Пленники вечности.

Глава 1. Дорога печали.

Ливония, XVI век.

— И все-таки, — сказал ангмарец, качая головой и вытирая со лба пот грязной рукавицей. — Почему они нас пропустили?

— Говорил бы потише, мордорское отродье, — прошипела Дрель, и добавила уже громче, специально для оставшихся у поворота дороги ливонских дозорных. — Зер гут, майн либер херц.

— Это кто еще херц? — возмутился назгул, все же переходя на шепот.

Девушка только отмахнулась от него.

Они с трудом подавляли желание бросить усталых коней в галоп. Мучительно тянулись мгновения медленной рыси, удалявшей их от ливонцев. Те могли, опамятовав, ринуться в погоню на свежих лошадях. Слева тянулась унылая топь. Справа темнел бурелом, в котором скакуны, если решат их верховые свернуть, непременно поломают ноги. Одним словом, погоня была смерти подобна.

Но на этот раз пронесло. Утонул в болотной дымке ливонский значок, трепетавший над дозорными. Не сговариваясь, они бросили рысаков вскачь.

— Это были не кнехты, — пояснила причину их везения Дрель, — и, хвала светлым валарам, не оказалось в дозоре рыцаря. Пара ландскнехтов дрыхла в палатке, а забитые и зашуганные сервы, которым вручили алебарды и погнали на убой, попросту не рискнули останавливать благородную госпожу (тут она хохотнула) и сопровождающего ее крестоносца.

— Кем угодно был я на ролевых играх, — протянул ангмарец, — но чтобы крестоносцем…

Девушка, которой привычнее было называться на эльфийский манер Галадриэлью, а не всамделишним именем «по паспорту», молча прикоснулась рукой к его щеке, когда кони на миг сблизились. Со стороны, учитывая скорость рысаков, это могло выглядеть как пощечина. Назгул дернулся и скривился, и тут же загоготал во все горло.

Рано поутру, второпях собираясь в конный дозор, он порезался при бритье. Ну никак не получалось у него гладко и бескровно побриться остро заточенным кинжалом. Посему сердобольная Дрель пожертвовала для него величайшей драгоценностью — едва ли не последним куском лейкопластыря, каковым и заклеила глубокий порез крест-накрест.

Сукровица, тем не менее, проступила сквозь ткань, сделав ее из белоснежной грязно серой. Смотрелось это так, словно самый настоящий «фон такой-то», фанат крестоносного движения, нанес себе в молитвенном порыве, граничащем с приступом мазохизма, рану «во имя Богоматери».

— Вечно забываю я про дурную ментальность ливонцев, — отсмеявшись, сказал назгул, когда кони вновь пошли шагом.

— Лучше бы немецкий в школе учил, — откликнулась Дрель, внимательно высматривая в бугрящейся глади торфяника поставленные утром вешки. — Они едва перед тобой шапки заламывать не стали.

— А по внешнему виду, — не унимался ангмарец, — неужели не ясно, что мы не немчины?

— Одежда литвинов, русичей, ляхов да московитов не очень-то отличается, особенно после многочасовой скачки и прогулки по торфяникам. Да и вообще — на тебе западный доспех, а буденовки, бурки и красного знамени у тебя не имеется.

— Но сейчас военное время…

— Я же говорю, хвала валарам, что не было там рыцаря или ландскнехта поумнее. А наш прикид да мой немецкий вполне годятся, чтобы объегоривать сиволапых мужиков.

Действительно, во время лихого прорыва сквозь очередной ливонский заслон, который пытался преградить путь Чернокрылому Легиону, ангмарцу попортили доспех. Удар мечом, который назгул откровенно «проспал» в горячке боя, не нанес особенного вреда, не считая синяка, но начисто срезал кожаные завязки наплечника. Щитов он никогда не признавал, а идти в сечу с неприкрытым плечом казалось чистым безрассудством. Посему назгул без зазрения совести вытряхнул ландскнехтский труп из сверкающей сбруи и напялил ее на себя. Шлем его, совершенно фантастический с точки зрения археологии, тем не менее отдаленно напоминал вычурные конструкции, что любили носить крестоносцы. Правда, не было у него ни плюмажа из павлиньих перьев, ни турьих рогов. Всего-то и делов, что пара черных крыльев, как и подобает «воеводе страны Мордор».

— Но другой раз может и не повезти, — сказал ангмарец. — Что за детский сад мы устроили из разведки?

— Да все нормально, заболтались просто, — отмахнулась Дрель. — Да и внимательность притупилась уже под конец. Главную-то задачу мы выполнили, разве нет?

В целом она была права.

С огромным трудом удалось Чернокрылому Легиону и черкесской кавалерии ненадолго оторваться от войск магистра Кестлера, ринувшихся в погоню за ними. Устроили привал, впервые за целую седмицу расседлали коней и скинули доспех.

— Что дальше?

Этот вопрос повис над утомленной дружиной.

Чернокрылый Легион и его союзники выполняли важную и самоубийственную задачу. Пока основная часть русского отряда скрытно двигалась к осажденному ливонцами городу, ангмарец и его люди изо всех сил изображали «главный удар».

Изобразили они его до того качественно, что привели в бешенство рыцаря, назначенного Кестлером для перехвата деблокирующей рати. Нанеся сильные потери ливонцам во встречном бою, Моргульский Легион открыто повернул на север, и начал отступление.

Черкесам хотелось прыснуть врассыпную от неповоротливой германской кавалерии и раствориться в лесах, ролевики и реконструкторы также чувствовали бы себя уютнее под лесной сенью, но приказ гласил однозначно — отманивать немца от городка.

Они и отманивали, как могли.

Отступление с противником на хвосте превратилось в череду бесконечных арьергардных сшибок и перестрелок между лучниками и арбалетчиками. Потери несли обе стороны, но пока дело не дошло до фронтального столкновения, в котором германцы особенно сильны, эльфийские луки «щипали» врага весьма и весьма ощутимо. Не спасали ни доспехи, ни щиты.

Но всему приходит конец под луной. Пришел он и запасу стрел.

Понурые лучницы притащились к назгулу, закинув свои грозные, но бесполезные орудия смерти за спины.

— Все, командир, — сказала старшая. — Посылай нас в обоз, или в маркитантки определяй. Патроны кончились.

— Отдыхайте пока, — вздохнул назгул. — Не вздумайте без толку саблями махать. Затопчут ведь.

— А мы и не собираемся. Дальше ваше слово, товарищи мужчины.

— Вот я и говорю свое мужское слово, — как обычно утрированно изображая акцент, пророкотал черкес. — Девок через седло — и в лес. У меня есть раненые, им уже в бой нельзя. Но с коней горцы никогда не падают, если только мертвые. Довезут до своих.

— Не поедем мы, — отмахнулась лучница. — Куда мы без своих?

— А ты знаешь, дэвушка, — навис над ней горский князь, — что нэмэц с такими как ты дэлает, если в полон бэрет?

— Представляю себе, — вспыхнула ленинградка. — То же, что и ты со своим ишаком. Но для этого нас еще надо в полон взять живыми, а это им не удастся.

Горец схватился было за саблю, но потом покачал головой и отстал.

— Было бы прэдложено, дэвица.

— Зря ты с ним так, Майя, — возмутилась Дрель, когда оскорбленный джигит отъехал к своим. — Ты видел, как он дерется? И не просто так, а вместе с нами, плечом к плечу. А ведь ему воевода не указ — мог бы и спокойно умотать отсюда.

— Ладно, — вздохнула та, — потом извинись. И впрямь — как-то само собой вырвалось. С нервишками что-то не то…

— И с чего бы это, — протянул назгул, задумчиво глядя на дальний берег мелкой речушки, отделяющей их отряд от ливонцев.

На берегу валялись мертвые ландскнехты, пронзенные большей частью стрелами, теми самыми последними стрелами Майи. В темноте враг пытался нащупать брод, и поплатился за нелепый приказ идти к воде с факелами в руках.

— Ну — и что же делать будем?

Понимая риторичность своего вопроса, Майя уселась на трухлявый пень и принялась машинально искать курево. Разумеется, не оказалось ни сигарет, ни зажигалки, ни карманов. Сколько лет уже прошло с прежней жизни, а вот атавизмы в башке сохранились, отметил про себя назгул с кривой усмешкой.

— Констатирую, — сказал он, — ливонцев мы приманили к себе — словно мух на… мед, целые тучи. Кестлер принял Легион если не за всю армию Курбского, то уж за авангард, это точно. Славно порубились, приказ воеводы выполнили, пора и честь знать.

— А как казнят тебя за самоуправство? — спросила Дрель. — Сейчас с этим просто.

— Для этого и я, и мы все должны выжить, — дернул щекой назгул. — Давайте переживать неприятности по мере их поступления, как говаривал старина Мюллер.

— Он такого не говаривал.

— Но ведь мог?

— Точно.

Все помолчали.

А что тут, собственно, скажешь?

Отряд растрепан, каждый третий ранен, стрел нет, мечи и сабли иззубрены в край, доспехи в полной негодности.

Про усталость и голод уже и говорить не приходится. Всем, даже самым буйным головам сделалось ясно еще вчера — нового натиска ливонцев они не выдержат, полягут все, разве только горстка кавказцев сможет вырваться из неизбежного «котла», который намерен устроить ставленник Кестлера.

— Нашим в окруженном городке надо бы сказать, что с них закуска и выпивка, — сказал подошедший Шон, плюхаясь рядом с Майей прямо на сырую землю. — Очень скоро воевода с основными силами выйдет на исходную и начнет их всячески спасать.

Эта реплика повисла в тишине.

Ангмарец поднялся, для пущей важности запахнулся в свой неизменный черный плащ, нахлобучил крылатый шлем.

