— А ты? — спросил я. — Ты вроде бы в порядке.

— Всего пятеро или шестеро легко отделались. У меня немного поболел живот, но мне, похоже, повезло.

— Зачем же Кити бросил острогу в дохлого кальмара?

Глаза Эллы сузились:

— Я бы тоже хотела знать. Нам всем хотелось бы спросить его об этом.

— Да… А где же он? У себя в палатке?

— Наверное, там.

— Хорошо. Пойду схожу к нему…

Я выбрал подходящий момент для ухода, потому что, когда я вылезал наружу, Грязнуля сел прямо, и его рвота брызнула во все стороны. Я быстро выскользнул в темноту. В ушах звенело от визга Эллы.

Прошла целая вечность, прежде чем я нашел Кити. В палатке его не было, и, когда я позвал его, никто не откликнулся. В конце концов я решил поискать его на пляже. Он был там. Освещенный лунным светом, он сидел невдалеке на берегу.

Когда он увидел, что я приближаюсь к нему, он сделал движение, как будто собирался удрать.

— Привет, — произнес он упавшим голосом.

Я кивнул и уселся рядом с ним.

— Я не гвоздь сезона, Рич.

— Кальмар тоже.

Он не засмеялся.

— Так что же все-таки произошло?

— Разве ты еще не знаешь? Я отравил весь лагерь.

— Да, но…

— Я был под водой в маске Грега. И увидел этого кальмара. Мы же ели кальмаров сотни раз. Поэтому я метнул в него острогу, а потом бросил его в ведро. Откуда я знал, что он уже подох?

— Так он же не двигался.

Кити посмотрел на меня:

— Теперь я понимаю! Но я думал… я думал, что кальмары, как медузы. Колышутся в воде, и… их щупальца создают иллюзию, что они живые.

— Ты ошибся. Но ты не виноват.

— Да, Рич. Верно. Во всем виноват Жан. — Он замолчал и ткнул кулаком в песок между ногами. — Разумеется, это моя вина! Господи!

— Ладно… виноват ты, но ты не должен…

— Рич, — перебил он меня. — Пожалуйста, не надо.

Я пожал плечами и отвернулся. Лунный свет освещал изломанную расщелину, спускавшуюся по утесам в кораллы.

— Кпау, — тихо сказал я.

Кити подался вперед:

— Что ты сказал?

— Кпау.

— О чем это ты?

— Молния издает похожий звук. — Я показал на расщелину. — Видишь?

Сумасшедший дом.

Я посидел с Кити недолго, потому что мне не терпелось узнать, как дела у Этьена и Франсуазы. Кити остался на пляже, поскольку считал, что он, бедняга, еще не готов показаться людям на глаза. Большое потрясение — столько бороться за право заниматься рыбной ловлей, чтобы потом вляпаться в такую историю! Он чувствовал себя особенно виноватым, потому что оказался одним из немногих, кто избежал отравления. Я пытался уговорить его, чтобы он не сходил с ума окончательно, ведь он вряд ли виноват в том, что у него хорошая иммунная система, но это не помогло.

Когда я увидел, что творится в доме, то в душе порадовался, что Кити остался на пляже. От всего происходившего здесь ему стало бы только хуже. Я и понятия не имел, что последствия отравления были столь тяжелыми, и решил, что Кити тоже не отдавал себе в этом отчета, иначе он бы вернулся в лагерь, чтобы помочь остальным.

Проход вдоль кроватей до самой середины был заставлен свечами. Их поставили там, по-видимому, для того, чтобы их не сшибли корчившиеся на кроватях люди. Кислый запах рвоты ощущался даже сквозь дым от горящего воска. В помещении не утихали стоны. Никто, вероятно, не стонал беспрерывно, просто стоны одних перекрывались стонами других людей, и поэтому звук не смолкал. Каждый, казалось, говорил на своем родном языке. Знакомые мне слова в невнятном бормотании, наполнявшем дом, придавали ситуации еще более сюрреалистический характер. Люди просили воды или хотели, чтобы им с груди стерли рвоту. Когда я проходил мимо Джессе, он ухватился за мою щиколотку и умолял меня отвести его в душевую хижину.

— У меня тут все ноги в дерьме, — задыхаясь, выговорил он. — Все! Посмотри!

Я увидел, как между кроватями сновали Кэсси и Моше, не в силах удовлетворить просьбы всех. Заметив меня, Кэсси сделала отчаянное движение руками и спросила:

— Они умирают?

Я отрицательно покачал головой.

— Откуда ты знаешь, Ричард?

— Они не умирают.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. — Я снова покачал головой. — Тебя зовет Джессе.

Кэсси побежала к своему другу, а я пошел дальше по проходу к Этьену и Франсуазе.

Франсуазе было хуже всех — так мне показалось. Этьен спал, я предположил, что он, наверное, в бессознательном состоянии, но он дышал ровно, и его лоб был не таким уж горячим. Франсуаза была в сознании и испытывала дикую боль. Позывы накатывались регулярными волнами — примерно каждые шестьдесят секунд. Она не кричала, как другие, а лишь кусала нижнюю губу. На животе ее виднелись царапины от ногтей.

— Перестань, — твердо сказал я, после того как она закусила губу чуть не до крови.

Она посмотрела на меня невидящими глазами:

— Ричард?

— Да. Ты же поранишь себе рот… Не надо.

— Больно.

— Я понимаю, но… Вот. — Я сунул руку в карман и вытащил сигареты. Затем оторвал от пачки верх и сплющил его. — Кусай лучше это.

— Все равно больно.

Я убрал с ее лица взмокшие волосы:

— Я знаю, но так ты сохранишь свои губы.

— Ого. — Она сделала слабую попытку выразить удивление. Она бы улыбнулась, если бы ей не помешала новая волна боли.

— Что происходит, Ричард? — спросила она после того, как ее мышцы расслабились.

— У тебя пищевое отравление.

— Я имею в виду, какая сейчас обстановка.

— Ну… — Я окинул взглядом дом. Я не знал, как ответить, чтобы не напугать ее. — Людей рвет и… Здесь Моше с Кэсси.

— Ты думаешь, это опасно?

— Нет, нет, — ответил я, ободряюще рассмеявшись. — Завтра тебе станет гораздо лучше. Ты будешь в полном порядке.

— Ричард…

— Да?

— Когда мы с Этьеном были на Суматре, один человек умер, съев несвежего омара.

Я медленно кивнул:

— Да, он, наверное, съел его целиком, а ты ведь съела только небольшой кусочек, поэтому с тобой будет все в порядке.

— Правда?

— Конечно.

Она вздохнула.

— Хорошо… Ричард, я хочу воды… Принеси мне, пожалуйста.

— Конечно. Я вернусь через две минуты.

Когда я встал, у нее снова началась рвота. Мгновение я наблюдал за ней, не зная, уйти мне или подождать, пока боли не прекратятся, а потом побежал к выходу, не обращая внимания на доносившиеся отовсюду вопли.

Кошмар.

Неожиданно я увидел Джеда, сидевшего возле хижины-кухни и пожиравшего простой рис. Перед Джедом горел поставленный вертикально, как свечка, фонарь «Мэглайт». Когда я подошел к нему, он протянул мне свою чашку и пробормотал:

— Поешь.

На свету возник целый сноп белых пятен.

— Я не голоден. Ты видел, что творится в доме?

Он сглотнул:

— Я постоял в дверях и увидел достаточно для того, чтобы туда не заходить. Пришлось немало повозиться с обитателями палаток.

— А что в палатках?

— То же, что и в доме. Со шведами вроде бы все в порядке, а остальные ни к черту не годятся.

— Ты боишься?

— А ты?

— Не знаю. Франсуаза сказала, что от этого можно умереть.

— Гм. Действительно. — Он отправил в рот очередную порцию риса и начал его тщательно пережевывать. — Мы должны давать им много воды. Нельзя допустить, чтобы у них наступило обезвоживание. И нам нужно быть в форме, чтобы присматривать за ними. Вот почему тебе надо поесть. Ты же с самого утра ничего не ел.

— Потом, — сказал я, думая о Франсуазе, и опустил кувшин в бочку с водой. — Если шведы чувствуют себя нормально, пойди и скажи им, чтобы пришли помочь.

Джед кивнул. Его рот был набит, и он не мог говорить. Я направился обратно в дом.

В доме я увидел, что Багз в прямом и переносном смысле в штаны наложил. Он сидел на корточках возле ряда свечей с широко раскрытыми, похожими на бильярдные шары глазами, и вокруг его ног собиралась лужица фекалий. Метрах в полутора от него стоял Моше. Он едва сдерживал рвоту, а увидев меня, поспешно ушел, как будто на мне лежала персональная ответственность присматривать за Багзом.

Багз застонал. Изо рта у него потекла слюна и повисла на подбородке.

— Ричард, — захлебываясь, произнес он, — выведи меня наружу.

Я оглянулся. Кэсси находилась за несколько кроватей отсюда, а Моше склонился над одной из югославок.

— Я спешу, — ответил я, закрывая нос и рот локтем.

— Что?

— Я спешу. Мне нужно отнести воды Франсуазе.

— А я хочу выбраться отсюда! Она может подождать!

Я отрицательно покачал головой, а затем невольно скривился. Запах был настолько отвратительным, что у меня начала кружиться голова.

— Она уже и так ждет, — ответил я.

Его лицо исказилось, как будто он собирался наорать на меня. Я равнодушно смотрел на него, пока это выражение оставалось у него на лице, а потом внутри у Багза что-то булькнуло, и на землю выплеснулся новый поток дерьма.

— Нет, — завыл он. Его ноги подогнулись, и он качнулся назад. Я отступил на шаг в сторону, чтобы не испачкаться в расползавшейся темной луже.

— Господи, Багз! Ты что, не можешь потерпеть?

Багз заскулил, оставаясь в том же согнутом положении, попытался выпрямиться, но не смог.

Я продолжал наблюдать за ним, дыша себе в локоть, хотя это не спасало меня от вони. Головокружение усиливалось, и к нему примешивалось сильное раздражение. Где-то позади глаз пульсировала кровь, и мне подумалось, что за его унижением кроется слабоволие. Почему он не может собраться с силами и дотащиться до двери? Он задержал меня с водой для Франсуазы и ужасно напачкал, а ведь убирать придется кому-то другому. Я вспомнил его стоицизм, когда он ушиб себе ногу, и под влиянием этого воспоминания чуть было не рассмеялся во все горло.

— Мне нужно отнести воды Франсуазе, — холодно сказал я, но не двинулся с места. — Я обещал вернуться через две минуты. Я и так уже сильно задержался. — Багз открыл рот, возможно, пытаясь ответить мне, на его губах запузырилась слюна. На этот раз я не выдержал и засмеялся. — Посмотри на себя, — услышал я свои слова. — Кто, черт возьми, должен, по-твоему, убирать за тобой?

Неожиданно на мое плечо опустилась чья-то рука.

— Боже мой, Ричард! Что с тобой? Почему ты не поможешь ему?

Я обернулся и увидел, что на меня смотрит Кэсси. Она выглядела сердитой, но когда наши глаза встретились, гнев сменился чем-то другим. Чем-то похожим на беспокойство, мимоходом отметил я, или на тревогу.

— Ричард?

— Что?

— Ты в порядке?

— Я в порядке.

— Ты… — она замолчала. — Пошли. Нужно сейчас же помочь ему выйти отсюда.

— Мне нужно отнести воду…

— Ты должен вывести Багза на улицу.

Я потер глаза.

— Ну же, Ричард!

— Да… Хорошо. — Я поставил кувшин на безопасном расстоянии от лужи и принялся помогать ей поднять Багза.

Он оказался тяжелым, поскольку был очень широк в кости и не предпринимал никаких усилий, чтобы идти самостоятельно, поэтому нам пришлось фактически волочить его по земле. К счастью, когда мы были на полпути к выходу, к нам подоспел Стен, один из шведов. С его помощью мы выволокли Багза за дверь и подтащили к одному из отведенных от лагеря протоков, куда пристроили таким образом, чтобы Багза омывала вода.

Стен согласился присмотреть за Багзом — наверное, чтобы немного отойти от зрелища, которое он увидел в доме. Кэсси и я направились обратно. Я было пустился бежать, но она заставила меня остановиться и пощупала мой лоб.

— В чем дело? — сердито спросил я.

— Я подумала, может быть, у тебя температура.

— У меня?

— Лоб немного горячий… хотя, слава богу, нет. Нельзя допустить, чтобы кто-то еще заболел. — Она сжала мою руку. — Мы должны быть сильными.

— Да-да.

— Нам нужно сохранять спокойствие.

— Конечно, Кэсси. Я понимаю.

— О'кей.

— Мне нужно отнести воды Франсуазе.

— Да, — ответила она, и я решил, что она нахмурилась, но в темноте этого не увидеть. Мы пошли дальше. — Конечно.

Во время моего отсутствия состояние Франсуазы ухудшилось. У нее еще хватало сил говорить, но она впала в сонное от жара состояние, и щеки у нее буквально горели. Пришлось положить ее голову себе на колени, чтобы влить ей в рот воды, не дав захлебнуться, но даже так большая часть воды пролилась ей на грудь.

— Извини, что меня долго не было, — сказал я, вытирая с нее воду одной из маек. — Там был Багз. Пришлось с ним повозиться.

— Ричард, — прошептала она, а затем что-то добавила по-французски, чего я не смог понять.

Я попробовал угадать, что она сказала:

— Я в порядке. Я не ел кальмара.

— Этьен…

— Он здесь, рядом с тобой… спит.

Ее голова дернулась в сторону.

— Я люблю тебя, — дремотным голосом пробормотала она.

Я моргнул, на мгновение решив, что она говорит со мной. Затем я опомнился, посмотрев в том направлении, куда повернулась ее голова, и понял, что ее слова относились к Этьену. В каком-то смысле это не имело значения. Просто было приятно услышать от нее эти слова. Я улыбнулся и погладил ее волосы, а ее рука потянулась к моей и слабо ее обхватила.

Минут пять я старался не шевелиться, поддерживая ее плечи коленями. Потом, когда ее дыхание стало более прерывистым и тяжелым, я подался назад и осторожно опустил ее на простыни. Они были немного влажными от пролившейся воды, но с этим ничего нельзя было поделать.

Я вовсе не хочу оправдываться, просто я вспомнил тогда, как болел лихорадкой. Франсуаза поцеловала меня, поэтому и я поцеловал ее, также движимый привязанностью к ней. Но я бы не назвал этот поцелуй многозначительным. Он был совершенно недвусмысленным — в щеку, а не в губы.

С технической точки зрения, если здесь вообще уместны подобные слова, можно сказать, что поцелуй длился на секунду-другую дольше, чем следовало. Я помню, что обратил внимание на то, какая у нее мягкая и гладкая кожа. Посреди этой адской ночи с рвотой, стонами и дрожащим пламенем свечей я совсем не ожидал чего-то приятного. И маленький оазис возник для меня неожиданно. Я потерял бдительность и, закрыв глаза, несколько секунд не отрывал губ от ее щеки, чтобы просто отбросить все неприятные переживания.

Но когда я выпрямился и увидел, как смотрит на меня Этьен, я понял, что у него иное мнение на этот счет.

Последовало, как вы понимаете, непродолжительное молчание, а затем он спросил:

— Чем это ты здесь занимаешься?

— Ничем.

— Ты поцеловал Франсуазу.

Я пожал плечами:

— Ну и что?

— Как это «ну и что»?

— Вот так! — Если в моем голосе и сквозило раздражение, то причиной этого была одна лишь усталость, а может быть, также возня с Багзом. — Я поцеловал ее в щеку. Ты видел, как я это делал раньше, и ты видел, как она целовала меня.

— Она никогда не целовала тебя таким образом.

— В щеку?

— Так долго.

— Все обстоит не так, как ты думаешь.

Он сел на кровати:

— А что я должен думать?

Я вздохнул. Где-то в голове, на уровне глаз, снова начала пульсировать кровь. Пульсация перешла в сильную боль.

— Я очень устал, — сказал я. — Ты сильно заболел. Это отрицательно на тебе сказывается.

— Что я должен думать? — повторил он.

— Не знаю. Что-нибудь. Я поцеловал ее, потому что волнуюсь за нее и дорожу ею… Так же, впрочем, как и тобой.

Он ничего не ответил.

Я попытался обратить происходящее в шутку:

— Если я поцелую тебя, мы покончим с этой проблемой?

На этот раз молчание Этьена тянулось дольше. В конце концов он кивнул.

— Извини, Ричард, — сказал он, но его голос звучал безжизненно, и я знал, что его слова — притворство. — Ты прав. Я заболел, и это отрицательно повлияло на меня. Но теперь я сам могу присмотреть за ней. Может, в твоей помощи нуждаются другие.

— Да. Уверен, что так оно и есть. — Я встал. — Если тебе что-нибудь понадобится, позови меня.

— Хорошо.

Я оглянулся, чтобы посмотреть на Франсуазу, которая, слава богу, уже заснула. Потом я направился в сторону выхода, держась края прохода, чтобы меня не заставили выносить вместе с Моше дерьмо Багза.

Доброе утро.

Я спал на расчищенной площадке. Я отправился бы спать туда, даже если бы не считал, что мне лучше держаться подальше от Этьена. Я перестал ощущать какие-либо запахи и уже слышал стоны не всех подряд, но я не выносил свечей. От них исходил такой сильный жар, что весь потолок увлажнился. Капли падали сквозь облака свечного дыма подобно мелкому дождю, и к полуночи в доме не осталось сухого места. Кроме того, в моей постели спал Грегорио. Я перенес его туда, чтобы он оказался подальше от Джессе, у которого были те же проблемы, что и у Багза.

Последнее, что я запомнил перед тем, как заснуть, был голос Сэл. Она оправилась настолько, что уже ходила и теперь звала Кити. Я мог бы сказать ей, что он на пляже, но решил не делать этого. В ее тоне было какое-то зловещее спокойствие. Так подзывает ребенка родитель, пытаясь выманить его из укрытия, чтобы задать взбучку. Через несколько минут сквозь неплотно сомкнутые веки я увидел, что она осветила меня фонарем. Она спросила, не знаю ли я, где Кити. Я не шелохнулся, и она в конце концов ушла.

Еще в ту ночь я слышал чей-то плач поблизости. Я попытался заставить себя подняться, чтобы посмотреть, кто плачет, но оказалось, что я слишком выбился из сил.

Джед разбудил меня почти в шесть тридцать. В руках он держал чашку риса и карамельку — одну из последних купленных на Пхангане.

— Доброе утро, — произнес он, сильно встряхнув меня за плечи. — Ты успел вчера поесть?

— Нет, — пробормотал я.

— Что я тебе говорил вчера вечером?

— Чтобы я поел.

— Правильно. — Он усадил меня и поставил мне на колени чашку. Единственная конфета ядовитого зеленого цвета смешно смотрелась на холмике клейких зерен. — Съешь это.

— Я еще не совсем проснулся.

— Поешь, Ричард.

Я сжал пальцами рисовый шарик и через силу принялся пережевывать его, но во рту было слишком сухо, и я с трудом проглотил рис.

— Воды, — прохрипел я.

Джед принес мне воды, и я вылил ее прямо в чашку. Еда оказалась не такой уж невкусной, точнее, у нее вообще не было вкуса.

Пока я ел, Джед что-то говорил, но я его не слушал. Я смотрел на костяного цвета рис и думал о мертвом отморозке с Пхангана. Я был уверен, что муравьи уже обглодали его. Муравьи — они работают быстро. Он, наверное, даже еще не начинал гнить. Я представил себе, как отморозок лежит на спине, — чистый скелетик, ухмыляющийся сквозь негустой покров из листьев, в редкой ряби от солнечных лучей. На самом деле я уложил его лицом вниз, на руки, но представлять затылок было неинтересно, поэтому я переосмыслил образ, чтобы он выглядел поэстетичнее. Солнечные лучи — это был еще один домысел. Насколько я помнил его «наземную» могилу, сквозь толстый слой листвы вообще не проникал свет. Мне просто понравилась мысль о том, что свет может туда проникнуть.

— Замечательно, — сказал я, отправляя в рот конфету. — Наверное, обезьяна осматривает грудную клетку.

Джед уставился на меня:

— Что?

— А может, обезьяна — это уже слишком… кич.

— Кич?

— Обезьяны.

— Ты слушал, о чем я говорю?

— Нет. — Я раздавил конфету во рту, и язык неожиданно защипало от вкуса лайма. — Я думал об отморозке с Пхангана.

— О том мертвеце, которого ты спрятал?

— Да. Думаешь, его уже нашли?

— Ну, — начал Джед, явно придя в замешательство. — Наверное, нашли, если девушка… — Тут он хлопнул себя по голове. — Господи! О чем это я? Кому какое дело до мертвого отморозка? Тебе надо было оставить его там, где он лежал, а у нас есть дела поважнее, за которые нужно приниматься прямо сейчас!

— Мне просто стало интересно. Когда-нибудь его обязательно найдут.

— Заткнись! А теперь послушай! Один из нас должен подняться на скалу, чтобы проверить, как там Зеф и Сэмми!

— А, хорошо… Но почему только один из нас?

Джед раздраженно засопел:

— Ты еще спрашиваешь почему, идиот? Кто-то ведь должен остаться здесь, чтобы присмотреть за больными. Почти все рыболовы вышли из строя. Здоровы только шведы и Кити, но Кити так и не появился.

Я кивнул:

— По-моему, это означает, что я остаюсь.

— Нет. Это значит, что остаюсь я. Я должен остаться здесь, потому что кое-что знаю о первой помощи, и ты отправишься на скалу один. Ты готов?

— Ты еще спрашиваешь! — радостно воскликнул я. — Не беспокойся!

— Хорошо. Перед тем как отправиться, разыщи Кити. У пятнадцати человек состояние вполне удовлетворительное, поэтому кто-то должен обеспечить их едой. У меня не будет времени заниматься рыбной ловлей, значит, этим придется заняться ему.

— О'кей. А что делать, если Зеф с Сэмми уже на пути сюда?

— Они сюда не направятся.

— Ну а если все-таки направятся?

Джед задумался:

— Я пытаюсь отогнать от себя такие мысли, но если что-то подобное случится, возвращайся как можно скорее и сообщи мне.

— А если на это не останется времени?

— Тогда план «Б».

— Какой именно?

— Подожди и посмотри, как будут развиваться события. Уверен, что, дойдя до полей с марихуаной, они повернут обратно, но если нет, следи за ними, пока они не доберутся до водопада. Потом, если они спустятся, перехвати их и убедись в том, что они не проболтаются насчет твоей карты.

Из дома вышел Джессе. Шатающейся походкой он направился к душевой хижине, но едва одолел четверть пути, как его вырвало.

— Ладно, — сказал я, неожиданно испытав прилив радости. После вчерашнего вечера я и мечтать не мог, что новый день начнется так хорошо. — Тогда пойду поищу Кити.

В то утро со мной приключилась лишь одна неприятная вещь. По пути на пляж я шел мимо сидевшей у входа в дом Сэл, и она окликнула меня. Оказалось, что Багз, который сидел возле нее и смотрел на меня злобным взглядом, уже рассказал ей, как я над ним издевался. Сэл требовала объяснений.

Я схитрил. Я сказал, что выбился из сил и только лишь отдышался, а потом помог ему выбраться за дверь, и если Багз помнит все происшедшее как-то по-другому, мне очень жаль, но его болезнь, наверное, отрицательно повлияла на его память. Я предложил ему обменяться рукопожатиями, и это вполне удовлетворило Сэл. Ей было так тяжело от всего свалившегося на ее плечи, что она с удовольствием ухватилась за возможность избавиться от одной из забот.

Багз был недоволен. Он потащился за мной, обозвал меня ублюдком, сердито тыкал пальцем мне в грудь и расписывал, что бы он сделал со мной, будь он здоров. Я подождал, пока он закончит, и послал его. Я не мог допустить, чтобы он испортил мне настроение.

Эпитафия.

Кити спал на том же месте, где мы расстались вчера вечером. Прилив набирал силу, вода уже почти касалась ног Кити, и поэтому я решил не будить его, а сначала выкурить сигарету. Я подумал, что эта ночь была для него не из приятных, и ему можно еще минут пятнадцать поспать. От моей сигареты остался уже один фильтр, когда появились шведы. Я приложил палец к губам, показывая на Кити, и мы отошли от него подальше.

Карл, Стен, Христо. Учитывая, что двое из них умерли, а третий тронулся умом, меня удручает, что их имена так мало для меня значат.

Как и Джед, шведы появились на пляже без приглашения. Это отчасти объясняло, почему они ловили рыбу за пределами лагуны, хотя, появившись на пляже позже Джеда, они лучше наладили контакт с окружающими. Однако они так и не вписались в пляжную жизнь. Они были рядом, но в основном держались друг друга, жили в одной палатке и часто ели отдельно от всех. Лишь по воскресеньям они присоединялись к остальным. Шведы были неплохими футболистами, поэтому каждый стремился заполучить их в свою команду.

Их трудности в общении усугублялись тем, что только один из них — Стен — бегло говорил по-английски. Христо мог еще с горем пополам пробормотать что-то нечленораздельное, но Карл был совершенно безнадежен. Насколько я понял, его словарь ограничивался лишь несколькими словами, связанными с рыбной ловлей, такими как «рыба», «острога», к этому можно было добавить два-три шутливых выражения. Он приветствовал меня невнятным «Хэлу, Ричард» и желал мне доброго утра, даже если мы собирались ложиться спать.

— Итак, — сказал я, когда мы отошли на безопасное расстояние от Кити, — сегодня у вас работы по горло.

Стен кивнул:

— Но ведь рыбы нужно наловить лишь для половины лагеря, так ведь? Нам нужно поймать всего пятнадцать штук. Не так уж трудно, по-моему… Не хочешь отправиться с нами сегодня?

— Нет. Я остаюсь здесь.

— Ты уверен? В лодке хватит места на четверых, а в одиночку тебе ловить будет скучно.

Я улыбнулся:

— Спасибо, но скоро проснется Кити.

— Ах, да, Кити. Его тошнит?

— Нет, он в порядке. Немного расстроен, но он не отравился.

— Это хорошо. Ну ладно, нам пора. Еще увидимся, Ричард.

— Да.

Стен что-то сказал двум своим друзьям по-шведски. Затем они зашли в воду и поплыли к пещерам.

Это был короткий вежливый разговор. По такому вас вряд ли запомнят. Я пытался придумать, как бы его немного оживить, чтобы он стал более значительным или похожим на эпитафию, но самое лучшее, что мне удалось, — это обыграть слова Стена «Еще увидимся». Что-нибудь вроде «Увидимся на том свете. На том свете. На этом свете. Я видел его, но не на этом свете, а на том свете». Чушь какая-то.

Я так старался еще что-то вспомнить о шведах, чтобы подробнее описать их характеры, помимо сходства их опыта с Джедовым и умения играть в футбол, но наши взаимоотношения ограничивались неявным соперничеством в том, кто поймает самую большую рыбу. Я очень плохо их знал. Если бы два шведа не умерли, сомневаюсь, что я когда-нибудь задумался бы о них.

Поэтому, если честно, я считаю, что эпитафия им должна быть следующей:

Если попытаться вспомнить всех, Кто учился с вами вместе, То шведы оказались бы На последнем месте.

Единственное, что я могу добавить, — это то, что они производили впечатление нормальных ребят и не должны были умирать такой смертью. Особенно Стен.

В конце концов мне надоело ждать, когда прилив доберется до ног Кити, поэтому я зачерпнул руками немного воды и вылил ему на голову.

— Привет, — сказал я, после того как он оправился от шока. — Выспался?

Он отрицательно покачал головой.

— Я тоже. — Я присел возле него на корточки. — Поспал где-то часа четыре.

— Дела в лагере совсем плохи?

— Вчера вечером дела были очень плохи. Сейчас лучше, но людей все еще сильно тошнит.

Кити сел и отряхнул с рук и ног песок.

— Мне нужно возвращаться. Я должен помочь.

— Не нужно. Тогда тебе снова придется идти сюда. Они хотят, чтобы ты отправился ловить рыбу.

— Хотят, чтобы я отправился ловить рыбу?

— Мне передал это Джед. Все рыбаки по-прежнему болеют, за исключением шведов и Моше. Моше присматривает за людьми в доме. Остаешься ты.

— И ты тоже.

— Гм, да… но… — На мгновение я задумался. — Мне нужно немного поспать. Я имею в виду, что когда я сказал, будто спал четыре часа, на самом деле это было три. Или два с половиной. Если я немного не отдохну, то свалюсь с ног… — По лицу Кити было видно, что мои слова не убедили его, и поэтому я добавил: — К тому же, если ты вернешься в лагерь с едой, Сэл хоть чуть-чуть успокоится. Она очень сердится, что ты не пришел помочь.

— Да, я слышал, как она звала меня вчера ночью. Поэтому я и не вернулся в палатку. — Он устало пожал плечами. — Но когда-нибудь мне все же придется вернуться, и… Не знаю, хорошая ли это мысль, чтобы я пошел ловить рыбу. Ведь из-за моей ловли все и началось.

— Никто из тех, с кем я разговаривал, так не считает.

— Я мог бы быть полезным в лагере.

Я пожал плечами:

— В лагере нужна рыба.

— Ты правда думаешь, что я должен отправиться ловить рыбу?

— Угу. Мне специально велели найти тебя и передать это сообщение.

Кити нахмурился и запустил пальцы в волосы. Он так долго не сбривал их, что они выглядели немного устрашающе.

— Ну хорошо. Если ты так думаешь.

— Замечательно. — Я похлопал его по плечу. — Пойду немного посплю под деревьями.

— Зайти за тобой, когда я буду возвращаться в лагерь?

Я не ответил ему. Я смотрел на лагуну, окруженную скалами, прикидывая, как бы проплыть к ним незаметно для Кити.

Он повторил свой вопрос.

— А? Нет… не надо.

Если бы Кити выбрал для рыбной ловли главный из камней, я смог бы проплыть под водой между меньшими и спрятаться за ними, если мне потребуется вынырнуть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.

— А если ты проспишь? Тогда Сэл рассердится и на тебя.

— Я не просплю. Мне нужно всего лишь несколько часов.

— О'кей. А сколько штук я должен поймать?

— Примерно десять. Шведы сегодня тоже выйдут на работу, а большинство людей не будет есть. — Я направился к деревьям. — Встретимся в лагере.

— Встретимся в лагере. Конечно…

Я чувствовал, что он смотрит мне вслед, поэтому опустил плечи и принялся волочить ноги, изображая усталость. Когда я дошел до травы, он крикнул мне вдогонку:

— Эй, Рич, извини меня за то, что ты сегодня почти не спал. Наверное, это моя…

Я помахал ему рукой.

— Не беспокойся на этот счет, — крикнул я в ответ. Затем я нырнул в заросли кустарника.

Когда я переплывал лагуну, то без труда прятался от Кити, но продвижение было убийственно медленным. До пещер я добирался больше двадцати пяти минут, а мог бы в два раза быстрее. Поскольку плыть пришлось долго, у меня появилось неприятное чувство внутри: как будто я все время хотел сделать глубокий вдох, но, как ни старался, не мог наполнить воздухом легкие. Ощущение исчезло лишь после того, как я взобрался по расщелине и, огибая вершины скал, начал пробираться в глубь острова.

Вьетконг-DMZ.

На несколько минут я задержался возле седловины, глядя сверху на DMZ. У меня не было никакой необходимости спускаться по горным террасам, но в то же время я знал, что обязательно спущусь. Мне, наверное, уже никогда не придется быть на острове одному, так что нельзя упускать эту возможность. Но нужно еще следить за Зефом и Сэмми, поэтому я полез выше, на наш наблюдательный пункт.

— Дельта один-девять, — бормотал я, определяя местонахождение фигур. Я увидел двоих: одного — на обычном месте, а второго — примерно метрах в тридцати справа, у самого берега. Трое остальных, несомненно, отправились в разведку или что-то делали за деревьями.

— Патруль «Альфа» на связи. Подтверждаем, что произвели опознание; повторяю: произвели опознание. Ждем новых распоряжений. — В области затылка я слышал потрескивание электрических разрядов. — Вас понял. Продолжаем рекогносцировку согласно предварительным инструкциям.

Я опустил бинокль и вздохнул, чувствуя, что ко мне возвращается знакомая досада. Их явная пассивность больше не занимала мое воображение и стала казаться мне изощренным оскорблением. Мне хотелось крикнуть им, чтобы они, черт возьми, двинулись вперед. Будь я уверен, что это поможет, я действительно закричал бы.

Время в таком состоянии тянулось медленно. Несмотря на уверенность в том, что ничего не случится, я понимал, что должен проторчать здесь еще часа два. Поэтому каждые десять минут я проверял, не произошло ли чего-нибудь новенького, а когда убеждался, что все остается по-старому — просто иногда появлялся кто-то из тех троих или двое куда-то исчезали, — я вновь возвращался к своим мечтам о путешествии в DMZ.

У меня была одна-единственная цель, поскольку травки пока больше не требовалось. Мне хотелось увидеть кого-нибудь из охранников. Не расположившегося вздремнуть на тропинке в джунглях, а бодрствующего, вооруженного и несущего охрану. На меньшее я был не согласен. Это можно было бы считать достойным делом, справедливой схваткой на равных условиях. Он — охотник за нарушителем, и я — нарушитель.

Чем больше я мечтал, тем труднее мне было оставаться на наблюдательном посту. В последние полчаса своего двухчасового дежурства я считал минуты, как ребенок, дожидающийся рождественского утра. Когда время подошло — часы показывали двенадцать семнадцать, — я в последний раз взглянул на Зефа и Сэмми. В первый раз за день никого не было видно, но я колебался лишь мгновение. Я быстро осмотрел море, убедился, что они не отправились вплавь, затем сказал вслух: «Черт с ними!» — и стал спускаться.

Моя мечта сбылась неподалеку от того самого поля, на котором мы были накануне с Джедом. Я решил сходить туда, потому что, по логике вещей, лучшее место, где можно найти охранника, — это поле с марихуаной, а также потому, что я уже ходил один раз по этому маршруту.

Встреча произошла примерно метрах в трехстах над террасой. Я собирался обойти бамбуковые заросли, когда увидел, как сквозь листву мелькнула коричневая кожа, — коричнево-золотистая, выдававшая жителя Юго-Восточной Азии. Естественно, я замер на месте — застыл в неуклюжей позе, не закончив шага на четверть. Коричневое пятно исчезло, и я услышал шорох удалявшихся от меня шагов.

Я быстро перебирал в уме возможные варианты. Идти вслед за охранником — серьезный риск, но мгновенного впечатления мне было явно недостаточно. Впрочем, чем дольше я колебался, тем меньше у меня оставалось шансов увидеть его снова. Вдобавок к этому, я понимал, что если не пойду за ним тотчас, то, скорее всего, нервы сдадут, и мне придется возвращаться обратно. Последнее, видимо, и решило дело. Не дожидаясь, пока затихнет звук его шагов, я стал крадучись пробираться за ним через заросли.

Я не помню, что происходило следующие десять минут. Я так внимательно прислушивался и наблюдал, что, как и во время первого прыжка с водопада, ничего не смог сохранить в памяти. Помню только момент, когда я услышал, как охранник остановился. Это заставило меня тоже остановиться, и тут я увидел, что он совсем рядом — меньше чем в четырех с половиной метрах от меня. Он остановился передохнуть между двумя высокими деревьями.

Я припал к земле и выглянул из-за ветки, чтобы получше его рассмотреть. Первое, что я отметил, была его наколка: черно-синяя татуировка в виде ползущего по мускулистой спине дракона. На одной лопатке покоилась лапа дракона, на другой — били языки пламени. Потом я понял, что это тот же самый охранник, которого мы видели с Этьеном и Франсуазой, — парень со сложением кикбоксера. Узнав его, мне пришлось немало постараться, чтобы удержать дыхание под контролем. Сначала мне мешал всплеск адреналина и возвращение испытанного на плато страха, потом меня охватил благоговейный ужас.

Человек стоял почти затылком ко мне. Одной рукой он держал винтовку, другая рука прилегала к бедру. Через его татуировку, от шеи до левой стороны грудной клетки, тянулся глубокий бледный шрам. Другой шрам белой линией проступал на его коротко остриженной голове. К его левой руке платком грязно-синего цвета был привязан какой-то мятый пакет. Он держал свой АК так же небрежно, как заклинатель змей — кобру. Он был великолепен.

Я отдавал себе отчет в том, что через минуту-другую или даже раньше он уйдет, и поэтому в каком-то безумном порыве старался запомнить каждую черточку его облика. Это было все, что я мог позволить себе, не подползая ближе. Если бы мне удалось сделать его неподвижным, я бы, не жалея времени, обошел его вокруг, как статую в музее, чтобы разглядеть его позу, отметить все предметы его снаряжения и изучить его глаза — я хотел понять, что в них таится.

Перед тем как уйти, он обернулся в мою сторону. Возможно, он почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. При этом он открыл рот, и я увидел, что у него не хватает двух верхних зубов. Последний штрих к его портрету. Опасное дополнение к разбитому прикладу его АК и рваным карманам мешковатых военных брюк защитного цвета. Если бы в тот момент я попытался скользнуть глубже в заросли кустарника, он бы наверняка заметил меня. По выражению его лица можно было сделать вывод, что он смотрит не очень внимательно, почти рассеянно, но он заметил бы какое-либо движение. Я замер, как под гипнозом. Засеки он меня, сомневаюсь, что я попытался бы убежать.

Я не двигался с места еще некоторое время после ухода охранника. Я понимал, что уходить сразу было бы ошибкой, но не из-за того, что охранник мог затаиться поблизости, а потому, что мне самому нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Я предусмотрительно думал об авариях и водителях, которые разбиваются вскоре после того, как едва избежали столкновения.

Возвращаясь через несколько часов в лагерь после проведенного на наблюдательном пункте дня, я во второй раз задержался у седловины. На этот раз вид террас и окутанных туманом вечерних джунглей заставил меня сжать кулаки. Меня захлестнула чудовищная зависть к Джеду. Уже больше года у него была DMZ, в полном его распоряжении. Я даже не мог вообразить себе ощущений от возможности столь неограниченного доступа сюда, и мимолетность моего собственного опыта только испортила мне настроение. Мне казалось, что это такое проклятие наложено на меня — один краткий взгляд на рай.

Раскол.

На площадке никого не было, кроме Эллы, потрошившей рыбу возле хижины-кухни, и разговаривавшего с ней Джеда. Когда я подошел, Джед встал, и я ответил на его вопросительный взгляд едва заметным кивком. Джед кивнул мне в ответ, а затем, извинившись, направился к палаткам.

— Ты не принес рыбы? — оживленно спросила Элла. — Я надеялась, что ты принесешь несколько штук.

— Гм… — Я заглянул в ее ведро, в котором было меньше десятка небольших ханосов. — Нет, Элла. Извини, я ничего не принес… Это все, что у нас есть?

— Да. Ужасно! Я просто не представляю, как этим накормить пол-лагеря. Это все, что вы с Кити смогли наловить?

— Гм… да… Но это моя вина. Вчерашний вечер отнял у меня все силы, и мне нужно было немного поспать. Кити работал один… А шведы? Разве они ничего не поймали?

— Нет, — раздраженно ответила она, вынув горсть кишок и бросив их в грязь. — Они ничего не поймали, только Кити принес мне что-то. Кстати, сколько сейчас времени?

— Шесть тридцать.

— Шесть тридцать! Я уже два часа жду их. Сегодня большинство людей чувствует себя гораздо лучше, а это означает, что они проголодались, и поэтому я не могу больше ждать.

— Да, действительно… Интересно, почему они так задержались?

— Не имею понятия. Они поступили очень глупо. У меня просто в голове не укладывается: выбрать именно сегодняшний день, чтобы задержаться.

Я нахмурился:

— Подожди-ка, Элла! Что за вздор! Я уверен, что они не хотели задерживаться. Ведь они знают о том, что случилось… Наверное, у них сломался двигатель или кончился бензин.

Элла прищелкнула языком, разрезая ножом последнюю рыбину.

— Возможно, — сказала она, сделав ловкое движение рукой. — Наверное, ты прав… Но если не принимать этого в расчет, то они бы уже должны были вернуться.

Направляясь к дому, я все раздумывал над последними словами Эллы, потому что она была совершенно права. За два часа шведы запросто добрались бы обратно, даже если бы им пришлось тащить за собой лодку. Из наших предыдущих разговоров я знал, что они никогда не заходили в море дальше чем на двести метров — необходимая предосторожность на тот случай, если появится какая-то ужасная лодка и придется поспешно прятаться.

В глубине души я уже понимал, что со шведами случилось что-то серьезное. Это было самое логичное объяснение. Но я не сосредотачивался на своих предчувствиях — по тем же причинам, наверное, что и другие. Было слишком много неотложных забот, чтобы беспокоиться о каких-то новых. Людям было некогда — надо было принести кому-то воды, или обязательно выспаться, или убрать за кем-то лужицу рвоты. А меня больше всего заботила встреча с Этьеном. Я уже по-другому видел тот поцелуй. Я по-прежнему не считал себя в чем-то виноватым, но вполне понимал, почему меня считал виноватым Этьен, и я был уверен, что наша следующая встреча будет нелегкой. Поэтому, открывая дверь дома, я отогнал всякие мысли о шведах и решил вернуться к ним позже.

При входе в дом у меня сразу же возникло впечатление, что за время моего отсутствия произошел какой-то раскол. Мое появление было встречено напряженным молчанием, за которым вскоре последовал приглушенный шум. В ближайшей ко мне половине дома расположились мои старые товарищи по рыбной ловле, а также Джессе, Кэсси и Лия, еще одна огородница. В противоположном конце, вблизи моей кровати, сидели Сэл и Багз вместе с остальными огородниками и плотниками. Моше с двумя югославками разместились между двумя группами, несомненно, сохраняя нейтралитет.

Я оценил ситуацию. Потом пожал плечами. Если в лагере произошел раскол, у меня не было никаких колебаний — к кому примкнуть. Я закрыл за собой дверь и подошел к своим старым товарищам.

Молчание висело еще секунду-другую после того, как я сел, что меня испугало, так как из этого автоматически следовало, что раскол произошел из-за меня. В моей голове начала выстраиваться цепочка событий, связанная с поцелуем. Этьен, наверное, рассказал о нем Франсуазе, и она рассердилась на меня. Все узнали об этой истории, и царившая вокруг напряженность была вызвана не чем иным, как моим появлением. К счастью, я оказался неправ, что обнаружилось, когда Франсуаза подалась ко мне и взяла меня за руку.

— У нас проблема, — приглушенным голосом сообщила она.

— Проблема? — Я несколько неуклюже высвободил руку, видя, как Этьен наблюдает за мной с непонятным выражением лица. — Какая еще проблема?

Кити кашлянул и показал на свой левый глаз. Под ним красовался огромный синяк.

— Меня ударил Багз, — просто сказал он.

— Ударил?

— Да.

Я не мог и слова вымолвить из-за охватившего меня изумления, поэтому Кити продолжал:

— Я пришел с рыбой около четырех и пошел с Джедом по палаткам. Вернулся в дом примерно полчаса назад, и как только Багз меня увидел, он подскочил и ударил меня.

— И что дальше? — наконец спросил я.

— Жан оттащил его от меня, и тогда разгорелся жаркий спор между той стороной, — он жестом показал на группу в другом конце дома, — и этой. Я в нем не участвовал. Я пытался остановить текшую из носа кровь.

— Он ударил тебя из-за кальмара?

— По его словам, за то, что я не пришел вчера вечером, чтобы помочь другим.

— Нет! — Я сердито встряхнул головой. — Я знаю, почему он тебя ударил. Он ударил тебя не потому, что тебя не было вчера вечером, а потому, что он навалил в штаны.

Кити невесело улыбнулся:

— Тогда понятно, Рич.

Я старался говорить спокойно. Язык, однако, не слушался, и неожиданно меня охватила такая ярость, что у меня даже потемнело в глазах.

— Теперь и мне понятно, Кити, — жестко сказал я. — Я знаю, как у него голова работает. Поскользнуться на собственном дерьме — это удар по его самолюбию. Вот почему он набросился на тебя с кулаками.

Я вскочил. Грегорио схватил меня за руку:

— Ричард, что ты собираешься сделать?

— Набить ему морду.

— Наконец-то, — сказал, вставая, Джессе. — Я же говорил, что именно так и нужно сделать. Я тебе помогу.

— Нет!

Я оглянулся. Франсуаза тоже встала.

— Это слишком глупо! Вы оба, ну-ка сядьте!

В этот момент из противоположного конца донесся презрительный смех Багза:

— Никак прибыла кавалерия?!

— У меня большое желание вонзить острогу в твою чертову шею! — крикнул я ему.

— Ух, как я испугался!

Тут заорал Джессе:

— А надо бы испугаться! Сильно испугаться!

— Ты это серьезно, новозеландский ублюдок?

— Ты даже и сам не въезжаешь, какой ты сообразительный!

Сэл тоже встала:

— Хватит! — взвизгнула она. — Вы оба! Вы все! Хватит!

Молчание.

Примерно с полминуты обе группы глазели друг на друга. Затем Франсуаза ткнула пальцем вниз.

— Сядьте! — прошипела она.

Мы сели.

Минут через десять я уже был готов лезть на стенку. Очень хотелось курить, настолько сильно, что грудь, казалось, вот-вот не выдержит и разорвется, но сигареты лежали в другом конце дома, и я не мог до них добраться. Пытаясь помочь мне, Кэсси свернула косяк, но он не помог. Мне нужен был никотин. От наркотика стало только хуже.

Вскоре Элла принесла приготовленную ею еду, но рис у нее подгорел, а без волшебного прикосновения Грязнули рыбный суп по вкусу не отличался от морской воды. Вдобавок ко всему ей пришлось разносить еду в самой неподходящей обстановке, которая привела ее в замешательство, и она подумала, что причиной всему является ее стряпня. Никто не удосужился объяснить Элле, в чем дело, поэтому она вышла из дома чуть не плача.

В восемь пятнадцать в дверь просунулась голова Джеда. Он с любопытством осмотрелся и исчез.

Вот так и шло время — из-за склоки мы не заметили, что шведы не вернулись с рыбалки.

Без четверти девять дверь распахнулась настежь.

— Наконец-то вы пришли, — начал было Кити, но слова застряли у него в глотке.

В слабом свете свечей стоял согнувшийся пополам Карл. На его лице застыло выражение, по которому мы сразу поняли: случилось что-то очень серьезное, но, по-моему, Кити лишился дара речи при виде его рук. Казалось, что он немыслимым образом вывихнул их, и они просто торчали из его грудной клетки. На правой руке была серьезная рана. Она начиналась между большим и указательным пальцами и доходила до самого запястья, поэтому две половины ладони безжизненно висели, как клешня омара.

— Господи Иисусе! — громко воскликнул Джессе.

Весь дом пришел в движение, поскольку все старались рассмотреть шведа получше.

Карл с трудом сделал шаг по направлению к нам и оказался в ярком круге света. Тут мы поняли, что изуродованные руки принадлежали человеку, которого он нес на спине, — Стену. Внезапно Карл качнулся вперед и рухнул на пол, не сделав никакой попытки как-то смягчить свое падение. Стен соскользнул с него, на мгновение задержавшись у него на боку, а затем скатился вниз. В его собственном боку зияла дыра размером с баскетбольный мяч, и оставшаяся часть его живота была не толще десяти сантиметров.

Первым к ним бросился Этьен. Он пронесся мимо, едва не сбив меня с ног.

Когда я выпрямился, он уже склонился над Стеном, пытаясь сделать тому искусственное дыхание изо рта в рот. Потом я услышал, как Сэл позади меня спросила:

— Что случилось?

И в этот момент Карл завопил во всю глотку. Он кричал целую минуту, наполняя дом высокими, страшными звуками. Многие затыкали уши, чтобы не слышать их, или отвечали ему похожими криками, пытаясь, скорее всего, заглушить его. Лишь после того как Кити схватил его и заорал на него, чтобы он заткнулся, Карл смог вымолвить членораздельно одно слово:

— Акула!

Третий.

Изумленное молчание после вопля Карла «Акула!» продолжалось лишь какое-то мгновение. Потом мы все заговорили так же внезапно, как некоторое время назад онемели. Вокруг Карла и Стена быстро образовался кружок — такой, какие обычно возникают во время школьных драк: вы проталкиваетесь поближе, но держитесь на безопасном расстоянии, — и со всех сторон посыпались указания. В конце концов, это была кризисная ситуация. Она не могла не взбудоражить обитателей лагеря, и поэтому все горели желанием действовать. Этьен и Кити, занявшиеся соответственно Карлом и Стеном, получали разные советы: «Ему нужно воды!», «Уложи его на спину!», «Зажми ему нос!».

Зажать нос посоветовала Этьену одна из югославок, ведь при искусственном дыхании для предотвращения утечки воздуха нужно зажимать пострадавшему нос. Мне эти слова показались очень глупыми. Можно было видеть, как пузырьки воздуха выходят из дыры в боку Стена, значит, легкие у него, очевидно, отказали, и трудно было представить кого-нибудь более похожего на мертвеца. Его открытые глаза закатились, так что были видны одни белки, он весь обмяк, и из его ран не шла кровь. На самом деле, практически все советы были глупыми. Чтобы уложить Карла, потребовались бы громадные усилия, поскольку он метался из стороны в сторону и кричал, и я никак не мог взять в толк, зачем ему нужна вода. Морфий — да, но не вода. В чрезвычайных ситуациях люди, правда, часто просят воды; подобные слова были, наверное, продиктованы этими соображениями. Единственным человеком, кто говорил дело, оказалась Сэл, которая громко требовала, чтобы все отошли назад и заткнулись. Но на ее слова никто не обращал внимания. Ее роль лидера на время оказалась под вопросом, поэтому ее разумные указания имели такой же эффект, как и самые нелепые.

Происходящее привело меня в смятение. Я твердил себе: «Насторожен, но спокоен». И ждал, когда в моей голове появится хорошая мысль. Мысль, которая положит конец этому хаосу, достаточно продуктивная при всей серьезности ситуации. Короче, нечто похожее на мысль, осенившую Этьена на плато. В таком расположении духа я решил протиснуться сквозь толпу к Стену и сказать: «Оставь его, Этьен. Он мертв». Но я не мог отделаться от ощущения, что эти слова отдают дешевым боевиком, а мне нужна была фраза из хорошего боевика. Тогда я решил выбраться из толпы, что оказалось нетрудным делом, так как большинство стремилось протолкнуться поближе.

Как только я покинул кружок, в моей голове появились гораздо более здравые мысли. Я сразу осознал две вещи. Во-первых, теперь я мог добраться до своих сигарет. Во-вторых, я обратил внимание на отсутствие Христо. Никто даже и не вспомнил о третьем шведе, который, наверное, остался на пляже раненый и ожидал помощи. А может, просто лежал мертвый, как Стен.

Какое-то мгновение я, подобно герою мультфильма, пребывал в крайнем возбуждении, настраиваясь то на одно, то на другое. Наконец я принял решение и кинулся в дальний конец дома мимо нескольких пострадавших от отравления, которые по-прежнему были еще слишком слабы, чтобы реагировать на происходящее. Когда я бежал обратно, я зажег сигарету при помощи сразу двух спичек. Перед тем как выскользнуть за дверь, я крикнул: «Христо!». Но я не задержался, чтобы узнать, слышали меня или нет.

Пробираясь через джунгли, я проклинал себя, что не захватил фонарь. Я не видел ничего, кроме красного огонька своей сигареты, вспыхивавшего ярче, когда он поджигал паутину. Но поскольку я недавно шел этой тропинкой в темноте, — вечера два назад, направляясь увидеть свечение, — у меня не возникло особых проблем. По дороге со мной случился один-единственный казус — я наткнулся на свежую вырубку бамбука, пошедшего на новые остроги. С моими задубевшими подошвами ничего не случилось. Раны появились на лодыжках и голенях, и это обеспокоило меня — я знал, что, как только войду в соленую воду, они начнут жечь огнем.

На пляже, однако, было достаточно лунного света, чтобы разглядеть все как следует. В том месте, где Карл тащил Стена, на песке остались глубокие борозды. Он, скорее всего, причалил к берегу метрах в двадцати от тропинки, ведущей в лагерь, потом направился к ней, но прошел дальше, и ему пришлось снова к ней возвращаться. Бросив окурок, я понял, что Христо на берег не выходил. В лунном свете песок отливал серебром. Причудливые обломки кокосовых орехов и сломанные пальмовые ветки казались черными. Если бы он был здесь, я бы заметил его.

Я вздохнул полной грудью, сел на песок недалеко от берега и начал перебирать возможные варианты. Христо не было на пляже, и мы с ним не могли разминуться на тропинке — разве что я перешагнул через него, если он лежал без сознания, — поэтому он мог быть либо в лагуне, либо в открытом море, либо в ведущей к морю пещере. Если он в открытом море, то, конечно, уже мертвый. Если он в лагуне, то он либо сидит на одном из камней, либо плавает лицом вниз. Если же он в пещере, то, наверное, застрял у одного из выходов, слишком измотанный, чтобы переплыть лагуну, или настолько израненный, что уже не в состоянии преодолеть пещеру под водой.

Вот что могло случиться с Христо. С акулой дело обстояло проще. Она могла плавать где угодно. Ничего более определенного утверждать было нельзя. Мне уже мерещился в лагуне силуэт плавника, поэтому я решил не принимать акулу во внимание.

— Готов поспорить, что он в пещере, — сказал я себе и закурил новую сигарету. Тут я услышал позади себя шаги на песке. — Христо? — спросил я и услышал свой голос, будто стереофоническую запись. В этот момент другой человек тоже сказал «Христо».

— Нет, — одновременно ответили мы друг другу.

Пауза.

Я подождал несколько секунд, озираясь по сторонам, но так никого и не увидел.

— Кто здесь?

Ответа не последовало.

— Кто здесь? — повторил я, вставая. — Это… это ты, мистер Дак?

И вновь не получил ответа.

Мощная волна хлынула на песок и ударила меня по ногам. Пришлось сделать шаг вперед, чтобы сохранить равновесие. В следующий раз волна ударила с не меньшей силой, и я вынужден был сделать еще шаг вперед. Затем я почувствовал, что вода дошла до колен, и раны на ногах напомнили о себе жгучей болью. Когда вода ударила по руке, из нее выскользнула забытая мною вторая сигарета.

Я поплыл по наиболее вероятному для Христо маршруту между пещерой и пляжем, делая частые остановки, чтобы взбираться на камни и осматриваться вокруг. Проплыв три четверти лагуны, я увидел на пляже огни. На берегу появились другие обитатели лагеря, однако я не окликнул их. Я еще не решил, ободряет ли меня их далекое присутствие или оно служит лишь помехой.

В тени.

Все выкрикивали имя Христо. Над лагуной парили высокие и низкие голоса, голоса парней и девушек. Эти звуки не понравились мне. В том месте, где я отдыхал — на камне у входа в пещеру, — крики каждый раз отдавали эхом. Меня это раздражало. Чтобы положить всему конец, я заплыл в пещеру. Начав движение, я уже не останавливался. Я плыл вперед, пока там, где туннель уходил под воду, внезапно не наткнулся на скалу. Тогда я сделал глубокий вдох и нырнул.

Под водой было очень увлекательно. Скалистые стены, которые никогда не согревал солнечный свет, остужали и усмиряли воду. У меня возникло ощущение, будто я осмелился проникнуть в запретную зону, напугавшую меня, когда мы с Этьеном и Франсуазой ныряли за песком на Самуе. Смелее, — как во сне ободрил я себя, расслабляя ноги и делая более медленные движения руками. Я не торопился: Христо и акула меня мало занимали. Я почти наслаждался и знал, что мои легкие достаточно натренированы, чтобы я продержался под водой полторы минуты, не испытывая при этом особого дискомфорта. Я останавливался каждые несколько метров и шарил вокруг руками, чтобы убедиться, что случайно не заплыл по боковому коридору в воздушный карман. При этом я обнаружил, что центральный коридор шире, чем я предполагал. Даже вытянув руки в стороны, я не мог достать до его стен и был способен лишь дотянуться до обросших ракушками потолка и дна. Тут я сморщился, осознав, что для того, чтобы попасть в воздушный карман, мне придется сильно отклониться от курса.

Еще горше гримасу я скорчил, когда выплывал из туннеля в море. Сильный удар ночной волны жестоко испытал меня на прочность, возвращая из полусна к реальности и бросая на скалы. Я стал неуклюже выбираться из воды, поскользнулся на водорослях и в очередной раз поранил ноги. Обретя равновесие, я огляделся по сторонам в поисках Христо и позвал его, без всякой, впрочем, надежды, поскольку лунный свет с полной очевидностью обнаруживал его отсутствие. Я, правда, увидел лодку. В небольшой бухточке, служившей для нее одновременно пристанью и укрытием, она болталась из стороны в сторону, поскольку была не привязана. Я пробрался к ней, вытащил из воды конец веревки и закрепил веревку на такое количество узлов, какое только позволяла ее длина, — то были не совсем морские узлы, но лучших я бы не придумал. Затем я забрался на небольшой выступ скалы и задумался, что же делать дальше.

Проблема заключалась в том, что я мог легко упустить Христо на разных стадиях поисков, особенно посреди камней. Его, наверное, уже нашли, и он в лагере. Но у меня было также чувство, что я не упустил его. Непривязанная лодка говорила о том, что шведы добрались до входа в пещеру. Если бы Христо не был ранен, он, наверное, отправился бы вплавь вместе с Карлом. Если же был ранен, Карл мог оставить его там, где я сейчас сидел, намереваясь вернуться за ним попозже.

— Если только он не… — бормотал я, щелкая пальцами и дрожа от морского бриза.

Если только он не погиб прямо в открытом море. В этом случае можно было с полной уверенностью утверждать, что его никогда не найдут.

— А может…

А может, он получил легкое ранение? У него хватило сил отправиться вплавь по подводному туннелю. Христо плыл по нему вместе с Карлом, помогая тащить Стена, но тут что-то случилось. Плыли втроем по туннелю… Немного ушибся… Наверное, испугался и растерялся.

— Вот что произошло, — твердо сказал я.

Карл не заметил исчезновения Христо, пока не добрался до лагуны. Со Стеном (может быть, еще живым) на плечах Карл не мог вернуться обратно. Возможно, он подождал Христо столько времени, сколько человек может продержаться под водой не дыша. А потом еще одну-две полных отчаяния минуты — чтобы убедиться окончательно. И тогда Карл, наверное, потерял всякую надежду.

— Вот что произошло. Христо в воздушном кармане.

Я встал, наполнил легкие запасом воздуха и снова нырнул в воду. С третьей попытки я нашел боковой коридор, ведущий к воздушному карману.

Оказавшись на поверхности, я, к своему удивлению, увидел повсюду звезды. Я подумал, не пропустил ли я поворот в четвертый раз и, потеряв ориентацию, не выплыл ли в открытое море или в лагуну. Но звезды сияли как рядом, так и впереди. Они виднелись повсюду, рассыпанные неестественно густо, в пределах досягаемости и за тысячу километров от меня. Нехватка кислорода, подумал я и попробовал сделать вдох. Воздух был лучше, чем в прошлый раз в воздушном кармане, вероятно, из-за значительного отлива, но звезды не исчезали. Я сделал еще вдох, закрыл глаза, подождал немного, а затем снова их открыл. Звезды остались — мерцали и как будто даже стали ярче.

— Но это невозможно, — прошептал я. — Такого не может…

Неожиданно мое внимание привлекло невнятное бормотание, доносившееся из одного сгущенного созвездия. Я совсем замедлил движение.

— Сюда… — донесся до меня тихий голос.

Я протянул руку и нащупал выступ скалы, затем пошарил по нему и коснулся человеческой кожи.

— Христо! Слава богу! Я уже…

— Ричард?

— Да.

— Помоги мне.

— Да. Для этого я и оказался здесь.

Я вел рукой по его коже, пытаясь определить, какой части тела я коснулся. Это было на удивление нелегким делом. То, что я сначала принял за руку, оказалось ногой, а что я вначале принял за его рот, было раной.

Христо громко застонал.

Я сочувственно покачал головой:

— Извини… Тебе очень больно?

— Я… ранен…

— О'кей. Как ты думаешь, ты сможешь плыть дальше?

— Не знаю.

— Дело в том, что тебе придется плыть. Мы должны выбраться отсюда.

— Отсюда?

— Мы должны выбраться из воздушного кармана.

— Из воздушного… кармана?.. — повторил он, неуверенно произнося слова.

— Из воздушного кармана. Ну… из этой маленькой пещеры. Нам нужно выбраться из этой пещеры.

— Но небо, — пробормотал он, — звезды.

Я нахмурился, удивившись, что он тоже видит звезды.

— Нет. Это не звезды. Это… — Мной овладели сомнения. Я протянул руку, и она погрузилась в холодную массу свисавших со стен водорослей. — Это не звезды, — закончил я фразу с коротким смешком, отрывая светящийся пучок.

— Не звезды? — растерянно спросил он.

— Свечение.

На выступе оставалось немного свободного места, поэтому я выбрался из воды и сел возле него.

— Послушай, Христо, я боюсь, что нам нужно отправляться в плавание прямо сейчас. У нас просто нет выбора.

Ответа не последовало.

— Эй! Ты меня слышишь?

— Да.

— Давай сделаем так: я поплыву впереди при помощи одних рук, а ты держись за мои ноги и сам подгребай ногами. Они у тебя не ранены?

— Нет. Это мой… мой… — Он нащупал мою руку и приложил ее к своему торсу.

— Значит, ты сможешь плыть. С нами все будет в порядке. Это совсем не трудно.

— Да.

Его голос, похоже, ослабевал, поэтому я очень громко рассказывал ему о своем плане, стараясь, чтобы он оставался в сознании.

— Остается единственная проблема — найти выход отсюда. Если я правильно помню, из этой пещеры идут четыре коридора, и мы должны найти нужный нам. Понимаешь?

— Я понимаю.

— Хорошо. Тогда в путь. — Я наклонился вперед, чтобы соскользнуть в воду, но на самом краю выступа остановился.

— Что? — слабо спросил Христо, чувствуя, что что-то случилось.

Я не ответил. Я был заворожен жутким и грандиозным зрелищем — прекрасной кометой, плывущей в темноте у меня под ногами.

— Что случилось, Ричард?

— Ничего… Там просто… гм… что-то есть внизу.

— Акула? — Голос Христо моментально перешел в испуганное всхлипывание. — Это акула?

— Нет, нет. Конечно же нет. Не волнуйся. — Я внимательно наблюдал за кометой. На самом деле, когда я увидел ее, у меня мелькнула мысль об акуле, поэтому я и помедлил, прежде чем ответить Христо. Теперь же я был совершенно уверен, что это не акула. В движениях кометы было что-то неправильное: она не скользила — ее движения были слишком резкими. Скорее, передо мной был человек.

— Это, наверное, я, — сказал я с пьяной улыбкой на лице.

— Ты?

— Мой след… — Я захихикал. — Моя тень.

— Что? Я не…

Я слегка похлопал Христо по ноге:

— Это, наверное, стайка рыб.

Комета продолжала свой неспешный путь, а потом неожиданно начала уменьшаться. Через секунду я сообразил, что она заплыла в один из коридоров, ведущих из кармана.

— Хорошо, Христо, — сказал я, осторожно дотронувшись до своего затылка. У меня вдруг возникло ощущение, что часть моего черепа исчезла, а его содержимое стремительно истекает наружу или улетучивается, как пар. С облегчением нащупав твердую кость и мокрые спутанные волосы, я соскользнул в воду. — Пожалуй, я знаю, куда надо плыть.

Сделав несколько гребков, я понял, что мы нырнули не в тот коридор. Он почти сразу же поворачивал направо, а нужный нам вел прямо. Но я был уверен в своих действиях и даже не думал поворачивать обратно. Примерно через десять метров мы наткнулись на новый воздушный карман, а еще метров через десять — на другой. Миновав последний карман, мы выплыли на свежий воздух. Впереди находился окутанный темнотой выход. За ним я видел настоящие звезды и настоящее небо, достаточно светлое, чтобы разглядеть черные очертания пальм. Когти на тонких, как карандаши, лапах поднимались над огибающей лагуну и уходящей в глубь острова скалой.

Я уложил выбившегося из сил Христо на плоский выступ под извилистой расщелиной, сделал два-три шага вперед и поэтому смог теперь увидеть коралловые рифы.

— Мистер Дак? — тихо шепнул я. — Это ты? Ты ведь здесь!

— Да, — ответил мистер Дак буквально у меня под носом, так что я даже вздрогнул. — Я здесь.

ОПАСНОСТЬ ПРИБЛИЖАЕТСЯ.

Политика.

— Проклятье, — произнес я, увидев Кэсси. Она стояла возле хижины-кухни и разговаривала с Эллой. Это означало, что мне надо было пройти мимо нее. Прочие варианты? Направиться прямо через центр площадки или развернуться и обойти дом с другой стороны. Иными словами, столкнуться с Багзом или с Сэл. Прямо не из чего выбирать.

Я вздохнул. Пересечение площадки превратилось теперь в серьезную проблему, потому что приходилось выдерживать чей-то взгляд. Правда, наше внимание переключилось со стычки в доме на нападение акулы, но, несмотря на негласное перемирие, в лагере по-прежнему ощущалась напряженность. С тактической точки зрения победа осталась за Багзом. Его группа — в основном плотники и огородники Жана, за исключением Кэсси и Джессе, — завладела центром площадки. С первого же дня после нападения акулы, возвращаясь с островных скал, я всякий раз видел, как они сидят кружком, курят марихуану и беседуют. Наряду с тем, что они заняли командный пункт лагеря, существовал еще и психологический аспект. Возникало впечатление, что они составляют истэблишмент, а остальные — диссиденты.

Наше положение диссидентов усугублялось тем, что, в отличие от группы Багза, у нас отсутствовало чувство единства. Наша группа раскололась на несколько фракций. В одну из них входили мои старые товарищи по рыбной ловле вместе с Кити и я сам, но за пределами этой фракции пребывал Джед, которого я тоже считал своим другом. Бригада Моше не присоединилась открыто ни к одной из двух основных группировок. А еще были повара, к которым из-за Эллы примкнули Джессе и Кэсси. Однако Джессе и Кэсси можно было также причислить к кругу моих старых товарищей — благодаря дружбе с Кити.

Наконец, были Сэл и Карл. Карл жил сам по себе, витая где-то в космосе, а Сэл прилагала огромные усилия, чтобы казаться нейтральной, хотя все мы прекрасно знали, кому будут принадлежать ее симпатии в случае углубления разногласий.

Может, все это кажется слишком сложным, но обстановка действительно была непростой.

Вот в чем заключалась тогда политика передвижения по лагерю, с которой всем нам в определенной мере приходилось считаться. Наряду с этим у меня еще сложились особые отношения с Кэсси. С тех пор как обделался Багз, она обращалась со мной, будто с умственно отсталым. Она разговаривала со мной, медленно и тщательно выговаривая приглушенным голосом каждое слово, как будто боялась, что внезапный шум испугает меня. Все это порядком действовало мне на нервы. Но я был готов влезть на дерево-ракету, только бы не столкнуться с Багзом, а Сэл потребовала бы представить ей полный отчет о наших гостях на соседнем острове, вот поэтому и оставалась Кэсси. Прикусив губу и нарочно уставившись в землю, я вышел из-под прикрытия листвы и направился в ее сторону. Краем глаза я заметил, что она занята разговором с Эллой. «Проскочим», — оптимистично подумал я, но не тут-то было.

— Ричард, — сказала она как раз в тот момент, когда я уже почти миновал ее.

Я с подчеркнутым равнодушием посмотрел на нее.

— Как у тебя дела?

— Хорошо, — быстро ответил я. — Хочу вот навестить пациента.

Она улыбнулась:

— Нет, Ричард, я хотела узнать, как у тебя дела?

— Хорошо, — повторил я.

— Я думаю, тебе пришлось тяжелее, чем остальным.

— Ну что ты, конечно, нет.

— Ведь ты нашел Христо…

— Да, это неплохо получилось…

— А теперь ты вынужден взбираться на скалы в одиночку, без… поддержки.

Я беспомощно пожал плечами. Ей ведь не объяснишь, что первые три дня после смерти Стена были для меня замечательными. Тот факт, что Джед имел навыки в оказании первой помощи, означал, что мой товарищ все время будет присматривать за Христо, а последнее, в свою очередь, означало, что я остаюсь в DMZ один.

В определенном смысле, конечно, один.

— Но, может быть, одному не так уж и плохо, Кэсси. Есть время подумать и осмыслить происшедшее. — По опыту предыдущих встреч я знал, что нужно говорить.

Сначала глаза Кэсси расширились, будто мои слова прозвучали для нее неожиданно, но потом по выражению ее лица я понял, что высказался удачно. На нее произвел впечатление ход моих мыслей.

— Это позитивный подход, — с теплотой в голосе ответила она. — Молодец.

Я счел ее ответ достаточным основанием, чтобы сразу же исчезнуть, не показавшись грубым, поэтому извинился и продолжил свой путь.

Я направился к палатке-больнице. Точнее, к палатке шведов, но, учитывая смерть Стена и то, что Карл теперь жил на пляже, я стал называть ее «палаткой-больницей». К моему разочарованию, кроме меня, ее больше никто так не называл. Несмотря на то, что я старался упоминать это название при первой возможности, оно явно не приживалось.

— Что-то ты рано сегодня, — сказал Джед, когда я забрался в палатку. — Ведь еще совсем светло. — В его голосе звучала усталость, и с него градом лил пот. Несмотря на открытый полог, в палатке было настоящее пекло.

— Просто проголодался, да и курить хочется. Все идет по-старому.

— Значит, ничего новенького.

Я взглянул на Христо.

— Он спит. Это хорошо.

— А… да, ничего новенького. — Я лгал. События развивались, но мне не хотелось в это вдаваться. — То же, что и всегда.

— Итак, нам опять повезло. Интересно, сколько еще так будет продолжаться?

— Гм… Кстати, я принес еще травки.

— Еще? Ричард, ты… — Джед покачал головой. — Она скоро у нас из ушей полезет. А ты каждый день приносишь еще и еще.

— Люди сейчас много курят.

— Да тут нужны все хиппи Гоа, чтобы выкурить ее. Кроме того, если ты соберешь слишком много, охранники могут заметить.

Я кивнул. Подобная мысль приходила мне в голову, но в ином преломлении. Я надеялся, что мои регулярные набеги поставят стражей на уши. Так легко удавалось обводить их вокруг пальца, что вы бы поневоле задумались, а зачем они вообще здесь.

— Как дела у Христо? — спросил я, меняя тему разговора. — Есть какие-нибудь изменения?