— Властью, данной мне Владыкой Мелькором, папой Сау и русским воеводой Репниным, — начал он, при этом Дрель, когда упомянули Саурона, тихо выругалась, — повелеваю под утро обозначить атаку того берега, дабы вынудить ливонцев развернуться…

— Какими силами, едрена вошь, обозначить?

Шон фыркнул и зло потряс кое-как перебинтованной рукой.

— Ты со своими ирландцами и обозначишь, — отрезал ангмарец и добавил, пресекая возможные возражения: — Вместе с горцами. И — цыц, когда старшие говорят.

Поведя глазами и не найдя желающих спорить, продолжил:

— Тем временем, под шумок, лагерь снимется и даст деру по дороге.

— А почему — по дороге? — Дрель не удержалась, хотя сотни раз давала себе зарок не лезть в умные разговоры о тактике и стратегии. — А если — сразу рассыпаться? Их бронированный кулак пронзит пустоту.

— Бронированный кулак, — сквозь зубы ответил назгул, борясь с желанием грязно отругать эльфий-скую принцессу, — сокрушит твою светлую головушку, равно как и наши, если мы начнем «рассыпаться» в незнакомых лесах. Это тебе, Дрель, не Лориен какой-нибудь. Это Ливония, край топей, буреломов и мелких озер. Если прижмут к болоту — крышка. А времени на разведку…

Тут он запнулся и попытался почесать в затылке, тронул шлем, вяло улыбнулся и сорвал его с головы.

— Вообще-то, — протянул ангмарец, — следует немедля отправить верховых искать лазейку. Все же сподручнее уходить всем вместе или двумя-тремя группами. Россыпью мы потеряемся в этой глуши.

— А вот это уже дело, — поддакнул Шон. — Припугнуть ливонцев и заставить их развернуться — мысль толковая. В полном доспехе они за нами не угонятся. Сняться под утро и драпануть — великолепно. Создать почин для разрыва дистанции. Отдохнули маленько — и будет. А про конный разъезд — так это тебя прямо сам папа Сау просветлил. Давно пора. И почему горцы этим давно не занялись.

— Они из сечи не вылезают, фланги наши прикрывают, — возразила дотоле сидевшая тихо Майя. — Да и все боковые дозоры на них. Так что придется самим суетиться.

Дрель заглянула в назгульские глаза, прочла в них ответ на невысказанный вопрос и провозгласила:

— Мы вдвоем и отправимся. Все равно с меня толку мало, а без начальства вам сподручнее драпать.

На том и порешили.

Ранним утром эльфийка и глава Легиона, взяв у горцев двух рысаков, тронулись в путь. В полной тишине снимался лагерь, а Шон изготовил, горстку своих людей и немногочисленных конников для ложной атаки.

— Кого мы не досчитаемся, когда нагоним колонну? — грустно спросил назгул.

— Лучше и не думать. — Дрель поплотнее запахнулась в плащ и пришпорила лошадь. — Главное сейчас тропку найти боковую.

Каждый из них знал, что придется кем-то пожертвовать.

Ведь ливонцы, потеряв соприкосновение с отрядом, тут же ринутся на поиски. Людей у них хватит, да и местное население, по большей части, относится к ним лояльно. Станут искать боковые тропинки и окольные пути.

И найдут, разумеется. Кучка храбрецов должна будет выполнить для Легиона ту же роль, что он сам выполнял для отряда Репнина — на время приманить к себе преследователей.

Но эту тему с обоюдного и молчаливого согласия они не обсуждали.

Рейд оказался удачным. Попетляв среди озер и болотистых проплешин в ткани лесов, они нашли несколько вполне приличных тропок.

— Телеги с ранеными не пройдут, — отметил назгул. — Придется им в седлах трястись. Но тут уж ничего не попишешь.

На обратном пути они, чтобы ускорить продвижение, вылетели на широкую тележную дорогу, ведущую вглубь центральной Ливонии, и тут как раз и напоролись на недавно поставленный немцами дозор.

Сумбурный монолог Дрели на германском наречии, ландскнехтский доспех и пластырь на щеке помогли им избежать большой беды.

— Все только и талдычат, — прокомментировал назгул, — про «немецкий порядок». А у них такой же бардак, как у наших.

— Ну, вот и нет. Видел — только встали на дороге, а уже отхожую яму вырыли, дровишки заготовили, кашу варят.

— А службу завалили, — ухмыльнулся назгул. — За что честь им и хвала, псам ливонским.

Осторожно выехали они к мелкой «фронтовой» речушке, с ливонской стороны.

Она была уже покинута, впрочем, как и восточный берег. Дымились едва залитые водой кострища, пятная зелень черными проплешинами, одиноким обломком кораблекрушения торчала среди камышей разбитая телега.

А у самой воды ондатры и еще какая-то лесная мелочь суетились возле мертвых тел.

Дрель спрыгнула с коня и с замирающим сердцем побежала мимо трупов, боясь увидеть знакомые лица. Назгул ссутулился в седле и мучительно пытался сообразить, удалась ли их простенькая хитрость, или ливонцы смяли и растоптали отряд.

Вскоре лицо его просветлело — он заметил характерно взъерошенный мох.

Треугольные вмятины почти правильной формы, вытянувшись в линию, бежали вдоль воды от лесистого пригорка к песчаному мысу.

Такие следы оставляют нижние края тяжелых щитов ливонской пехоты, когда та выстраивает несокрушимый строй. Оборонительный!

— Выходит, Шон, — сказал он в пустоту, — напугал ты их. Хвала тебе, ирландец.

И тут он услышал горестный вой эльфийки. Назгул спешился и поспешил к ней, сторонясь тронутых зверьем немецких тел.

Возле мертвого горца он помедлил — почудилось, что тот шевелится. Но то была всего лишь игра светотени.

Дрель, вся в тине, тащила из воды мертвое тело одного из шоновых ратников. Кольчуга его оказалась буквально изорванной копьями, шлем страшно помят, но лицо, на котором застыло вечно удивленное выражение, казалось мертвенно-прекрасным, словно лик статуи. Каким-то чудом ни хищники, ни сталь, ни тина не коснулись черт ирландца.

— Там второй, — промямлила эльфийка, оттолкнув готовую помочь руку назгула. — За корягу ногой зацепился.

Ангмарец вскоре подтащил еще одно тело, потом с угрюмым остервенением принялся обшаривать берег. Вскоре к нему присоединилась и Дрель, которая не переставая ревела и грязно материлась.

Они нашли еще одного члена Легиона, из группы Черного Хоббита, троих горцев и одного казака.

— Вот тебе и разведка боем, — зло сказал назгул. — Я полный сукин сын. Таких надо конями разрывать на две половины, и собакам остатки скармливать.

Дрель перестала рыдать, встала на четвереньки и шумно напилась из какой-то лужи, побрезговав идти к изгаженной войной реке. Затем встала, вытерев лицо краем плаща, и почти спокойным голосом сказала:

— Отставить нытье, ангмарец! Они шли воевать, шли добровольно, и пали. Как настоящие воины. А скольких спасли? Об этом ты подумал?

— Спасли ли? Может — за поворотом дороги мы найдем и остальных?

— Вот и сходи на тот берег, сам посмотри. А я пока могилки вырою.

Назгул мрачно поискал глазами, подобрал небольшой рыцарский щит и принялся зло рыть яму. Дрель ковырялась рядом, орудуя обломком меча, но быстро выбилась из сил и снова разрыдалась.

Спустя какое-то время она хлюпнула носом и, подняв лицо к небу, произнесла:

— И какие же вы, мужики, все-таки козлы!

— Это ты к чему? На феминизм пробило?

— Зачем все это? Скакать, рубить, кромсать? Неужели нет других способов самовыражения?

Назгул ничего не ответил, подкатывая к могилам каменнюу.

— Камней маловато, — сказал он, присев отдохнуть. — Слабо верится, что зверье до них не доберется.

— Может, ливонской мертвечиной подавится, — пробормотала Дрель.

— Совсем ты озверела, подруга, — покачал головой ангмарец. — А мужиков в зверствах обвиняешь. Было бы время и силы — я бы и немцев земле предал. Негоже крысам да волкам оставлять.

— А ты видел, что они с казаком сделали? Ухо видел отрезанное? Я его помню, Егоркой звали, веселый такой был, на привалах песни горланил и все ко мне домогался. У него в этом ухе серьга была серебряная.

— Это ландскнехты, — мрачно кивнул назгул. — Я про них и не говорю. Пусть шакалье их рвет, туда и дорога. Я про кнехтов. Они люди подневольные, простые солдаты.

— Все одно — сволочь фашистская.

— Эк тебя, — крякнул назгул и вновь вернулся к своему тяжкому труду.

Уже под вечер, привалив последнюю могилу камнем, он буквально повалился на плащ.

— Мне полчасика надо полежать, — сказал он, едва ворочая языком от усталости. — А ты… Молитву, что ли, какую прочти. Я их не знаю, нам, нечистям, не положено.

— Да и я не знаю, — вздохнула Дрель. — Честное слово, никогда не думала, что может понадобиться.

Назгул помолчал.

— Нехорошо как-то… И водки нет помянуть, — Тут он оживился. — Слышь, Дрель!

— Чего тебе?

— А ты спой.

— Чего?

— Просто — спой. Если не молитвой и поминальной рюмкой, так хоть песней проводим.

Девушка некоторое время молчала, потом встала и подошла к могилам.

И полилась над ливонскими лесами песня, странная и неуместная для прибалтийской войны песня о дивном заокраинном острове, клочке незапятнанного мира, не знавшем Тени, смерти и увядания. Эльфий-ская тоска о чем-то крылатом, небывалом и чистом вилась над примолкшим лесом.

Назгул никогда не любил подобных песен, считая их проявлением слабости, «слюней» и «дивности». Но сейчас не мог не отметить, что лучшего напутствия мертвецам не дать. Такого, что шло бы от самого сердца.