Джед потер глаза:

— Да. Ему становится все хуже.

— Он бредит?

— Нет, просто он страдает от боли. Когда бодрствует… Большую часть времени он лежит без сознания, и у него очень сильный жар. Трудно сказать что-то определенное без градусника, но я уверен, что со вчерашнего дня температура у него подскочила… По правде говоря… — Джед понизил голос, — я за него очень беспокоюсь.

Я нахмурился. По-моему, с Христе было все в порядке. Увидев его на следующее утро, я даже испытал легкую досаду из-за незначительности ран шведа. Помимо раны на руке, которую я по ошибке принял за рот, у него остался большой синяк на животе в том месте, куда его ударила акула. Травмы оказались настолько легкими, что в тот день он уже ходил по лагерю, пытаясь разыскать Карла. Свалился Христо лишь на следующий день, по нашему мнению, в результате стресса или последствий отравления кальмаром.

— Я хочу сказать, — продолжал Джед, — что синяк должен уменьшаться, так ведь?

— Джед, ты настоящий врач.

— Никакой я не врач.

Я наклонился, чтобы взглянуть на синяк:

— Сейчас он чернее, чем раньше. Не такой багровый. По-моему, он проходит.

— Ты уверен?

— Нет-нет. — Какое-то мгновение я собирался с мыслями. — Я уверен, что он чувствует себя плохо из-за отравления кальмаром. У Джессе тоже все еще схватывает живот.

— Ага.

— И у Багза тоже… к сожалению, — добавил я, подмигнув. Джед не заметил этого или просто проигнорировал. — Ну, я пойду поищу, чем бы немного подкрепиться, и посмотрю, где Франсуаза и остальные.

— О'кей. Сигаретку не оставишь? Приходи попозже. Ко мне никто не приходит, кроме тебя и Грязнули. Думаю, им не хочется смотреть на Христо… Притворяются, наверное, что ничего не случилось.

— Это нелегкое дело, — ответил я, бросая ему пачку. — Стен по-прежнему лежит в спальном мешке за домом. Как раз за стеной от меня; запах даже сквозь стену чувствуется.

Джед посмотрел на меня. Он, несомненно, хотел что-то сказать, поэтому я кивнул, как бы ободряя его, но он лишь вздохнул.

— Завтра утром, — произнес он печально. — Сэл сказала, что ей не удалось заставить Карла вернуться в лагерь, поэтому похороны состоятся завтра утром.

Разногласия.

Сэл сидела на своем обычном месте у входа в дом, и отправиться на пляж, не встретившись с ней, было невозможно. Разве что обходить вкруговую, через Хайберский проход. Но когда я вылез из палатки-больницы, то, к своему облегчению, увидел, что Сэл куда-то ушла. Наверное, в центр площадки, поговорить с Багзом. Я мог бы, повернув голову, проверить, так ли это, но мне не хотелось смотреть в направлении врага, поэтому я сделал такое допущение. Моя ошибка. Надо было сначала убедиться. Как и в случае с Кэсси, меня засекли, когда я был уверен, что вышел за пределы опасной зоны, — в данном случае, миновал дом и уже собирался ступить на тропинку, ведущую с площадки на пляж.

— Ричард, — окликнул меня жесткий голос.

Сэл стояла, наполовину скрытая росшим у тропинки кустарником. Без сомнения, она пряталась там, подстерегая меня.

— Ты пряталась, — выпалил я правду от удивления.

— Да, Ричард, ты абсолютно прав. — Она выступила вперед, изящно раздвинув пухлой рукой папоротники. — Хотела избавить тебя от необходимости прибегать к какому-нибудь из твоих нехитрых приемов уклонения от наших встреч.

— Уклонения? Я не укло…

— Уклоняешься.

— Да нет же.

— Перестань, Ричард.

Она в третий раз назвала меня по имени, поэтому я понял, что у нее ко мне есть какое-то дело. Я бросил притворяться и теперь лишь слабо ухмылялся.

— Убери с лица эту глупую улыбку, — сказала она. — Знаешь ли ты, сколько хлопот ты мне доставляешь?

— Извини, Сэл.

— Извинение не решит проблемы. Ты просто настоящая головная боль. Какие ты получил инструкции?

— Очень простые, Сэл.

— Очень простые, однако ты уже забыл их.

— Нет, я…

— Ну-ка, повтори их.

— Инструкции?

— Да.

Я приложил некоторые усилия, чтобы не напоминать тоном дерзкого школьника.

— Пока Джед присматривает за Христо, я — ответственный за то, чтобы держать тебя в курсе насчет… — я запнулся, и моя шея похолодела. Я чуть было не назвал имен Зефа и Сэмми.

— Насчет? — переспросила Сэл.

— Наших возможных гостей.

— Совершенно верно. Теперь ты, наверное, сможешь объяснить мне, почему ты считаешь это пустяковое задание таким трудным.

— Сегодня просто не о чем рассказывать. Ничего нового, то же, что и всегда…

— Неправда. — Сэл ткнула в меня пальцем. Я видел, как у нее под мышкой неприятно задвигались жировые складки. — Неправда, неправда, неправда. Если рассказывать не о чем, я хочу знать об этом. Иначе я буду волноваться, а у меня и так достаточно поводов для беспокойства, поэтому незачем усугублять мое положение. Ясно?

— Да.

— Хорошо. — Она опустила палец и вздохнула, чтобы собраться с мыслями. — Не хочется тебя ругать, но я просто не могу сейчас заниматься еще какими-то проблемами. Настроения… настроения в лагере плохие.

— Прорвемся.

— Я знаю, что прорвемся, Ричард, — отрывисто ответила она. — Я не сомневаюсь. Но чтобы быть до конца уверенной, мне хотелось бы, чтобы ты передал всем своим друзьям мое сообщение.

— Конечно.

— Да. Я хочу, чтобы ты сказал им, что последние три дня, по понятным причинам, я мирилась с этим абсурдным расколом в лагере.

Я сделал довольно глупую попытку притвориться невинным:

— С расколом?

— С расколом! Одна половина лагеря не разговаривает с другой! Одни угрожают проткнуть острогами глотку другим!

Я покраснел.

— В курсе ли ты, что завтра утром мы собираемся похоронить Стена? Я хочу, чтобы эти похороны покончили с напряженностью, чтобы эта ужасная трагедия сделала всех добрее. И знай, что то же самое я скажу Багзу. Мне не хочется, чтобы все думали, что я его, как моего друга, особо выделяю. Договорились?

— Договорились.

Сэл кивнула. Затем она приложила ладонь ко лбу и несколько секунд оставалась в этом положении.

Бедная Сэл, подумал я. Я не очень задумывался о том, как тяжело ей приходилось, и решил, что буду более чутким. Я даже не понимал, почему избегаю встречаться с ней. Ведь у меня были сложности в отношениях с Багзом. Я безосновательно позволил своей неприязни к нему перейти на нее.

— Итак, — сказала она, подводя черту, — куда ты направлялся, когда я тебя поймала?

— На пляж. Поискать Франсуазу… и посмотреть, как дела у Карла.

— Карл… — Сэл забормотала что-то неразборчивое и посмотрела вверх, на лиственный шатер. Когда она опустила глаза, то удивилась, что я еще здесь.

— Ну иди же, — сказала она, жестом прогоняя меня. — Чего ты ждешь? Исчезни.

Я добрался до пляжа к шести. Сухой песок уже остыл настолько, что можно было идти не спеша. Правда, подобная прогулка не привлекала меня. Я играл в одну из своих игр, а для нее требовался влажный песок возле самой воды.

Цель игры заключалась в том, чтобы оставлять четкие следы. Это было намного труднее и увлекательнее, чем может показаться. Если мокрый песок присыпан сухим, след рассыпается; а пройдитесь по сырому песку — и след исчезнет после того, как в него просочится вода. Важное значение в игре имеет сила давления. При обычном шаге носок погружается слишком глубоко и портит след. Какова альтернатива? Неестественные шаги с равномерным давлением по всей ступне. Так вы оставите хорошие следы, но идти неудобно. Я изо всех сил бился над достижением компромиссного результата.

Развлекаясь таким образом, я шел по пляжу, подпрыгивая, останавливаясь, тяжело вздыхая, раздраженно уничтожая неудачные следы. Мои глаза все время были опущены, поэтому я заметил своих друзей, только когда оказался в двух-трех метрах от них.

— У тебя крыша поехала, Рич? — услышал я слова Кити. — Если да, то скажи об этом прямо. Тогда ты, наверное, сможешь лучше нас наладить контакт с Карлом.

— Я стараюсь, чтобы получился четкий отпечаток ноги, — не поднимая глаз, ответил я. — Это очень трудно.

Кити засмеялся таким смехом, что до меня сразу дошло: он накурился.

— Четкий отпечаток, говоришь? Да, отсюда уже совсем недалеко до безумия. Это оригинальнее, чем пытаться нарисовать идеальный круг.

— Круг?

— Обычное занятие сумасшедших.

— А! — Я в последний раз оставил след и нехотя подошел к ним, с разочарованием убедившись, что среди них не было Франсуазы. — Именно этим и занимается Карл?

— Нет. Он слишком спятил, чтобы рисовать круги.

— На самом деле, — вмешался Этьен, явно не расположенный поддержать легкомысленный тон Кити, — Карл не сумасшедший. Просто он en etat de choc.

Кити удивленно поднял брови:

— Ага. Так я и думал… А теперь скажи-ка нам, что это значит.

— Я не знаю, как это правильно по-английски. Поэтому и сказал по-французски.

— Твои слова сильно помогут Карлу.

— Если бы ты хотел помочь, то отвез бы Карла на Пханган, — твердо проговорил Этьен и встал. — Я устал с тобой спорить. Извини, Ричард, я пойду обратно в лагерь. Скажи, пожалуйста, об этом Франсуазе, когда она вернется.

— Хорошо, — встревоженно ответил я. Очевидно, я появился в самый разгар перепалки. Меня совсем не радовало то, что мои друзья спорят. Мы должны быть вместе, пусть даже завтра Сэл и призовет нас к миру.

Этьен зашагал прочь. Секунду-другую спустя Кити обернулся к Грегорио и зашипел:

— Почему ты, черт возьми, не поддержал меня?

Грегорио задумчиво посмотрел на свои руки:

— Я не знаю… Я подумал, что он, наверное, прав.

— Он неправ. Как он может быть прав?

— Подожди-ка, — вмешался я, предварительно обернувшись, чтобы убедиться, что Этьен уже отошел от нас на достаточное расстояние. — Он что, серьезно говорил насчет Пхангана?

Кити кивнул. Его дредлоки были еще короткими, торчали прямо и подчеркивали недоверчивое выражение его лица:

— Слишком серьезно. Он весь день без умолку говорит об этом. Сказал, что собирается обсудить эту идею с Сэл.

— Но он же должен понимать, что мы не можем отвезти Карла на Пханган. Что мы там скажем? «Вот наш друг, на которого напала акула. У него, на нашем укромном пляже, случился нервный срыв. В общем, мы поехали. Еще увидимся…».

— Он считает, что мы можем отвезти Карла туда и высадить возле Хатрина.

— Ерунда. Даже если Карл ничего не разболтает, как мы узнаем, что с ним все в порядке? Там же целый миллион отморозков. Ну, кто-то увидит его, умирающего на песке, и пройдет мимо. — Я покачал головой. — Нет, Карлу лучше всего остаться здесь.

— Я весь день втолковывал это Этьену. Но погоди, это еще не все. Он хочет отвезти туда еще и Стена.

— Стена?

— Да.

— Но он же мертвый! Какой смысл…

— Родственники. Этьен считает, что мы должны сообщить семье о том, что случилось с их сыном. Видишь ли, если мы оставим их обоих на берегу, то Карла наверняка заметят, и семью Стена поставят в известность.

Я недоверчиво улыбнулся:

— Ага, а тем временем нас тоже наверняка обнаружат. И всему конец. Самая глупая идея, о которой я когда-либо слышал!

— Кому ты это объясняешь? — сказал Кити. — Но пока ты здесь, — добавил он и указал на Грегорио, — может, тебе удастся убедить его?

Грегорио лег на спину, избегая наших взглядов.

— Я просто считаю, что нам нужно подумать над предложением Этьена. Если Карл ни с кем тут не разговаривает, может, он и на Пхангане поведет себя так же.

— Нет, — ответил Кити. — В конце концов он заговорит. И когда это случится, я бы предпочел, чтобы он заговорил с нами. Не с каким-нибудь чертовым таиландским полицейским и не с психиатром-шведом…

Я бы не выразился точнее.

Фьють, ба-бах.

После нашего спора о Карле я решил сам повидать его, то есть я сказал так Кити и Грегорио для отвода глаз. На самом деле мне хотелось встретиться с Франсуазой, которую последние несколько дней я видел лишь мельком. Причиной тому были наши различные обязанности и сумасшедшая обстановка, но вообще-то я не слишком усердно разыскивал ее. После неправильно понятого поцелуя я стремился не давать Этьену поводов для подозрений.

Я нашел Франсуазу возле берлоги Карла, примерно в четырехстах метрах от Кити и Грегорио. Карл выкопал себе ее после ухода из лагеря. В общем-то, это была не совсем берлога — яма, скрывающая ноги, если в ней встать, или же глубиной по грудь, если сесть. Более впечатляющим выглядел сооруженный Кити и Этьеном навес. Поскольку Карл целыми днями не вылезал из берлоги, они забеспокоились, что его может хватить солнечный удар. Поэтому они нашли три длинных пальмовых листа и связали их вместе так, что получилось подобие вигвама. Листья пальм хоть и пропускали дождь, но зато Карл, по крайней мере, сидел теперь в тени.

Я думал, что Франсуаза, как и все тогда, будет в плохом настроении, но она приятно удивила меня, когда подбежала ко мне и обняла.

— Ричард! — сказала она. — Спасибо тебе! Я ведь еще не поблагодарила тебя! Поэтому огромное тебе спасибо!

Я в замешательстве остановился:

— За что это вдруг?

— За твою помощь во время болезни. Ты был так добр ко мне. Я хотела поблагодарить тебя раньше, но мне не представлялось возможности. Так много дел всегда! Теперь нам приходится ловить рыбу за всех, потом я остаюсь с Карлом, а ты часто возвращаешься очень поздно.

— Франсуаза, не бери это себе в голову. Ничего особенного не произошло. Кстати, однажды ты сделала для меня то же самое.

— Да, когда у тебя была лихорадка. — Она улыбнулась, посмотрела мне прямо в глаза, и ее улыбка неожиданно сменилась хитрой усмешкой. — Ты поцеловал меня!

Я вытаращил глаза от удивления:

— Я думал, ты спала…

— Я действительно спала. Мне на другой день обо всем рассказал Этьен.

— Вот оно что, — протянул я, мысленно проклиная Этьена за его длинный язык. — Ну… Я надеюсь, ты не против!.. Это был по-своему непростой…

— Конечно же нет! Знаешь, когда ты болел, я тоже поцеловала тебя.

— А я так и не понял, приснилось мне это тогда, или все происходило наяву.

— Нет, тебе это не приснилось. И помнишь, что было на следующее утро? Ты прямо места себе не находил!

Я кивнул, совершенно отчетливо вспомнив свое замешательство и вопросы Франсуазы.

— Но объясни мне, — продолжала она, — почему ты сказал — непростой?..

— Ну… непростой — это, наверное, неподходящее слово… Все это не было похоже на поцелуй… поцелуй не был… — Я запнулся и начал снова: — Не знаю, что там тебе наговорил Этьен, но он понял поцелуй неправильно. Я поцеловал тебя, потому что ты очень страдала, и все вокруг страдали, и когда я начал… было трудно остановиться.

— А как его воспринял Этьен?

Фьють, подумал я. Ба-бах.

— Ну, по-моему, он подумал, что это… ну, в общем, ты понимаешь…

— Сексуальный поцелуй.

— Да.

Франсуаза рассмеялась. Потом она наклонилась ко мне и быстро поцеловала меня в щеку:

— Это сексуальный поцелуй?

— Нет, — ответил я, слегка привирая. — Конечно нет.

— Поэтому беспокоиться не о чем. Все просто.

— Я рад, что ты понимаешь.

— Всегда, — ответила она, — я всегда все понимаю.

Мы смотрели друг на друга целое мгновение — достаточно долго для того, чтобы испытать легкое возбуждение. Оно напомнило мне о других мгновениях несколько месяцев назад: о многозначительных беседах на Самуе, о полуночном разговоре про параллельные миры с Млечного Пути. А потом мгновение завершилось, так как Франсуаза отвернулась, чтобы взглянуть на Карла.

— Он больше не ломает навес, — сказала она через несколько секунд.

— Да. Я видел, что навес на месте. Возможно, это хороший знак. Улучшение или какой-то сдвиг.

Она вздохнула:

— Нет. Это ничего не значит. Мы поняли, что он ломал навес из-за листьев… Ему просто не было видно пещер. Ему нравится смотреть на них. Когда мы оставили ему щель для обзора, он перестал трогать навес.

— А…

— Но, может, он идет на поправку… Он ест то, что я приношу.

— Все-таки сдвиг. Правда, это не так уж много.

Франсуаза кивнула:

— Да… Бедный Карл… Это совсем немного.

В конце того дня Сэл еще раз поймала меня. Мы с Франсуазой долго сидели на берегу после заката, и Сэл подстерегла меня, когда я уже собирался зайти в дом, чтобы завалиться спать.

— Ты передал мое сообщение? — спросила она.

Я хлопнул себя по лбу:

— Ах, черт. Сэл, оно совершенно выскочило у меня из головы. Мне правда очень жаль. Я забыл, потому что мы говорили о Карле, а потом…

Сэл милостиво кивнула головой:

— Хорошо, хорошо. Я знаю, что произошло, поскольку вечером разговаривала с Этьеном. Похоже, завтра на похоронах много чего придется обсудить, и… Только, пожалуйста, не говори мне, что ты забыл о похоронах.

— Сэл, — возмущенно ответил я, вероятно, переиграв с изображением гнева. — Конечно же нет!

— Да, с тобой нелегко разговаривать… Впрочем, после беседы с Этьеном я внесла в свои планы некоторые изменения. Я решила быть с людьми немного строже, чем планировала раньше… Трудные времена — крутые меры: кажется, так звучит выражение… — Она запнулась. — Похороны в некотором роде сплачивают людей, тебе не кажется, Ричард?

— Возможно, — с сомнением в голосе произнес я.

— Очень даже возможно… В общем, спи спокойно и не мучай себя из-за того, что не передал сообщение.

Я кивнул:

— Не буду.

— Хорошо. Тогда до завтра.

— Пока.

Моше лег спать последним, поэтому он и задул последнюю свечку. Игра «Спокойной ночи, Джон-бой» выглядела сейчас совершенно неуместной, но у меня все же мелькнула мысль попробовать. Мне было интересно, что из этого выйдет. Наверное, мы сможем сыграть в нее, выкрикивая только имена своих друзей, пока какой-нибудь бедняга не окажется вынужденным передать эстафету сторонникам Багза. Наверное, посредниками станут югославки, подумал я, или Сэл.

Потом мои мысли обратились к Франсуазе, — это была целая цепочка мыслей, которые, едва возникнув, завладевали мной практически на неопределенный срок. Неопределенный срок продлился, по меньшей мере, целый час. Именно столько времени я пролежал, бодрствуя, прежде чем понял, что остальные обитатели дома тоже не спят. Открытие оказалось не из приятных. Поскольку в дом совсем не проникал свет, все чувствовали себя в темноте, как в уютном коконе. Парадоксально, но храп и издаваемые людьми во сне звуки лишь усиливали это ощущение, и спящие были отгорожены от вас своим бессознательным.

При отсутствии размеренного дыхания иллюзия кокона исчезала. Исчезала и, что хуже всего, сменялась мучительной головоломкой. Я не спал, потому что думал о Франсуазе, но почему не спали остальные? Мне потребовалось еще полчаса, чтобы догадаться, что причиной было волнение по поводу предстоящих похорон Стена. Через пять минут после того, как я справился с этой головоломкой, я крепко уснул.

Прах в землю.

Несмотря на вонь от разлагавшегося трупа Стена, неожиданно ударившую горячей струей в нос, когда его ноги выскользнули из спального мешка, похороны прошли довольно торжественно. Мы все окружили могилу, которую накануне вырыл Жан: она находилась достаточно близко к водопаду, удачно вписываясь в окружающий пейзаж, и одновременно была удалена от источника питьевой воды, не угрожая заразить его. Сэл сказала несколько слов о неизменной преданности Стена лагерю и о том, что всем нам его будет очень не хватать. Грязнуля, как шеф-повар, сказал больше. Он говорил о том, что Стен всегда вылавливал самую крупную рыбу, которая не обязательно была вкуснее мелкой рыбы из лагуны, но в большей степени способствовала наполнению наших желудков. Грязнуля также напомнил, что, хотя Стен и не отличался общительным характером, он всегда был готов влиться в лагерную жизнь при организации футбольного матча и никогда не играл грубо. Последнее замечание вызвало два-три невнятных одобрительных возгласа из толпы.

Никто, казалось, не горевал, пока не начали закапывать могилу. В этот момент заплакали несколько девушек. Особенно Элла; как и все повара, она больше общалась со Стеном, чем остальные. Я понимал причину этих слез: в зрелище сделанного из спального мешка савана, который медленно покрывала земля, было что-то пронзительное. Нельзя было не осознать всю абсолютность исчезновения Стена из этого мира.

Наконец Багз установил деревянное надгробие. К чести для него нужно сказать, что он выполнил отличную резьбу по дереву, сделав вокруг имени Стена и даты небольшие изящные завитушки. Но если придираться, то надо упомянуть об отсутствии на надгробии фамилии Стена и даты его рождения. Проблема заключалась в том, что Христо был не в состоянии ответить на вопросы о Стене, а Карл не хотел разговаривать, и вопросы остались без ответа. Но, может, это было и к лучшему. Фамилия привязывала человека к миру, указывала на дом и семью, поэтому фамилиями в лагере никогда не пользовались и даже не спрашивали их. Если сегодня по какой-то необъяснимой причине мне захочется разыскать кого-нибудь из тех, с кем вместе я жил на пляже, то придется отталкиваться от национальности и постепенно стирающихся в памяти черт лица.

На протяжении всей церемонии меня не покидало любопытство, когда же Сэл заговорит о царившей в лагере напряженности. Я предполагал, что она скажет об этом во время своей надгробной речи, и думаю, она сама собиралась так сделать, но ее намерению, вероятно, помешал запах. Он был отталкивающим. Несмотря на то что мы внимательно слушали Сэл и Грязнулю, все, по-моему, испытали настоящее облегчение, когда земля скрыла под собой прорезь для головы в спальном мешке Стена.

Сэл перешла к вопросу о примирении, когда мы решили, что похороны закончились. Джед уже повернулся, чтобы двинуться в лагерь, — он торопился, поскольку не хотел слишком долго оставлять Христо одного, — но Сэл остановила его.

— Подожди, Джед, — приподнявшись на цыпочки, крикнула она поверх наших голов. — Пусть никто не уходит. Я собираюсь сказать кое-что важное и хочу, чтобы все меня слышали.

Джед нахмурился, но остался на месте. В толпе я заметил еще несколько хмурых и недоумевающих лиц. Я также заметил выжидательное выражение на лицах некоторых сторонников Багза, и, к моему смятению, в них проглядывала самоуверенность. Еще более тревожным был маневр Багза, который подошел и встал справа от Сэл. В обычных обстоятельствах это было бы неудивительным, но, обращаясь к Джеду, Сэл сделала шаг-другой вперед, и Багз последовал за ней, толкнув при этом Кэсси. Я ругал себя за то, что забыл передать сообщение Сэл. «Предупрежденный — значит во всеоружии», — пробормотал я себе под нос, отчего Кити посмотрел на меня.

— О'кей! — Сэл хлопнула в ладоши. — Сначала я хотела бы попросить всех вас сесть, чтобы вы меня видели… и тогда я буду уверена, что помимо похорон есть еще несколько вещей, которые мы можем сделать вместе.

Обмениваясь взглядами, мы расположились на траве. Багз специально сел последним.

Сэл наблюдала за нами, пока мы не расселись, а затем кивнула.

— Если кто-то не догадывается или еще не знает, — начала она, — то поясню, что я собираюсь говорить об атмосфере в лагере. У меня нет иного выбора. Никто больше не хочет этого делать, если не считать нескольких несдержанных выходок.

Здесь, к моему изумлению, она посмотрела на Багза. Но моя реакция не шла ни в какое сравнение с изумлением Багза, а когда я увидел, что его щеки стали пунцовыми, я не удержался от широкой усмешки. Сэл исполнила свое обещание быть справедливой, с одобрением подумал я. И меня вдруг заинтересовало, не существует ли в их отношениях каких-то неизвестных нам разногласий. Я с радостью представил, как упадет авторитет Багза в лагере, если Сэл бросит его. Моя усмешка, однако, исчезла, когда Сэл продолжила свою речь, прямо обращаясь ко мне.

— Добавлю, что обстановка ухудшилась из-за некоторых личностей, которые едва ли стремились ее нормализовать. Могу даже сказать, что они фактически умышленно усугубили создавшуюся ситуацию. Да, Ричард, прежде чем ты станешь это отрицать, я потороплюсь подчеркнуть, что имею в виду тебя. Я не хочу повторять все, что говорилось в доме несколько дней назад, но если что-нибудь подобное произойдет снова, бросать остроги буду я. Всем ясно? — Она не ждала ответа. — Ричард вовсе не единственный, кто виноват. По-моему, за очень немногими исключениями, все вели себя, как идиоты. Я не увидела никого в обеих группах, кто попытался бы смягчить ситуацию, поэтому и не считаю, что поведение Ричарда чем-то хуже поведения остальных присутствующих.

К этому времени обмен взглядами прекратился, и все мы стали пялиться на листву над головой или обрывать нитки на обтрепанных шортах. В общем, делали что угодно, лишь бы не смотреть на Сэл.

— На мой взгляд, дела обстоят следующим образом. На прошлой неделе у нас было два серьезных происшествия. Первое — это пищевое отравление, а потом случилась ужасная трагедия, которая и собрала нас сегодня здесь. По этим причинам атмосфера в лагере, естественно, ухудшилась. Мы не были бы людьми, если бы в состоянии шока у нас не сдавали нервы… Но, — Сэл ударила кулаком в ладонь, — на этом хватит! С похоронами друга все должно прекратиться, чтобы его смерть была как-то оправдана, иначе она становится бессмысленной. И еще. Нам на пляже нет нужды в числах, но я веду календарь, — объявила Сэл. — Может быть, вам будет интересно узнать, что сегодня одиннадцатое сентября.

Мне вообще-то было очень интересно узнать, что в тот день было одиннадцатое сентября. Это означало, что в тот день исполнилось почти пять месяцев с момента, как я покинул Англию. Однако меня удивила реакция других. Раздались выкрики, кто-то присвистнул.

— Тем, кто появился у нас недавно, поясню, что через три дня у нас должен быть праздник Тэт. Тэт, название которого придумал еще один ушедший от нас товарищ, Даффи, — это наш ежегодный юбилей. В этот день мы впервые переночевали на берегу, поэтому мы и отмечаем это событие. — Когда Сэл произносила эти слова, огонек в ее глазах исчез, и теперь она выглядела погрустневшей. — Честно говоря, я не очень рада нынешнему Тэту. Без Даффи — чего уж там скрывать — праздник будет довольно странным. Однако после всех наших происшествий, особенно после потери Стена, я чувствую, что праздник — это как раз то, что нам сейчас нужно. Он напомнит нам, кто мы такие и почему мы здесь. Поскольку это наш юбилей, он станет точкой отсчета нашей новой жизни. — На мгновение Сэл замолчала, очевидно, уйдя в свои мысли. Затем ее лицо посуровело и приняло обычное деловое выражение. — Понятно, что это означает путешествие на Пханган за едой для вечеринки. Обычно я вызываю добровольцев, но на этот раз я поступлю по-другому. Багз и Кити, поскольку вы стали главными виновниками раскола, я хочу, чтобы вы вместе отправились на Пханган.

Я тут же взглянул на Кити, чтобы узнать, как он воспринял эту новость. Его изумление не знало границ. Лица Багза я больше не видел, потому что он теперь сидел, немного откинувшись назад, но я был уверен, что ему уже известно о решении Сэл. Сомневаюсь, чтобы он чувствовал себя от этого счастливым, однако вряд ли он испытал при словах Сэл потрясение — как Кити.

— Вы можете, если хотите, считать эту поездку символическим жестом сближения. Я рассматриваю ее как практическое… Этьен, — перебила она себя, как бы вдруг вспомнив о чем-то. — Я обдумала твое предложение отвезти Карла на Пханган, но, по причинам, которые мы обсуждали, я полагаю, что это невозможно.

Неожиданно я почувствовал, что кто-то ткнул мне пальцем под ребра. Я обернулся и увидел наклонившегося ко мне Джеда.

— Эй, — прошептал он. — Я и не знал, что Этьен хочет отвезти Карла на Пханган.

Я кивнул:

— Да. Он собирался вчера поговорить об этом с Сэл. А что?

Джед опустил глаза.

— Да так, поинтересовался, — произнес он одним ртом.

Я пожал плечами и оглянулся на Сэл, но она, очевидно, уже сделала знак, что ее речь завершена. Люди зашевелились и начали подниматься с земли.

— О'кей, — произнесла она. — Вот и все, что мне хотелось вам сказать. Надеюсь, вы слушали меня как следует. Сегодня все работают на своих обычных местах. Завтра Кити с Багзом отправляются на Пханган.

Я попытался перехватить Джеда, когда мы возвращались от водопада, но он побежал к Христо. Тогда я пошел вместе с Кити и Грегорио.

Разговор, который мы вели, пробираясь через джунгли, носил до смешного сюрреалистический характер. Мы, конечно же, сгорали от нетерпения обменяться мнениями по поводу речи Сэл, но пришлось ограничиться пустяковой болтовней из опасения, что нас могут подслушать. Передо мной шли беседовавшие о созревающих помидорах Жан и Элла, а за мной шагала Кэсси, которая сообщила, что ей нужно заточить мачете.

Впрочем, и без напускного добродушия было ясно, что речь произвела на нас именно то впечатление, на которое Сэл рассчитывала. Настроение у всех было приподнятым, а шаг быстрым. Похороны представлялись уже событием далекого прошлого. Если бы не Джед, поспешивший вернуться к Христо, я бы и забыл, что мы собирались у водопада из-за шведов.

Когда мы вернулись в лагерь, наше настроение не изменилось. Я почти ждал, что мы снова разобьемся на кучки и примемся обсуждать утренние события. Но через несколько минут бригады уже разошлись по своим делам, и лагерь опустел. То есть в нем остались только мы с Сэл.

— Я поступила справедливо? — спросила она, подойдя ко мне.

— Справедливо?.. — Я почесал голову, уронил сигарету, которую курил, и затоптал ее. — Да, ты поступила справедливо. Думаю, все прошло очень хорошо. Я даже удивился, что так легко отделался… учитывая, что Багз твой друг и все такое.

— Я против фаворитов, Ричард. Надеюсь, ты уже понял это. Впрочем, ты искупил свою вину, когда спас Христо. Это был очень смелый… просто изумительный поступок.

Я улыбнулся:

— Спасибо.

— Ну, — она улыбнулась мне в ответ, — тебе не пора идти? Наши соседи, наверное, что-то готовят, и я с нетерпением буду ждать твоего вечернего отчета.

— Хорошо.

Я было направился к ведущей на пляж тропинке, но затем, повинуясь инстинкту, остановился и оглянулся. Сэл по-прежнему смотрела на меня.

— Я тебе нравлюсь, Сэл? — спросил я.

Она стояла ко мне довольно близко, и поэтому я заметил, как взметнулись вверх ее брови.

— Извини, Ричард?

— Я тебе нравлюсь. Я хочу сказать, что… ты ругаешь меня, когда я делаю что-нибудь не так, но никогда не сердишься на меня долго.

— Ошибки, совершенные людьми, не восстанавливают меня против них.

— Ты доверила мне поездку за рисом и работу под началом Джеда. Ты легко могла отказать ему в просьбе, ведь я из новеньких. И ты предпочла, чтобы именно я передал твое сообщение о собрании, хотя знала, что на меня нельзя положиться.

— Боже мой, Ричард, ты несешь какую-то околесицу.

— Но ведь я прав, не так ли?

Сэл вздохнула:

— Пожалуй, да. Но это не значит, что…

— Я знаю. Ты против фаворитов. — Я остановился. — Хочешь, я скажу, почему я тебе нравлюсь?

— Валяй.

— Потому что напоминаю тебе Даффи, да?

— Да. Но откуда ты… — она покачала головой. — Да, ты мне сильно напоминаешь Даффи. Очень сильно.

— Так я и думал, — сказал я. И отправился дальше.

Я испугался.

Мистер Дак уже поджидал меня на наблюдательном пункте, как и каждое утро после нападения акулы.

Когда я его обнаружил там впервые, то испытал шок, и мы с ним сразу же заспорили. Я считал, что с его стороны было разумно появиться, когда я спасал Христо в пещерах. Со свечением или без него, пещеры все равно походили на кошмар. И это было как раз подходящее место, чтобы ожидать появления мистера Дака. Но увидеть его под ярким солнцем с незажженным косяком в зубах на манер сигары — совершенно невыносимое зрелище.

Пока длилось мое замешательство и я стоял, разинув рот, он ухмылялся и качал головой из стороны в сторону.

Наконец я сказал ему:

— Средь бела дня, мистер Дак!..

Я сказал это раздраженным тоном, потому что в глубине души чувствовал себя оскорбленным его развязным поведением.

— Ну да, средь бела дня, — спокойно ответил он. — Именно так.

Я удивился:

— Я что, не сплю?

— Нет.

— Тогда я схожу с ума.

— Ты хочешь, чтобы я честно ответил тебе?

— Да.

Он пожал плечами:

— Я бы лишь уточнил грамматическое время. Но я не профессионал, поэтому, знаешь, спроси еще кого-нибудь.

Я поднял руки, резко опустил их и сел, почти рухнув на землю. Потом я протянул руку и дотронулся до его плеча. Оно было таким же сухим, теплым и твердым, как и мое собственное.

Когда я содрогнулся, мистер Дак нахмурился:

— У тебя появилась проблема?

Я кивнул:

— Да, проблема. Я сошел с ума.

— И что? Ты мне жалуешься?

— Жалуюсь?

— А что же ты делаешь? Разве не жалуешься?

— Я…

Он перебил меня:

— Приятель, если ты жалуешься, я заявляю тебе, что не хочу этого слышать.

— Я просто…

— Я просто, я просто, — передразнил он меня. — Что ты просто?

— Я потрясен! Видеть тебя и… помешаться…

Лицо мистера Дака передернулось от отвращения:

— А что такого шокирующего в сумасшествии?

— Все! — в бешенстве крикнул я. — Я не хочу быть сумасшедшим!

— Ты не хочешь быть сумасшедшим. Ну, ну. Ты не возражаешь, если я тебя за это поругаю?

Чуть дрожащими руками я вытащил сигарету, потом положил ее обратно, вспомнив, что курить на скалах нельзя.

— Да, я возражаю. Я хочу, чтобы ты убрался отсюда.

— Это круто. Ответь-ка мне на один вопрос. Где ты находишься?

— Оставь меня в покое!

— Где ты находишься? — повторил он.

Я закрыл лицо руками:

— Я нахожусь в Таиланде.

— Где?

— В Таила…

— Где?

Через неплотно прижатые друг к другу пальцы я скользнул взглядом по DMZ. Когда меня осенила догадка, мои плечи обмякли:

— Вьетнам.

— Вьетнам! — На его лице появилась широкая торжествующая усмешка. — Вот! Ты же сам этого хотел! А теперь ты сдаешься! Продвигаясь по острову, в штаны наложил. — Он издал непонятный вопль и хлопнул себя по бедру. — Черт возьми, приятель, ты должен радоваться моему появлению! Я — живое свидетельство того, что тебе это удалось! Рич, я — твоя мечта! Твой чертов Вьетнам.

К концу дня я уже вполне уютно чувствовал себя в присутствии мистера Дака. К концу второго дня я понял, что мне нравится его общество. Он был по-своему хорошей компанией и знал, как заставить меня рассмеяться. Проводя вместе целые часы, мы также много говорили о том, что нас объединяло, — о местах, где мы оба побывали, или о фильмах, которые мы оба смотрели. Трудно испытывать страх перед человеком, когда вы разговариваете с ним о «Звездных войнах».

После похорон мне не терпелось отправиться на наблюдательный пункт. Мне хотелось задать мистеру Даку множество вопросов о Тэте и рассказать ему о речи Сэл перед обитателями лагеря, поэтому почти всю дорогу до седловины я бежал.

Я обнаружил его на наблюдательном посту с биноклем Джеда, в который он неотрывно смотрел.

— Мне нужно о многом тебе рассказать, — задыхаясь от спешки, произнес я и уселся возле него. — Мы похоронили Стена, а Сэл произнесла перед лагерем длинную речь. Она говорила о Тэте; ты никогда не рассказывал мне о нем. И еще она говорила о тебе.

Лицо мистера Дака приняло странное выражение:

— Сэл говорила обо мне? И что же она сказала?

— Она сказала, что в этом году Тэт пройдет по-другому, потому что на празднике не будет тебя.

— Больше она ничего не сказала?

— О тебе она больше ничего не сказала. Но она говорила о Тэте и о духе лагеря.

Мистер Дак кивнул..

— Очень мило, — пробормотал он без всякого интереса.

— Ты не хочешь послушать об этом? Она произнесла впечатляющую речь. Она, пожалуй, произвела настоящий эффект на…

— Нет, — перебил он меня. — Я не хочу.

— Ты не хочешь, чтобы я рассказал тебе об этом?

— Нет.

— Понятно… Но почему?

— Потому что, Рич… Потому что…

Мне показалось, что он на мгновение отключился, опуская бинокль. Потом мистер Дак поднял бинокль, чтобы еще раз посмотреть в него, и снова опустил.

— Потому что мне хочется поговорить о моделях «Эйрфикс».

Для тех, кто ждет.

— О моделях «Эйрфикс»?

— Или о моделях «Мэтчбокс». Одно из двух.

— А можно узнать почему?

— Так просто.

— Мистер Дак, мы только что похоронили Стена. Сэл произнесла изумительную речь. Приближается праздник Тэт, о котором вы мне никогда не рассказывали, и…

— «Спитфайры», — терпеливо произнес он, повернувшись, чтобы меня видеть, — «мессершмитты». Ты когда-нибудь собирал их?

Я взглянул на него:

— Да.

— А «Харрикейны»?

— И их тоже.

— А бомбардировщики «ланкастер», «лисандер», «москито»?

— Кажется, как-то я собрал один «лисандер».

— Гм… А реактивные самолеты?

Я неохотно поддержал свою нелюбимую тему:

— Нет. Мне никогда не нравилось их собирать.

— Мне тоже. Но как так? Никаких реактивных самолетов… а также лодок, танков, грузовиков…

— И вертолетов. Столько я мучился с ними! Просто со стыда сгорал, ведь мне нравилось, как они выглядят.

— Естественно.

— Лопасти винта…

— Чертовы лопасти. Они отваливаются, прежде чем клей успевает высохнуть.

На мгновение я задержался с ответом. По легкому щекотанию я понял, что ко мне на живот пробрался муравей. Через секунду-другую я обнаружил, что он запутался в дорожке волос, сбегавшей от моего пупка вниз. Я снял его, предварительно послюнявив палец, чтобы муравей прилип к пальцу.

— Очень трудно, — сказал наконец я, сдунув муравья с пальца.

Глаза мистера Дака озорно блеснули:

— Ты, наверное, плохо собирал модели?

— Я этого не говорил.

— Выходит, хорошо?

— Ну… — я замялся. — Вообще-то хорошо.

— И ты ничего не портил? Слишком много полиэфирного клея… детали, которые плохо прилегают друг к другу… бреши в местах крепления крыльев к фюзеляжу или там, где соединяются две половинки шасси… Только честно!

— Ну, как тебе сказать… Да, такое случалось постоянно.

— У меня тоже. Меня это выводило из себя. Я начинал собирать модель с самыми лучшими намерениями, старался изо всех сил, но она у меня редко получалась. — Мистер Дак захихикал. — А в конце у меня всегда возникала одна и та же проблема.

— Какая?

— Что делать с испорченной моделью после сборки? Я знал одного парня, который собирал великолепные модели и подвешивал их на нитке к потолку. Но мне не хотелось подвешивать мои перепачканные самолеты. Они бы действовали мне на нервы.

— Я понимаю.

— Надеюсь.

Довольный мистер Дан откинулся на траву, подложив под голову руки. Когда он устроился подобным образом, возле него пролетела бабочка. Большая бабочка с длинными полосками и яркими синими колечками на каждом крылышке. Мистер Дак вытянул палец в надежде, что бабочка сядет, но она совершенно не обратила на него внимания и полетела со склона вниз в DMZ.

— Итак, Рич, — лениво произнес он, — расскажи-ка мне, что ты делал с испорченными моделями.

Я улыбнулся:

— Старался получить от них максимальное удовольствие.

— Да? Значит, они не злили тебя?

— Нет. Сначала я расшвыривал стулья и ругался. Но потом шел в магазин, чтобы купить какое-нибудь легкое топливо и запустить модель из окна. Еще я проделывал в фюзеляже дырки, засовывал шутихи и устраивал фейерверки.

— Здорово.

— Классно!

— Сжигал плохие модели…

— Ты тоже устраивал такие приколы?

— Ну да. — Мистер Дак закрыл глаза от жаркого солнца. — Хорошие модели я тоже сжигал.

Прежде чем я посмотрел, как дела у Зефа с Сэмми, уже, наверное, перевалило за полдень. Наша болтовня отвлекла меня от задания, что, вероятно, и предполагалось. Я позагорал и подремал часа два, вспоминая горящие «фокке-вульфы» и полученные по неосторожности ожоги от плавящейся пластмассы. Я, наверное, вообще бы забыл про соседей, если бы мистер Дак вовремя не напомнил мне о них.

— Сэл будет недовольна, — сказал он.

— Что?!

— Сэл будет недовольна. Она рассердится. Скорчит свою гримасу… Ты когда-нибудь обращал внимание, как она забавно хмурится?

— Нет. А чем она будет недовольна?

— Не могу поверить, что ты никогда не видел ее нахмуренного лица. Я всегда считал, что она очень хорошеет, когда сердится. Ее глаза при этом горят и… Как ты думаешь, Сэл красивая?

— Знаешь…

— По-моему, она красивая.

Секунду-другую я смотрел на него, а затем разразился смехом:

— Ну, ну! Ты голову терял из-за нее?

Он покраснел.

— Я бы так не сказал. Мы были очень близки, вот и все.

— Она не любила тебя?

— Я же сказал, мы были очень близки.

Я рассмеялся еще сильнее:

— Между вами ведь ничего не было, да?

Мистер Дак бросил на меня сердитый взгляд. Потом сказал:

— Между нами не было физической близости. Но некоторые отношения, близкие отношения, ее и не требуют. Духовных уз может быть вполне достаточно.

— Безответная любовь, — застонал я, вытирая выступившие на глазах слезы. — Теперь я понимаю, почему ты все время терпел Багза.

— Ты, наверное, большой специалист по части безответной любви.

— Извини?

— Имя Франсуазы тебе говорит о чем-нибудь?

Я перестал смеяться.

— Ну так что? — настаивал мистер Дак.

— Постой-ка. Это совершенно другое дело. Для начала, Франсуаза любит меня. Потом, если Багз — обыкновенный козел, то Этьен — классный парень. Это единственная причина, почему все остается по-старому. Никто из нас двоих не хочет причинять ему боль.

— Ну, ну.

Я сердито посмотрел на мистера Дака.

— А вообще-то, ты не думаешь, что нам нужно вернуться к тому, на чем мы остановились?

— На чем мы остановились?

— Ты сказал, что Сэл из-за чего-то сильно рассердится.

— Да. — Мистер Дак бросил мне бинокль. — Из-за плота.

— Из-за плота? — Я подполз к самому краю площадки на нашем наблюдательном пункте и поднес к глазам бинокль. Я быстро осмотрел пляж соседей. Он был пуст. — Ничего не вижу, — сказал я. — О чем ты говоришь?

— Куда ты уставился? — лениво спросил мистер Дак.

— На их пляж!

— Найди пальму с раздвоенным стволом.

— Нашел.

— Теперь смотри ниже и правее.

Я направил бинокль вниз, на голубую воду, оставив песок.

— Видишь?

— Где? Пока ничего не могу разгля… — я поперхнулся. — Ах ты, черт!

— Впечатляет, да? Возможно, они и просидели там долго, но не тратили времени зря. — Он вздохнул, в то время как я жадно хватал ртом воздух. — Скажи мне правду, Рич. Без всяких приколов. Как ты думаешь, Сэл когда-нибудь вспоминает обо мне?

Прекрасно, спасибо.

Когда я обнаружил, что Зеф с Сэмми уже в пути, то встревожился больше, чем ожидал, — это открытие почему-то не вызвало у меня энтузиазма. Я совершенно растерялся и по дороге в лагерь пытался справиться со своим волнением. Но когда добрался туда, мое замешательство только усилилось.

На площадке уже ничто не напоминало о том, что утром мы похоронили Стена. Атмосфера больше походила на воскресную, чем на поминки. Возле дома несколько человек играли в футбол. Джессе с Кэсси что-то насвистывали, развешивая выстиранную одежду. Грязнуля играл с «Геймбоем», а Кити через плечо Грязнули наблюдал за ходом игры. Самый большой сюрприз преподнесла Франсуаза. Вместе с Этьеном и Грегорио она сидела на том самом месте, которое до вчерашнего дня занимали Багз и его компания. Я-то думал, что она до захода солнца останется присматривать за Карлом, как и все предыдущие дни после нападения акулы. Беглый осмотр не выявил отсутствующих лиц, поэтому я решил, что Карл остался на пляже один.

В каком-то смысле я успокоился; несмотря на сомнительное состояние психики, я все-таки прекрасно понимал все отличие нынешней ситуации от привычного хода вещей. Чтобы убедиться в том, что люди ведут себя необычно, проходя мимо Кэсси, я спросил ее, как она себя чувствует. Я выбрал ее отчасти из-за того, что она донимала меня именно этим вопросом каждый день после отравления кальмаром.

— Гм, — промычала она, продолжая развешивать белье. — Мне хуже.

— Ты не сожалеешь о том, что случилось?

— О Стене? Конечно, сожалею. Но я думаю, что похороны помогли. Они отодвинули случившееся в прошлое. Отдалили его. А ты что скажешь?

— Ты права.

— Отодвинуться от происшедшего было так трудно, когда тело его лежало рядом. — Она растерянно засмеялась. — Какую ужасную вещь я сказала!

— Но это же правда.

— Да. Думаю, что похороны стали освобождением, в котором мы так нуждались. Смотри, как они помогли разрядить напряжение… Джессе, давай шорты.

Джессе протянул ей шорты.

— Речь Сэл тоже очень помогла. Она была нужна нам, чтобы объединиться. Мы много говорили о речи Сэл. Мы решили, что она очень хорошая, верно?

Лица Джессе не было видно из-за целой горы мокрых маек, которые он держал в руках, но я заметил, что его голова утвердительно кивнула.

— Да, — продолжала Кэсси свой туманный и жизнерадостный монолог, — Сэл умеет произносить речи… У нее харизма и… Ну а ты, Ричард? Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно.

— Да, — рассеянно сказала она. — Конечно. Ты всегда чувствуешь себя прекрасно, верно?

Через несколько минут я оставил Кэсси и Джессе после пустякового разговора, о котором вообще не стоило бы упоминать, если бы он не послужил еще одним доказательством странности происходившего. Единственный момент, когда Кэсси по моей вине почти утратила равновесие, случился, когда я спросил о Карле и Христо. Услышав мой вопрос, она уронила майку, которую держала в руках. Не такая уж острая реакция. Может быть, всего лишь неловкое движение рукой. Слова ее, правда, нельзя было не истолковать однозначно. «Черт с ними!» — выпалила она, что уже само по себе было необычно, поскольку Кэсси ругалась редко, и ее лицо неожиданно залилось краской. Потом Кэсси подняла майку, сердито разглядывая места, где к мокрой ткани прилипла грязь, и бросила майку обратно на землю. «Черт с ними!» Произнесенные с силой слова вытолкнули изо рта слюну, и часть ее осела на щеке Кэсси. Я не стал повторять вопрос.

Озноб за пологом палатки.

Пересекая площадку, я некоторое время колебался, кому первому сказать про плот — Джеду или Сэл. По уставу я должен был сначала рассказать обо всем Сэл. Но у нас не было уставов, поэтому, повинуясь инстинкту, я решил сперва рассказать обо всем Джеду.

Как только я забрался в палатку-больницу, то сразу же почувствовал скверный запах. Он был кисло-сладким: кислым от рвоты и сладким — от чего-то менее различимого.

— К этому постепенно привыкаешь, — быстро сказал Джед. Он даже не обернулся и поэтому не видел, как я отшатнулся с отвращением. Наверное, он услышал, как я задержал дыхание. — Через минуту-другую ты перестанешь ощущать запахи. Не уходи.

Я натянул на голову майку, чтобы закрыть нос и рот.

— Я и не собирался уходить.

— За целый день так никто и не пришел. Ты можешь в это поверить? Никто. — Теперь он обернулся, чтобы взглянуть на меня, и, увидев его лицо, я встревоженно нахмурился. Практически безвылазное сидение в палатке наложило на него свой отпечаток. Хотя у него еще сохранился сильный загар — такой бы не исчез и за две недели, не то что за пять дней, — кожа приобрела сероватый оттенок, как будто у него выцвела кровь.

— Я слышу их уже с двух часов, — пробормотал он. — Они вернулись в два. Даже плотники. Играют в футбол.

— Я видел.

— Играют в футбол! Никому даже в голову не придет навестить Христо!

— По-моему, после речи Сэл все пытаются вернуться к…

— Они устранились еще до речи Сэл… Но пусть хотя бы Сэл появилась здесь… или кто-то еще… кроме меня. — Он помолчал, безучастно глядя на Христо, а затем рассмеялся. — Не знаю, наверное, у меня паранойя… Просто это очень странно. Слышать, что они там, снаружи, и размышлять, почему они не заглянут сюда…

Я кивнул, хотя слушал вполуха. На Джеда, несомненно, повлияло затворничество наедине с Христо. Джеду хотелось об этом поговорить, но мне надо было перевести разговор на плот. Сэмми и Зэф могут добраться до нашего острова до наступления темноты. Это по самым скромным подсчетам. Такой расчет мы произвели вдвоем с мистером Даком, взяв половину времени, понадобившегося нам, чтобы добраться до острова вплавь. Если они двинутся через остров завтра утром, то днем доберутся до пляжа.

Христо заворочался, отвлекая наше внимание. Глаза его на мгновение открылись, взгляд рассеянно скользнул вокруг, и из уголка рта показалась струйка темной желчи. Потом его грудь поднялась, и он, по-видимому, снова потерял сознание.

Джед вытер струйку желчи простыней Христо.

— Я пытаюсь заставить его лежать на боку, но он постоянно переворачивается на спину… Это невозможно. Прямо не знаю, что с ним делать.

— Сколько он будет находиться в таком состоянии?

— В лучшем случае, дня два… Это может совпасть с началом Тэта.

— Ну и отлично. Неплохой подарок лагерю к юбилею, и, может быть, это поможет Карлу выбраться из его…

— Поможет Карлу? — с любопытством взглянул на меня Джед.

— Конечно. По-моему, половина проблемы в том, что сейчас никто не может поговорить с Карлом на его родном языке. Я думаю, если бы Христо поговорил с ним, то…

Джед покачал головой:

— Нет, — тихо сказал он. — Ты не понял. Христо уже не будет лучше.

— Ты же только что сказал, что через два дня…

— Через два дня Христо умрет.

Я некоторое время не мог вымолвить ни слова.

— Он умирает?

— Да.

— Но… Откуда ты это знаешь?

Джед сделал движение в мою сторону и взял меня за руку. Растерявшись, я решил, что он пытается утешить меня или ободрить, а это действовало мне на нервы, и поэтому я отдернул руку.

— Откуда ты знаешь?

— Говори тише. Сэл не хочет, чтобы все узнали об этом сейчас. — Он снова схватил меня за руку и на этот раз держал крепко, потянув ее к животу Христо.

— Что ты, черт возьми, делаешь?

— Тс-с. Я хочу, чтобы ты сам все увидел.

Джед откинул простыню. Почти весь живот Христо был иссиня-черным, почти таким же, как у Кити.

— Потрогай здесь.

Я уставился на темную кожу.

— Зачем?

— Просто потрогай.

— Не хочу, — запротестовал я, но одновременно почувствовал, как моя рука расслабилась.

Я услышал стук мяча недалеко от входа в палатку. Звук то нарастал, то ослабевал, как будто мимо пролетал вертолет. Кто-то крикнул или взвизгнул, а кто-то засмеялся. Обрывки разговоров казались через брезент какой-то тарабарщиной.

Джед осторожно тянул мою руку, пока она не коснулась живота Христо.

— Что чувствуешь?

— Он твердый на ощупь, — пробормотал я. — Прямо как скала.

— У него внутреннее кровотечение. Сильное. Я не был уверен в этом до вчерашнего вечера. То есть я знал… но…

— Это кровоизлияние?

— Ага.

Я уважительно кивнул. До сих пор мне не приходилось видеть кровоизлияний.

— Кто еще знает?

— Только ты и Сэл… и Багз, наверное, тоже. Я сегодня разговаривал с Сэл. Она сказала, что никто ничего не должен знать. До тех пор, пока жизнь не начнет возвращаться в нормальное русло. Думаю, ее в основном тревожило, что об этом может узнать Этьен.

— Потому что он хотел отвезти Карла в Хатрин?

— Да. И у нее есть повод для беспокойства. Этьен настаивал, чтобы мы отвезли Христо на Пханган, а это совершенно бесполезно.

— Ты уверен?

— Если бы мы отвезли его туда на следующий день после нападения акулы или, может быть, дня через два, то, наверное, с ним было бы все в порядке. И я использовал бы такую возможность даже ценой потери пляжа. Думаю, что Сэл тоже… Но сейчас… какой смысл?

— Никакого смысла.

Джед вздохнул и погладил Христо по плечу, перед тем как снова накрыть его:

— Совершенно никакого.

Мы молча посидели минуты две, наблюдая за слабым и неровным дыханием Христо. Странно, но после того, как мне объяснили ситуацию, я понял, что он умирает. Запах, на который я обратил внимание после того, как забрался в палатку, был запахом приближающейся смерти, и восковая бледность Джеда объяснялась тем, что смерть была с ним рядом.

Эта мысль потрясла меня, и я, не задумываясь, выпалил:

— Зеф и Сэмми построили плот. Вот чем они занимались там, за деревьями. И они уже на пути сюда.

Джед даже не моргнул.

— Если они доберутся до пляжа, — сказал он, — то увидят, как умрет Христо. Все здесь развалится.

Больше он ничего не сказал.

Тайны.

Я прошел недалеко от входа в дом, мимо Сэл, которая сидела и разговаривала с Багзом и Жаном, и направился дальше, к ведущей на пляж тропинке. На первом же повороте я остановился, прислонился к стабилизатору дерева-ракеты и закурил. Сэл появилась, когда до фильтра оставалось уже меньше трех сантиметров.

— Что-то случилось, — сразу же сказала она. — И что именно?

Я недоуменно поднял брови.

— Догадалась по твоей походке, взгляду… Так что давай, Ричард, не тяни. Рассказывай.

Я открыл рот, собираясь ей ответить, но она опередила меня:

— Они уже на пути сюда?

— Да.

— Черт. — На несколько секунд Сэл уставилась куда-то вдаль. Затем она вернулась в режим резкой настройки. — И каково же расчетное время их прибытия?

— Не позднее чем завтра днем. Если их не спугнут охранники.

— Или не устрашит водопад.

— Да.

— Скорость у них невероятная, — пробормотала Сэл. — Просто невероятная.

— Оказывается, они строили плот.

— Строили плот… Конечно, строили. Должны были что-то придумать… — Она приложила руку ко лбу. — Разумеется, ты уже в курсе насчет Христо.

Я на мгновение помедлил с ответом, а затем кивнул. Мне не хотелось, чтобы у Джеда возникли проблемы, но Сэл в таком настроении обманывать было небезопасно.

— Ты не против того, что я узнал? — нервно спросил я.

— Нет. У тайн есть особенность — их невозможно хранить, если не поделиться ими, по крайней мере, еще с одним человеком. Иначе гнет их невыносим. Поэтому я понимала, что Джед обязательно скажет кому-нибудь, и я была уверена, что этим «кем-то» будешь ты. — Она пожала плечами. — Учитывая, что у тебя есть свои тайны, я решила, что таким образом мы сохраним все наши тайны в узком кругу.

— Вот оно что.

— Разумно, да? Если только…

Я ждал. — Если только тот, с кем ты поделился новостью о гостях, — Джед. Ведь Джед уже знает о них, значит, для него это не тайна…

— И вряд ли это снимет гнет…

— Правильно, — как бы между прочим ответила она, одновременно пристально наблюдая за мной. — Ты рассказал еще кому-нибудь, кроме Джеда, а? Может быть, Кити? Или Франсуазе? Очень надеюсь, что ты ничего не сказал Франсуазе, Ричард. Я сильно расстроюсь, если ты рассказал ей обо всем.

Я покачал головой.

— Я не сказал об этом больше ни одной живой душе, — твердо проговорил я, исключая тем самым мистера Дака.

— Хорошо. — Сэл перевела взгляд, удовлетворенная моим ответом. — По правде говоря, я беспокоилась, что ты можешь разболтать Франсуазе. Понимаешь, она расскажет Этьену… А ты не сказал Франсуазе о Христо?

— Я сам узнал о нем двадцать минут назад.

— Если о Христо услышит Этьен…

— Ясно. Не волнуйся. Я никому не скажу.

— Прекрасно. — Она снова уставилась в пустоту. — Ладно, Ричард… Похоже, из-за этих соседей на плоту у нас возникли некоторые проблемы… Думаешь, гости появятся здесь только завтра?

— Не раньше.

— Ты абсолютно в этом уверен?

— Да.

— Тогда… утро вечера мудренее… Мне нужно время, чтобы все обдумать. Завтра утром скажу тебе, что я решила.

— Хорошо…

Я переминался с ноги на ногу, не зная, отпустили меня или нет. Прошла минута, а Сэл по-прежнему глазела в пустоту, поэтому я тихонько ускользнул.

Черная туча.

Я чувствовал, что мне тоже надо обдумать создавшееся положение, поэтому вместо того, чтобы вернуться на площадку, я отправился на пляж. У меня в голове вертелось множество мыслей по поводу событий истекшего дня, и мне хотелось привести их в порядок.

Я считал, что Сэл с Джедом чего-то не учли. Доберутся соседи до пляжа или нет, остается еще проблема с Карлом.

Попробуем взглянуть на вещи иначе, сказал я себе. Сэл с Джедом уцепились за наихудший вариант развития событий. Настроились на то, что соседи доберутся до нас, и приняли в расчет последствия. Скорее всего, Зеф и Сэмми появятся в разгар Тэта. Все сойдут с ума от страха, что тайна пляжа раскрыта, и если мне не удастся перехватить Зефа и Сэмми первым, то и у меня будут большие неприятности. Дух лагеря, возрожденный проникновенной речью Сэл, будет погребен. Помимо всего прочего, будет очень трудно объяснить новичкам, почему у нас здесь один сумасшедший и один умирающий швед. Произойдет катастрофа.

Я принялся размышлять над сложившейся ситуацией, исходя из того, что соседи не доберутся до нас. В глубине души я почти с нетерпением ожидал прибытия Зефа и Сэмми на остров только затем, чтобы остановить их. И я был уверен, что у меня это получится. У меня должно получиться. Последствия их появления в лагере были бы слишком серьезными. Я не знал, каким образом удастся остановить вторжение соседей, но инстинктивно чувствовал, что вместе с Сэл мы все уладим.

Таким образом, начал вырисовываться промежуточный, а не наихудший сценарий.

Соседи не смогут добраться до нас. Обитатели пляжа даже не узнают, что кто-то пытался это сделать. Праздник Тэт поможет начать год по-новому, и мы переживем смерть Христо точно так же, как и смерть Стена. Но что делать с Карлом? Карл не собирался умирать. Он будет жить поблизости, постоянно напоминая нам о проблемах. Хомут на шее.

Это сильно тревожило меня.

Я нагнулся, всматриваясь сквозь пальмовые листья навеса в желтое лицо Карла. У него появилась заметная болезненная худоба. Несмотря на то что недавно он снова стал принимать пищу, он сильно исхудал за последнюю неделю. Ключицы выдавались так сильно, что больше походили на ручки чемодана, за которые его можно было поднять. Если бы я сделал попытку, то, наверное, без труда поднял бы его.

Возле просвета в навесе — именно через него Карлу открывался вид на лагуну и пещеры — стояла половинка скорлупы кокосового ореха, наполненная водой, и лежала порция риса в банановом листе. Я увидел, что остатки риса уже стали серыми. И сделал вывод, что это высушенная солнцем еда, которую вчера оставила шведу Франсуаза. Значит, сегодня Франсуаза не приносила ему свежей еды. Я предположил, что тут кроется новый вид терапии с ее стороны, — игнорировать Карла, вынуждая его подавать признаки жизни, — но потом отклонил этот вариант. Вероятнее всего, Франсуаза просто забыла принести еду, охваченная внезапным общим сумасшествием среди обитателей лагеря. Я вспомнил о нашем с ней вчерашнем разговоре. Казалось, она была озабочена тем, чтобы Карл вернулся в лагерь. Просто интересно, как быстро изменили обстановку похороны Стена!

— Карл, — позвал я его.

Может быть, причиной послужил звук его имени, а может, меня ввел в заблуждение ветерок, шевеливший пальмовые листья и игравший тенями на его голове, но мне показалось, что швед шевельнулся. Я воспринял это как ответную реакцию.

— Карл, ты — чертов хомут на шее.

Меня не особенно волновало, что он не понимает меня. И в каком-то смысле это было лучше для него.

— Эй ты, черная туча.

На этот раз Карл сделал какое-то движение. Точно. Он немного резко подался вперед, как будто искал облегчения для онемевшего от долгого сидения на месте тела. Потом он медленно просунул руку через навес и взял скорлупу кокоса.

— О, — сказал я, — ты пьешь. Это хорошо.

Он сделал небольшой глоток — им можно было лишь смочить рот — и вернул скорлупу на место. Я заглянул в нее. На дне оставалось еще на глоток воды.

— Ты не допил. Не хочешь выпить до конца? Очень вкусно. Давай пей.

Он не шевелился. Я немного понаблюдал за ним и покачал головой:

— Нет, Карл. Ты не будешь пить. Я уверен. Ты будешь вести себя так день за днем. Ты станешь таким худым и слабым, что не сможешь больше пить, даже если захочешь. Тогда нам придется кормить тебя насильно или еще что-то придумать, и это акулье происшествие через несколько недель закончится… А может быть, и позже!

Я вздохнул и, поддавшись внезапному порыву, пнул его навес.

— Будь же благоразумным, Карл! Не теряй зря времени. Ведь Христо скоро тоже умрет.

Тс-с.

Как бы в подтверждение моих опасений по поводу черной тучи, по возвращении в лагерь я обнаружил, что из-за нее ухудшается обстановка. Франсуаза, Этьен и Кити сидели кружком, и Этьен с Кити снова вели прежний спор, который я уже слышал раньше.

— Не пойму, в чем тут проблема, — говорил игравший с «Геймбоем» Кити. — Он же пьет воду. Это ведь хорошо?

— Хорошо? — с сарказмом переспросил Этьен. — С какой стати небольшое количество воды принесет ему пользу? В его состоянии нет ничего хорошего. Карлу здесь не место. Для меня это совершенно очевидно, и я не могу поверить, что другие этого не понимают.

— Прекрати, Этьен, черт тебя возьми! Мы уже говорили об этом сотню ра… Хоп! — Он замолчал, сосредоточенно нахмурившись. Потом его тело обмякло, и «Нинтендо» скользнула ему на колени. — Сто пятьдесят три линии. Я играл очень хорошо, пока ты не отвлек меня.

Этьен сплюнул в пыль:

— О, как я сожалею! Как же я могу отвлекать тебя от игры просто потому, что нашему другу требуется помощь.

— Он не был моим другом. Мы почти не разговаривали.

— И из этого следует, что тебе наплевать на него?

— Конечно нет. Но меня больше заботит пляж. И тебя это тоже должно больше тревожить. О'кей. Сейчас я собираюсь установить рекорд, так что не лезь ко мне со всякой ерундой.

Этьен встал:

— Что же сможет отвлечь тебя, Кити? Ответь мне, пожалуйста. Тогда я буду молиться, чтобы никогда этого не увидеть.

Вопрос остался без ответа.

— Сядь, Этьен, — предложил я, пытаясь разрядить обстановку. — Вспомни, о чем говорила на похоронах Сэл. Мы должны справиться со всеми трудностями.

— С трудностями, — холодно повторил он.

— Каждый из нас прикладывает для этого усилия.

— Правда? Удивляюсь, что ты считаешь это для себя усилием.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что больше не понимаю тебя, Ричард. Я узнаю тебя, когда ты приближаешься ко мне, но когда ты оказываешься рядом, я ничего не понимаю из того, что вижу в твоих глазах.

Я воспринял это как переведенную на английский какую-то французскую пословицу.

— Этьен, это глупо. Вспомни, как Сэл…

— Сэл, — перебил он меня, — пусть идет в задницу. — С этими словами он направился в сторону тропинки, ведущей к водопаду.

— Вообще-то, — задумчиво пробормотал Кити, не отрываясь от монохромного экрана, — у меня большие сомнения, что с такой задачей способна справиться даже Сэл.

Через минуту-другую Франсуаза тоже ушла. У нее был сердитый вид, поэтому я предположил, что она не согласна с Этьеном.

После того как Кити завершил рекордную попытку в «Тетрисе», у меня наконец появилась возможность спросить его, нравится ли ему, что он поплывет за продуктами вместе с Багзом. Кити ответил, что он не нервничает по этому поводу. А также сказал, что сначала испытал нечто вроде шока, но потом у него возникла мысль, что это пойдет на пользу лагерю. Это будет подобающий акт примирения, а кроме того, Кити хотелось, чтобы у нас на праздник была отличная еда.

Я бы побольше разузнал у него про Тэт, но Сэл хотела, чтобы они управились в один день, поэтому им нужно было отправляться рано утром, и Кити уже собирался ложиться спать. Я посидел в одиночестве минут двадцать, наспех куря косячок, предназначенный на сон грядущий, а потом тоже решил идти спать. Зеф с Сэмми были уже в пути, и тяжелый день предстоял не только Кити.

По дороге я сунул голову в палатку-больницу, решив, что Джеду будет приятно, если я снова загляну к нему. Но как только я увидел, что там творится, то пожалел о своем порыве.

Джед уже спал, лежа рядом с Христо. Но Христо не спал. Он даже узнал меня.

— Ричард, — прошептал он, а затем забормотал по-шведски, и в горле у него булькнуло.

Мгновение я оставался в нерешительности, не зная, поговорить мне с ним или нет.

— Ричард.

— Да, — шепнул я ему в ответ. — Как ты себя чувствуешь?

— Очень плохо, Ричард. Я чувствую себя очень плохо.

— Я знаю, но скоро тебе станет лучше.

— Звезды…

— Ты их видишь?

— Све… све…

— …чение, — закончил я. — Ты видишь его?

— Мне очень плохо.

— Тебе нужно поспать.

— Стен…

— Утром ты увидишься с ним.

— Грудь…

— Закрой глаза.

— … болит…

— Я знаю. Закрой глаза.

— Очень плохо…

— Тс-с.

Около него заворочался Джед, и Христо слегка повернул голову.

— Карл?

— Он здесь, рядом с тобой. Не двигайся, а то разбудишь его.

Христо кивнул и закрыл наконец глаза.

— Приятного сна, — пожелал я, может быть, слишком тихо для того, чтобы он мог расслышать.

Уходя, я оставил полог палатки приоткрытым. Мне не хотелось, чтобы Джед надышался этим смертоносным воздухом.

НОВЕНЬКИЕ, МЕРТВЫЕ.

Fucking круто!

Багз с Кити отправились примерно в пять тридцать. Без пятнадцати шесть Сэл снабдила меня инструкциями.

Мне нравилось бодрствовать, когда другие спали. С тех пор как я начал выполнять задания на островных скалах, так обычно и получалось, но, как правило, атмосфера уже отдавала пробуждением: я замечал движение в какой-нибудь из палаток, или кто-то уже шел через площадку к Хайберскому проходу. В то утро в лагере было необычайно тихо и прохладно. От этого я испытывал еще большее возбуждение. Когда я разговаривал с Сэл и Джедом возле палатки-больницы, я находился уже в таком взвинченном состоянии, предвкушая события дня, что нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Я видел, что это раздражало Сэл, но я просто не мог остановиться. Если бы я не дал как-то выплеснуться своей энергии, то принялся бы орать или носиться кругами по лагерю.

Сэл и Джед спорили. Они сходились в том, что я должен отправиться в DMZ и следить за передвижениями Зефа и Сэмми по острову, однако не могли договориться по поводу места, где я должен буду встретить их. Сэл считала, что я должен встретить их лишь у вершины водопада. Она надеялась, что трудности пути, возможно, их остановят. Джед считал, что я должен перехватить их как можно раньше, хотя и не стремился объяснить почему. Лично я был на стороне Сэл, впрочем, помалкивал.

За вычетом разногласий насчет места встречи они были едины в том, что мне делать дальше. Я должен был сказать соседям, что их не ждут в лагере и им следует как можно скорее отправляться обратно. Если мне не удастся их убедить, я должен буду воспрепятствовать их спуску с водопада. По словам Сэл, для их задержания годилось любое средство. При необходимости я должен был остаться вместе с ними наверху, лишаясь участия в Тэте. Остальным обитателям лагеря потом все объяснят. Самое главное — чтобы гости не появились в лагере, пока не умрет Христо. Лишь после этого можно будет решить, пускать их в лагерь или нет.

По тому, как говорила Сэл, я понял, что у нее есть чрезвычайный план, который она не хочет раскрывать перед нами. Я знал, как работает у нее голова. Сэл была не тем человеком, который может сказать: «Зачем же раньше времени бить тревогу?» Тем более в особых обстоятельствах. Самой непонятной для меня была идея вынудить группу Зефа и Сэмми отправиться обратно. Если я буду вынужден перехватить их, то какая разница — повернут они назад или останутся. Можно было гарантировать, что, вернувшись на Пханган или на Самуй, они расскажут о том, что нашли на этом острове, и мы лишимся своего секрета.