— По крайней мере, — прошептал он себе под нос, — это лучше фальшивых пластмассовых венков, фанерного креста и шумного оркестра.

Дрель смолкла и вздохнула, вытерла слезу и уселась спиной к ангмарцу.

Лес вскоре вновь оживился, что-то плескалось в реке и билось на мелководье, на дальнем берегу шмыгнули гибкие волчьи силуэты, поджидающие наступления ночи и связанного с ней пиршества.

— Пора, — сказала Дрель, поднимаясь. — А то не догнать будет наших. Или, чего доброго, подоспеет германская похоронная команда.

— Ты хоть одну за всю войну видела, — спросил ангмарец, водружая на коня седло. — Вот и я не видал. Они, кажется, только рыцарей своих хоронят. Да и то, если оруженосцы целы остались.

— Вот я и говорю — фашисты.

Они двинулись через брод, в молчании миновали свой бывший лагерь, отметив, что следов боя здесь нет и в помине.

— А ты классно пела, — заметил ангмарец. — Никогда не замечал.

— А ты и не слышал, — вздохнула Дрель. — Да я и сама… Раньше — стеснялась. Это Тора у нас поет, да еще парочка девиц-менестрелей.

— Ты это дело не бросай. Вполне подходяще. Хорошо бы еще услышать.

Дрель странно на него посмотрела, и назгул тут же поправился:

— Конечно — не по такому поводу.

В сгущающемся сумраке они трусили по дороге, вытоптанной германской солдатней и многочисленными конскими подковами.

— Если так дело и дальше пойдет, — заметила Дрель, — то вся твоя разведка псу под хвост. Слишком далеко наши убрели.

— Так вся соль маневра в том, чтобы немного назад вернуться, и на север уйти. Такого от нас точно не ждут.

— Говорила мне мама, — вздохнула эльфийка, — не суй дела в тактические замыслы, башка лопнет.

— Мудрая, видать, была женщина.

— А ну — цыц!

Ангмарец, прислушался.

— Из седел — долой!

Они спешились, обмотали лошадиные копыта тряпками, безжалостно изорвав трофейный плащ, двинулись вперед осторожно.

Возле приметного, поваленного в бурю дерева ангмарец знаком приказал Дрели оставаться на месте, кинул ей повод и крадучись пошел вперед, медленно вытягивая из ножен кинжал.

Среди деревьев плясал костер, слышались приглушенные голоса.

Осмотревшись, глава Легиона двинулся дальше, моля небеса, чтобы у ливонцев не оказалось с собой собаки.

Такое случалось, хотя и редко. Прожорливые, но в то же время и ленивые для охоты ландскнехты быстро пускали четвероногих друзей человека на жаркое.

Пса не оказалось. Да и любого другого серьезного противника назгул не заметил.

«Видно, отставшие от своих раненые, — подумал он. — Или дезертиры. Или мародеры. А еще вернее — и то, и другое, и третье. Отстали по уважительной причине, а потом решили вернуться назад, обшарить место побоища и дать деру из славного воинства магистра».

Действительно, на частицу регулярной армии или тыловое охранение кучка ливонцев никак не тянула. Обмотанные тряпками руки и ноги, перевязанные головы — все это говорило о том, что оставшийся за командира Шон не дал немцам нагнать отряд. Не только улепетывал, но и огрызался.

— Пятеро, — пробормотал себе под нос назгул. — Наверное, нужно впотьмах мимо прошмыгнуть…

Тут он заметил нечто, поначалу укрывшееся от его взора в неверном свете угасающего костра.

Чуть в стороне от сложенного кучей оружия лежала связанная женщина, избитая и измазанная в земле. Задранный подол дополнял картину происшедшего.

Кровь ударила в лицо назгула. Он мучительно вглядывался в грязные лохмотья, покрывающие тело жертвы, силясь опознать, кто из их отряда попался в лапы мародерам. Но здоровенный детина в полосатых штанах заслонил костер, протягивая в огонь кусок солонины, нанизанный на алебарду.

Назгул вытащил меч, навернул плащ на левую руку, укрыв тканью кинжал, и метнулся вперед. Постояв мгновение за деревом, он переместился к следующему стволу, потом вновь повторил маневр.

Вскоре он оказался в нескольких шагах от беспечно горланивших песни наемников. Не таясь, ангмарец двинулся вперед, медленно, с неотвратимостью смерти.

Первым его заметил сидевший на седле арбалетчик, что-то прокричал и попытался вскочить. Удар сапога своротил ему челюсть набок и опрокинул тело в костер.

Алебарда с дымящимися ломтями мяса взметнулась и прошелестела над головой пригнувшегося назгула, эфес меча грянул в бородатое лицо наемника, превращая его алое месиво.

Трое остальных вскочили на ноги. Двое метнулись к оружию, третий, более сообразительный, успевший прочесть свой приговор в лице врага, опрометью кинулся в лес.

Но далеко убежать он не смог. Связанная женщина умудрилась извернуться гусеницей и подставила ему подножку. Со всего размаха ландскнехт грянул в древесный ствол и в течение нескольких мгновений яростной сшибки сидел, бестолково тряся головой и постанывая.

Клинок назгула скрестился с германским кошкодером, легко, словно перышко, отбросил легкий меч и, продолжая движение, обрушился на руку ливонца. Защищенная наручем конечность тут же разжалась, выпустила бесполезный уже меч и повисла плетью.

Выпад второго противника ангмарец принял на обмотанную плащом руку, вернее, на спрятанный под тканью кинжал. Короткий и злой пинок в пах заставил тевтонца согнуться пополам, а массивное оголовье мечевой рукояти раскроило череп.

* * *

Глава Легиона метнулся вперед, протаранив плечом немца со сломанной рукой, отшвырнув его к полуоглушенному собрату.

— Нихт! — успел крикнуть немец, когда огромный полутораручный меч взлетел, словно коса смерти, обрушился наискось слева направо, сокрушая незащищенную шею.

Последнего врага назгул добил коротким кинжальным тычком в глазницу и бросился к распростертой женщине, делавшей попытки отползти подальше от места схватки.

Вздох облегчения вырвался из груди ангмарца. Перед ним лежала совершенно незнакомая тетка, скорее всего, крестьянка из ближайшей сервской деревушки, подвернувшаяся драпающим из войска Кестлера мародерам.

Назгул быстро перерезал ее путы, женщина с гортанным криком, совершенно не похожим на человеческую речь, вскочила, но тут же покачнулась и опустилась на землю.

— Ноги-то затекли, — сказал ангмарец. — Куда ты рвешься? Уже все кончилось. Посиди у огня, да двигай домой.

— Московит? — спросила, коверкая звуки, немка.

— Рашен партизан, — устало ответил назгул.

— Казак?

— Не совсем.

Похоже, в Ливонии казаками пугали детей. Животный ужас в глазах немки начал угасать.

— Ну — я пойду… — Ангмарец поднялся, и принялся обшаривать трупы. Давно уже прошли те времена, когда его воротило от подобных занятий, да и от самого вида мертвецов.

Он нашел флягу с вином, ломти солонины, завернутые в листья лопуха, и потемневший папир, а также колчан вполне сносных стрел, которые прихватил для Майи. Подумав, он поднял из грязи легкий кольчужный хауберг, вовремя вспомнив о непокрытой голове Дрели.

— Прощай, — сказал он молча скрючившейся у огня спасенной женщине и кинул ей на подол кожаный кошель с монетами. — Может, хоть ты не станешь болтать, что русские пожирают младенцев и пускают села на ветер.

— У нас такое и не болтают, — с трудом подбирая слова, выдала женщина. — И не немка я, полька.

— Вот как, — пожал плечами ангмарец. — Ну бывай, славянка.

Не оборачиваясь, он зашагал прочь от костра.

Насмерть перепуганная Дрель встретила его причитаниями вперемешку с густым матом, но тут же запнулась и замолчала, разглядев забрызганный кровью плащ.

— Дорога свободна, — пробурчал назгул. — Нечего таращиться, кровь не моя, хвала Великой Тьме. Трогай уже.

Примерно через два часа ангмарец остановил коня.

— Надо бы на дерево забраться, — сказал он неуверенно. — Ливонцы нам по дороге не попадались, значит, они гонят наших на восток. Пора бы нам уже их нагнать. Очень не хочется налететь на тыловое охранение.

— Я сама, — сказала Дрель. — Или я не эльфийская принцесса?

Резво подоткнув подол платья и приоткрыв весьма аппетитные ножки, она обезьяной взлетела по ветвям вверх, растворившись в густом лесном пологе.

Ангмарец ждал, поигрывая уздечкой и вслушиваясь в шорохи ночного леса.

Сверху посыпалась кора, и на траву шумно спрыгнула Дрель. Щека ее была расцарапана, платье на плече зияло прорехой.

— Они прямо перед нами.

— Охранение?

— Вернее будет сказать — стража обоза. Там пара телег, три шатра и дюжина мордоворотов. Сидят на тюках с арбалетами и пялятся вокруг.

— А главных сил не видно?

— В паре километров начинается подъем из этой долины. Гребень холма, похоже, наши и ливонцы уже перевалили.

Ангмарец спрыгнул с коня.

— Будем обходить. На вот, надень на башку. И не перечь! Мне воевода за тебя руки-ноги повыдергает.

Дрель на удивление покорно нахлобучила сменный войлочный подшлемник назгула, а поверх него хауберг.

— Ну, и как я смотрюсь? — кокетливо спросила она, ведя коня в поводу.

— Как школьная учительница географии, решившая изобразить индийскую королевну, — честно ответил ангмарец. — Только очень грязную и помятую индийскую королевну.

— Спасибо на добром слове, злыдень.

Миновать ливонский обоз им удалось без особых приключений, если не считать того, что лошадь назгула оступилась и едва не свалилась на дно оврага.

На дорогу, ввиду близости основных тевтонских сил, они решили не выходить, двинули по еле заметным лесным тропам, полагаясь не столько на собственное зрение, сколько на чутье казачьих рысаков.

Вскоре при свете звезд они перевалили через седловину, и перед ними раскинулся во всей своей красе ливонский лагерь.

Жарко горели десятки костров, белели палатки и шатры, меж ними перемещались оруженосцы и полупьяные кнехты.

— Бьем их, бьем, а они не уменьшаются в количестве, — заметила Дрель, сморщив нос.

— А ты что, хотела, чтобы Легион все войско магистра переколбасил? Которое Кестлер год собирал?

— Положим, здесь едва половина его. Вторая — у Рингена, осаждает отряд Игнатьева-Русина.

— Все равно их раз в двадцать больше. Только и спасают нас леса да топи, негде им развернуться.

— И как только дали магистру собрать эдакую силищу?

Щека назгула нервно задергалась. На эту тему они уже давно предпочитали говорить только между своими, даже со свойским парнем, воеводой Репниным, старались языки не распускать. А дело пахло крупной изменой.

Всем памятен был триумфальный марш русских полков от Пскова и Ивангорода вглубь Ливонии.

Нарва пала в одночасье, за ней обрушились десятки замков и множество крупных городов. Тевтонская армия была буквально разметана, словно куча сухих листьев, злым осенним ветром и загнана в родовые укровища. Казалось — еще немного, и московиты на века утвердятся на Балтике.

И тут начались проволочки, отступления и бессмысленные маневры, изматывающие войска, переговоры…

В довершение всех бед, основные полки попросту ушли из Ливонии, оставив там и сям малозначительные отряды и гарнизоны, словно приглашая немцев к реваншу.

И реванш немедленно воспоследовал. Кестлер, павший было духом, нашел деньги, активизировал давние рыцарские связи с Западной Европой. И потянулись к Балтийским берегам, словно в эпоху крестовых походов, шайки псов-рыцарей, ватаги ландскнехтов и вольные дружины кондотьеров. Сам орден перегруппировал свои силы и вышел в поле. А в чистом поле русских полков не оказалось. Кестлер наметил уничтожить оставленные гарнизоны, показав всему миру, что его архаическое государство еще на что-то способно, получить под этим соусом дополнительные деньги от Папы и начать с Московией полномасштабную войну.

Первый удар пришелся на отряд Игнатьева-Русина, засевший в крепости Ринген. Находившийся неподалеку отряд Репнина тут же двинулся на помощь. Но у ливонцев вполне хватало сил и на осаду, и на отпор дерзкому Репнину.

Тогда и началась маневренная война на дорогах. Чернокрылый Легион, приданный Репнину, изображал из себя силы деблокады, а сам воевода лесами крался к Рингену, намереваясь ударить в тыл Кестлеру. Мало кто знал, что героическому гарнизону Рингена помощь уже не нужна. Пять недель бились стрельцы и казаки, вызвав у заносчивых рыцарей изумление и суеверный страх, перебив более двух тысяч врагов. Но сила оправившегося Ордена была для горстки храбрецов неодолимой. Гарнизон пал, и теперь Репнин с малой дружиной шел прямо в объятия основной армии Кестлера.

Глава 2. Репнин.

— Уж не знаю, сгинули они, или выжили, — сказал воевода, мрачно разглядывая с холма твердыню Рингена. Он имел в виду Чернокрылый Легион, посланный, как думал Репнин, на верную смерть. На самом же деле, воинству ангмарца, благодаря этому приказу, удалось ускользнуть из железного капкана Кестлера, но тогда об этом мало кто ведал. — Но дело свое они добре исполнили. Отманили немца от крепости.

— Всю ли немчуру отманили? — усомнился стрелецкий сотник.

— Может, и нам кого оставили, — усмехнулся Репнин. — Но Русину и его людишкам послабление сделали. Теперь наш черед.

Отряд неспешно разворачивался, прикрытый холмом, готовясь ударить на тевтонцев. Ровные квадраты стрелецких сотен ладно двинулись вперед, ощерившись пиками и бердышами, на флангах тучами собралась легкая конница. Вернее будет сказать не тучами, а тучками. Основные силы казаков и черкесов передал Репнин Легиону, но по дороге собирал из всех деревень и замков мелкие гарнизоны, рассеянные по всей стране.

— Ну — с Богом!

Репнин сам выхватил сабельку и пустил коня в галоп. За ним рванулись два десятка боярских детей, сверкая кольчугами да байданами.

С вершины холма, собираясь предупредить Русина о нежданной подмоге, запел рог. Но чистый его и грозный голос не поднял из могилы гарнизон павшего Рингена.

С гиканьем ворвались боярские дети и казаки в ливонский лагерь, рубя опоры шатров и швыряя пылающие факелы в палатки. Передовая стрелецкая сотня под барабанную дробь уже входила с юга, бородатые десятники держали в зубах тлеющие фитили от пищалей.

Репнин придержал коня и рассеянно оглянулся. Никакого сопротивления, лагерь был пуст, в нем теперь хозяйничал огонь.

— Бесы их взяли? Или Русин всех перебил?

Не дождавшись от Небес ответа, чуя неладное, Репнин устремил коня к крепости.

Все вокруг носило следы яростного штурма — закопченные остовы башен, заваленный трупами ров, обломанные осадными крючьями зубцы крепостной стены.

И ни звука вокруг.

Гулко прогрохотали конские копыта по опущенному перекидному мосту. Внутри — та же картина смерти и запустения. Бурые пятна, где совсем недавно алела кровь, обломки стрел и брошенное в беспорядке оружие. Пришпиленный копьем к дощатой двери стрелец, мертвый рыцарь с напрочь отсеченной рукой.

— Горе мне, горе! — возопил Репнин. — Поздно подошли мы, братья! Нет более царева слуги Русина, нет казачков и стрельцов, нет более отряда Рингенского!

Тут его глаза страшно блеснули.

— Где магистр? Куда делись псы-рыцари и вся их свора? Немедля разослать вестовых, сыскать!

В молчании ехал он по пустым улочкам, скрежеща зубами при каждом следе мстительной жестокости орденцев. То тут, то там попадались русые головы, насаженные на пики, выпотрошенные и набитые гравием тела, связанные и окоченевшие трупы со следами пыток.

— До темноты сыскать мне магистра!

И тут запели медные рыцарские трубы, взревели охотничьи рожки и послышался лязг выходящего из засады стального воинства Кестлера.

Ловушка захлопнулась.

Репнин привстал на стременах и устремил свой взор наверх. Доселе безмолвные башни ожили. Распахнулись замкнутые двери и изрыгнули на стены сотни арбалетчиков и лучников, которые стали бегом рассредоточиваться по парапету. Центральный замок также ожил, выпуская ощетинившуюся копьями и алебардами «кабанью голову» валлонских наемников.

— Попался, словно лис в норе, — воскликнул Репнин, но в голосе его не было отчаяния. Казалось, он даже рад, что тевтоны и их наемники никуда не делись.

Сотник, рванув саблю из ножен, прошептал, кося глаз на замерших в ожидании приказа арбалетчиков:

— Батюшка, разом ударим — к своим прорвемся, а там, в поле…

— Гойда! — взревел Репнин, пустив коня прямо на сгрудившихся в проеме ворот ландскнехтов, преграждающих ему путь к своему отряду.

Слитно захлопали арбалеты, и валлоны с криками устремились следом за воеводой и кучкой его телохранителей и боярских детей.

Не щадя себя, сопровождающие Репнина подняли щиты, закрывая воеводу от гибельного ливня, и сами валились из седел один за другим.

Репнин врезался в толпу наемников, страшно крича и размахивая саблей с тяжелой елманью, сокрушая шлема и щиты. Обученный такому бою конь бил копытами, опрокидывая латников, крутился на месте, не давая стащить своего всадника на землю. Рядом с гиканьем и визгом рубились казаки, прокладывая себе путь в ворота.

В самый краешек не сомкнувшегося капкана протиснулся Репнин, когда созданный им вихрь раскидал ландскнехтов. Воевода выскочил на мост. За ним следовала едва половина из тех, кто заехал в Ринген.

— Арбалеты перезарядят — каюк нам, — вскричал он. — За мной!

Они промчались по мосту, сопровождаемые стрелами, попусту вспоровшими воздух, и домчались до стрельцов.

И тут сердце воеводы дрогнуло, осознал он всю гибельность своего похода малыми силами против всего воспрявшего Ордена.

Из леса с востока и запада выползали две сверкающие на солнце стальные змеи — копье за копье, хоругвь за хоругвью шли псы-рыцари и их челядь, доселе сокрытые в лесу.

— Становись! — заорал Репнин, мчась вдоль рядов смешавшихся было сотен. — Пищали готовь!

В последнем приказе нужды не было — отряд был готов к бою, хотя и собирался не драться в окружении, а бить Кестлеру в тыл. Сотни образовали неровный квадрат на небольшом взлобье, где некогда стоял шатер самого магистра. Первые ряды встали на колени, над их плечами грозно покачивались пищали и пики. В центре строя замерла немногочисленная конница русских.

— Чего он ждет? — изумился Репнин, видя, что готовые к натиску ливонцы медлят.

Но гибель рингенского гарнизона научила неистового Кестлера уважать русскую армию, к которой он раньше относился с явным небрежением.

— Не для того я собирал по всей Европе остатки рыцарства, — сказал он на изумленные и возмущенные расспросы своего окружения, — чтобы положить треть его или половину возле этого проклятого городка. Мне думается, что под крепостью находится разлом земли, сквозь которой из адских бездн проникают демоны, помогающие восточным варварам. На этом поле бескровной и красивой победы не выйдет, так говорят мне святые угодники и небесные покровители.