Если бы я разговаривал не с Сэл, то обязательно сказал бы об этом, но с ней я не чувствовал такой необходимости. Я был уверен, что если я в состоянии подумать о подобных вещах, значит, и она может. Я не помню, чтобы она спрашивала мое мнение по какому-нибудь вопросу, разве что ее обращение было особой тактикой внушить мне, что я действую по собственному побуждению. Если уж об этом зашла речь, я вообще не помню, чтобы она спрашивала чье-то мнение. Даже мнение Багза.

Кстати, спор о месте встречи выиграла Сэл. Я сильно удивился. Честно говоря, даже не знаю, зачем Джед полез спорить. Мистер Дан поджидал меня у седловины. Он был в полном боевом облачении, с винтовкой М16 через плечо, а лицо его было раскрашено зелеными и черными камуфляжными полосами.

— А винтовка-то зачем? — увидев его, спросил я.

— Чтобы не было сомнений, что я соответствую всем требованиям, — с безразличием ответил он.

— Она исправна?

— Для меня — да.

— Значит, да… — Я прошел мимо него, чтобы взглянуть с седловины на DMZ. — Ну и как ты? Нервничаешь?

— Я хорошо себя чувствую. Я чувствую, что достаточно подготовился.

— Подготовился, чтобы отправиться в разведку?

— Ну… — Он улыбнулся. — Просто подготовился, и все.

— Просто подготовился, — пробормотал я. Я всегда с подозрением относился к его кривой усмешке. — Даффи, здесь не должно случиться чего-то неожиданного для меня.

— Гм.

— Что «гм»?

— «Гм» — значит «пошли».

— Я серьезно. Оставь эти свои шуточки. Только не сегодня.

— Время идет, Ричард. Мы должны успеть вовремя.

Я поколебался, потом кивнул:

— О'кей… Если ты готов.

— Я готов.

— Тогда вперед.

— Fucking круто!

Их главная ошибка.

Отправляясь так рано, я надеялся, что Зеф и Сэмми все еще находятся на берегу возле своего плота. В джунглях их будет найти гораздо труднее. Я также рассчитывал, что они причалили к тому же участку побережья, куда некогда приплыли Этьен, Франсуаза и я. Я был уверен, что так оно и есть, но никогда нельзя сказать наверняка. Они могли пуститься в плавание вокруг острова, даже не подозревая, что единственная песчаная полоса остается позади. В любом случае, чем больше в моем распоряжении времени для игры, тем лучше.

По крайней мере, для меня не составит никакого труда проскользнуть незамеченным мимо охранников. Как правило, они всегда сонные, а в семь утра и подавно не очухались после наркотиков. В некотором смысле моей главной проблемой оказался мистер Дак. Он был явно не в форме, тяжело дышал, как старый шахтер, и часто останавливался, чтобы прислониться к дереву и перевести дух. Я попытался убедить себя, что его призрачное существование способствует тому, что его больше никто не услышит, но это не помогло: каждый раз, когда до меня доносились его ругательства, мое сердце замирало от страха. Тогда я оборачивался и пристально смотрел на него, а он умоляюще поднимал руки. «Извини, — бормотал он после очередного потока ругательств в адрес колючих зарослей. — Я не так пригоден для войны в джунглях, как предполагал». Через несколько минут он споткнулся, упал на винтовку, и в кустах прогремел выстрел. Идиот: он не поставил винтовку на предохранитель и все время шел, держа палец на спусковом крючке. После этого мы решили, что от винтовки слишком много хлопот, поскольку из нее все равно никого не убить. Мы спрятали ее в подлеске.

Метров за тридцать до полосы деревьев вдоль берега я приказал ему остаться сзади. Несмотря на мою уверенность в том, что его никто не увидит и не услышит, он отвлекал меня. Если я хотел подобраться к гостям поближе, я не мог допустить, чтобы меня засекли.

Неожиданно он воспринял это известие с благородством, хотя и болезненно.

— Я понимаю, Ричи, — игриво сказал он. — Ты меня ненавидишь.

— Неправда, — вздохнул я. — Но я уже говорил, что это очень серьезно.

— Знаю, знаю. Иди дальше сам. В любом случае… — Его глаза превратились в узкие щелочки и забегали по сторонам. — Мне по опыту известно: такие задания — для одиночек.

— Точно.

Я оставил его под кокосовой пальмой, вычистив ему грязь под ногтями ножом.

Бросок ранним утром принес свои плоды. Гости еще были на берегу.

Несмотря на то что я наблюдал за ними в течение нескольких месяцев, я испытал настоящий шок, увидев всю группу с близкого расстояния. Я убедился, что это действительно были Зеф и Сэмми, что наши предположения оказались правильными, а значит, вина за появление гостей целиком и полностью лежит на мне. Однако любопытно: целую вечность я дожидался их прибытия на остров, но реальность их присутствия не вызывала у меня ничего, кроме безразличия. Я ожидал чего-то более драматичного, чем увидеть сбившихся в кучку вокруг плота людей в перепачканной одежде. Чего-то намного более зловещего, учитывая, что, будучи чужаками, они представляют угрозу для секретности всего лагеря и лично для меня. Я еще не придумал, что скажу Сэл по поводу карты. Я бы не смог нарушить ее приказы, поэтому приходилось полагаться на естественные препятствия на острове, которые, возможно, остановят пришельцев. Если этого не случится, у меня оставалась единственная надежда — объяснить ситуацию Зефу и Сэмми, задержав их у водопада.

С моего наблюдательного пункта — я находился метрах в двадцати от них, лежа на животе под прикрытием листьев папоротника, — я видел лишь четырех человек. Пятый находился где-то за плотом. Двое немцев оказались парнем и девушкой. С некоторым удовлетворением я отметил, что девушка красива, но не в такой степени, как Франсуаза. На пляже не было никого красивее Франсуазы, и мне не хотелось, чтобы незнакомка посягала на первенство. Девушка, наверное, выглядела бы еще красивее, если бы не ее крошечный вздернутый носик, из-за которого ее лицо напоминало загорелый череп. Парень, однако, представлял собой совершенно иной тип. Несмотря на то что он явно выбился из сил и еле-еле стащил с плота свой светло-розовый рюкзак, телосложением и внешностью парень сильно напоминал Багза. Их можно было принять за братьев даже по длинным волосам, которые незнакомцу то и дело приходилось убирать с глаз. Я сразу же невзлюбил его.

В конце концов появился пятый член группы. Еще одна девушка. И, к моей досаде, я не смог найти в ней ни единого изъяна. С соблазнительной фигурой, невысокого роста, она обладала тихим обаятельным смехом, который отчетливо доносился до того места, где я лежал в засаде. У нее также были очень длинные темно-русые волосы, которыми она, по непонятной для меня причине, обмотала шею наподобие шарфа. Зрелище походило на сюрреалистическое, и я не смог сдержать улыбки, но потом вспомнил, что мне полагается быть угрюмым.

Я несколько расстроился, увидев, что прибывшие на плоту не повторили нашего промаха — не исследовали поочередно оба конца побережья, прежде чем убедиться, что единственный путь по острову сводится к продвижению в глубь него. Но все это перекрыла другая, более серьезная ошибка.

На самом деле, я еще раньше понял, что они совершат ее. Во-первых, они не спрятали как следует свой плот — лишь вытащили его из воды выше линии прилива, — а во-вторых, они громко болтали по дороге. По-немецки, со сдержанным восхищением отметил я. (Я был, естественно, в восхищении от Зефа и Сэмми, а не от немцев). Для меня стало очевидно, что они совершенно не осознавали необходимости вести себя осторожно. Мистер Дак, снова присоединившийся ко мне после того как группа направилась в глубь острова, тоже обратил на это внимание.

— Они не слишком понятливые, — сказал он спустя час после начала перехода.

Я утвердительно кивнул, приложив палец к губам. Я не хотел разговаривать, потому что мы шли вблизи них. Недостаточно близко, чтобы видеть их сквозь листву, но достаточно близко, чтобы их слышать.

— Если они будут продолжать в том же духе, их поймают, — не мог угомониться он.

Я кивнул.

— Тебе, наверное, нужно что-то придумать? Как ты считаешь?

— Нет, — прошептал я. — А теперь заткнись.

Я был немного озадачен тревогой мистера Дака, но не более того. Когда он в следующий раз открыл рот, я предупредительно приставил палец к его, а не к своим губам, и он понял мой знак.

В общем, главное, что помешало прибывшим, — это их глупость. Когда они пришли к первому плато, никто из них не догадался, что они на поле.

Я знаю об этом.

Сэмми издал точно такой же вопль, как и полгода назад, когда бежал под дождем на Самуе. Он орал: «Это ни на что не похоже, дружище! Никогда не видел так много чертовой травки! Здесь ее больше, чем я видел за всю свою жизнь!» Потом он начал набирать большие охапки листьев и подбрасывать их в воздух, а остальные четверо тоже принялись вопить и подбрасывать в воздух листья. Прямо грабители банка, укравшие миллион долларов и осыпавшие себя добычей! Полностью потеряли над собой контроль. Они были обречены. Время близилось к десяти. Охранники уже часа два патрулировали поля, и если не услышали, как те лезли напролом через джунгли, то наверняка услышали их теперь.

По странному капризу судьбы мы с мистером Даком совершенно случайно спрятались в том же кустарнике, где когда-то я укрывался вместе с Этьеном и Франсуазой. Естественно, это придавало всей сцене дополнительную остроту. Следя за Зефом и Сэмми, я как бы наблюдал за самим собой — видел, что могло бы случиться с нами полгода назад, если бы не холодная голова Этьена, и едва ли не отождествлял себя со Скруджем. Мистер Дак, наверное, — мой Дух Будущего Рождества, думал я, когда у меня схватывало живот от воспоминаний о пережитом полгода назад страхе. Но я также ощущал дрожь удовольствия. Похоже, проблема с нашими незваными гостями решалась сама собой, и, как будто этого было недостаточно, я еще мог выяснить, что происходит, когда охранники ловят кого-нибудь. Более того, я мог все увидеть своими глазами.

Мне не хочется, чтобы кто-то подумал, что я не испытывал к ним жалости. Я не желал присутствия Зефа и Сэмми на острове и знал, что будет очень хорошо, если они исчезнут отсюда, — впрочем, не таким способом. Идеальный сценарий: они пристают к берегу; дня два я слежу, как они пробираются в глубь острова; затем они пасуют перед водопадом и убираются восвояси. Я развлекся, но при этом нет ни слез, ни крови.

Зеф истекал кровью, как только что зарезанная свинья… Когда появились охранники, он двинулся им прямо навстречу, как будто они были его старые друзья. Совершенно необъяснимая, на мой взгляд, вещь, но именно так он и поступил. Казалось, он по-прежнему не понимал, что происходит, несмотря на то, что все охранники сдернули с плеч АК и начали тараторить по-тайски. Может быть, он решил, что они принадлежат к общине Эдема, а может, был настолько поражен, что не соображал, в какую переделку попал. Как бы то ни было, как только Зеф приблизился к ним, один из охранников ударил его по лицу прикладом. Я ни капельки не удивился. Охранники сильно нервничали и, казалось, были так же озадачены поведением Зефа, как я.

После нескольких мгновений молчаливого переглядывания поверх кустиков марихуаны Зеф начал медленно отступать назад, собирая в ладонь бежавшую из носа кровь. Видимо, обе группы испытывали равное замешательство. Прибывшим на плоту пришлось мысленно перестроиться, и всего за несколько секунд рай для них превратился в ад. Охранники, казалось, были поражены тем, что кто-то оказался настолько глуп, что проник на их плантацию и стал уничтожать ее.

Во время этого короткого промежуточного эпизода мне пришла в голову мысль, что большинство охранников были обычными деревенскими парнями, а не опытными наемниками. И шрамы получили, неосторожно ныряя в кораллах, а не в результате поножовщины. Одним словом, не много походили на настоящих вьетконговцев. Но я уверен, что мои наблюдения вряд ли заинтересовали бы Зефа и Сэмми, хотя охранники в данном случае, по-моему, еще опаснее. Охранник поопытнее, наверное, не поддался бы панике и не ударил бы Зефа по лицу. Разве не говорят, что опаснее мужчины с ружьем может быть только нервничающий мужчина с ружьем. Если такой поговорки нет, она должна появиться. После непродолжительного обмена взглядами через поле охранники окончательно потеряли голову. Они запаниковали, метнулись вперед и начали жестоко избивать теперь уже своих, а не моих, непрошеных гостей.

Я решил, что прибывших забьют насмерть прямо на месте, но как только зрелище стало слишком неприятным, появился другой отряд охранников вместе с командиром. Я никогда раньше его не видел. Он был старше остальных, и у него не было АК, а только пистолет в кобуре. Традиционный знак власти среди вооруженных людей. Человек произнес лишь одно слово, и избиение прекратилось.

Мистер Дак протиснулся ко мне и вцепился в мою руку:

— Рич, по-моему, их сейчас убьют.

Я сердито посмотрел на него и сделал губами знак: «Тихо».

— Нет, ты выслушай меня, — настойчиво продолжал он. — Я не хочу, чтобы их убивали.

На этот раз я закрыл ему рот, но не пальцем, а всей пятерней. Командир охранников заговорил.

Он говорил на ломаном английском. Но не был похож на нациста-коменданта концлагеря — ценителя английской поэзии, который объявляет своим заключенным: «Знаете, мы с вами очень похожи — вы и я». Хотя английский был довольно приличный.

— Кто вы такие? — очень громко и отчетливо спросил он.

Исключительно коварный вопрос. Ну что тут сказать? Официально представиться? Ответить: «никто»? Попросить пощады? Я решил, что Сэмми нашел хороший ответ, учитывая, что ему только что выбили передние зубы.

— Мы путешественники с Пхангана, — тяжело дыша, ответил Сэмми, невольно пуская слюни. — Мы разыскивали других путешественников. Мы ошиблись. Мы не знали, что это ваш остров.

Командир довольно дружелюбно кивнул:

— Очень большой ошибка.

— Нам очень… — Сэмми сделал судорожный вдох, — жаль.

— Вы одни сейчас? С вами есть друзь?

— Мы одни. Мы ищем друга. Мы думали, он здесь, и мы понимаем, что совершили ошиб…

— Почему вы искать друзь здесь?

— Наш друг дал нам карту.

Командир склонил голову набок:

— Какой карта?

— Я могу показ…

— Ты можешь показать мне эта карта поже.

— Нам очень жаль.

— Да. Я знаю, что вы жаль.

— Нам хотелось бы уехать отсюда. Мы сейчас же покинем ваш остров и никому ничего не скажем.

— Да. Вы никому ничего не сказать. Я знаю об это.

Сэмми попытался улыбнуться. Все его оставшиеся зубы были залиты кровью.

— Вы отпустите нас? Пожалуйста.

— Ага. — Командир улыбнулся ему в ответ. — Вы можете ити.

— Мы можем идти?

— Да.

— Спасибо. — Сэмми с усилием поднялся на колени. — Спасибо, обещаю, что мы не расскажем ни…

— Вы можете ити с нами.

— С вами?

— Вы сейчас ити с нами.

— Нет, — запротестовал Сэмми. — Подождите, пожалуйста, мы же ошиблись! Нам очень жаль! Мы никому не скажем!

Парень-немец начал подниматься с земли, умоляюще воздев руки в воздух.

— Мы не скажем! — выпалил он. — Мы не скажем!

Командир равнодушно посмотрел на немца, а потом что-то быстро сказал охранникам. Трое из них вышли вперед и попытались за руки поднять Зефа. Он начал сопротивляться. Еще один охранник шагнул вперед и ударил Зефа в живот прикладом АК.

— Ричард, — произнес мистер Дак, вывернувшись из-под моей руки. — Их определенно сейчас убьют.

Я не обратил на его слова никакого внимания.

— Сделай что-нибудь, Ричард.

Я снова ничего еще не ответил, но на этот раз он больно ткнул меня пальцем под ребра. К счастью, мой вопль потонул в криках прибывших на плоту.

— Боже мой! — недоверчиво прошептал я. — Ну что у тебя там?

— Сделай что-нибудь, чтобы им помочь.

— Что, например?

— Например… — Он задумался, а тем временем охранники двинулись на одну из девушек. Она попыталась удрать, но ее сбили с ног уже через каких-то два-три метра. — Я не знаю.

— Я тоже. Поэтому заткнись! А то меня тоже убьют.

— Но…

Борясь с желанием наорать на него, я схватил его за лацканы военной куртки и прижался ртом прямо к его уху:

— Последний раз говорю, заткнись, черт тебя побери!

Мистер Дак закрыл лицо руками, а охранники куда-то поволокли своих испуганных пленников.

Дешевый наезд.

Постепенно крики и вой сменились звуками джунглей. Обыкновенными звуками, на которые я раньше не обращал внимания, но сейчас они казались неестественными. И, что еще хуже, — они были какими-то несерьезными: щебетание птиц походило на сопровождаемые хихиканьем плоские шутки. Эти звуки действовали мне на нервы и раздражали меня. Я поднялся, не сказав ни слова мистеру Даку, а потом направился обратно к седловине. Это был нелегкий переход. Голова болела от израсходованного адреналина, ноги не слушались, и я практически пренебрегал мерами предосторожности. Дважды я споткнулся и нередко продирался через кустарник, предварительно даже не убедившись, что на другой стороне никого нет.

Оглядываясь назад, я хорошо понимаю, что был потрясен увиденным и торопился покинуть место, где, казалось, все еще раздавались вопли. Но в тот момент я не думал об этом. Я думал только о том, как важно вернуться в лагерь и сообщить Сэл об утренних событиях. Меня также взбесило поведение мистера Дака. С того самого момента, как мы начали следить за прибывшими на плоту, его явно «замкнуло». Он не только попросил меня перехватить Зефа и Сэмми еще до того, как они достигнут плато, — его трескотня постоянно подвергала меня опасности. Я счел это серьезным проступком. DMZ — место повышенного риска, если вы не можете положиться на своих спутников.

Думаю, мистер Дак почувствовал мой гнев, так как, против обыкновения, даже не пробовал завязать разговор. Пока мы не подошли к седловине. Здесь он остановил меня, сильно толкнув, и сказал:

— Нам нужно поговорить.

— Да пошел ты, — ответил я, отпихиваясь от него. — Из-за тебя меня могли убить.

— А тех, наверное, сейчас убивают.

— Откуда ты знаешь? Я не меньше тебя хотел, чтобы того избиения не случилось, поэтому не читай мне мораль. Мы ведь знали, что их могут схватить. Все было ясно еще тогда, когда мы приняли решение не вступать с ними в контакт, пока они не доберутся до водопада, так чего ты от меня хочешь?

— Решение? Я не принимал никаких решений! Я хотел, чтобы ты помог им!

— Чтобы ворвался в толпу наподобие Рэмбо, размахивая несуществующей M16?

— Ты бы мог что-нибудь предпринять!

— Что же, интересно? Ты живешь в иллюзорном мире! Я ничего не мог сделать.

— Ты бы мог предупредить их еще до того, как они достигли плато!

— У меня был четкий приказ никого не предупреждать!

— Ну и нарушил бы этот приказ!

— Я не хотел его нарушать!

— Ты… не хотел?

— Ни на секунду!

Мистер Дак нахмурился и открыл было рот, собираясь что-то ответить, но смолчал.

— Что такое? — спросил я.

Он покачал головой, и его лицо разгладилось. Когда он наконец заговорил, я понял: он говорит не то, что у него на уме.

— Это был дешевый наезд, Ричард, — тихо сказал он. — Насчет того, что я живу в иллюзорном мире.

— Меня из-за него могли убить, а я, видите ли, оскорбил его чувства! Боже, смилуйся надо мной! Да ведь я прямо настоящий монстр.

— Я живу в твоем мире.

— Это, должно быть, утешение, учитывая, что именно ты обратил внимание, что я… — Я осекся. В DMZ раздался какой-то треск. — Слышишь?

Мистер Дак ответил не сразу. Его глаза сузились, а лицо неожиданно приняло крайне озабоченное выражение:

— Да, я слышал что-то.

— Ты уверен?

— Да.

Мы оба принялись ждать.

Секунд через пять-шесть тишину разорвали выстрелы. Они прозвучали совершенно недвусмысленно — звук проскользнул сквозь деревья подобно быстрому ветерку и обрушился с ужасающей громкостью. Выстрелы слились воедино и долго не затихали. Достаточно долго, так что я моргнул, втянул голову в плечи, а потом осознал, что стрельба еще продолжается.

Когда она наконец прекратилась, то следующее, что я услышал, — это был глубокий вдох, сделанный мистером Даком, а затем такой же медленный выдох.

— Господи… — забормотал я. — Господи Иисусе… Это все-таки произошло. Их действительно…

— Расстреляли, — безучастно закончил он за меня фразу.

К моему удивлению, меня чуть не вывернуло наизнанку. Желудок непонятно почему свела судорога, а горло напряглось. В голове всплыл образ: тела прибывших на плоту… их майки с постепенно расширяющимися пятнами… неестественно вывернутые конечности… С трудом сглотнув подступивший к горлу ком, я повернулся к DMZ. Думаю, я искал некое подтверждение, может быть, еле заметный голубой дымок вдали. Но я ничего не увидел.

— Расстреляли, — снова услышал я. А затем голос едва слышно добавил: — Проклятье.

Я обернулся к мистеру Даку. Он исчез.

Мама-сан.

Все получилось как нельзя хуже или как нельзя лучше. Я не мог решить, как же все-таки.

Когда на плато все уже свершилось, у меня сдали нервы. Я был встревожен, и меня тошнило. Но так, вероятно, и должно быть. Паника на плато — естественная реакция. Как и чувство тошноты, после того как я услышал выстрелы. Я много раз читал о подобных вещах, видел их в различных фильмах: в первый день первого в своей жизни рейда новичок готов наложить в штаны при первом столкновении. Потом, с опытом, появляется усталость, но в какой-то момент вам неожиданно приходит на ум, что смерть по-прежнему способна повергнуть вас в смятение. Вы начинаете размышлять об этом и тем самым делаетесь сильнее.

По дороге к водопаду я снова и снова возвращался к этому второму толкованию. Я также попытался найти в случившемся и другие положительные моменты. Теперь наша проблема с новоприбывшими была решена, а моя роль в раскрытии тайны пляжа окончательно сошла на нет. Но эти мысли не успокоили меня. Я все еще боролся с тошнотой, а также старался сосредоточить внимание на открывающейся передо мной местности и справиться с желанием заорать во все горло. Очень сильно. Но не как зверь, а так, как кричат, когда во всю мочь бегут по дороге, чтобы успеть на автобус, и бьются о бетонный столб. Как будто нарочно… и изо всей силы. Это не крик боли, потому что в тот миг не больно. Это крик по причине перенапряжения мозгов, отказывающихся от всякой попытки признать случившееся.

Сэл ждала меня у водопада.

— Что там, черт возьми, произошло? — спросила она скорее сердито, нежели с тревогой, не дав мне подплыть к берегу. — Почему я слышала выстрелы?

Я ничего не отвечал, пока не доплыл до мелководья и не начал выбираться на берег.

— Прибывшие на плоту, — выдохнул я. Сильный удар о воду при прыжке с водопада всегда вышибал из меня дух, и на этот раз было даже хуже обычного.

— Их убили?

— Да. Я видел, как их схватили охранники, а потом услышал выстрелы.

— Ты не видел, как их убивали?

— Нет.

— Что произошло, когда их схватили?

— Их избили.

— Сильно?

— Да.

— Достаточно сильно, чтобы напугать? Может быть, просто для острастки?

— Хуже.

— А потом?

— Их куда-то увели. Уволокли.

— Уволокли… Ты не последовал за ними?

— Нет.

— И что потом?

— Потом была стрельба… когда я добрался до седловины.

— Понятно… — Глаза Сэл буквально буравили меня. — Говоришь, их сильно избили…

— Очень сильно.

— Ты чувствуешь свою вину в их смерти.

Прежде чем ответить, я обдумал ее слова, не желая выдавать свою связь с Зефом и Сэмми.

— Они сами решили приехать сюда, — в конце концов сказал я, переступая с левой ноги на правую. Я все еще стоял по колено в озерной воде, и мои ступни понемногу погружались в ил. — Они наделали много шума в джунглях. Сами виноваты.

Сэл кивнула:

— Стрельбу могли услышать другие. Что ты им скажешь?

— Ничего.

— Я думаю, Этьен знает о Христо. Этьен опять не в своей тарелке…

— Я ничего не скажу Этьену, — пообещал я. — Я ничего не скажу Франсуазе, Кити или кому-то еще… Кроме Джеда… Ты ведь знаешь, что я расскажу обо всем Джеду.

— Конечно, знаю, Ричард, — твердым голосом проговорила она. — Однако хорошо, что ты спрашиваешь разрешения. — Она повернулась на пятках и пошла прочь. Даже не подождала, пока я выберусь из озера. И не слышала, как я прошептал:

— А я и не спрашивал твоего чертового разрешения.

Реаниматор.

Я не стал возвращаться в лагерь вслед за Сэл, потому что никого не хотел видеть. Мне ничего не хотелось. Разве что поспать. Я хотел забыться, но мое состояние не имело ничего общего с усталостью: мне хотелось укрыться от своего сознания, все так же побуждавшего меня заорать. Проблема заключалась в том, что среди различных выгод, которые нес с собой сон, забвение отсутствовало. Если бы я заснул, то увидел бы сон, а я знал, что сны не помогут мне спрятаться от случившегося. Кончилось тем, что я стал разговаривать сам с собой. Идя вокруг озера, обращаясь к своему рассудку так, как будто он был независимой от меня, но в то же время разумной сущностью, я просил его оставить меня не некоторое время в покое. Или, по крайней мере, уменьшить «громкость».

Это не карикатура на сумасшедшего, как может показаться, — не карикатура, полная экспрессивных жестов и диких взглядов. Это была серьезная попытка обрести мир и тишину, не увенчавшаяся успехом. Моя психика отражала атаки разума, как Супермен — пули: грудь выпячена, нисколько не обескуражен… Поэтому я попробовал прибегнуть к другой тактике: например, попытался заинтересовать себя красивым цветком или рисунком коры на испещренном надписями дереве. Но все эти попытки также окончились провалом. Они привели лишь к тому, что неудача усилила мою досаду, и я почувствовал себя еще хуже.

Последнее средство — купание в озере. В подводном мире я всегда чувствовал себя в безопасности. Полный покой: ничего не видно и не слышно. Отличное убежище. Средство сработало и на этот раз: меня объяла безликая прохлада, но, увы, лишь на некоторое время. Поскольку у меня нет жабр, я вынужден был постоянно выплывать на поверхность, однако как только я показывался из воды, мысли бежали по прежнему кругу.

Спрятаться от случившегося было некуда. В конце концов я осознал это и сдался. Я вылез из воды и направился прямо в джунгли. Я не пошел по тропинке огородников. Я двинулся по тропинкам плотников, следуя которыми мог добраться до пляжа в обход лагеря.

Я буду краток. Ограничусь тем, что я помню, а пробелы заполнять не буду. Нет, до сих пор я и пробовал восстанавливать пробелы; просто мои воспоминания о нескольких последующих минутах носят обрывочный характер. Вне всякого сомнения, это последствия травмирующего утра, а также результат описанного выше состояния психики.

— Прибывшие на плоту убиты, — сказал я. — Христо умрет в ближайшие сорок восемь часов. Все наши проблемы решены, кроме одной. Тебе пора снова стать нормальным.

Карл смотрел на меня своими восковыми глазами. Или смотрел сквозь меня. А может, вообще ни на что не смотрел. Мне было все равно. Я сделал шаг к нему, и тут он со злостью вцепился мне в ноги. Наверное, это была месть за тот пинок по его навесу. Я почувствовал боль, поэтому дал ему сдачи.

Я уселся ему на грудь и зажал коленями его предплечья, пытаясь запихнуть ему в рот горсть риса. Кожа его напоминала мне мертвого отморозка с Пхангана: она была дряблая на ощупь и обвисла на мышцах. Прикасаться к нему было очень неприятно. Особенно когда он начал извиваться подо мной.

Он издавал звуки, а может, и слова.

— Вот это мальчик! — закричал я. — Сейчас я тебя вылечу! — Его пальцы скользнули к моей шее. Я оттолкнул их. Наверное, в схватке я рассыпал рис и зачерпнул песок.

Вероятно, я закрыл глаза. Вместо пучеглазого лица Карла передо мной возникает мысленный образ красно-коричневого одеяла. Полная чушь, поэтому то, что я закрыл глаза, вполне логичное объяснение. Подходящее и еще для одного сохранившегося в моей памяти образа, — голубое одеяло, когда я, падая на спину, снова на долю секунды открываю глаза и вижу безоблачное небо. А потом вновь тот образ — красно-коричневое одеяло.

Я сел. Карл был уже метрах в двадцати от меня, он несся вдоль берега, как сумасшедший. Изумленный тем, что у него осталось так много сил после стольких дней голодания, я вскочил и бросился за ним.

Обоснованные сомнения.

Сначала мы бежали по пляжу, затем свернули в джунгли и понеслись по тропинке обратно в лагерь. Я чуть было не поймал его. Протянув руку, я уже мог коснуться его волос, но тут я споткнулся об оттяжку одной из палаток и полетел на землю, а Карл помчался дальше к Хайберскому проходу.

Я тут же вскочил. Несколько человек стояли прямо у Карла на дороге.

— Держите его! — заорал я. — Джессе, Грег, делайте же что-нибудь! Валите его! — Но они были слишком поражены происходящим, поэтому Карл пронесся мимо них. — Идиоты! Он же убегает!

Через несколько секунд он добежал до прохода. В полной недоумения тишине мы стояли и прислушивались, как он продирается через подлесок, а затем все смолкло.

— Черт побери! — бросившись на колени, заорал я и бешено заколотил кулаками по земле.

Чья-то нежная рука коснулась моего плеча. Я оглянулся и увидел склонившуюся надо мной Франсуазу. Позади нее полукругом стояли любопытные.

— Ричард? — с тревогой спросила она.

Другая рука — рука Джессе — обхватила меня и поставила на ноги.

— Ты в порядке, приятель?

— Да, — начал было я, но затем замолчал, пытаясь вспомнить, что же все-таки произошло. — По-моему, Карл вышел из ступора.

— Я уже заметил. И что случилось потом?

— Он напал на меня, — неуверенно сказал я, и все собравшиеся задохнулись от изумления.

— Тебе больно? — спросила Франсуаза, ища у меня на лице раны.

— Я смог с ним справиться. Я в порядке…

— Почему он так поступил?

— Я… Я не знаю… — В отчаянии я покачал головой. Я чувствовал, что не готов отвечать на все эти вопросы. — Может… Может, он решил, что я рыба. Он же был рыбаком, и… он сумасшедший.

Из дерьма, в котором я оказался, меня вытащила Сэл. Толпа расступилась, и она шагнула ко мне.

— На тебя напал Карл, Ричард?

— Только что. На пляже.

Еще раз повторенная новость о нападении Карла вызвала новый вздох изумления в толпе, а потом все хором заговорили.

— Я должен был поймать его! — в бешенстве воскликнул Грязнуля. — Он же пробежал совсем близко от меня!

— Я видела его взгляд, — добавила Кэсси. — Он смотрел прямо на меня. Очень страшные глаза!

— И пена у рта! — сказал кто-то. — Ну прямо вылитый псих! Давайте поймаем и свяжем его!

Из общего хора выбивался лишь голос Этьена.

— Этого не может быть! — крикнул он, перекрывая шум. — Я не верю, что Карл напал на Ричарда! Быть не может! Сегодня утром я заходил к Карлу.

Шум начал понемногу стихать.

— Сегодня утром я провел с ним целый час! Час! И мы вместе ели рис! Карлу уже лучше! Я знаю, он не мог ни на кого напасть!

Собравшись с силами, я скорчил недоверчивую гримасу:

— Ты хочешь сказать, что я вру?

Этьен заколебался, а затем отвернулся от меня и обратился к остальным:

— Мы с ним были вместе целый час! Он назвал меня по имени! Впервые за всю неделю он заговорил! Я знаю, что ему уже лучше.

Я быстро пошел на попятный, но не из-за утверждений Этьена, а лишь стремясь поскорее покончить с этим делом:

— Да, Этьен прав. Наверное, я сам виноват. Я мог напугать его…

— Нет! — резко вмешалась Сэл. — Боюсь, что Карл становится слишком опасным. Сегодня утром я ходила к нему, и он бросился на меня тоже.

С изумлением, но вовсе не собираясь ей противоречить, я пристально изучал выражение ее лица. Хотел бы я научиться ее способности распознавать ложь! Сэл вела себя так, будто говорила правду, но я-то знал, что она лжет.

— К счастью, рядом со мной был Багз, который оттащил Карла от меня. Мы были на пляже, перед тем как Багз с Кити отправились на Пханган. Мне следовало бы предупредить всех вас, но я пыталась найти наилучший способ, как нам поступить с ним… — Она вздохнула с явно деланным и не свойственным ее характеру сожалением. — Глупо вышло. Мне не хотелось омрачать Тэт еще какими-то плохими новостями. Это, конечно, безответственное поведение, но ведь обстановка уже стала постепенно налаживаться… Я не хотела отрицательно повлиять на дух лагеря.

Джессе покачал головой:

— Тэт — это, конечно, очень хорошо, Сэл, но нельзя же, чтобы рядом с нами бродил такой опасный человек.

Все кивали, и по какой-то непонятной причине я почувствовал, что их кивки адресованы мне.

— С этим надо что-то делать.

— Я знаю, Джессе. Ты совершенно прав. Надеюсь, Ричард, ты прощаешь меня? Ты не должен был оказаться в подобной ситуации.

— Не нужно извинений, Сэл, — не раздумывая, ответил я. Даже при том, что это была ложь, — а теперь я не сомневался, что Сэл лгала, — я чувствовал себя крайне неловко от ее извинений. — Я все понимаю.

— А я нет! — в отчаянии воскликнул Этьен. — Пожалуйста! Пожалуйста, вы все должны меня выслушать! Карл не опасен! Ему нужна помощь! Нам, наверное, стоит отвезти его на Пха…

На этот раз Этьена оборвала Франсуаза. Вообще-то она ничего не сказала — просто ушла. Голос подвел Этьена, когда он увидел, как она направилась через площадку. Не в силах говорить, он пошел следом за ней с вытянутыми перед собой руками, парализованный в середине своего призыва.

Фонарь, повернутый вверх.

Почти сразу же после ухода Этьена и Франсуазы разбрелись по лагерю и остальные. Вопрос о Карле больше не обсуждался. По-моему, все понимали, что спокойствие, наступившее со смертью Стена, вот-вот рассеется и вокруг вновь возобладает дух отрицания. Это было мгновенное интуитивное всеобщее прозрение, и поэтому обсуждать какой-то мало-мальски спорный вопрос значило бы переступить границы здравого смысла. Тем лучше для меня. Никто не станет донимать меня расспросами о случае с Карлом и о выстрелах. Единственный отрицательный момент в сложившейся ситуации сводился к нескольким пустым разговорам, что, однако, казалось мне справедливой уступкой.

Самым странным был разговор с Жаном, и не в последнюю очередь по той причине, что раньше мы с ним практически не разговаривали. Он подошел ко мне с застенчивой улыбкой и задал один их тех идиотских вопросов, которые возникают только от чувства неловкости:

— Ты занят, Ричард?