— Но дерево победы уже взросло, — возразил герцог из южной Франции, чьи предки резали непокорных провансальских альбигойцев и удирали из Палестины под натиском победоносного воинства Сала-дина. — Хитрым маневром заманили мы сюда московитов, осталось только пожать плоды.

— Так поди и пожни! — вскричал взбешенный неповиновением магистр. — Бери войско и принеси мне голову московитского воеводы!

— Я готов во имя Богоматери в первых рядах драться с неверными собаками, — ответил герцог, — но право командования над рыцарями Запада небесные угодники даровали вам, магистр.

— И я распоряжусь им не так, как велит крестоносное сердце, а как велит холодный разум Великого Магистра Ордена Ливонского! Отправить герольда к московитам!

— Ах вот в чем дело, — ухмыльнулся Репнин, когда от сверкающих рядов неприятеля к стрелецкому каре помчался всадник, размахивая белой тряпицей. — Разговоры станем разговаривать!

— Великий Магистр, — надменно сказал герольд, которого пропустили в середину строя, к самому воеводе, — предлагает вам, дабы избегнуть худшей участи, сложить оружие. Он обещает жизнь всем, кроме священников богопротивной секты, именующей себя…

Он замялся, подзабыв, видимо, мудреное восточное словечко. Репнин участливо подсказал:

— Православной Апостольской Церковью, тевтонец. А кого еще не станете вы миловать?

— Казаков, что хуже орд Рогов и Магогов, хуже мавров и сарацинов.

— Ну и меня, грешного, на аркане в логово магистра поволочете, так? Послушай, мил человек, не зли меня и моих людей. Даже ногайцы и татары выказывают к противнику большее уважение, чем ваш Магистр. Не будь у тебя в руке белой ткани — уже лежал бы ты без языка, корчась у моих сапог за оскорбление веры! Ступай, пока цел, и передай своему хозяину, собака, что он сам отправится в Ивангород на аркане еще до того, как солнце сойдет с небосвода.

— Но это же неразумно! Вас всего горстка против всего Ордена! — воскликнул герольд, пропустив мимо ушей, или не поняв гневных слов воеводы. Говорил он на той пестрой смеси немецкого, польского и литовского, на котором испокон века говорила Прибалтика. Воевода, немало лет проведший в Галиции и на Волыни, прекрасно понимал это наречие.

— А добились ли вы сдачи от рингенского гарнизона? Или им вы предложили еще более волчью сделку? Молчишь! Я-то знаю, как крут во гневе был покойный воевода Русин, небось до сих пор от ударов его воинов у магистра дрожит собачий хвост, а из глотки льется песий скулеж. Ступай уже, хватит слова говорить, пусть сталь запоет.

Герольд повернул коня.

Кестлер мрачно выслушал его более чем сокращенный пересказ слов Репнина.

— От этих заносчивых дикарей иного и не дождешься. — сказал он, нахлобучивая шлем. — Ну что же, господа, кроткая Мария Тевтонская не сможет нас упрекнуть в день Страшного Суда в опрометчивости и кровожадности. Надменный враг католического мира не внял голосу рассудка, так пусть услышит он голос гнева его верных слуг!

Сотни и сотни глоток затянули под шлемами заунывный латинский гимн, и бронированные кони, медленно набирая разбег, двинулись к отряду Русина со всех сторон.

— А магистр-то глуп, как сивый мерин, — заметил Репнин. — Не дождался ни арбалетчиков, ни пехоты. Думает железяками нас спужать? Свинец стали не боится.

— Думается, батюшка, — возразил сотник, — больше свинца боится он за крепость. Не ровен час, поворотимся мы, и запремся в Рингене. Тогда пообломает он зубы о нас, как пообломал об отряд боярина Игнатьева-Русина.

— Твоя правда, — усмехнулся Репнин, опуская на шлеме-ерихонке стальную стрелку на переносицу. — Крепко запомнился им воевода рингенский.

И, привстав на стременах, проревел так, что услышали его все стрельцы, казаки и дети боярские:

— Так будем же достойны славы павших за веру и царя-батюшку! Аминь!

— Готовсь! — вскричали десятники, — Пли!

Неровный квадрат окутался дымом и изрыгнул на все четыре стороны тучи свинца.

— Богородица Дева радуйся! — вскричал сотник, когда ветер изорвал в клочья дымную завесу, и вместо накатывающегося стального моря им предстали лошадиные крупы и бьющиеся в агонии кони и люди.

— Не богохульствуй! — прикрикнул на него воевода, и рявкнул, обращаясь к казакам: — Ну, братуш-ки, не дайте им вновь поворотиться, пока пищали снаряжают.

Разомкнулись ряды, и стремительные верховые устремились вослед за отступающими рыцарями.

Но не все кони и люди в ливонском стане испугались гибельного залпа.

Смешались ряды, и челядь потеряла своих вожаков, но многие сотни конных латников встретили казаков, твердо глядя сквозь решетки, забрал поверх склоненных копий.

Наскочили казаки, рубя отступающих, и отлетели назад, оставив множество тел у копыт рыцарских коней.

Репнин велел трубить отступление, и легкая конница устремилась назад, недосягаемая для своих тяжеловооруженных противников.

— Немного же их вернулось, — с грустью заметил Репнин.

— Зато пищали уже изготовлены, — эхом откликнулся сотник.

— Будь проклято сатанинское отродье, — прорычал Кестлер, с трудом справляясь со своим перепуганным конем, — которое изобрело порох, оружие трусов! Благородное сражение превратилось неизвестно во что! Где времена святой райской простоты, когда дело решала смелость и крепость мечей!

И словно услышав его сквозь гул, ответил воевода Репнин, думая, что обращается сам к себе:

— Данила Галицкий и князь Александр Невский бивали псов тевтонских мечами, неужто мы не побьем их огненным боем да саблями?

— Дюже много их, батюшка, — заметил глава казаков. — Повылазили из щелей, ровно крысы. И как проглядели такое на Москве?

— А ты знай руби, а не рассуждай, — побагровел Репнин. — На Москве виднее, куда полки слать. Может, идут они на сам Феллин или, вообще, к Варшаве!

Казак криво усмехнулся.

— До смерти два шага, батюшка, не криви душой, не по-божески это. Измена завелась в царских палатах, а вернее — в княжьих хоромах, про то все в войске говорят. Не желают бояре победы над немцем, вот и бьемся мы малой силой против тьмы вражьей.

— Наше дело не князей лаять, — отрезал Репнин, — а за Русь сражаться.

— Хороший ты атаман, боярин Репнин, — заметил казак. — У нас на Дону таких веками помнят, да только к силе да к сердцу надобно еще и голову иметь. Измену за версту чую. Черную, подсердечную змею пригрел государь на груди. Не видать нам победы ни в этой сече, ни в войне Ливонской.

Репнин собирался уже дать приказ вязать смутьяна, когда вновь запели ливонцы, заревели трубы, и двинулись они на отряд.

И вновь встретил железный поток пищальный залп. Но на этот раз справились рыцари с конями, мертвых затоптали, живые, а оставалось их еще видимо-невидимо, домчались до стрелецких пик.

И понеслась потеха!

Стоящие на коленях русские ратники вспарывали пиками конские животы, с задних рядов перерубали им пики бердышами, даже раненые старались доползти до упавших из седел, пуская в ход кто нож засапожный, а кто и просто кулаки.

Удар строй выдержал, благо не дали первые павшие ряды ливонцев набрать кавалерии нужный разгон. А в ближнем бою тяжелая конница не имела особых преимуществ, разве что могла раздавить стрельцов своей массой.

Репнин встал на стремена, поверх стрелецких голов выцелил рыцаря с павлиньим плюмажем, послал пулю, и вычурный шлем утонул в хаосе рукопашной.

Замерший у стремени казак протянул ему новую пищаль.

Репнин вновь выстрелил, уже не целясь в кого-то особо, а метя в самую гущу противников, вновь протянул руку.

— Кончилось зелье огненное, у своих проси, — сказал казак, вытаскивая саблю и вскакивая на коня.

Репнин подозвал десятника из задних рядов, взял его пищаль и послал на землю еще одного пса-рыцаря.

Лязг и грохот, стоявший вокруг, мог ввести любого слабонервного в дрожь. Скрежетали клинки по шлемам и панцирям, ржали кони и кричали раненые с обеих сторон.

— Стоять, держаться, — перекрикивая шум сражения, проорал Репнин. — Берите на копья их, басур-манов!

— В этой каше мы потеряем всех коней, — сказал Кестлер, глядя на творящееся вокруг русского знамени, непоколебимо реявшего над стрельцами. — Следует отвести кавалерию и бросить в бой валлонов.

— Но они опять зарядят свои пищали, — возразил француз. — От этих залпов потерь больше, чем от ближнего боя.

— Вы, франки, мало смыслите в современном оружии, — сказал магистр. — Московиты шли скорым маршем, без обоза. Значит, каждый нес несколько выстрелов, не более. В худшем случае, у них есть еще один залп, а в лучшем — ни одного.

— Только на два залпа у них зелья с собой? Вот это диво!

— Отсюда не слышно, — усмехнулся магистр одними губами, — но лучшие их стрелки, наверняка, стреляют вразнобой, через головы дерущихся. Этот ближний огонь и есть самый губительный. Залпы только коней пугают и сбивают наступательный порыв. Но зато и зелье у них быстрее выходит.

Он подошел к трубачам и герольдам.

— Велите рыцарям отойти!

По сигналу, стальная хватка вокруг стрельцов ослабла.

Задние рыцари, так и не вступившие в бой, уже мчались к своим гербовым значкам, вкопанным на исходном рубеже атаки.

— Казаки — за ними!

Репнин махнул саблей, и сквозь строй стрелецкий вновь пронеслись стремительные силуэты русских степняков. Взвились арканы, выдергивая из седел отступающих, взметнулись и упали острые сабли.

Но казачья лава растворилась в ливонском море без следа. Как ни ждал их Репнин назад, ни один не вернулся из вылазки, превратившей отступление рыцарей в хаос. Воевода снял шлем и перекрестился.

— Истинно за веру легли они в землю, — сказал он. — А теперь и наш черед. Пехота идет!

Действительно, Кестлер больше не опасался, что русские прорвутся в Ринген и встанут там насмерть. Полка пикинеров и ватаги ландскнехтов с лихвой хватит для обороны подъемного моста.

Посему валлоны уже маршировали на восточное крыло стрелецкого строя, а за ними шли стрелки, на ходу вращая арбалетными воротами и накладывая стальные болты.

— Огненного зелья нет больше, — сказал своим Репнин. — Негоже нам стоять и ждать, пока всех стрелами истыкают. Вперед, на прорыв!

И стрельцы устремились навстречу валлонам.

Арбалетчики изрядно прорядили голову атакующей стрелецкой колонны, но русские все же дошли и вгрызлись в строй наемных пикинеров. Репнин дрался в самой гуще, вместе с десятком последних боярских детей, несущих знамя отряда с изображением солнца, остановленного Божьим угодником над пустыней.

— А вот теперь следует бросить в бой и рыцарей, — заметил магистр. — Я уже заплатил валлонам, не хочется лишаться последней дисциплинированной пехоты.

Репнин распластался в седле, уворачиваясь от пики, и рубанул по древку. Оно оказалось окованным, и сабля бессильно проскрежетала по металлу, щербясь и корежась.

Однако конь воеводы, взвившись на дыбы, ударом копыта проломил грудь незадачливому копейщику, отбросив искореженное тело вглубь валлонского строя.

Воевода уже сидел в седле, отводя вправо новое копейное навершие.

— К Рингену, братушки, навались! — крикнул он. И в этот миг арбалетный болт клюнул его точно между лопаток, пробив юшман.

Воевода упал вперед, выронив саблю и обняв лошадиную шею слабеющими руками.

— Боярина убили! Смерть!

Сразу несколько глоток подхватили скорбный и одновременно грозный клич, и стрельцы рванулись вперед, не считаясь с потерями. Валлоны дрогнули от этого бешеного натиска и попятились.

Однако арбалетчики продолжали косить фланги русского отряда, а с тыла неотвратимо накатывалась рыцарская волна.

Верховые ливонцы налетели и ударили копьями в остатки отряда. Не вытаскивая своих смертоносных орудий из тел, рыцари взялись за мечи.

Началась агония отряда, ибо вырваться из смертельных объятий Ордена не было суждено никому. Кестлер с ничего не выражающим лицом смотрел, как сверкающие волны поглощают маленький островок лисьих шапок у самого подъемного моста Рингена.

Вскоре раздались победные клики, и магистр отвернулся.

С поля боя примчался давешний француз, размахивая трофейным знаменем. Он швырнул его к ногам магистра и спешился.

— Славное деяние, — скривил губы магистр.

Француз выглядел смущенным и задумчивым.

— Почему никто из них не сделал даже попытки сдаться?

— Ну, как вам сказать.

— Там была одна чернь? Судя по доспеху конных московитов и их лошадям — навряд ли. Может, они не любят платить выкуп за своих? Им мешает варварская вера или какие-нибудь предрассудки?

— Вы не во Франции, — покачал головой магистр. — Здесь пленных не берут.

Он вернулся в свой шатер и только оставшись один, дал волю своему гневу.

Шлем отлетел в угол шатра, уставленный кубками и блюдами с дичиной стол полетел следом, охотничий пес удостоился пинка и с воем выскочил прочь.

— Целый месяц ушел у меня на разгром этих двух жалких отрядов московитов! И что же? Святые угодники и Мария Тевтонская — три тысячи мертвецов! Такие потери для Ордена неприемлемы! Какие великие надежды связывал я с этим контрнаступлением, и сейчас вижу дух своих сподвижников в смятении, а воинство Христово — обескровленным.

Кестлер волком прошелся по своему походному жилищу. Он продолжал рассуждать вслух:

— Очень скоро весть о разгроме двоих московитских воевод уйдет за реку Нарову, и в Ливонию хлынут русские орды, смертоносные пушки, дикие казаки. Я опять вынужден перейти к обороне, а это смерти подобно. Что скажет о бессилии Ордена Запад? Где взять деньги, чтобы пополнить потери в людях и конях? О горе мне!..

Он уселся на скамью и обхватил голову руками. Через некоторое время отчаяние сменила холодная ярость.

— Где тот болван, что должен был раздавить отряд Репнина еще на подходах к Рингену?

Явившийся на зов оруженосец с замиранием сердца смотрел в красные от бешенства глаза магистра.

— Он продолжает преследовать по восточному тракту… — он замялся, — отряд Репнина… Гонец от рыцаря Фелькензама прибыл совсем недавно.

— Велите всыпать гонцу палок, а когда придет в себя, отошлите за его глупым хозяином. Довольно ему сражаться с призраками!

* * *

Через трое суток у того же шатра спешился уставший до смерти от бесконечной скачки рыцарь Фель-кензам. Его загнанный конь тут же свалился набок и околел.

Рыцарь вошел в шатер и сорвал с головы шлем.

— Итак, — констатировал магистр, — московиты провели вас, словно лисица — туповатую гончую. Вместо того чтобы развивать наш временный успех после Рингенской осады я вынужден был принять на себя удар отряда Репнина.

— Мой повелитель…

— Молчите, Фелькензам! Если бы не славные деяния ваших предков, послужившие славе и величию Ордена…

Кестлер сделал пальцами такое движение, словно ногтями срывал кожу с отрубленной головы злосчастного полководца.

— Вы уже знаете о наших потерях? А о том, какие настроения царят среди наемников? Если, говорят они, такова цена за победу большой армии над малыми полками, что будет, когда из-за Наровы вновь явится вся рать московитов!

— Но мой магистр, — попытался сказать слово Фелькензам, — по варварам нанесен серьезный удар. Они лишились крепости, полностью уничтожен деблокирующий отряд, а наши силы в целости и сохранности.

Магистр криво усмехнулся.

— Вижу, рыцарская доблесть не покинула потомка славного рода в той же степени, как его покинули таланты полководца.

Рыцарь вспыхнул, но смолчал под колючим взором Кестлера.

— Вам кажется, что мы можем развивать свой временный успех, не так ли?

— Разумеется, хвала Деве Тевтонской, все обстоятельства на нашей стороне!

Фелькензам коршуном метнулся к карте, выхватил кинжал-мизерикорд и принялся тыкать им в папир:

— Здесь и здесь стоят мелкие русские гарнизоны. Дайте мне треть войск, собранных под Рингеном, и через месяц славянского духа не будет на священной Ливонской земле! Я ручаюсь за успех предприятия головой!

Кестлер потер кончиками пальцев мешки усталости под воспаленными глазами, шепотом воззвал ко всем святым, что могли спасти бездарного и запальчивого рыцаря от праведного гнева его повелителя.

Похоже, святые угодники помогли, ибо тот день рыцарь Фелькензам пережил, не угодив ни в ринген-ский каземат, ни прямиком на плаху.

— Способны ли мы платить столь великую цену за столь ничтожные победы? — спросил он вслух, словно беседовал не со своим провинившимся и жаждущим оправдаться подчиненным, а с целым сонмищем тевтонских небесных покровителей.

— Бескровные победы — трубадурская сказка, мой магистр. Во все века крест укреплялся в этих диких землях кровью и железом.

Но повелитель Ливонии, казалось, вовсе не слушал его. Он наморщил лоб и принялся рассуждать вслух, вяло водя пальцем по карте. При этом он брезгливо оттолкнул в сторону рыцарскую длань, и Фелькензам, извинившись, с лязгом забросил мизерикорд в ножны.

— Если бы мы вели войну с европейцами, то в вашем плане имелся бы смысл. Прах побери демонический Восток — веди мы войну с самим Саладином, я бы позволил армии развить успех и выйти к Нарове. Но мы имеем дело с совершенно непредсказуемым и диким противником.

— Что в них особенного, кроме уже упомянутой дикости? — пробормотал Фелькензам, и глаз Кестле-ра дернулся.

Но набежавшая на чело гневная тень растаяла, и он продолжил свой неспешный монолог:

— Моим могущественным друзьям и недругам на западе кажется, что московиты терпят неудачу. Советники русского царя, алчные до татарских и ногайских земель на юге, сделали все, чтобы убрать из Ливонии основные силы. Боярство нынешнее, да и самозваные варварские князья уже не те, что были при Иване Третьем. Сейчас среди них грызня, ровно в волчьей сваре. Они стали подобны ляхам и литвинам, только хуже. Небольшие страны, такие как Польша и Литва, могут позволить себе строптивую знать, а вот гигантская держава Иоанна трещит по швам. Из-за смут и сумятицы внутренней злейшие враги запада убыли из Нарвы и Пскова вглубь варварских земель — рубить головы и сажать на кол. Мне удалось вывести в поле закованную в сталь армию, взять крепость и разбить спешивший на помощь отряд московитов.

Кестлер усмехнулся горько, словно выпил чашу прокисшего рейнского, подсунутого нерадивой ключницей.

— Курбский в смятении, топчется где-то возле Пскова, ожидая то ли приказа идти на татар, то ли манны небесной. Кажется — вот оно! Два-три победоносных штурма — и города Ливонии свободны, войско магистра подходит к жемчужине в Ливонской короне — Нарве! Дикий русский медведь-шатун, выбравшийся из берлоги, с позором изгоняется назад, в заснеженные и глухие леса!