В тот момент я курил возле хижины-кухни, пытаясь успокоить издерганные за день нервы.

— Нет, Жан, — ответил я по возможности ровным голосом. — Сейчас нет. Я курю.

— А…

— Покурим?

— Нет, нет, — поспешно и встревоженно ответил он. — Я не хочу брать у тебя сигарету.

— Да брось ты. Кити из Хатрина привезет мне еще.

— Нет, нет. Я покурю травку.

— Ну ладно, дело твое. — Я улыбнулся ему в ответ, желая всем сердцем, чтобы он поскорее убирался подальше.

Но он явно не собирался уходить. Он почесал голову и потоптался на месте. Будь у него шапка, он, наверное, сейчас мял бы ее в руках.

— Знаешь, Ричард, я тут подумал…

— О чем?

— Может, тебе когда-нибудь захочется взглянуть на огород. Раньше ты иногда приходил туда повидать Кити, но теперь все иначе. После того как Кити стал заниматься рыбной ловлей, я расширил огород. Теперь на нем семь участков.

— Семь? — сухо переспросил я. — Замечательно.

— Ну как, ты придешь взглянуть?

— Это свидание?

— Свидание? Да! — Он разразился смехом, настолько деланным, что несколько секунд я думал, будто его душит ярость. — Свидание! А потом мы посмотрим фильм!

Я кивнул.

— Свидание, — снова повторил он. — Увидимся на свидании, Ричард.

— Увидимся, — ответил я, и после этого он, к моему облегчению, ушел.

Я отложил встречу с Джедом до наступления темноты. Мне не хотелось, чтобы все видели, как я забираюсь в палатку-больницу. Я понимал, что это будет негласным признанием существования Христо, — наверное, самой важной из вещей, которые следует игнорировать, по условиям нашего соглашения.

Обстановка в палатке ухудшилась. Стояла прежняя вонь, но воздух еще накалился, и повсюду виднелись высохшие или высыхающие черные лужицы. Это была вытекавшая из живота Христо кровь: она пропитала простыни, собиралась в складках брезентового пола, ею были перепачканы руки и грудь Джеда.

— Боже мой! — произнес я, чувствуя выступивший на спине пот. — Что здесь, черт возьми, происходит?

Джед обернулся ко мне. Его освещал снизу вертикально поставленный фонарь «Мэглайт». Из-за этого волосы его бороды светились, как нити накаливания лампочки, а глаза оставались в абсолютной темноте.

— Нет ли у тебя хороших новостей для меня? — пробормотал он. — Я устал от плохих новостей. Мне хочется слышать только хорошие.

Я молчал, пристально всматриваясь в тени на месте его глаз и стремясь найти там хоть какую-то форму. В его поведении было нечто угрожающее, а дьявольский свет, исходивший от его бороды, наводил меня на мысль, что я, возможно, испытываю галлюцинации. Ощущение было настолько сильным, что мне захотелось убедиться в реальности существования Джеда, прежде чем оставаться здесь. Я поднял «Мэглайт» и направил луч света прямо ему в лицо. Он вскинул руку, чтобы прикрыть глаза от света, но я успел достаточно хорошо рассмотреть его и успокоился.

Я опустил фонарь:

— Есть новости. Зефа и Сэмми убили.

— Убили, — сухо повторил Джед.

— Расстреляли охранники.

— Ты видел?

— Нет.

Он склонил голову набок:

— Ты разочарован?

— Нет. Я видел, как их избивали, и…

— Тебе этого оказалось достаточно.

— … меня затошнило. Я не ожидал, что так получится.

— Вот как. — Яркие волоски на бороде Джеда затрепетали из-за появившегося у него на лице какого-то невидимого мне выражения.

— Ты доволен? Ну, я хотел спросить, испытываешь ли ты облегчение… в каком-то смысле…

— Нет, никакого облегчения.

— Правда?

— Да.

— Но ведь пляж теперь в безопасности. Тэт, дух лагеря… и наша тайна.

— На пляж мне теперь наплевать, Ричард.

— Наплевать?

— Хочешь теперь послушать мои новости?

Я переменил положение, чтобы скрыть свое замешательство.

— Давай.

— Сегодняшняя новость — это отсутствие.

— Посетителей?

— Совершенно верно, Ричард. Полное отсутствие посетителей. Вновь. — Он прочистил горло. — Я не видел сегодня ни одной живой души, кроме него, ну и я, может быть, в счет… Не могу отогнать от себя мысли о том, с чего бы это… Как, по-твоему, Ричард, в чем тут дело? Мы с Христо ждали здесь целый день напролет, а никто так и не пришел…

— Джед… Мы ведь с тобой уже говорили об этом.

— Ты торопишься?

— Нет.

— Значит, мы можем обсудить это еще раз.

— Хорошо. Это объясняется, говоря твоими же словами, тем, что люди пытаются вернуться к нормальной жизни. Они не хотят напоминаний о прошлом.

— И то же самое происходило бы, если бы здесь умирала Сэл.

— Тогда все могло бы быть и по-другому. Сэл — руководитель. Но я не думаю…

— А если бы здесь умирал ты? — перебил он.

— Здесь?

— Здесь. Умирал бы. Что, если бы это был ты?

— Кто-нибудь, наверное, пришел бы навестить меня. Франсуаза с Этьеном. Кити.

— А я?

— Да. И ты пришел бы. — Я тихо засмеялся. — Я надеюсь.

Джед промолчал, и мой смех повис в воздухе, став неприятным и неестественным. Потом Джед покачал головой:

— Нет, Ричард, я имел в виду, что было бы, если бы здесь умирал я?

— Ты?

— Я.

— Ну… люди пришли бы тебя навестить.

— Правда?

— Конечно.

— Ты думаешь?

— Да.

— Но ведь я же здесь, Ричард. — Он наклонился ко мне, заслонив собой фонарь, и верхняя половина его тела оказалась в тени. Я тут же невольно отпрянул, не зная, как близко он от меня сейчас. Когда он шепотом заговорил, я решил, что он находится сантиметрах в пятнадцати или даже ближе. — Я сижу здесь, черт возьми, весь день и всю ночь. И никто не приходит меня проведать.

— Но ведь к тебе пришел я.

— И больше никто.

— Я… Мне жаль.

— Да. Мне тоже…

— Но…

— Конечно.

Через секунду-другую он уселся обратно, и мы переглянулись через испачканное кровью тело Христо. Потом Джед наклонил голову и начал рассеянно счищать с рук засохшую кровь.

— Джед, — тихо сказал я. — Окажи мне услугу.

— Да?

— Выйди на время из палатки. Я побуду здесь с Христо и…

Он махнул рукой, оборвав меня:

— По-моему, ты кое-чего не понимаешь.

— Тебе нужно…

— Я не хочу видеть там этих ублюдков.

— Тебе совсем не обязательно смотреть на них. Можешь сходить на пляж.

— Зачем? — спросил он. Голос стал очень ясным и уверенным. — Чтобы я выбросил все из головы? Привел мысли в порядок и не свихнулся?

— Да, если хочешь.

— И был таким же нормальным, как все?

— Это поможет тебе увидеть вещи в перспективе.

— Здесь ничем не помочь. Не важно, где я нахожусь. Я по-прежнему сижу в палатке. Я живу в этой палатке с тех пор, как очутился в лагере, так же, как и Христо. Так же, как Карл и Стен. Палатка. Открытое море. DMZ. Невидимый и не…

Я уловил, как у него на миг дрогнул голос. Я задержал дыхание, неожиданно панически испугавшись того, что он расплачется, но он, по-видимому, снова взял себя в руки и продолжал:

— Когда появились шведы, а Даффи пришел в ярость… и потом исчез… я решил, что все изменится… Когда он покинул лагерь, я подумал, что все изменится… Но он такой хитрый… Он вернулся… хитрец…

Голос Джеда перешел в неразличимый шепот. Потом Джед качнулся вперед и коснулся висков кончиками пальцев.

— Джед, — спросил я, помолчав, — что ты имел в виду, когда сказал, что он вернулся?

— Покончил с собой, — ответил он. — Вернулся.

Я нахмурился и смахнул с бровей пот. Он побежал вниз по лицу и обжег уголки рта.

— Ты видел его?

— Видел… да…

— Когда?

— В первый раз на Пхангане… Раньше, наверное, тоже.

— Ты видел Даффи на Пхангане?

— С твоими погибшими друзьями…

— С Зефом и Сэмми?

— Он дал им карту.

Я замялся:

— Джед, карту дал им я.

— Нет…

— Говорю тебе, что это я дал им карту. Я хорошо помню, как все произошло.

— Нет, Ричард. — Он отрицательно покачал головой. — Карту дал им Даффи.

— Ты хочешь сказать… У них уже была карта, когда я давал им свою?

— Я хочу сказать, что он дал им карту, когда дал ее тебе. — Джед снова сел прямо, при этом пол палатки натянулся, а фонарь опрокинулся. Падая, он на мгновение ослепил меня, а затем покатился и замер на месте, разрезая теперь темноту клинком света. — Он дал карту Этьену, — сказал Джед, снова осторожно установив фонарь. — А также Франсуазе, Зефу, Сэмми, немцам и всем остальным…

— Остальным?

— Тем, кого мы еще не видели. Тем, кто появится в следующем месяце или на следующей неделе, и тем, кто окажется здесь после них.

Я вздохнул:

— Тогда… ты видишь Даффи всякий раз, когда видишь меня.

— Раньше — не так часто… Но теперь да, — с грустью кивнул Джед. — Каждый раз, когда вижу тебя… Каждый раз…

Все то же, но не совсем.

Когда я улегся спать, первым в тот вечер, то слышал, как Багз и Кити вернулись с припасами для Тэта. Было множество радостных возгласов, когда в лагере увидели, что они привезли, а позже я слышал, как Кити звал меня. Потом к нему присоединилась Франсуаза. Я никому не отвечал: я лежал на спине, задрав майку на голову, и ждал, когда засну. К моему удивлению, долго ждать не пришлось.

Расчищенная площадка существовала всегда. По мере разрастания лагеря она увеличилась раза в два, но она существовала и тогда, когда деревья-ракеты еще были молодняком. Двести лет назад? Наверное, больше. Единственный известный мне способ определения возраста дерева — спилить его; впрочем, нетрудно себе представить, что эти деревья-ракеты насчитывают несколько веков.

— Задача под силу Геркулесу, — задумчиво произнес мистер Дак, стоя по пояс в папоротниках на том самом месте, где теперь находится дом, — отвести поток. Мы попробовали сделать это лишь на другой год, когда нас было уже четырнадцать. Мы, естественно, не смогли бы ничего сделать без Жана. Дело не только в ноу-хау. Он работал как бык… и подстегивал нас… Если бы ты был тогда с нами, Рич. Если бы ты был с нами с самого начала. Я, Сэл и Багз… Настроение было — ты просто себе не представляешь…

Я осторожно пробирался через кустарник, прикидывая расстояние от двери дома до места, где, по моим расчетам, стояла моя кровать. Любопытное ощущение — стоять на том самом месте, где в этот момент вы спите.

— Да нет, — сказал я, шагнув в сторону из-за неприятного чувства, что наступил себе на голову. — Прекрасно представляю.

Мистер Дак погрозил мне пальцем:

— Если бы я не знал тебя лучше, Рич, то обиделся бы. Ты не сможешь представить, что мы тогда чувствовали. В довершение ко всему ты еще слишком юн. Мы путешествовали вместе с Сэл и Багзом одиннадцать лет. Одиннадцать лет, Рич! Ты можешь вообразить подобное — жить с раком одиннадцать лет?

— Рак?

— Конечно, рак. Или СПИД. Как бы ты это назвал?

— Что именно?

— Жизнь бок о бок со смертью. Ограниченное время на все твои радости. Сидя на прекрасном пляже, ждать, когда же наступит конец. Помнить об этом, когда смотришь на песок, на закаты, когда ощущаешь вкус риса. Потом перебираться на другое место и ждать, когда все повторится. Одиннадцать лет! — Мистер Дак вздрогнул. — И вдруг рак отступил… И вы думаете, что нашли лекарство… Ты не можешь этого себе представить, Рич.

По крайней мере, водопад и созданное им озеро были такими же. Несколько кустов, наверное, выглядели иначе, а на деревьях, без сомнения, было сломано несколько веток. Но этого еще недостаточно, чтобы появилось двойное изображение. Правда, я заметил одно — главное — отличие. Впрочем, я обратил на него внимание не сразу. На том самом дереве отсутствовали надписи, и как только мы подошли к озеру, мистер Дак достал перочинный ножик и начал вырезать на дереве имена.

Некоторое время я молча наблюдал за ним, заинтригованный сосредоточенным выражением его обычно подвижного лица. Когда он начал вырезать дату — нулевой год, — я спросил:

— А почему я?..

Он улыбнулся:

— Мне понравилось, как ты разговаривал со мной, когда я бросил в тебя косяк. Ты был такой сердитый и смешной. Но прежде всего я выбрал тебя потому, что ты путешественник. С этой задачей справился бы любой путешественник. Ведь разносить новости — это в нашем характере.

— В нашем?

— Я ничем не лучше тебя. Я такой же, как ты.

— Может быть, даже хуже…

Мистер Дак вырезал последний ноль. Прямо на колени ему упал овальный кусочек коры.

— Эй, — радостно сказал он. — Я и забыл, что сделал. Удивительная вещь.

— Ты, может быть, даже хуже, — повторил я. — Если я сыграл свою роль в уничтожении пляжа, то сделал это неумышленно. Ты же сделал это нарочно.

— А кто сказал, что я уничтожил пляж? Я здесь ни при чем, дружище. Только не отсюда, где я сейчас стою. — Он взглянул на свои скрещенные ноги. — Нет, сижу.

— Кто же тогда сделал это?

Мистер Дак пожал плечами:

— Никто. Перестань искать здесь какой-то большой криминал, Рич. Пойми наконец, что все эти места невозможно защитить. Мы думали, ты сможешь, но ошиблись. Подобная мысль впервые пришла мне на ум, когда появился Джед. Слово оказалось каким-то образом произнесено, а остальное было лишь вопросом времени… Я начал действовать не сразу: я думал, Джед будет последним. Но потом появились шведы, и тогда я уже точно знал, что произойдет. Рак снова вернулся, вылечить его невозможно, злокачественная опухоль… — Он встал, отряхнул с ног землю и выбросил кусочек коры в виде ноля в озеро. — Конец.

Тут я изо всей силы толкнул его прямо в солнечное сплетение. А когда он скрючился от боли, я повалил его на землю и ударил ногой в лицо.

Он принял все как должное и не оказал никакого сопротивления. Он позволил избивать себя, пока я не содрал кожу на костяшках пальцев и не вывихнул себе лодыжку. Потом, когда я выбился из сил и повалился возле него на траву, он выпрямился, вскочил на ноги и засмеялся.

— Заткни свою пасть! — задыхаясь, выпалил я. — Заткни свой поганый рот!

— Ну и дела! — усмехнулся он и выплюнул выбитый зуб. — Что это вдруг на тебя нашло?

— Ты одурачил меня!

— Как? Я тебе что-то предлагал? Я тебе обещал что-нибудь сделать?

— Ты…

— Я никогда не предлагал тебе ничего, кроме Вьетнама, и то лишь потому, что ты сам попросил. Но тебе еще подавай и пляж. Если бы ты мог иметь Вьетнам и сохранить пляж, то никакого Вьетнама не было бы и в помине.

— Я не знал этого! Ты мне никогда об этом не говорил!

— Совершенно верно. — Мистер Дак засиял от радости. — В том-то вся соль. Ты все равно оказался во Вьетнаме, даже сам того не понимая. Не понимая, что происходит, не зная, когда остановиться, ты завяз в сражении, которое было проиграно еще до своего начала. Потрясающе! Все рассчитано — одинаковый исход при любом варианте.

— Но мне не нужен был такой Вьетнам! — возразил я. — Совершенно не нужен! Мне хотелось… — тут я осекся. — Все?.. Погоди, ты сказал, что все рассчитано?

— Все. Прямо до печального конца. — Он потер руки. — Знаешь, Рич, я всегда думал, что эйтаназия — доброе дело. Но я и не представлял, что она может оказаться такой забавной штукой.

BEAUCOUP ДЕРЬМА.

Наряд на кухню.

Я наблюдал за Сэл из-за двери дома. Все обступили ее кружком, а она, сияя и расхаживая внутри него, отдавала распоряжения, как подарки ко дню рождения. Бригадам Грегорио и Моше — выполнить особый план по отлову рыбы; Багзу и его плотникам — оборудовать площадку для пиршества; Грязнуле и огородникам — приготовить праздничный стол; Элле — ощипать целых семь кур.

— Мясо! — услышал я, как воскликнула одна из югославок. — Я не ела мясо с… с…

С прошлого Тэта, решили все. Девять или десять месяцев назад несколько человек съели убитую Жаном обезьяну. Ее мясо по вкусу скорее напоминало ягненка, чем цыпленка, рассказывал Джессе. Сэмми, возможно, счел бы это интересным исключением из своих правил в отношении экзотической еды.

Наблюдая за тем, как Сэл все мастерски организует, мне стало любопытно, какой будет ее реакция, если я скажу ей, что после случая с прибывшими на плоту мы получили лишь временную отсрочку и что любые наши усилия по защите пляжа ни к чему не приведут. Интересно, напугает ли ее эта новость так, как напугала меня?

Когда в то утро все проснулись и дом наполнился гудением, я притворился спящим. Притворство потребовало немало усилий, ведь меня пыталась разбудить Франсуаза, но потом ее позвала Сэл.

— Оставь его в покое, — сказала она, без всякого сомнения, догадавшись, что я притворяюсь. — Вчера у Ричарда был тяжелый день — он же собирал травку для сегодняшнего вечера.

К счастью, дом довольно быстро опустел, и тогда я наконец смог сдернуть с головы простыни, зажечь свечку и закурить. На самом деле я проснулся часа на два раньше остальных и все это время просто умирал от желания закурить. Вот тогда-то и надо было сматывать удочки. В этом случае никто бы не застукал меня в доме. Но я знал, что в пять утра еще слишком темно, я же был не готов к встрече с темнотой. Неизвестно, что за ней скрывается. Поэтому, вместо того чтобы выскользнуть наружу, я два часа напрягал извилины, гадая, как бы перехитрить мистера Дака.

Единственное, что я знал точно, — это что если Вьетнаму придет трагический конец, то и мне тоже. Больше я ни в чем не был уверен. При проработке всех возможных вариантов получалось бессчетное число развязок. Для меня, как для пехотинца, достаточно будет неправильного приказа моего командира. Приказа, который поведет к катастрофе в DMZ и который мне придется выполнять, несмотря на верные предчувствия. Конец мог также наступить из-за элементарного невезения. Как в нужный момент у солдата заклинивает винтовку М16, так мне могла изменить удача во время прыжка с водопада.

Но хорошо зная характер мистера Дака, я больше опасался иной угрозы. Все упомянутые были достаточно реальными, но они не имели признаков кошмара. Когда мистер Дак говорил о плохом конце, то в глубине души я понимал — он имеет в виду только одну вещь. Вьетконг. Падение Сайгона.

К счастью, пытаясь разбудить меня, Франсуаза не подумала стащить с моей головы простыни. А то она бы заметила, что они насквозь мокрые от моего холодного пота.

К восьми часам все получили задания по подготовке к празднику, и на площадке уже кипела работа. Не желая, чтобы меня заметили и попросили присоединиться, я пошел и сел обратно на постель. Бесполезное дело, когда точно знаете, что рано или поздно кто-то зайдет и увидит вас! Но мне хотелось по возможности оттянуть этот момент.

Уже перевалило за половину девятого, когда в дверях появился чей-то округлый силуэт.

— Все по тебе соскучились, — сказала Сэл, шествуя в окружении теней, пока не оказалась в пламени моей свечи. — Грег спрашивал, не сможешь ли ты сегодня поработать в его бригаде. Кити хочет обменяться с тобой мнениями о Пхангане. — Она улыбнулась. — Я знаю, тебе будет приятно услышать, что Франсуаза попросила меня проследить за тем, чтобы ты присоедился к ним, как только встанешь.

— А Джед? — вылетело у меня.

— Джед? — Сэл нахмурилась, усаживаясь возле моей постели в позу лотоса. — Я еще не видела его сегодня. Но уверена, что он тоже будет рад тебя видеть.

— Схожу к нему попозже.

— Хорошо. — Она кивнула. — Это, конечно, всего лишь совет, но, может быть, тебе следует повременить с посещением Джеда. Возле палатки сейчас толкутся несколько человек, и у меня такое чувство, что ситуация с Христо очень щекотливая. Джед, наверное, предпочел бы, чтобы его не тревожили, и, по-моему, мы должны уважать его желания.

— Но он, наверное, предпочел бы, чтобы я…

— Я сама схожу к нему позже, если тебя это так волнует. И вообще… — На лице Сэл проступило выражение беспокойства, настолько неявственное, что отвернись я в тот момент, я и не заметил бы в ее лице никакой перемены. — По-моему, ты мог бы сделать еще кое-что.

Я попытался принять такой же невозмутимый вид, какой был у нее.

— Видишь ли, Ричард, я понимаю, что после исчезновения прибывших на плоту может показаться, что у нас больше не осталось никаких проблем. Боюсь, что это не так. По-прежнему остается проблема со шведами. И мне не хочется, чтобы по этой причине у нас были какие-то неприятности. Так вот, — она остановилась, чтобы заправить прядь волос за ухо, — если Христо умрет во время Тэта, об этом никто не должен знать. Люди не особенно интересуются происходящим, а значит, эту новость я смогу держать в секрете, пока не наступит подходящий момент. Нет, по-моему, наша настоящая проблема — это…

— Карл…

— Правильно. И боюсь, что ответственность за него лежит на тебе.

Я машинально сжал руками простынь.

— На мне?

— Да, и твой виноватый вид как нельзя кстати.

— Виноватый?

— Если бы ты не потревожил его, он оставался бы в своей норе и сегодня днем, и вечером, и, наверное, всю следующую неделю. Нам, конечно, нужно было что-то с ним делать, но я решила отложить этот вопрос до окончания Тэта… Благодаря тебе такой возможности больше нет. — Она сделала неопределенный жест в сторону двери. — Взгляни. И ты убедишься, как важен Тэт для каждого здесь. Для нас просто жизненно необходимо, чтобы все прошло гладко. Я даже не могу сказать, насколько это важно…

И тут вдруг я понял, куда она клонит. Она не сделала ни малейшего намека на то, что в действительности имела в виду, но до меня неожиданно дошло, что она хочет сказать.

— Поэтому, — продолжала она, и теперь я ясно различил в ее голосе старательно сдерживаемое напряжение, — позволь мне изложить суть дела. Когда Карл носится вокруг, как безмозглый цыпленок, кто может поручиться за то, что он внезапно не появится во время…

— Сэл, — перебил я ее. — Я не сделаю этого.

Наступило продолжительное молчание.

Она не потеряла самообладания. Но я почувствовал, как напряженно заработала ее голова. С рассеянным взглядом шахматиста она перебирала в уме ответы, возможные ответы на мои ответы и так далее. При расчете на четыре-пять ходов вперед веер возможностей все более расширялся.

Наконец она скрестила руки:

— Не сделаешь чего, Ричард?

— Нет, Сэл. Я не сделаю этого.

— Чего именно?

— Не проси меня, пожалуйста…

— Не просить тебя?..

Я внимательно посмотрел на нее, думая, что, возможно, неправильно понял ее. Однако когда мой взгляд скользнул по ее лицу, она опустила глаза, и я убедился, что мое предположение было правильным.

Сэл заметила, что я утвердился в своей догадке. Ее притворство моментально исчезло и, слегка пожав плечами, она сказала:

— Боюсь, мне придется попросить тебя, Ричард.

Я умоляюще покачал головой:

— Сэл, пожалуйста…

— Я сейчас уйду. Через полчаса вернусь, и ты отправишься. К вечеру все наши проблемы закончатся. Этот месяц завершится. Нам больше не придется вспоминать о нем.

Вставая, она глубоко вздохнула:

— Пляж — это моя жизнь, Ричард, и твоя тоже. Не забывай об этом. Ты просто не имеешь права подвести меня.

Я с жалким видом кивнул.

— Хорошо. — Она кивнула мне в ответ, повернулась и ушла.

На улице все, за исключением рыболовов, работали на расчищенной площадке. Большинство находилось возле хижины-кухни и помогало чистить гору овощей, количество которых, по меньшей мере, в четыре раза превышало наш обычный рацион. У Грязнули в волосах красовалось несколько куриных перьев. В середине площадки плотники размечали место, где будут сидеть люди за пиршеством. Багз и Кэсси уже начали укладывать там пальмовые листья, которые образовали настоящий ковер.

Все были поглощены работой и смеялись. Я без труда проскользнул незамеченным в джунгли позади дома.

А это не опасно?

Я вспомнил о пещерах после того, как осмотрел окрестности водопада и дошел до конца Хайберского прохода. Если бы я получше соображал, то сначала поискал бы в пещерах. Особой разницы не было. Лодка, наверное, исчезла еще на восходе.

Теперь я нахожу утешение в мысли, что мое нападение все-таки вылечило Карла. Я часто пытаюсь вообразить, что он делает в тот или иной момент. Все мои фантазии отталкиваются от предположения, что он ведет нормальную жизнь, и руководствуюсь я, пусть и смутным, представлением о том, что значит нормально жить по-шведски. Лыжи, еда, работа в офисе, выпивка с друзьями в баре. Обитый дубом бар почему-то с лосиными головами и охотничьими трофеями на стенах… Чем тривиальнее воображаемая картина, тем больше она утешает меня.

В тот момент мое состояние, впрочем, не было столь определенным. Я отчасти испытывал облегчение, потому что убийство Карла отменялось. Я сомневаюсь, что смог бы убить его, обнаружив в пещерах, сомневаюсь, несмотря на недвусмысленный характер приказа Сэл, но я рад, что мне не пришлось выяснить все на деле. Главное же — я оцепенел от шока. В первые несколько минут после того, как я увидел пустую бухту, у меня даже не было сил вылезти из воды. Я лишь вцепился в скалы и не мешал волнам утюжить меня о них. Я не представлял, как отреагирует Сэл на подобное развитие событий. Появление Карла на Тэте меркло в сравнении с потерей лодки, не говоря уже о последствиях прибытия Карла на Пханган.

В конце концов одна из больших волн выбросила меня на отмель, где обычно стояла привязанная канистра с бензином. Оказавшись там, я прополз немного дальше и не двигался, пока вскоре не увидел человека, вынырнувшего на поверхность недалеко от подводного тоннеля.

Я инстинктивно пригнулся, вначале не узнав темноволосую голову. Мелькнула параноидальная мысль: поскольку я слишком много знал, Сэл послала вслед за мной Багза с той же целью, с какой меня — за Карлом. Может быть, это она и имела в виду, когда сказала, что я не имею права подвести ее.

— Ричард! — воскликнула голова, перекрывая шум волн. Это оказался Этьен. Он встал на дно и оглянулся вокруг, очевидно, не заметив ни меня, ни исчезновения лодки. — Ты здесь, Ричард?

Из всех, кого я мог опасаться на пляже, Этьен был последним. Я осторожно встал и помахал ему рукой.

Я понял, как он замерз, только когда он подплыл к отмели и выбрался на нее. Я услышал, как у него стучат зубы. Солнце висело еще слишком низко, чтобы его лучи могли дотянуться до входа в пещеру, и от морского ветерка брызги холодили кожу.

— Я следовал за тобой, — сказал он, растирая руки, покрывшиеся мурашками. — Мне нужно с тобой поговорить.

Я молчал, пытаясь понять, почему он не заметил пропажи лодки. Потом до меня дошло, что он, наверное, никогда раньше не бывал на этой стороне пещер. Тогда он никогда не переплывал подводного тоннеля. Очень смелый парень, сказал я себе. Или он сбрендил, как и все остальные.

— Я понимаю, что у нас возникли кое-какие проблемы, — продолжал он. — Кое-какие трудности в наших отношениях.

Я пожал плечами.

— Ричард, пожалуйста, я был бы просто счастлив, если бы мы смогли поговорить об этом. Подобных недоразумений не должно быть. Не сейчас…

— А что сейчас происходит?

— Наступает… — Этьен неуклюже сглотнул слюну, — наступает Тэт. Сэл хочет, чтобы перед праздником были решены все проблемы. Новое начало новой жизни… В лагере все позабыли о своих спорах. Даже Кити с Багзом. Поэтому… мне кажется, мы должны поговорить о наших трудностях и снова стать друзьями… Мне кажется, нам стоит обсудить тот случай, когда ты поцеловал Франсуазу…

Это было просто смешно. Мой мир разбился вдребезги, под угрозой оказалась моя жизнь, мои нервы напряглись до предела. Но услышав, что Этьен все еще переживает из-за того, что я поцеловал Франсуазу, я едва не расхохотался.

— Ведь в этом все дело, да? Наши трудности возникли из-за моей реакции. Моей глупой реакции. Действительно я во всем виноват. Мне очень жаль, что…

— Этьен, о чем ты говоришь?

— О поцелуе.

— О поцелуе. — Я взглянул на небо. — Да черт с ним. Со всей этой ерундой — Тэтом… и с Сэл. Я знаю, с каким нетерпением ты ждешь Тэта.

— Да, я жду Тэта! — встревоженно воскликнул он. — Конечно же, я жду его с нетерпением! И очень стараюсь, чтобы…

— Чепуха, — перебил я его.

Этьен встал, всем своим видом показывая, что собирается плыть обратно:

— Я должен возвращаться к своей бригаде. Я лишь хотел извиниться и знать, что мы снова стали друзьями, и…

Я взял его за локоть и потянул, чтобы он сел.

— Господи! Да что это с тобой?

— Ничего, Ричард, я просто хотел извиниться! А теперь я должен вернуться…

— Этьен, перестань! Ты ведешь себя, как будто я из чертового гестапо!

Он замолчал.

— Ну что же ты? — заорал я. — В чем дело?

Он по-прежнему не отвечал, но вид у него был крайне обеспокоенным.

— Ну скажи что-нибудь!

Голос у Этьена появился примерно полминуты спустя:

— Ричард, я хотел поговорить с тобой, но… Я не знаю…

— Чего ты не знаешь?

Он глубоко вздохнул:

— Я не знаю… не опасно ли это.

— Не опасно ли?

— Я… Я понимаю, что Сэл мною недовольна.

Я обхватил голову руками:

— Боже, — пробормотал я. — Ты принимаешь меня за гестаповца.

— Я думаю, что ты… выполняешь поручения. Поручения Сэл. Все знают…

— Все знают?..

— Сегодня ты искал Карла…

— И что же все знают?

— Где Карл, Ричард? Ты поймал его?

Я закрыл глаза, чтобы сдержать тошноту.

— Он уже мертвый?

Все знали, что я выполняю поручения Сэл. Все обсуждали это. Просто не говорили об этом при мне.

Этьен, наверное, продолжал спрашивать, что я сделал с Карлом, но не буду утверждать, потому что я не слушал его. Голову переполняло множество мыслей. Я вспомнил, как смотрела на меня Кэсси, когда я дал Багзу возможность поскользнуться в собственном дерьме. Вспомнил дружное молчание, которое разражалось в лагере подобно азиатской грозе, Жана, нервно просившего меня о «свидании»; вспомнил о том, что никто не упоминал о выстрелах. Вспомнил покинутого всеми и умиравшего в оккупированной смертью палатке Христо, похороны Стена, о которых к вечеру все уже забыли, брошенного на пляже Карла.

И вдруг оказалось, что он на пляже не брошен. Его намеренно избегали, чтобы не стеснять меня — не лишать меня возможности выполнять поручения Сэл.

Одному Богу известно, как Этьен провел эти несколько недель после отравления кальмаром. Я не мог представить себя на его месте и понять, как он оценивал происходившее вокруг него. Не мог, хоть и пытался это сделать. Лучше всего я проник в его чувства, когда мы сидели с ним в пустой бухте, а с тех пор мы больше не были с ним так близки.

В конечном счете у меня сохранилось лишь одно надежное свидетельство его переживаний. Та самая сцена, когда я гнался за Карлом по расчищенной площадке. Тот момент, когда Франсуаза ушла от него, отстраняясь от него, как от изгоя, и не обращая внимания на его протянутые к ней руки. Я много бы отдал, чтобы узнать, что она сказала ему потом. Но, очевидно, он понял, что после того, как уберут Карла, может наступить его очередь.

— Этьен, — сказал я, слыша свой голос как бы издалека, — ты хочешь домой?

Он долго медлил с ответом:

— Ты имеешь в виду… лагерь?

— Я имею в виду дом.

— Не лагерь?

— Нет, не лагерь.

— Не…

— Хочешь покинуть пляж? Ты с Франсуазой — во Францию, я — в Англию…

Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и у меня тут же начался новый приступ тошноты. На его лице застыло плохо скрываемое выражение надежды.

— Порядок, — пробормотал я и протянул руку, чтобы похлопать его по плечу и тем самым подбодрить. Но как только я пошевелил рукой, он отпрянул.

— Не волнуйся, — сказал я. — Мы отправимся сегодня вечером.

Усилия.

Я оказался круглым дураком. Я одурачил самого себя. Когда у меня в голове появилась идея покинуть пляж, вместе с ней возникла еще одна идея. Наверное, со всем будет покончено именно таким образом. Не в результате нападения вьетконговцев — охранников полей и панической эвакуации из лагеря, а просто по причине обычной демобилизации. Ведь именно так закончился Вьетнам для большинства американских солдат. Для большинства. Статистика была на моей стороне: я играю по правилам мистера Дака и без труда выберусь отсюда… Я не мог додуматься до большей глупости, но что поделаешь — такими были в тот момент мои мысли. Голова была полна скоропалительных решений и планов. Меня переполнял чертов оптимизм, возникший от отчаяния.

Меня не заботила практическая сторона вопроса об отплытии. Все было бы гораздо легче, если бы Карл не исчез с лодкой, но у нас еще оставался плот. Если не окажется и плота, отправимся вплавь. Мы были в лучшей форме, чем раньше, и я не сомневался, что нам снова удастся наш морской заплыв. Раз вопрос транспортных средств решался, надо было подумать только про еду и воду. Что касается воды, то можно было бы взять бутылки с водой, а ловля рыбы — наша специальность. В общем, практическая сторона дела решалась на ходу. Меня занимали более серьезные вопросы — кого мы возьмем с собой.

Первым кандидатом оказалась Франсуаза. Она стояла на камнях неподалеку от меня. Одну руку она положила на бедро, а другую прижимала к губам. Перед ней стоял Этьен. Он что-то быстро говорил, но так тихо, что его слова не долетали до меня.

Их разговор становился все более оживленным. Настолько оживленным, что я забеспокоился, как бы Грегорио не заподозрил что-то неладное. Он был в воде, ближе ко мне, чем к ним, — нырял с Кити. Но как только я начал обдумывать, каким образом привлечь внимание Грега, разговор двоих внезапно прекратился. Теперь Франсуаза глядела на меня широко раскрытыми глазами. Этьен сказал ей что-то, и она поспешно отвернулась. Потом Этьен быстро кивнул мне, и только. Я понял, что она согласилась покинуть остров.

Это было для меня большим облегчением. Я совершенно не мог предугадать ее реакцию и беспокоился, так же, впрочем, как и Этьен. Он сказал, что все зависит от того, не поставит ли она пляж выше любви к нему. Что было бы рискованным выбором, судя по тому, как развивались события, и мы оба это понимали.

Но каким бы ни оказался выбор Франсуазы, она была более вероятной кандидатурой, чем два других человека в нашем списке — Джед и Кити. Точнее говоря, в моем списке, поскольку Этьен не хотел брать с собой ни того, ни другого. И я понимал почему. Если бы нам нужно было взять с собой одну лишь Франсуазу, мы могли бы тотчас отправиться. Взобрались бы на скалы и через час уже были бы на пути к плоту. Но за несколько месяцев пляжной жизни я натворил достаточно, чтобы ближайшие лет двадцать меня мучили кошмары. Мне не хотелось еще больше усложнять себе будущее. Джед с Кити были моими лучшими друзьями на пляже, и, несмотря на рискованный характер подобного шага — особенно в случае с Кити, — я не мог исчезнуть, не предложив им присоединиться к нам.

Я был обречен на угрызения совести из-за Грегорио, Эллы, Грязнули, Джессе и Кэсси. Если бы они даже и согласились покинуть вместе со мной остров — чего бы они никогда не сделали — и мы смогли бы сохранить это в секрете от Сэл — что было маловероятно, — мы бы все просто не поместились на плоту. Поэтому они должны были остаться. Я согласился с этим без каких-либо внутренних колебаний. Не важно, что я чувствовал, принимая подобное решение.

Вскоре после того как Этьен закончил разговор с Франсуазой, она подплыла к тому камню, где сидел я, и наполовину высунулась из воды. Я ждал, пока она заговорит, но она молчала. Она даже не взглянула на меня.

— Проблемы? — шепотом спросил я, бросая взгляды через ее плечо. Грегорио и Кити все еще ныряли неподалеку. — Ты понимаешь, почему нам нужно убираться отсюда?

— Возможно, — после непродолжительной паузы ответила она. — Я поняла, что Этьен хочет уплыть с острова, потому что боится Сэл.

— Его опасения небезосновательны.

— Правда?

— Да.

— Но ты, по-моему, хочешь уехать не из-за этого… У тебя есть какая-то другая причина.

— Другая?

— Ты бы не уехал только из-за того, что Этьен боится Сэл.

— Уехал бы. Именно поэтому я и собираюсь это сделать.

Она покачала головой.

— Так объясни почему.

— Этьен уже объяснил тебе…

— Ричард. Пожалуйста, скажи, в чем дело.

— Мне нечего сказать. Если мы останемся, над Этьеном нависнет опасность.

— А тебе не кажется, что после Тэта все будет лучше? Все здесь говорят, что жизнь после Тэта улучшится. Может, нам остаться? Подождать еще несколько дней, а потом, если ты по-прежнему будешь бояться…

— Тэт ничего не изменит, Франсуаза. Жизнь станет только хуже.

— Хуже… Хуже, чем была?

— Да.

— Ты не объяснишь почему?

— Я не знаю, как тебе объяснить.

— Но ты уверен в этом.

— Да. Уверен.

Она скользнула обратно в воду.

— Мы никогда не сможем вернуться сюда, — сказала она перед тем, как ее голова исчезла под водой. И вздохнула: — Так грустно…

— Ну, может быть, — ответил я потеку пузырей, который она оставила после себя на поверхности. — Если будет куда возвращаться.

Минут через десять Грегорио вытащил из воды острогу. На ее конце болтался ханос, который, пытаясь освободиться, все глубже застревал на древке. Последняя рыба, необходимая для выполнения повышенной нормы отлова.

Франсуаза, Этьен и Грегорио отправились обратно к берегу, прыгая по возможности с камня на камень и, где нужно, пускаясь в плавание. Мы с Кити отстали.

— Задержись-ка на минуту, — попросил я его, когда остальные двинулись обратно. — Хочу тебе кое-что показать.

Он нахмурился:

— Нам нужно доставить улов в лагерь.

— Подождет. Всего минут двадцать. Двадцать пять. Это очень важно.

— Ну хорошо, — согласился он и пожал плечами. — Если это действительно важно…

Показывай — не болтай!

Я предполагал, что из троих труднее всего будет убедить именно Кити. Он прожил на пляже дольше всех нас, в его случае не шла речь о привязанности, как у Франсуазы в отношении Этьена, или об унылом разочаровании, как у Джеда. Но оказалось, что Кити и убеждать не надо было. Я только показал ему место, где находилась лодка, и он сам додумался, что я имею в виду.

— Ее не могло унести, — сказал Кити и, наклонившись, принялся шарить руками в воде, будто надеялся обнаружить ее затонувший нос. — Этого просто не может быть. Это невозможно.

— Но это так.

— Этого не может быть.

— Можешь убедиться сам.

— Не учи меня, в чем я должен убедиться!

— Я не знаю, что скажет Сэл…

— Зато я знаю! Она просто обалдеет! Она сойдет с ума! Она… — Он нервно вскочил и хлопнул себя по голове. — Боже, Рич!..

Я нахмурился, надеясь, что выражение моего лица напоминает невинное беспокойство:

— В чем дело?

— Ведь это же я привязал ее… я был единственным, кто… Боже мой!

— Что случилось? Расскажи-ка мне!

— Я погиб! — сорвался он на крик. — Я уже мертвец!

— Мертвец? Почему?

— Отравил кальмаром! А теперь еще и потерял лодку! Черт! Из всего на свете потерять… Разве ты не понимаешь? Она сделает это со мной, как сделала с… с… Нет! — Он вскочил и стал быстро пятиться от меня. — Вот зачем ты притащил меня сюда! Она уже знает! Она уже знает!

Я тоже вскочил.

— Ни с места!

— Кити…

Он показал мне кулак:

— Стой, я сказал!

— Кити…

— Клянусь, еще одно твое движение, и я…

— Кити! — заорал я, вдруг рассердившись. — Заткнись, черт тебя побери! Я не собираюсь на тебя нападать!

— Назад!

— Ладно. — Я отошел от него на несколько шагов. — Я отхожу.

— Еще дальше! Встань возле скалы!

Я встал:

— Ну? Ты доволен?

Он стоял не двигаясь, с поднятым кулаком:

— Если ты хоть шелохнешься…

— Ты меня в порошок сотрешь! Знаю.

— Так я и сделаю! Я тебе не Карл! Предупреждаю, у тебя даже не останется времени на молитву!

— Ладно, ладно. Но ты должен поверить мне, что я не собираюсь на тебя нападать. Как тебе в голову такое взбрело? Ты же один из моих лучших друзей!

Его кулак немного опустился на два-три сантиметра.

— Сэл уже знает о лодке?

— Нет.

— Клянешься?

— Клянусь жизнью. Я привел тебя сюда, чтобы ты обнаружил это раньше нее. Подумай, Кити, откуда ей знать? Ты вернулся только вчера вечером — когда же она могла обнаружить пропажу?

Несколько секунд он раздумывал над моими словами, а затем опустил кулак.

— Да, — тупо пробормотал он. — Верно… Она не могла узнать…

— Вот именно.

— Но… она скоро узнает… Она должна…

— Она очень скоро об этом узнает.

— Черт! — выпалил он и снова ударился в панику. — Что же мне тогда делать? Я не смогу спокойно спать по ночам! Я не смогу никуда отправиться в одиночку! Мне придется…

— Убраться отсюда?

— Да! Господи! Мне надо прямо сейчас… Я возьму… — Он покрутился на месте и уставился на бухту. — О боже! — прошептал он. — Но я же могу… Я в ловушке… В ловушке.

— Нет, — ответил я, поднимая руку к виску, как будто мне только что пришла в голову блестящая идея. — Есть выход.

Специи.

Пока мне везло. Я овладел ситуацией. Проблема с двумя самыми трудными кандидатами была решена, и теперь мне оставалось лишь найти Джеда, рассказать ему о своих планах и дожидаться удобного момента, чтобы улизнуть. Когда мы с Кити появились на площадке, я был в таком прекрасном настроении, что начал мурлыкать себе под нос песенку про мышку. Возникло только одно недоразумение — Кити начал подпевать мне. Он подпевал с маниакальным рвением, перевирал мелодию и обращал на себя взгляды.

— Что это ты? — зашипел я. — Гудишь, как целый пчелиный рой.

— Ничего не могу с собой поделать, — шепнул он мне в ответ. На лице его застыла улыбка чревовещателя. — Я боюсь. Мне кажется, что все на нас смотрят.

— Ты должен вести себя как ни в чем не бывало.

— Не знаю, смогу ли я, Рич.

— «Геймбой». Сходи поиграй. Если Сэл попросит тебя помочь с приготовлениями, постарайся вести себя спокойно.

— Понял, — прошептал он и, едва ли не вытянув руки по швам, направился к своей палатке.

Этьен с Франсуазой держались гораздо лучше, но они могли положиться друг на друга. Они сидели неподалеку от хижины-кухни и как будто бы беззаботно болтали, помогая потрошить огромное количество рыбы. Сэл между тем нигде не было видно. Я хотел найти ее, прежде чем заскочить в палатку-больницу: я помнил, что Сэл велела мне держаться от Джеда подальше, — вот поэтому я направился к самому центру площадки, ожидая увидеть ее в обществе Багза и плотников.

Оборудование места для пиршества далеко продвинулось за время моего отсутствия. Плотники натянули на бамбуковые шесты простыни и один-два расстегнутых спальных мешка. Получился плоский навес примерно семи с половиной метров в диаметре. На плечах Багза стояла Кэсси. Она хихикала и укладывала на простыни пальмовые листья. Я догадался, что навес должен быть достаточно плотным, чтобы с пролетающего ночью самолета не засекли пламя наших свечей и костра для барбекю.

Но Сэл не оказалось и среди плотников. Это означало немалую вероятность того, что она сейчас в палатке-больнице с Джедом.

— Черт, — сказал я.

— Тебе не нравится? — спросил бодрый голос прямо позади меня.

Я помедлил мгновение, чтобы собраться с мыслями и быстро придумать ответ, а затем обернулся:

— О чем ты, Сэл?

— О нашем сооружении.

— Да нет, оно мне очень нравится. Очень нравится. Оно просто изумительно. Но меня занимало другое.

— Что же?

— Сигареты. Забыл на пляже полпачки.

— Вот как.

— Ладно, пустяки. Однако мне кажется, что они остались на уровне отлива, а вода сейчас прибывает. Так глупо получилось.

— Это не слишком серьезная проблема.

— Да, да. — Я покивал головой. — Ничего серьезного.

— Вот и хорошо… Я рада, что миновало утро и у тебя поднялось настроение.

— Сейчас я чувствую себя намного лучше.

— Полагаю, это означает, что мне не нужно беспокоиться о возникновении каких-то неожиданных проблем сегодня вечером.

— Правильно. Никаких проблем. Можешь… забыть о нем.

— Забыть? — переспросила Сэл, ни на йоту не теряя самообладания. — О ком забыть?

— О Карле…

Она как-то странно взглянула на меня:

— О ком?

— О Карле.

— А кто это такой?

— Карл… — начал было я, но потом до меня дошло. — Никто.

— Я думала, ты говоришь о ком-то из обитателей лагеря.

— Нет.

— Прекрасно. — Сэл едва заметно кивнула мне. — Ну, я, пожалуй, вернусь к работе. Еще так много надо сделать.

— Конечно.

— Захочешь поработать с нами — дай мне знать. Мы что-нибудь придумаем.

— Хорошо.

— Замечательно.

Через несколько секунд Сэл уже была под навесом и показывала Багзу просветы между простынями, но он, по-видимому, не слушал ее. Кэсси все еще стояла на его широких плечах, и он немного переминался с ноги на ногу, заставляя ее пронзительно визжать.

Мне удалось заскочить в палатку-больницу и сделать еще кое-какие дела лишь в пятом часу. Вдохновенный авантюризм, подумал я тогда.

К четырем все наши приготовления к празднику были закончены. Навес был возведен, овощное рагу кипело, куры были готовы для барбекю, а очистки от овощей, перья и рыбьи внутренности были отнесены к Хайберскому проходу и выброшены. Поэтому Сэл, успокоившись, предложила провести на пляже грандиозный футбольный матч.

— Давайте нагуляем аппетит! — предложила она. — Нешуточный аппетит!

Замечательная новость. Поскольку мы с Кити никогда не играли в футбол, у нас появился предлог остаться в лагере. Вдобавок мы могли вызваться присмотреть за кастрюлями, предоставляя возможность Грязнуле присоединиться ко всем остальным. В одиннадцатом часу площадка опустела.

— Он что-нибудь заподозрит, — нервно сказал Кити, наблюдая за тем, как я огромными горстями сыплю в кастрюли траву. — У рагу будет очень странный вкус.

— Если он заметит, я признаюсь, что это сделал я. Скажу, что для поднятия настроения.

— Он не переносит, когда кто-то вмешивается в его стряпню.

— Да, но если мы что-нибудь не предпримем, празднество будет продолжаться всю ночь. — Я замолчал, взял горсть травы и бросил ее в самую большую кастрюлю. Потом всыпал еще столько же. — В любом случае, через час он уже настолько одуреет, что не станет беспокоиться.

— Он отключится. И остальные тоже.

— Да, ладно. Смотри только сам не наешься овощей. Налегай на курицу с рисом. И передай это Этьену и Франсуазе.

— От рагу будет трудно уклониться.

— Справимся. — Я отряхнул руки и осмотрел результаты своей работы. После того как я раза два перемешал палкой содержимое кастрюли, никто бы уже не заметил в ней нового ингредиента. — Тебе не кажется, что нам нужно бросить сюда какие-нибудь галлюциногенные грибы?

— Нет.

— Ладно. Как ты думаешь, сколько здесь теперь этого добра?

— Всего? Во всех кастрюлях?

— Всего.

— Много. Слишком много. Ты просто сумасшедший.

— Сумасшедший! — рассмеялся я. — Ха! Новость для первой полосы.

Ничего не имею в виду.

Обстановка в палатке-больнице была из тех, когда вам становится неудобно, если вы ненароком кашлянули или сделали поспешное движение. Созерцательная, отрешенная. Мне казалось, что я нахожусь в церкви. Более того, я молился.

«Умри, — молился я про себя. — Пусть этот вздох станет для тебя последним».

Но Христо каждый раз делал новый вздох. Несмотря на перебои и мучительно долгие перерывы, его грудь неожиданно вновь поднималась и опускалась. Он был все еще жив, и моему ожиданию не было конца.

Большую часть времени я изучал Джеда. Он выглядел странно, потому что его волосы и борода слиплись от крови и пота. Я заметил нечто новое в форме его головы. Она оказалась более угловатой и маленькой, чем я себе представлял, и проглядывавшая сквозь мокрые пряди кожа черепа была ужасающе белой.

Он не взглянул на меня ни разу и никак не отреагировал на мое появление в палатке. Его глаза безотрывно смотрели на спокойное лицо Христо и не сдвинулись бы в сторону без надобности. Я обратил внимание, что только лицо Христо и было чистым в палатке. Под его подбородком виднелись темные пятна — в тех местах, где Джед вытирал его, — а на шее кожу уже невозможно было разглядеть из-за грязи.

Я заметил также, что небольшой рюкзачок, до вчерашнего дня лежавший справа от Джеда, исчез. Рюкзачок Карла. Я знал, что это его рюкзачок, потому что из него торчали плавки «Найк», которые Карл иногда надевал. Хотя его пропавший рюкзачок остается моим единственным доказательством, я уверен, что перед тем как покинуть остров, Карл зашел к Христо. Мне понравилась эта мысль. Проведал друга, забрал свой рюкзак, похитил лодку. Полностью выздоровел.

Время летело гораздо быстрее, чем я думал. Взглянув на часы, я ожидал, что стрелки будут показывать четыре тридцать, а оказалось, что уже пять десять. Я торчал здесь уже почти час. Сорок минут — это слишком затянувшийся уход. Но наблюдение за Христо было занятием захватывающим. Я начал думать о таких вещах, как загробная жизнь, поскольку смерть Христо, казалось, опровергала ее существование. Трудно объяснить, в чем тут было дело. Может, в его глазах, остававшихся слегка приоткрытыми, несмотря на то, что он явно был без сознания. Две светящихся щелочки обращали его в нечто дисфункциональное. Обыкновенная машина, которая, по непонятным причинам, вышла из строя.

Взглянув на часы, я понял, что должен идти. Обитатели лагеря скоро вернутся, поэтому я решил, что у меня нет иного выбора, кроме как нарушить церковную атмосферу.

— Джед, — сказал я в мягкой манере священника. — Нам нужно кое-что обсудить.

— Ты уезжаешь, — без всякого выражения ответил он.

— Да.

— Когда?

— Вечером… Вечером, когда все будут в отключке после Тэта. Поедешь с нами?

— Если Христо умрет.

— А если он не умрет?

— Тогда я останусь.

Я прикусил губу:

— Ты отдаешь себе отчет в том, что если ты сегодня не отправишься с нами, то потом вообще не сможешь выбраться с острова?

— Угу.

— Тогда тебе придется лишь в бессилии наблюдать за развитием событий. Проблемы не ограничатся прибытием новых туристов. Карл стащил лодку. Если он свяжется со своей семьей, с семьями Стена или Христо…

— Но не нагрянет же сюда таиландская полиция.

— А когда завтра Сэл обнаружит, что мы исчезли, все дерьмо…

— На меня и так уже вылилось море дерьма.

— У меня нет возможности тебя дожидаться.

— Я и не рассчитываю на это.

— Я хочу, чтобы ты отправился с нами.

— Знаю.

— А ты знаешь, что для Христо не имеет ровно никакого значения, останешься ты с ним или нет? Знаешь? При количестве вдыхаемого им кислорода большая часть его мозгов давно уже накрылась.

— Пока он будет дышать, он не умер.

— Ладно… — Я напряженно раздумывал секунду-другую. — А что если мы перекроем ему дыхание? Мы можем заткнуть ему рот. Всего на пять минут…

— Нет.

— Тебе не придется этим заниматься. Я все сделаю. Можешь подержать его за руку или что-то в этом роде. Так будет лучше для него.

— Заткнись, Ричард! — резко оборвал меня Джед, повернув голову и впервые взглянув на меня.

Но как только он посмотрел на меня, выражение его лица смягчилось. Я снова прикусил губу. Мне не понравилось, что Джед заорал на меня.

— Послушай, сказал он. — Христо, скорее всего, умрет вечером, и я отправлюсь с тобой.

— Но…

— Почему бы тебе не уйти отсюда? Думаю, Сэл не понравится, что ты здесь.

— Да, но…

— Загляни ко мне перед отъездом.

Я вздохнул. Джед повернулся к Христо. Я задержался еще на минуту, а потом вылез из палатки.

Здесь я увидел, как Кити торопливо идет к Хайберскому проходу с чем-то мокрым и непонятным в руках. Когда он возвращался, я спросил, что он делает.

— Вытаскиваю из кастрюль марихуану, — объяснил он, вытирая майкой покрытую чем-то липким грудь. От него исходил запах лимонной травы, и у него дрожали руки.

— Что?

— Я вынужден был этим заняться. Трава всплыла на поверхность. Грязнуля сразу бы ее заметил. Но варево кипело почти час, поэтому…

— Твои шорты, — сказал я.

— Шорты?

— Ты испачкался овощами. Сходи переоденься.

Его взгляд скользнул вниз.

— Черт!

— Просто сходи и переоденься. Это же не проблема.

— Иду.

Прежде чем он успел вернуться, площадка постепенно начала наполняться обитателями лагеря. Песни, смех, все держатся за руки. До начала Тэта оставалось совсем немного.

Потчентонг.

Найдите зеленый кокос и, не срывая его, сделайте у его основания небольшой надрез. Под местом надреза подвесьте фляжку, чтобы собрать капающее молоко. Потом оставьте фляжку повисеть еще несколько часов. Когда вы вернетесь, то обнаружите, что молоко забродило, и если вы выпьете его, то прибалдеете. Великолепный фокус. У питья неплохой вкус, немного приторный, но все равно неплохой. Я удивился, что раньше его не пробовал.

Благодаря стараниям наших огородников, перед каждым из нас стояла чаша из кокосовой скорлупы, наполненная пивом кустарного производства.

— Пей залпом! — кричал Багз. — Пей до дна! — Шипучий напиток лился по подбородкам на грудь. Франсуаза смотрела на Кити, Этьен — на меня, и мы пролили пива больше остальных.

Багз первым осушил свою чашу и ударом ноги отправил ее в джунгли, как будто она была футбольным мячом. Чертовски больно, наверное: все равно что ударить по обрубку дерева. Но идея всем понравилась, и многие повторили его затею. Вскоре площадка заполнилась скачущими обитателями лагеря, которые хватались за ноги от боли и хохотали, как сумасшедшие.

— Прыгают, как больные, — сказал я Кити, но он не понял шутки.

— Сэл все время смотрит на меня, — прошептал он. — Она что-то подозревает. Мне что, тоже отфутболить кокос? А если я сломаю ногу? Ты оставишь меня зде… — он оборвал себя на полуслове, подбросил кокос и ударил по нему ногой. Лицо его исказилось от боли, и он заорал громче остальных.

— Готово, — облегченно вздохнул Кити. — Она все еще смотрит на меня?

Я покачал головой. Она вообще на него не смотрела.

Когда Жан принялся разносить выпивку по второму кругу, я перебрался туда, где стояли Франсуаза с Этьеном. Отчасти я поступил так, чтобы избавиться от Кити, нервозность которого в моем присутствии лишь усиливалась. Наверное, своим видом я настраивал его на мысли о нашем плане.

Франсуаза разыгрывала великолепное представление. Если она и испытывала внутреннее напряжение, то внешне ничем не выдавала себя. Со стороны казалось, что она на все сто прониклась духом празднества. Когда я подошел, она крепко обняла меня, поцеловала в обе щеки и громко сказала:

— Здесь все так замечательно!

Я мысленно поздравил ее. Она даже чуть глотала слова, но никогда не переигрывала. Она все делала как нужно.

— А ты можешь поцеловать и меня тоже? — спросил Джессе, толкнув одного из плотников.

— Нет, — с глупой улыбкой ответила Франсуаза. — ты слишком безобразен.

Джессе прижал одну руку к сердцу, а другую — ко лбу:

— Я безобразен! Я слишком безобразен для поцелуя!

— Это правда, — подтвердила Кэсси. — Ты действительно безобразен. — Она протянула ему свою чашу с пивом. — На, держи. Запей-ка лучше свою печаль.

— Придется! — Откинув голову назад, он в один присест осушил чашу и швырнул ее, пустую, за спину. — Но ведь ты по-прежнему любишь меня, а, Кэз?

— Только не тогда, когда ты зовешь меня Кэз, Джез!

— Кэз, — завыл он. — Кэз! Джез! Кэз! — Затем он поднял ее на руки и шатающейся походкой направился к дому.

Через минуту-другую Этьена попросили помочь принести еду для пиршества, и мы с Франсуазой остались вдвоем. Она что-то сказала мне, но я не расслышал ее слов, потому что мое внимание было приковано к хижине-кухне. Я увидел, как возле нее Грязнуля с озадаченным и хмурым выражением лица пробует рагу.

— Ты меня не слушаешь, — сказала Франсуаза.

Грязнуля пожал плечами и начал отдавать распоряжения тем, кто разносил кастрюли.

— Ты больше не слушаешь меня. Раньше, когда я разговаривала с тобой, ты всегда внимательно меня слушал. А сейчас у тебя даже не находится времени поговорить со мной.

— Да… Кити предупредил тебя, чтобы ты не ела рагу?

— Ричард!

— Что?

— Ты меня не слушаешь!

— Извини. У меня сейчас в голове слишком много мыслей.

— Не обо мне.

— Что ты сказала?

— В твоей голове нет для меня места.

— Гм… Ну что ты, все как раз наоборот.

— Нет, там нет для меня места. — Она ткнула меня кулаком под ребра. — Наверное, ты меня больше не любишь.

Я изумленно взглянул на нее:

— Ты это серьезно?

— Очень серьезно, — капризно ответила она.

— Да… То есть нет. Господи! Неужели мы должны обсуждать это прямо сейчас? Я хочу сказать, неужели сейчас самый подходящий момент?

— Конечно. Самое время. Этьена нет поблизости, а потом мы, возможно, расстанемся навсегда!

— Франсуаза! — зашипел я. — Потише!

— Почему потише? На поле с марихуаной, когда я разговаривала громко, ты прижал меня к земле и крепко держал. — Она захихикала. — Это было очень возбуждающе!

Быстро оглянувшись по сторонам, я схватил ее под локоть и потащил к краю площадки. Когда никто уже не мог нас увидеть, я развернул ее лицом к себе, взял ее лицо в ладони и внимательно посмотрел на ее зрачки. Они были расширены.

— Боже мой! — в бешенстве крикнул я. — Ты же пьяная.

— Да, — призналась она. — Я пьяная. Это потчентонг.

— Потчентонг? Что это, черт возьми?

— Жан называет этот напиток «потчентонгом». Это не настоящий потчентонг, но…

— Сколько ты его выпила?

— Три чаши.

— Три? Когда ты успела?

— Футбол. Во время игры.

— Ты просто идиотка!

— У меня не было выбора! Они передавали чашу по кругу, и пришлось все выпить. Они внимательно наблюдали за мной и хлопали в ладоши, поэтому что я могла поделать?

— Боже! Этьен пил вместе с тобой?

— Да. Три чаши.

Я закрыл глаза и стал считать до десяти. Или собирался это сделать. Это у меня никогда не получается. Я остановился на цифре «четыре».

— Хорошо, — сказал я. — Пойдем со мной.

— А куда мы пойдем?

— Вон туда.

Когда я подтащил ее к дереву, Франсуаза тяжело дышала.

— Открой рот, — приказал я ей.

— Ты хочешь меня поцеловать?

Самое досадное, что если бы я попытался поцеловать ее, она бы позволила мне это. Она была вдребезги пьяной. Я заставил себя покачать головой.

— Нет, Франсуаза, — ответил я ей. — Не совсем.

Она больно укусила меня за пальцы, когда я сунул их ей в горло. Вдобавок к этому она сопротивлялась и извивалась как змея. Но я держал ее шею в тисках, и когда мои пальцы оказались у нее во рту, она уже ничего не могла сделать.

После того как у нее прекратилась рвота, она ударила меня по лицу, что я с покорностью принял. Потом она сказала:

— Я и сама бы справилась.

Я пожал плечами:

— У меня не было времени спорить. Ты чувствуешь себя более трезвой?

Она сплюнула:

— Да.

— Хорошо. Теперь иди умойся в ручье, а потом незаметно возвращайся на площадку. Не пей больше ни капли потчентонга. — Я помолчал, а потом добавил: — И не ешь рагу.

Когда я вернулся к месту пиршества, Этьен уже закончил разносить еду. Он стоял в одиночестве, вероятно, высматривая Франсуазу. Я подошел прямо к нему:

— Привет, — сказал я. — Ты пьян?

Он с грустью кивнул:

— Потчентонг… Они напоили меня и…

— Я знаю, — ответил я и кивнул в знак сострадания. — Забористая штука, да?

— Очень.

— Не волнуйся. Пошли со мной.

Нерешенная проблема.

Оформление места для пиршества было простым. Концентрические круги под навесом: первый — свечи; второй — наши, сделанные из банановых листьев тарелки; третий — мы сами, севшие в круг; а четвертый — вновь свечи. Впечатляющее и внушающее ужас зрелище. Оранжевые лица, свет, мерцающий в облаках дыма от марихуаны. И еще жуткий гам. Люди не говорили — они орали во всю глотку. Кто-то визжал. Одни лишь шутки или просьбы передать кастрюлю с рисом, но голоса срывались на визг.

Я настоял, чтобы мы все сели вместе. Это значительно облегчило наше положение. Мы смогли без проблем избавиться от рагу, и Кити с Франсуазой были под надзором у меня и Этьена. Это также уменьшало вероятность того, что нашу относительную трезвость заметят остальные, иначе у нас могли быстро возникнуть трудности. Спустя примерно час после начала пиршества первым обратил внимание на происходящее Кити:

— Говорю тебе, что они в отключке, — сказал он. При стоявшем галдеже Кити даже не было необходимости понижать голос до шепота. — Ты бухнул туда слишком много травы.

— Думаешь, они точно в отключке?

— Наверное, они еще не глючат, но…

Я посмотрел на Сэл, сидевшую как раз напротив меня. Странно, но, несмотря на оглушительный шум, она казалась персонажем из старого немого фильма. Выкрашенные сепией, мерцающие подергивающиеся губы, издающие неразличимые звуки. Застывшие губы. Изогнутые брови. Должно быть, она смеялась.

— Да, они в отключке, — повторил Кити. — Или они, или я.

Позади нас возник Грязнуля:

— Рагу! Добавка! — закричал он.

Я вскинул руку:

— Я сыт! Больше не могу!

— Съешь еще! — Он нагнулся и вывалил передо мной солидную порцию овощей. Варево поползло через края бананового листа, подобно потоку лавы, покрывая рисовые зерна и увлекая их за собой. Маленькие люди в потоке лавы, подумал я, и неожиданно мне показалось, что я тоже поплыл. Я сделал одобрительный знак Грязнуле, подняв большие пальцы рук кверху, и он пошел дальше по кругу.

Через полчаса, примерно без четверти девять, я покинул пиршество под предлогом, что мне нужно отлить. Мне на самом деле приспичило, но прежде всего я желал повидать Джеда. Судя по тому, как развивались события, я предполагал, что маниакальное состояние празднующих продлится не дольше полуночи, поэтому мне захотелось узнать, не решилась ли наша последняя проблема.

Я облегчился перед палаткой-больницей. Плохой, конечно, поступок в обычной жизни, но гражданская ответственность больше не входила в число моих приоритетов. Затем я просунул голову в палатку. К моему удивлению, Джед спал. Он был на том же самом месте, где просидел весь день, с тем лишь отличием, что сейчас он лежал на боку. Наверное, не спал всю предыдущую ночь.

Еще более удивляло то, что Христо был все еще жив и делал свои жалкие вдохи-выдохи — настолько слабые, что язык не поворачивался назвать их настоящим дыханием.

— Джед, — позвал я его, но он даже не пошевелился. Я позвал громче, и ответа снова не последовало. Вдруг со стороны навеса донеслись оглушительные крики. Они продолжались довольно долго, и когда Джед не пошевелился даже на этот раз, я понял, что у меня есть редкая возможность.

Я добрался до головы Христо, проскользнув вдоль левого края палатки. Потом, как я и думал сделать раньше, я зажал его нос и закрыл ему рот рукой. Он не дернулся и совсем не сопротивлялся. Через несколько минут я убрал руки, досчитал до ста двадцати и выскользнул в прохладу ночи. Дело было сделано. Все оказалось очень просто.

Когда я вернулся на площадку, прищелкивая пальцами в такт своим шагам, я понял причину раздававшихся до этого криков. В центральном круге свечей находились югославки, которые, положив друг другу головы на плечи, под общий шум танцевали медленный танец.

Здесь что-то происходит…

К тому времени как я снова занял свое место, югославки сумели вдохновить на танец еще несколько человек. Сначала пошли танцевать Сэл и Багз, затем — Грязнуля с Эллой, а потом — Джессе с Кэсси.

С моей головой творилось черт знает что, но я смог оценить красоту этого зрелища. Наблюдая за четырьмя парами, которые кружились одна вокруг другой, я вспомнил, как проходила наша жизнь на пляже. Казалось, даже Сэл успокоилась и на время оставила все свои планы и увертки, казалось, в ней не осталось ничего, кроме пылкой страсти к своему любовнику. Она выглядела совершенно другим человеком. Во время танца ее обычная уверенность исчезла. Шаги стали медленными и неуверенными, она обхватила Багза обеими руками, а ее голова покоилась у него на груди.

— Ее прямо не узнать, — сказал мне Грегорио, проследив за моим взглядом. Пока я убивал Христо, он занял мое место, чтобы поболтать с Кити. — Ты ведь никогда не видел ее такой.

— Нет… не видел.

— А знаешь почему?

— Нет.

— Потому что сегодня мы празднуем Тэт, а Сэл пьет и курит только во время Тэта. В остальные дни года ее ум сохраняет ясность. Мы отрываемся, а она держит свою голову трезвой ради нас всех.

— Она очень заботится о пляже.

— Очень, — эхом отозвался Грегорио. — Конечно. — Он улыбнулся и поднялся на ноги. — Пойду принесу еще кокосового пива. Хотите?

Мы с Кити отказались.

— Значит, я буду пить один?

— Значит, один.

Он неторопливо направился к рыболовным ведрам, в которых еще оставалось кокосовое пиво Жана.

Десять часов. Танец прекратился. Там, где раньше были танцующие, стоял Моше. Одной рукой он высоко держал свечку, а другой — касался своего лица. Не знаю, вызывал ли он интерес у остальных, но у меня точно вызвал.

— Это пламя, — произнес он, когда горящий воск потек на его запястье и дальше, по предплечью, образовав на локте изящный сталактит, — смотрите.

— Смотри-ка, — сказал Этьен, обращаясь к Кэсси. Она тоже созерцала пламя свечей с выражением восхищения и удовольствия на лице. Возле нее сидел Джессе и шептал ей на ухо что-то такое, отчего у нее отвисла челюсть. За ними, прислонившись спиной к одному из бамбуковых шестов, сидел Жан. Он то закрывал пальцами глаза, то отнимал их от глаз, моргая при этом, как котенок.

— Спокойной ночи, Джон-бой, — крикнул один из плотников-австралийцев.

Человек шесть-семь сразу выкрикнули имена. Под навесом раздался взрыв хохота.

— Спокойной ночи, Сэл, — крикнула Элла, перекрывая соревнующиеся друг с другом голоса. — Спокойной ночи, Сэл, спокойной ночи, Сэл, спокойной ночи, Сэл!

Вскоре пожелание Эллы подхватили остальные, негромкое скандирование продолжалось, пока я курил сигарету.

— Спасибо, дети мои, — наконец ответила Сэл, вызвав новый взрыв хохота.

Через несколько минут плотник, крикнувший «Спокойной ночи, Джон-бой», спросил:

— Кого-нибудь еще вставило? — Ему никто не ответил, и он добавил: — Я вижу такое…

— Потчентонг, — как колокол, загудел Жан.

Моше уронил свечу.

— О йес, тут столько всякого….

— Потчентонг.

— Вы что, добавили в потчентонг галлюциногенных грибов?

— Это пламя, — произнес Моше, — оно обожгло меня. — Он принялся сдирать со своей руки полоску воска.

— Моше сбрасывает свою чертову кожу…

— Я сбрасываю кожу?

— Ты сбрасываешь кожу!

— Потчен — fucking — тонг…

Я наклонился к Кити:

— Такое не может произойти от одной марихуаны, — прошептал я ему. — Даже если съесть ее, она так не подействует, правда?

Он смахнул с затылка бусинки пота:

— Они все с ума посходили. Быть трезвым еще хуже. Голова дуреет от одного их вида.

— Да, — сказал Этьен. — Мне это совсем не нравится. Когда мы сможем уйти?

Я в пятнадцатый раз за последние пятнадцать минут посмотрел на часы. Я не особенно продумал все, однако предполагал, что лучше покинуть лагерь около двух-трех часов ночи, когда станет немного светлее. Но Этьен был прав. Мне тоже не нравился ход событий. В крайнем случае, можно, наверное, отправиться еще затемно.

— Подождем часок, — сказал я. — Думаю, через час мы сможем двинуться в путь.

…А что именно, не вполне ясно.