Судя по лицу Фелькензама, рыцарь именно в такой перспективе и видел грядущие события.

— А на самом деле, — магистр взял кубок, пригубил его (вино действительно оказалось кислым), и швырнул оземь, — мы в тупике!

— Почему же? Магистр, голова моя непривычна к извивам мысли, путь к истине кажется мне таким же прямым, как древко копья или клинок романского меча! Молю, объясните мне причину своей печали!

Кестлер устало посмотрел на сбитого с толку рыцаря.

— Ваша голова и впрямь более привычна к шлему, а не к государственному мышлению, Фелькензам. Как и у многих потомков славных рыцарских родов, увы! То не вина ваша, а беда… Царь Иоанн — жестокий и дальновидный политик. Мне доподлинно известно, что он сознательно изображает слабость центральной власти и собственную немочь, дабы выяснить, кто одобряет его западную политику, а кто против нее. Не пройдет и нескольких недель, как в Москве полетят головы тех, кто в безумии своем хотел давлением на «больного» государя двинуть полки на завоевание южных земель. А потом, под командованием молодых воевод орда вновь хлынет с востока, сметая все на своем пути.

— Мы достойно встретим ее! — запальчиво воскликнул Фелькензам. — Даст Дева Тевтонская — так на стенах отбитой Нарвы!

— Прежде чем положить половину войска под пушечными ядрами нарвского гарнизона, — проворчал Кестлер, — следует очистить от мелких отрядов московитов наши фланги. Рыцари не могут воевать без обозов и снабжения, а летучие отряды казаков превратят наши тылы в хаос.

— Так дайте мне войско! Через пятнадцать дней в лапах царя варваров останется только Нарва! Весть о поражении рингенского отряда и воинства Репнина очень скоро докатится до этих мелких гарнизонов, они будут деморализованы…

— А вот тут сказывается ваше полное… — Кестлер проглотил вертевшееся на губах оскорбление, — … непонимание обстановки. Европеец, узнав о том, что в его стране смута, основная армия куда-то делась, а соседи разбиты, действительно, впадет в черную меланхолию, граничащую с трусостью и малодушием. А русские, верьте моему опыту, сделаются злее. До этого они воевали с ленцой, думая, как бы остаться в живых и вернуться к своим женам и детям. А вот когда они окажутся обитателями островков в море ливонских рыцарей, тут-то все демоны ада, населяющие темные уголки их варварских душ, возьмут бразды правления в свои руки! Загнанный в угол московит, лишенный надежды, еды и подмоги — во сто крат опаснее сытого.

Фелькензам пробормотал что-то, теребя кинжальные ножны. Потом поднял вверх задумчивое лицо.

— Действительно, — сказал он, — по мере того, как уменьшался тот отряд, который я принял за основные силы Репнина, они дрались все ожесточеннее. Будь на их месте ландскнехты — с каждым днем отступления с противником на плечах они теряли бы остатки воинского духа и дисциплины.

— Вот видите, благородный рыцарь, и вы находите правоту в моих словах. К сожалению, вся бездна разверзшейся передо мной правды вам недоступна. — Кестлер локтем отодвинул карту, та съехала на пол и осталась лежать, не нужная никому. — Рингенский гарнизон верил, что его спасет от гибели Репнин, но дрался отчаянно, нанеся нам серьезные потери. Подошедший следом отряд не надеялся уже ни на что — и произвел буквально опустошение в наших рядах. А что будет с этими разбросанными там и сям шайками? Они врастут в землю и камень, превратятся в огонь и пламя. Не будет ни пленных, ни освобожденных городов и замков. Только пылающие развалины и груды мертвых тел. А потом — Нарва!.. Десятки пушек, перевезенных сюда из Ивангорода, сильный гарнизон, пиратская флотилия на реке, близость к ведущим на Новгород дорогам. Ее нам не взять, Фелькензам.

— Пусть так, — признал очевидное пылкий рыцарь. — Но мы встретим рать московитов не в глуби собственных земель, а на границе, и дадим бой. Давно сталь рыцарских мечей не сталкивалась в открытом полевом сражении с варварскими саблями!

— Отчего же давно, — жестко сказал магистр, — а как же Грюневальд? Ляхи, литвины, русские и татары, втоптавшие в грязь наше войско в том сражении, доказали всему миру, что век рыцарства уходит.

— Он никогда не уйдет на покой, если живы…

— Такие, как вы, Фелькензам.

Кестлер усмотрел на своего собеседника глазами мудрого старика, созерцающего, как мальчик впервые в жизни пытается проверить, что прочнее — его дух и тело, или броня окружающего мира.

— Мелкие победы дадут нам некоторый шанс, — минутная слабость покинула железного магистра, и он вновь рассуждал о делах великих. — Запад даст деньги, нужные на наемников, корабли и пушки. Поляки и литвины не кинутся делить наши земли, а станут наблюдать за противоборством Ордена и Московии. Но нам следует зарубить себе на носу…

Тут он погрозил Фелькензаму кулаком:

— Близко к Нарве не подходить! Иначе весь мир поймет, что русские утвердились на Балтике, а мы бессильны. Да и противоборства в чистом поле с армией Курбского мы не выдержим…

— Да почему, прах меня разбери! — не удержался рыцарь. — Преимущество этих варваров состоит в пищалях и пушках? Отлично! Не станем же дожидаться, когда они закидают нас ядрами в наших собственных замках! Пушки заряжаются медленно, всадники в броне скачут быстро! Таранного удара рыцарской конницы в чистом поле не выдержит ни одна армия в мире!

— Вздор! — Кестлер, обозленный тем, что прерван поток его мыслей, едва и сам не сорвался на крик.

— Во время Грюневальдского сражения, которое было угодно помянуть магистру, — сказал Фелькензам, — рыцари домчались до польских и литовских пушек раньше, чем те успели сделать второй выстрел, и вытоптали их начисто, а потом уже взялись за татар и смоленские полки. Если бы не разбойничья тактика князя Витовта… да еще и отсутствие пехоты — история пошла бы совсем по-другому, А сейчас у нас есть пехота! Ландскнехты, пикинеры и арбалетчики вполне могут противостоять стрельцам, дать возможность рыцарям перестроиться и нанести не один, а два, три, сколько нужно таранных ударов!

— Вы видели гуляй-город, Фелькензам? — участливо спросил Кестлер.

Рыцарь на миг замолчал.

— Только слышал, — признался он. — Какие-то доски на полозьях или колесах? Этим не остановить рыцарей!

— А вы знаете, — тем же тоном продолжал магистр, — что пушки сейчас совсем не те, что были во время Грюневальда?

— Тогда они не убили и сотой части атакующих, — пожал плечами упорный тевтонский паладин, — сейчас будет несколько хуже, я полагаю. Но все одно — дело решат удары копий и мечей!

— Если бы ангелы небесные вселили в мою душу ту же уверенность, что вселили в вас… — Кестлер надолго замолчал, а потом продолжил: — Я буду думать. Ясно только одно — вы рветесь в бой, а мир и Ливония не простят мне любого неверного шага.

Поняв, что разговор окончен, Фелькензам откланялся и вышел вон.

Больше всего он был недоволен тем обстоятельством, что магистр отозвал его из авангарда в тот самый момент, когда рыцарь уже настиг ускользающий Черногкрылый Легион.

* * *

Рыцари, к немалому изумлению Шона, казаков и черкесов, повернули назад, к Рингену. Причем в то время, как могли шутя раздавить русских.

Немало удивились и затаившиеся в лесу назгул и Дрель, когда мимо них потянулись понурые ватаги кнехтов и рыцарские ватаги.

— Если Владыка Мелькор хочет кого-то наказать, — заметил ангмарец, — то он лишает его разума. Кажется, ливонцы сильно прогневили Вечную Тьму.

— Да просто поняли, что без больших жертв им с Легионом не совладать. Толку с этой победы — шиш, а умирать никто не хочет за просто так, — ответила эльфийка.

Ангмарец вздохнул.

— Большие потери? Да затоптали бы они наших. Еще пара километров — и дальше ровное поле. Там с «консервами» не побьешься. Тут что-то другое.

— Не преуменьшай силу Легиона, злыдень!

— А ты — не преувеличивай. Ну, хватит трепаться, уже и обоз германский прошел. Айда к своим. Дурацкая и ненужная у нас с тобой разведка вышла.

— А так и бывает на настоящей войне, — уверенно сказала Дрель, выбираясь на большак. — Только фильмы снимают об удачных моментах, а рутину оставляют за кадром.

Глава 3. Гретхен.

Восточная Ливония, XVI век.

В небольшом тевтонском городке, который пока миновала разразившаяся над всей Ливонией военная гроза, был трактир без названия. В нем останавливались курьеры магистра с важными пакетами, зашитыми за обшлага золоченных камзолов, оруженосцы рыцарей с любовными письмами своих сеньоров, засунутыми за голенища сапог, невзрачные личности, шныряющие из города в город по указу могущественной Фемы. Иногда здесь гостили паломники из далеких франкских или генуэзских земель, ватаги наемников, идущих под знамена Кестлера или бегущие из-под оных, поджав хвосты.

Но так было в обычные деньки. Сегодня же в таверне творилось нечто из ряда вон выходящее. Старший сын хозяина и его худосочная дочь скоблили ножами деревянные тарелки, младший вертелся возле коней, поставленных гостями в стойла, то в десятый раз подсыпая в ясли отборного овса, то протирая крутые бока ухоженных скакунов.

Сам Кривой Гюнтер, обряженный (экая невидаль!) в мятую, но свежевыстиранную рубаху и бархатных жилет, покрикивал на кухарок, семеня между главной залой, и стряпчеи комнатой своего заведения. Он гадал, во благо ли принесла Дева Тевтонская в его Богом забытый уголок этих гостей, и чем закончится сегодняшняя ночь — сказочным барышом или кровавой баней для него, и его домочадцев.