Но через час у нас ничего не получилось. В десять тридцать все стало еще хуже.

До этого я чувствовал, что держу ситуацию под контролем. Наверное, так оно и было в действительности. Несколько трудностей — пьяная Франсуаза, еще живой Христо — были успешно решены; во время пиршества мы так умело действовали, что никто не заметил, как мы выбрасывали рагу из своих тарелок. За исключением Джеда, у нас больше не было проблем; Тэт постепенно близился к концу. Нам оставалось лишь дождаться подходящего момента, а потом отправиться в путь.

Но в десять тридцать под навесом появился мистер Дак, и я понял, что у меня неприятности.

Он вышел из темноты и переступил через внешнее кольцо свечей. Потом он подошел к Сэл и Багзу. Поприветствовав меня какой-то непонятной усмешкой, он уселся возле них.

— Ты куда? — спросила меня Франсуаза, когда я встал.

Она впервые обратилась ко мне за все это время. С момента, как начался танец, ее голова лежала на коленях у Этьена, и она пристально смотрела на образующие навес простыни. Судя по цвету ее лица, у нее наступило похмелье после дневной выпивки, но когда она заговорила, я понял, что она также испугана. В создавшемся положении это было вполне объяснимо, но я не был сейчас настроен сочувствовать кому-то и кого-то подбадривать.

— Наши планы могут накрыться, — сказал я, опрометчиво размышляя вслух.

Этьен начал озираться по сторонам:

— Что? Что случилось?

— Мне нужно кое-что проверить. Вы втроем оставайтесь здесь. Понятно?

— Не совсем. — Кити схватил меня за ногу. — Что происходит, Ричард?

— Мне нужно кое-что сделать.

— Ты никуда не пойдешь, пока не скажешь мне, что происходит.

— Отпусти мою ногу. На нас смотрит Грег.

Кити еще сильнее обхватил мою ногу:

— А мне плевать. Ты скажешь нам, какого черта…

Я нагнулся и сжал пальцами мягкую нижнюю часть запястья Кити, чтобы остановить кровь. Через пару секунд он отпустил меня.

— Привет, — сказал я Сэл.

— Ричард, — радостно отозвалась она. — Ричард, моя правая рука. Как дела, правая рука?

— Стал левой. Меня теперь постоянно глючит. — Последние слова были адресованы мистеру Даку, которого, по-видимому, забавляло происходящее.

— Садись, посиди с нами.

— Мне нужно сходить в дом за сигаретами.

— Если ты посидишь с нами… — Сэл на мгновение отключилась, а затем снова нащупала нить разговора, — я буду знать, что вы с Багзом снова друзья.

— Мы друзья.

Мистер Дак загоготал, а Багз кивнул, полный сонного добродушия.

— Да, приятель, — промолвил Багз. — Мы все здесь друзья.

— Это было… это было последнее, что меня беспокоило… Мне нужно, чтобы вы оба были друзьями…

Я похлопал Сэл по плечу:

— Теперь тебе больше не о чем беспокоиться. Обстановка снова нормализуется, как ты того хотела.

— Да… Мы добились этого, Ричард.

— Это ты добилась.

— Извини, что я иногда кричала на тебя, Ричард. За все те случаи… извини.

Я улыбнулся:

— Мне нужно взять сигареты. Потом поговорим.

— И ты посидишь с нами.

— Конечно.

Когда мистер Дак вошел в дом, я схватил его за шиворот и стукнул о внутреннюю стену.

— Так, — прошипел я, — а теперь говори, что ты здесь делаешь?

Он уставился на меня с несколько растерянным и невинным видом, а затем усмехнулся.

— Ты здесь для того, чтобы остановить нас?

Ответа не последовало.

— Зачем ты явился?

— Ужас, — ответил он.

— Что?

— Ужас.

— Что еще за ужас?

— Ужас!

— Какой ужас?

Он вздохнул и быстрым движением освободился от моего захвата.

— Ужас, — произнес он и исчез. Несколько секунд я неподвижно стоял на месте, а мои руки застыли в том же положении, в каком я держал мистера Дака. Потом я пришел в себя и направился обратно к навесу, в спешке ограничившись лишь слабой попыткой выглядеть непринужденным.

— О'кей, — прошептал я, приблизившись к Кити и двум другим заговорщикам. — Приготовьтесь. Мы уходим.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Но… вокруг же еще полная темнота.

— Справимся. Я уйду первым, чтобы предупредить Джеда и захватить бутылки с водой. Через пять минут уходят Этьен и Франсуаза, а потом Кити. Встречаемся у ведущей на пляж тропинки через…

What's that fucking noise?

В тот самый момент, когда я произнес слово «тропинка», Багз вдруг вскочил. От его сонливой доброжелательности не осталось и следа. Багз стоял с широко раскрытыми глазами, оскалив зубы.

— Что там, черт возьми, за шум? — прошипел он.

Все повернулись к нему.

— Что за черт?

Грязнуля сонно рассмеялся:

— Ты еще в состоянии что-то слышать, Багз?

— Это был… треск ветки. Кто-то пробирается к нам через лес.

Сэл вышла из позы лотоса и села на колени:

— Все здесь? — спросила она, окидывая взглядом развалившиеся на земле фигуры.

— Меня, на самом деле, здесь нет, — медленно протянул Джессе. — Меня, на самом деле, нигде нет.

Багз отступил на шаг от окружавшей навес темноты:

— Там определенно кто-то есть.

— Может быть, это Карл… — предположил кто-то.

Несколько голов повернулось ко мне.

— Это не Карл.

— Джед?

— Джед в палатке-больнице.

— Тогда, если это не Карл и не Джед…

— Подождите! — Кэсси тоже встала с земли. — Я что-то слышала!.. Вон там!

Мы все напрягли слух.

— Ничего там нет, — начал Джессе. — Почему бы вам всем не расслабиться? Это просто странный глюк…

— Никакой это не глюк, — перебил его Багз. — Прислушайтесь хорошенько! Сюда идут!

— Кто?

И вдруг мы все вскочили, потому что отчетливо услышали шум. Сомневаться не приходилось. Люди продирались через лесные заросли, наступали на листья, шли по нашей тропинке от водопада к лагерю.

— Бегите! — закричала Сэл. — Бегите все! Сейчас же!

Слишком поздно.

Метрах в четырех от нас из темноты вынырнула фигура. В считанные секунды рядом с ней появилось еще несколько фигур. Люди держали АК наперевес и целились прямо в нас. Их одежда, по-видимому, была сухой: значит, они не прыгали с водопада. Наверное, они знали какую-то тайную тропу в лагуну или спустились со скал при помощи веревок. А может, просто перенеслись по воздуху. Судя по тому, как они зависли в темноте, не такое уж невероятное предположение.

Я обернулся, чтобы взглянуть на участников пиршества. Сомневаюсь, чтобы кроме Этьена и Франсуазы кто-нибудь из них видел вьетконговцев раньше, и мне стало интересно, какая будет реакция. Всех охватил страх. Двое рухнули на колени — Моше и один из огородников; остальные застыли на месте с явными признаками ужаса на лицах: отвисшие челюсти, стиснутые губы, прижатые к груди руки. Я почти завидовал им. Для первого боя поражение — неплохо.

Апокалипсис.

Я понял, что у нас отрезаны все пути к спасению и всех нас убьют, но принял это без всякого огорчения. Я не мог этого предотвратить и знал, что встречаю свою смерть в полном сознании. Хотя я и догадывался, что Вьетнам может закончиться подобным образом, я не попытался убежать. Я самоотверженно оставался в лагере, пока не убедился, что мои друзья смогут убежать вместе со мной. На этот раз я поступил правильно.

Вот почему я пришел в бешенство от того, что вьетконговцы вели себя не так, как нужно. Они все делали неправильно, поэтому я и взбесился.

Отвернувшись от своих товарищей, я увидел, что командир охранников тычет в меня пальцем. В тот же миг один из охранников выволок меня из-под навеса и силой уложил на землю. В ужасе я понял, что меня расстреляют первым.

Первым! Если бы меня расстреляли потом: десятым, одиннадцатым, двенадцатым — прекрасно. Но чтобы первым! Мне не верилось. Я не увижу, что произойдет дальше.

Охранник приставил к моему лбу дуло АК.

— Ты делаешь большую ошибку, — сердито сказал я. — Ты только все испортишь. — Я показал головой на Моше. — Почему бы тебе сначала не убить его? Какая тебе разница? Убей его.

Его гладкое лицо равнодушно смотрело на меня.

— Его, ради бога! Эту обезьяну!

— Обезьяну.

— Обезьяну, безмозглый ты кретин! Ты, тупой ублюдок! Эту гориллу! Его — вон там!

Я показал на слабо стонавшего Моше. Охранник пнул меня по ребрам.

— Черт! — задыхаясь, крикнул я, когда острая боль пронзила почки.

Не в силах угомониться, я перевернулся на бок и увидел своих друзей. Немая картина, казалось, не претерпела никаких изменений, за исключением того, что Этьен прикрыл глаза рукой.

— О'кей. — Усилием воли я встал на колени. — Тогда дайте мне хотя бы выбрать своего убийцу.

Я не повторил ошибки и не стал снова показывать пальцем. Но повернулся так, что теперь мне в голову целился АК кикбоксера.

— Я хочу, чтобы это сделал он. Так будет по-честному, правда? Пусть это сделает он.

Кикбоксер нахмурился, а затем взглянул на своего командира. Тот пожал плечами.

— Да, да, ты. Ты, с драконьей татуировкой. — Я замолчал и посмотрел на его рот. Рот был закрыт, но губы из-за изумленного выражения лица слегка надулись. — Я знаю! У тебя нет передних зубов! — Я показал ему свои зубы и постучал по ним. — Ведь у тебя их нет, а?

Он осторожно поднял палец и потрогал им свои десны, не раскрывая рта.

— Точно! — заорал я. — У тебя нет передних зубов! Я давно это знаю!

Несколько секунд кикбоксер подержал во рту палец, водя им по деснам. Потом он что-то сказал своему командиру по-тайски.

— Ага. — Командир охранников кивнул. — Ты — парень, который всегда приходить к нам в гости… Каждый день, да? Тебе нравится приходить к нам в гости.

Я уставился на него. К моему удивлению, он уселся передо мной на корточки и взъерошил мне волосы.

— Смешной мальчик за деревьями каждый день. Ты нам тоже понравился. Пособирать травы. Да? О'кей. Немножко травы для твой друзь.

— Не мешкай и убей меня, — смело сказал я.

— Убивать тебя? Ах ты, смешной мальчик… Я не убивать тебя сейчас. — Он снова взъерошил мне волосы и поднялся во весь рост. — Я не убивать никого сейчас, — обратился он к сгрудившимся в кучу под навесом фигурам. — Я предупреждаю вас. Вы, люди здесь, это о'кей для меня. Один год, два год, три год — нет проблем, да?

Если он ожидал ответа, то его не последовало. Это, по-видимому, рассердило вьетконговца. Он сделал глубокий вдох, а затем разразился, в ярости, тирадой:

— Но сейчас вы делать проблема! Вы делать очень чертовский проблема!

При полном молчании с нашей стороны он пошарил по карманам и вытащил листок бумаги. Казалось, даже цикады притихли, догадываясь, что они услышат.

— Вы делать карты! — завизжал он. Половину следующего предложения я не разобрал из-за стоявшего в ушах звона. — Но зачем вы хотеть делать эта? Карты ведут новых людей. Новых людей сюда! Новые люди — опасность для меня! Это очень чертова опасность для вас! — Он запнулся и с той же, сбивающей с толку внезапностью снова успокоился. — О'кей, о'кей, — пробормотал он. Затем бросил карту в грязь, выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в нее. Он промахнулся, но пуля ударила в землю совсем недалеко от карты, и та затрепетала в воздухе. Я вновь оглох. Дуло находилось сантиметрах в тридцати от моей головы.

Когда ко мне начал возвращаться слух, командир уже говорил необычайно доверительным тоном:

— Итак, мои друзь. Мне нравится вы все очень. Очень хорошо. Один год, два год, нет проблем. Итак, мое предупреждение. Следующий раз я убью вас всех.

Последние слова не дошли до меня, поскольку я в третий раз лишился слуха: командир закончил предложение, треснув меня пистолетом по голове. Оправившись от шока, я попытался встать, но он снова ударил меня. Я снова упал на колени. Следующее, что я почувствовал, — он держит меня сзади за майку, чтобы я не рухнул.

— Погоди, — заплетающимся языком сказал я. Моя бравада полностью исчезла. Меня охватил самый обычный страх. Уже немного представляя себе, что это такое, я в ужасе думал, что меня забьют насмерть. — Погоди немного, пожалуйста.

Бесполезно. Командир очень сильно ударил меня. Несколько секунд я еще оставался в сознании, глядя на его обувь. Кроссовки «Рибок», такие же, как у того толстяка с Самуя. Затем у меня в глазах потемнело.

Я не знаю, что было дальше. Мне запомнились лишь несколько вещей — шаги, шорохи, приглушенные, говорящие по-тайски голоса, два-три пинка, от которых я перевернулся. Но все это было не связано одно с другим: все было как-то беспорядочно и непостижимо.

Когда я наконец смог встать на четвереньки, что произошло не раньше чем минут десять спустя, вьетконговцы уже ушли. Я начал ползком пробираться к навесу, где заметил расплывчатые фигуры своих товарищей, и пока я полз, я задавался абстрактным вопросом, почему именно меня выбрали в качестве козла отпущения. И вообще, зачем им понадобился козел отпущения? Если они не собирались нас расстреливать, зачем меня избивать? Это несправедливо.

А теперь…

Существовал еще один вопрос, которым мне следовало задаться, но я его обходил. Благодаря моему теперешнему большому опыту я могу объяснить это странным поведением мозга при сильном шоке. Вы зацикливаетесь на незначительных, а не наиболее важных загадках.

А вопрос следующий: почему никто мне не помог? Если, согласно моим предположениям, я минут десять провалялся без сознания, всем вполне хватило бы времени, чтобы оказать мне помощь. Но люди оставались на месте, трусливо прячась внутри кольца из свечей, и толку от них было столько же, сколько от восковых фигур.

— Помогите! — выдавил я из себя. — Что с вами, в конце концов?

Я попытался бросить на них сердитый взгляд, что оказалось нелегким делом. Помимо того, — что я был не в состоянии ничего как следует разглядеть, в глазах у меня двоилось, поэтому я не знал точно, куда смотреть.

— Кити… помоги.

Когда он услышал свое имя, это, по-видимому, вернуло его к жизни. Он сделал несколько шагов по направлению ко мне, но даже мои вышедшие из строя глаза позволили мне заметить нечто странное в его движениях. Создавалось впечатление, что он боится чего-то у меня за плечами.

Локти не выдержали, и я хлопнулся подбородком на землю. Я послюнявил губы, чтобы убрать со рта грязь:

— Скорее же, Кити.

Вскоре он оказался возле меня — вместе с кем-то еще. Судя по запаху, это была Франсуаза. Они подхватили меня и затащили обратно под навес, но они смогли лишь приподнять меня за руки и плечи. Когда меня тащили через линию свечей, я посбивал их пламя своим животом, что причинило мне дополнительную боль, в которой я совершенно не нуждался, но эта боль, по крайней мере, способствовала тому, что я начал лучше соображать. Глоток кокосового пива тоже подействовал на меня положительно. Оно очень быстро превращается в уксус, а выпитая мною жидкость была уже на грани этого. Я поморщился, зажмурился, а когда снова открыл глаза, мое зрение восстановилось.

Тут я наконец-то понял, почему все превратились в статуи. Благодаря Этьену, а также опираясь на один из бамбуковых шестов, поддерживавших навес из простыней, я оказался в состоянии подняться на ноги. Вьетконговцы не считали, что для предупреждения достаточно моего избиения. Они оставили нам серьезное напоминание, чтобы больше не возвращаться к обсуждению вопроса.

Пули сильно обезобразили тела прибывших на плоту. Большие отверстия, размозженные черепа. Все трупы были нагие, что наводило на мысль, что перед убийством людей раздели. Из-за трупного окоченения позы выглядели странно. Сэмми сейчас лежал на спине, но когда его тело одеревенело, он скорее всего лежал на животе и поэтому выглядел так, как будто его толкнули вверх, в направлении, противоположном силе тяжести. Девушка-немка с приятным смехом и длинными волосами лежала на боку. Казалось, она была готова броситься в объятия.

Я не вижу никакой необходимости описывать дальше. Я уделил их описанию ровно столько места, сколько необходимо для объяснения последующих событий.

В общем, зрелище не из приятных даже в самые лучшие времена. После сцены с охранниками оно производило еще более тяжелое впечатление. Но наблюдать его в отключке — от этого можно было просто сойти с ума.

— Ладно, — сказала Сэл, выходя из транса и направляясь к трупам. — Давайте все уберем. Это не займет много времени, если мы дружно… — она запнулась. Ее плечи дернулись, когда она пыталась сбросить накинутую кофту. С глухим звуком Сэл села на землю. — Это не займет много времени. Ну, давайте же все уберем. — Она снова встала: — Какой ужас! Какое месиво!

Парень-немец лежал под Зефом и обнимал его скрюченными руками. Сэл никак не удавалось сдвинуть немца с места. Мы все молча наблюдали за тем, как она безуспешно дергает его за ноги.

— Какой ужас! — задыхаясь, сказала Сэл и снова сильно дернула мертвеца за ноги.

Ее руки соскользнули. Она упала на спину и растянулась на трупе Сэмми.

— О, черт! — вскрикнула она.

Потом она завизжала и принялась царапать себе щеки. Когда она скатывалась с трупа Сэмми, их лица соприкоснулись. У Сэмми не было нижней челюсти.

Она визжала так, как визжат некоторые люди, которые не способны плакать, и поэтому вы вдруг понимаете, что слезы выходят из какой-то непостижимой глубины. От этого звука у меня по телу поползли мурашки, а Багз, казалось, совсем сбрендил.

Я много думал над тем, что он сделал, и нашел два объяснения этому. Во-первых, его рассердило, что Сэмми как бы поцеловал Сэл. Во-вторых, он счел Сэмми виновником страданий Сэл и хотел положить им конец. Оба объяснения основываются на безумии Багза, но здесь как раз все ясно. Он действительно спятил.

Он окликнул Сэл по имени. Потом всхлипнул, но только один раз и негромко. Затем он подошел к месту пиршества, схватил большой кухонный нож Грязнули. Вернулся к трупу Сэмми и набросился на него.

Началось с пинков, которые быстро сменились ножевыми ударами. В грудь, в пах, в руки — куда попало. Затем он оседлал труп и принялся дергать его за шею. Или мне так только показалось. В темноте как следует не разглядеть, и труп загораживала широкая спина Багза. Я увидел все лишь после того, как он встал. Он отрезал голову Сэмми. Отрезал и держал ее за волосы.

Неожиданно Жан схватил нож и принялся наносить удары по трупу девушки-немки, кромсая ее живот и вытаскивая внутренности. Через некоторое время к ним присоединилась Кэсси, она склонилась над Зефом и принялась за его бедра. Этьена стошнило, в вокруг трупов спустя считанные секунды началась всеобщая возня.

Оглядываясь назад, я понимаю, что именно тогда настал самый подходящий момент, чтобы улизнуть из лагеря. Под навесом по-прежнему оставались люди — все повара, Джессе, Грегорио и несколько огородников, — но они даже и не попытались бы остановить нас. Физически я был в состоянии бежать. Жуткая сцена добавила в мою кровь столько адреналина, что я уже позабыл, что меня избили. При необходимости я смог бы пробежать марафонскую дистанцию, не говоря уже о том, чтобы просто скользнуть в темноту.

Но мы не шелохнулись. Мы были загипнотизированы сценой расчленения трупов. Казалось, каждая отрезанная конечность все крепче приковывает нас к месту.

Огонь со стороны своих.

Я не знаю, сколько продолжалось это сумасшествие. Возможно, с полчаса. Потрошителям пришлось немало повозиться с некоторыми суставами, вращая руки, пока не рвались сухожилия. Но в какой-то момент я заметил, что толпа рассеялась, и люди, обессиленные, сидят возле результата своих трудов или кружат в темноте. Остался один лишь Моше. Он сосредоточился на чем-то маленьком, наверное, на пальце. И как раз наблюдая за Моше, я услышал голос Сэл.

— «Ждите нас в Чавенге три дня, — читала она с приводящей в оцепенение холодностью. — Если мы не вернемся к этому времени, значит, мы добрались до пляжа. Увидимся там? Ричард».

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять смысл этих слов. Несколько секунд я просто слушал голос Сэл. Однако когда меня озарила вспышка понимания, столь явственная, что я буквально видел ее, значение слов стало совершенно ясным.

Я обернулся. Сэл стояла возле меня и держала в руках листок бумаги, который оставил командир вьетконговцев. Я забыл про этот листок. Оглохший и избитый, я не обратил на него никакого внимания.

— «Увидимся там», — равнодушно повторила она.

Из-под навеса вышли патологоанатомы. Кое-кто подошел совсем близко, задев Кити, который смотрел на меня странно бессмысленным взглядом.

— Ричард? — раздался шепот толпы подошедших. — Этих людей привел сюда Ричард? — Говорила какая-то девушка, но она была так сильно выпачкана в красное и черное, что я не узнал ее.

Постепенно подходили новые люди, молча окружая меня и отрезая от Кити и Франсуазы. В отчаянии я начал вглядываться в них, стремясь найти какое-нибудь знакомое лицо. Я думал сослаться на обстоятельства, все объяснить. Но чем больше подходило потрошителей, тем больше появлялось незнакомцев. Они посбивали ногами все свечи.

Темнота сгущалась, и лица становились все более расплывчатыми. После исчезновения Этьена я остался перед незнакомцами в одиночестве.

— Жан! — заорал я.

Незнакомцы засмеялись.

— Моше! Кэсси! Я знаю, что вы здесь… Сэл! Сэл!

Но она тоже исчезла. С того места, где я недавно видел ее, на меня шипело какое-то сидящее на корточках существо:

— После Тэта жизнь вернется в нормальное русло.

— Сэл, пожалуйста, — взмолился я, а в мою ногу вонзилось что-то острое. Я посмотрел вниз, на ноги. Меня ударили ножом. Неглубоко. Но я испытал еще больший страх. Я завопил; последовал новый удар. С той же силой. Лезвие вошло в кожу больше чем на сантиметр. На этот раз удар пришелся в руку, следующий — в грудь.

На мгновение я испытал такое сильное потрясение, что мог лишь тупо вытирать стекавшую по животу кровь. Потом меня обуял ужас, и когда он достиг глотки, я завопил. Еще я попытался оказать сопротивление. Я нанес удар в ближайшее лицо, но он получился слабым, и моя рука соскользнула со щеки, не причинив человеку ни малейшего вреда. Мой следующий удар был упрежден, и меня схватили за запястья.

Я молил:

— Не на… — и начал изо всех сил вырываться. Страх придал мне силы, и я ухитрился высвободиться из их рук. Но каждый раз, когда мне удавалось увернуться от ножей спереди, мне наносили удары сзади. По силе ударов я чувствовал, что они постепенно становятся резче. Ножи больше не кололи, а резали кожу. Поэтому и боль стала другой, не такой острой. Гораздо более непонятной и тревожащей.

— Только не это, — всхлипнул я.

Что-то скользкое обвилось вокруг моей шеи. Кишки. Мои, подумал я. Мозг забился в конвульсиях от испуга, и я разорвал их. Незнакомцы засмеялись и начали бросать в меня другие части искромсанных тел. Отрезанная рука скользнула по моей груди, цепляясь за нее. Ухо стукнуло меня по виску.

Чувствуя, что у меня вот-вот подогнутся колени, я воздел руки. Я в последний раз взглянул на завывающие фигуры с ножами. Я снова окликнул Сэл. Я умолял, чтобы она велела им остановиться. Я сказал ей, что очень сожалею обо всем, что натворил, но я сделал это неумышленно. Я лишь знал, что никогда не хотел сделать ничего плохого.

В конце концов я позвал Даффи Дака.

И вдруг в водовороте лиц я увидел одно знакомое.

Но ничего…

Меня продолжали пырять ножами, но я больше не чувствовал боли. Лица по-прежнему вихрем кружились вокруг, но знакомое лицо оставалось на месте. Я мог спокойной обращаться к нему, и оно спокойно отвечало.

— Даффи, — заговорил я с ним, — мне пришел конец.

— Да, солдатик. — Он улыбнулся. — Beaucoup дерьма.

— Напоролся на поставленную своими мину.

— Это происходит сплошь и рядом.

Верхнюю губу кольнуло лезвие.

— Ведь это ровным счетом ничего не значит, правда?

— Это совершенно не важно.

— Мне вообще не следовало появляться здесь. Вот и все. — Я вздохнул, когда у меня подкосились ноги, и я рухнул на ковер из пальмовых листьев. — Боже, какая страшная смерть. Но слава богу, это конец.

— Конец? — Даффи отрицательно покачал головой. — Он не может наступить сейчас.

— Не может?

— Ну же, Рич. Подумай, как все должно закончиться.

— Должно?..

— Плоская крыша, охваченная паникой толпа, не хватает места на…

— … последнем улетающем вертолете.

— Вот молодец!

— Эвакуация.

— Всякий раз.

Даффи исчез. Ножевые удары прекратились. Одна девушка с ножом в руках стала, извиваясь, хвататься за живот, а один из парней начал падать на бок, беспорядочно махая руками.

Я оглянулся и увидел стоявшего рядом Джеда. Возле него были Кити, Этьен и Франсуаза. Они держали в руках остроги остриями вперед. На земле сидел, скрестив руки, Багз, и по его коленям струилась свежая кровь. Моше опирался на один из бамбуковых шестов, втягивая сквозь стиснутые зубы воздух и сжимая руками ребра.

— Всем назад! — заорал Джед. Он нагнулся, взвалил меня на плечо и потащил прочь. — Назад!

Багз закрыл глаза и рухнул лицом вперед.

— Но… — промолвила Сэл, — но… — Она сделала к нам шаг, и тут Джед ткнул ей острогой глубоко в живот. И быстро выдернул острогу. Сэл осталась стоять, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Назад! — снова крикнул Джед. — Всем назад!

К моему удивлению, они послушно выполнили его приказ. Несмотря на свое численное превосходство и на то, что могли бы без труда остановить нас, если бы захотели. Не думаю, что так получилось из-за Сэл, которая зажмурилась и, казалось, не могла отдышаться. Просто они устали. Об этом говорили их вяло повисшие руки и остекленевшие глаза. Устали от всего. Beaucoup страшного дерьма. Beaucoup — через край.

GAME OVER.

Странно, но это так.

Я чувствую, что должен привести отчет о нашем возвращении домой. Он, правда, будет очень кратким, потому что мой рассказ уже закончен. Это всего лишь эпилог.

Мы много разговаривали. Вот что мне в основном запомнилось из этого путешествия — разговоры. Они застряли в памяти, потому что были для меня неожиданностью. Я предполагал, что наступит полное молчание, что каждый погрузится в мир собственных страхов. И первая часть нашего путешествия — ночной переход к плоту — прошла в полном молчании. Но единственной причиной этого было опасение, что нас услышат охранники. Как только мы отчалили от берега и двинулись в путь, мы открыли рты и уже больше не закрывали их. Самое смешное, что я не помню, о чем именно мы говорили. Может быть, это потому, что мы говорили обо всем, а может, потому, что ни о чем.

Из-за моего состояния от меня было мало толку, но остальные по очереди, парами, гребли или плыли, держась за плот. На меня часто накатывала дрожь. Когда она начиналась, я мог только одно — сидеть согнувшись и трястись. Каждый приступ длился всего лишь минуту-другую, но Джед считал, что в такие моменты мне лучше вылезти из воды, чтобы я ненароком не утонул. И я действительно чуть не утонул, когда мы переплывали лагуну по пути к пещерам. Как бы то ни было, соленая вода доставляла мне страдания из-за моих, пусть поверхностных, ножевых ран.

Нам не пришлось грести слишком долго. Через несколько часов после восхода нам встретилась рыбачья лодка. Краткая добродушная беседа — и нас отбуксировали обратно на Самуй. Все произошло словно по волшебству. Люди с лодки проявили не более чем любопытство, пожелав узнать, кто мы такие и зачем отправились на плоту в Сиамский залив. У них изумленно поднялись брови, когда они увидели меня и мои раны. Я хочу сказать, что их удивление этим и ограничилось. Мы были для них всего-навсего еще одной группой странных «фарангов» — иностранцев, — которые делали странные, но обычные для «фарангов» вещи.

На Самуе у нас возникли кое-какие проблемы, потому что мы были без денег. Но, как опытные путешественники, мы не считали это непреодолимой трудностью. Мы с Кити продали свои часы. К нашему всеобщему изумлению, Этьен украл кошелек. Этьен всегда казался мне немного «темной лошадкой». Какой-то болван, решив искупаться, оставил на берегу под майкой ключ от номера. Мы также украли рубашку с длинными рукавами и брюки, чтобы я смог скрыть свои раны. Денег оказалось достаточно, чтобы добраться до «большой» земли, поесть и выкупить часы Кити.

С Самуя мы отправились в Сураттхани, а затем, на автобусе, в Бангкок, ради чего Кити пришлось снова продать свои часы. Мы по-прежнему говорили и говорили, выводя из себя своих попутчиков, так как не давали им спать.

Вернувшись в Бангкок, нам оставалось только позвонить домой. Мы все по очереди звонили из оборудованной кондиционером телефонной будки на улице Кхаосан. Меньше всего мне хотелось поддаваться запоздалой сентиментальности, но к тому моменту, когда мы сделали звонки, мы все уже обливались слезами. Со стороны, должно быть, мы выглядели престранно: я, в испачканной кровью новой рубашке, и остальные, в лохмотьях, — все источавшие реки слез.

Через семьдесят два часа у нас на руках уже были авиабилеты и временные паспорта из наших посольств. Последний раз меня охватила дрожь, когда я покупал сигареты в киоске беспошлинной торговли бангкокского аэропорта. Как только мы сели в самолет, я почувствовал себя нормально.

В это самое мгновение я сижу перед своим компьютером и печатаю данное предложение. В это самое мгновение исполнился год и месяц с того момента, как я улетел из Таиланда.

С тех пор я больше не видел Этьена и Франсуазы. Когда-нибудь, наверное, увидимся. Это произойдет случайно, но обязательно, потому что мир тесен, а Европа и того теснее.

Я часто вижусь с Кити и Джедом. Как и разговоры по дороге обратно, это еще одна неожиданность. По правилам мы должны были разбежаться, будучи не в состоянии нести бремя нашего общего прошлого. Но мы не разбежались. Мы стали хорошими друзьями.

Поэтому я часто встречаюсь с Кити и Джедом, а они видятся друг с другом еще чаще. Странно, но это так: они работают в одном месте. В разных фирмах, но в одном и том же здании. Еще удивительнее, что они нашли себе работу независимо друг от друга. Но самое удивительное, что ведь несколько лет назад они вот так же остановились в Индонезии в одной и той же гостинице, в той, которую потом спалил Кити. Они пока еще не спалили свои офисы — это было бы уже через край!

Вообще-то Кити ненавидит свою работу — какое-то административное дерьмо, — поэтому есть вероятность, что рано или поздно это все-таки произойдет. Я специально не привожу название фирмы, на случай, если он это сделает.

О чем еще рассказать? Месяца три, а может, четыре назад, просматривая «Сифакс», я наткнулся на заголовок «Англичанка поймана с контрабандой в Малайзии». В один из последующих вечеров я увидел в выпуске новостей Кэсси. Она сидела в кузове фургона «Исудзу» под охраной полицейских в хаки. Фургон стоял возле обшарпанного здания суда. Ее задержали в аэропорту Куала-Лумпура с фунтом героина. Сообщалось, что она будет первой из европейцев-контрабандистов, осужденной на шесть лет. Корреспонденту Би-Би-Си удалось поднести ей микрофон, прежде чем ее увезли, и она сказала: «Передайте моим родителям, что мне очень жаль, что я им давно не писала».

Бедная Кэсси. Она, вероятно, пыталась заработать на обратный билет. Ее родители, с виду приличные люди, подавали прошение о помиловании и выступали по телевидению. Но они напрасно теряли время. Она труп. Спеклась.

Однако Кэсси все же удалось покинуть остров, поэтому некоторые другие, наверное, тоже смогли это сделать. Любопытно было бы узнать, кто именно. Хотелось бы, чтобы это удалось Грегорио и Джессе, а также Грязнуле с Эллой. Я уверен, что им это удалось. Я также уверен, что Багз погиб, и мне хочется думать, что Сэл тоже. Не из злого умысла: просто для меня невыносима мысль, что она когда-нибудь могла бы переступить мой порог.

Что же касается меня…

Я в порядке. Мне снятся плохие сны, но я больше никогда не видел во сне мистера Дака. Я играю в видеоигры. Курю траву. Я многое видел. У меня много шрамов. Мне нравится, как это звучит.

У меня много шрамов.

Примечания.

1.

Марка папиросной бумаги по названию компании-производителя. — Прим. пер.

Оглавление.

Пляж. Бум-бум. БАНГКОК. Бляж. География. Этьен. Немой. Франсуаза. Местный колорит. САМУЙ. Rest & Recreation. Как меня дурачили. Становится тесно. Как в кино. Эдем. Правильное решение. Отъезд. ПРИБЛИЖАЯСЬ К ЦЕЛИ. Мусор. Thai-Die. Всякая всячина. Страх. Прыжок. Новенький. Бэтмен. Разговор. В разведке. Рыба. Game Over, Man. ПЛЯЖНАЯ ЖИЗНЬ. Ассимиляция и рис. Спокойной ночи, John-boy. Негатив. Кораллы. Багз. Ноль. Озарение. Невидимые струны. И тут появился взвод. ЗА РИСОМ. Джед. Спасая себя. Список. Дальше на запад. Возвращение. Кампучия. Я провинился. Сквозь утренний туман я вижу… Перебор. ПЛЕННИКИ СОЛНЦА. Паломники. «Челюсти-1». Хелло, мэн. Такси! Видение в красном цвете. Нудизм. Хорошие новости. Ich bin ein обитатель пляжа. Суматоха. Решающий момент. В ГЛУБИНЕ ОСТРОВА. Аспект первый. Невинная ложь. Старина Блу. Украденная заслуга. Свечение. DMZ — демилитаризованная зона. Зомби — пожиратели рыбы. Сумасшедший дом. Кошмар. Доброе утро. Эпитафия. Вьетконг-DMZ. Раскол. Третий. В тени. ОПАСНОСТЬ ПРИБЛИЖАЕТСЯ. Политика. Разногласия. Фьють, ба-бах. Прах в землю. Я испугался. Для тех, кто ждет. Прекрасно, спасибо. Озноб за пологом палатки. Тайны. Черная туча. Тс-с. НОВЕНЬКИЕ, МЕРТВЫЕ. Fucking круто! Их главная ошибка. Я знаю об этом. Дешевый наезд. Мама-сан. Реаниматор. Обоснованные сомнения. Фонарь, повернутый вверх. Все то же, но не совсем. BEAUCOUP ДЕРЬМА. Наряд на кухню. А это не опасно? Усилия. Показывай — не болтай! Специи. Ничего не имею в виду. Потчентонг. Нерешенная проблема. Здесь что-то происходит… …А что именно, не вполне ясно. What's that fucking noise? Апокалипсис. А теперь… Огонь со стороны своих. Но ничего… GAME OVER. Странно, но это так. Примечания. 1.