Испугаться было чего.

За столом восседал важный литвин, весь в бантах и галунах, теребя каштановые завитые локоны и поглядывая на худые коленки хозяйской дочери, всем своим видом показывая, что разговор его совершенно не интересует.

Напротив него сидел высокий и тощий, словно гвоздь, священник, так и не притронувшийся к лучшему хозяйскому вину.

Слева от божьего человека над блюдом с растерзанной куропаткой нависал лях, плечи которого с трудом просунулись в дверной проем, а усы смахнули пыль с верхних полок над хозяйской стойкой. Игнорируя сомнительные прелести молодой немки, он с вожделением вдыхал соблазнительные ароматы, несущиеся с кухни.

Справа и ближе к выходу развалился с полупустым кубком в руках ливонец, так и не снявший щегольского поддоспешника и стальных набедренников.

Первый был личным посланником великого герцога Литовского: второй — влиятельнейшим священником в тевтонской земле после магистра, третий — правой рукой самого Стефана Батория, четвертый — знаменитым рыцарем Фелькензамом, победителем московитов.

Всякий хозяин харчевни пришел бы в благоговейный восторг и одновременно ужас от подобной компании. Всякий, но только не умудренный опытом Кривой Гюнтер.

Ему при данных обстоятельствах было наплевать и светских, и на церковных вельмож, равно, как и на грозного рыцаря. В дрожь его бросала женщина, притулившаяся у камина и созерцавшая горящие веселыми огнями угли.

Звали ее обычно фрау Гретхен, хотя слыхал Гюнтер и иные ее имена, а всех, верно, не помнила и она сама. Клубок интриг, опутавших Ливонии, многие годы покоился в этих холеных ручках. По сравнению с подлинной властью, которой обладала в стране эта женщина, все титулы и должности остальных присутствующих меркли.

Но фрау не раз и не два гостила у Гюнтера, привыкла к нему и даже иной раз ласкала взором, словно домашнюю собачку. Видимо, нахождение в среде скользких и зубастых проходимцев заронило в ее душе любовь к простым и незатейливым германским обывателям, не таскающим за жилеткой удавки или ампулы с ядом, и не хранящим в подполе скелеты своих конкурентов.

Прямо над лавками и столом вельможных гостей находилась круглая комнатка, отпиравшаяся на долгой памяти Кривого Гюнтера всего трижды. Ее берег для особенных посетителей еще его дед. Сейчас в ней сидели при свете свечи пятеро ничем не примечательных человека. Разные по возрасту и телосложению, они показались хозяину чем-то неуловимо схожими. Угадать возраст любого из них было решительно невозможно. Перепачканные чернилами руки говорили о том, что они вряд ли уверенно держат в пальцах меч или плуг, весло или кузнечный молот. Но короткие мечи на портупеях и парные к ним кинжалы могли поведать забывшемуся забулдыге в темной подворотне, что с этих ребят вряд ли удастся безнаказанно срезать кошелек. А у того, кто заглянул бы в блеклые глаза на бледных лицах, словно бы вовек не видевших солнца, тут же образовались бы срочные дела в другой части Европы.

Простые потертые плащи, добротная, но дешевая одежда, одинаковые кольца на безымянных пальцах рук. И еще — голоса. Надтреснутые и почти совсем лишенные эмоций голоса, в которых Гюнтеру мнился топоток крысиных лап, хлопанье крыльев кладбищенских нетопырей, шорох выпархивающих из ножен клинков.

Но больше всего хозяина пугали их простые жестяные кольца, нарочито грубые и весьма неуместные на фоне толстых кошелей и изукрашенных ножен.

Знак Фемы, известный многими посвященным в Ливонии, сам по себе внушал почтение. Но чего бояться простому обывателю, который вряд ли мог попасть в поле зрения ночных хозяев страны? Гостили у Гюнтера многие курьеры фрау Гретхен с подобным знаком на кошелях, или серебряных побрякушках…

Но небрежение, с каким знаки были нанесены на жестяные кольца, сказало наблюдательному Гюнтеру???

— Священство и рыцарство разоренной и поруганной дикарями орденской земли, — промямлил непьющий участник тайной вечери, — считают, что магистр Кестлер впал в греховную панику и всеми силами препятствует победе христианского оружия над славянскими сарацинами.

— В то же самое время, — заметил Фелькензам, ковыряя в зубах деревянной вилкой, — Орден не может потерпеть смуты и шатания в своих рядах. Перед угрозой накатывающейся с востока орды мы должны остаться сплоченными!

«Есть по этому поводу отличная славянская поговорка, — про себя подумала Гретхен. — Что-то там про рыбку и еще что-то… нужно будет уточнить. Одним словом — хочется двух весьма различных вещей. Чтобы Орден остался единым, и война шла не как сейчас. А потому, любезные ночные рыцари из Фемы, сделайте, чтобы все стало именно так, как нам хочется».

— Смещать магистра — большая глупость, — согласно подкрутил ус поляк. — Именно такими словами проводил меня… один знатный господин, чье слово значит многое в Европе.

— Подобное мнение велено передать и мне, — поддакнул литвин.

— И только вам, — завершил мысль Фелькензам, — уважаемая фрау Гретхен, и представляемому вами ордену под силу убедить Кестлера отдать вожжи военной колесницы в руки более достойные.

— К сожалению, — с видимым усилием констатировал священник, с нескрываемой ненавистью глядя на Гретхен, — все остальные способы влияния на магистра использованы и не дали желаемых результатов. А ваше влияние на неразумного владыку ливонской земли, говорят, всеобъемлюще и прочно.

— Сие есть преувеличение, как и многие другие сказки о… нас.

Гретхен смахнула со скамьи невидимый сор и села, в очередной раз изучая лица собеседников.

Фелькензам. Этот молодчик действительно годится, как никто иной, на уготовленную ему судьбой незавидную роль. Бесстрашен, глуп, порывист. Много лет провел на Западе, в самой Ливонии всегда имел дело с южными соседями, славянами-католиками. Доказал, что не боится крови и славы мясника. В этом он значительно превосходит Кестлера.

В течение двух недель рыцарь взял штурмом занятые русскими замки, забив рвы трупами своих и чужих воинов, пока магистр с основной армией безучастно стоял под Рингеном. Противники войны на западе в Москве попрятались по щелям, чему в немалой степени способствовало появление там Басманова и остальных опричников. После гибели отрядов Репнина и Русина, падения замков и выхода передовых разъездов Фелькензама к Нарве даже самые ярые сторонники мира взбеленились.

Курбский получил от царя такой нагоняй, что сделался страшнее грозовой тучи, стал скликать разбредшиеся из-под Пскова полки, словно наседка разбежавшихся цыплят. Армия московитов очень скоро вновь двинется на запад.

Кестлер понял, что на большее его воинство не способно. Он ждет, когда с запада хлынут деньги, наемники, новейшее оружие, паладины, готовые умереть за веру. В силу тевтонских рыцарей он больше не верит.

Самое омерзительное, думала Гретхен, во всей этой истории: магистр чует, что дни Ливонии сочтены. «Это тебе не Фелькензам, — рассуждала она, вспоминая последний разговор с магистром. — От него-то не удалось утаить ни литовских, ни польских хоругвей, сосредоточенных на южных границах орденских земель. Он знает, что любая оплошность в войне приведет страну к катастрофе, к хаосу, в котором ляхские, литвинские и московитские хищники будут рвать друг друга на части, деля вековечные владения крестоносцев».

— Действительно, — сказала она наконец, видя нетерпение присутствующих, — магистр ведет себя странно. То стоит с армией на месте, то движется к Ревелю, то вообще уходит на восток, постоянно возвращаясь к Рингену. Его дух сломлен, он не может вести рыцарей к победе.

— А победа лежит в полевом сражении, — Фелькензам сжал кулаки, — в честном лобовом столкновении, без всяких хитроумных маневров, осад и пушечной пальбы. Рыцарская армия в состоянии сломить первую же рать, что сунется на восток от рубежей Наровы. А славная победа вдохновит наших союзников на помощь изнемогающей Ливонии.

— Хорошая взбучка вселит мужество в сердца паладинов Запада, — поддакнул посланец Батория, — и может послужить уроком русскому царю. Глядишь, он удовлетворится устьем Наровы.

— Не бывать этому, — вскричал Фелькензам. — Случись небесам даровать нам победу в полевом сражении — и мы осадим Нарву!

— Осадить-то осадите, — пожал плечами поляк, — только без инженеров, новых пушек и свежего войска вряд ли возьмете.

— Чтобы все это было, — вновь заговорила Гретхен, — требуется разбить авангард московитской орды. После этого помощь золотом и людьми Ливонии обеспечена.

— Так вы готовы оказать требуемое влияние на магистра, фрау?

Священник буравил Гретхен своими маленькими глазками. «Смотри-смотри, — усмехалась та. — Давно ли вы называли нас ведьмами и ведьмаками? Жгли на кострах, обвиняя то в язычестве, то в вере в сатану, то в ереси? А теперь униженно молите о помощи».

— Я уверена, что и семи дней не пройдет, как рыцарь Фелькензам возглавит ливонскую армию…

— И при этом не нужно будет хоронить магистра, собирать капитул или ввергать его в узилище?

— Разумеется, нет.

Фелькензам рукавом стеганого кафтана утер лоб и повернулся к посланнику Батория.

— Придут ли нам на помощь ваши хоругви?

Гретхен напряглась. Момент был весьма и весьма щекотливый. Но южный «добрый сосед» не оплошал.

— Вступать в открытую войну с Московией мы не можем, — откашлявшись, четко произнес он, — пока не решится тяжба о престолонаследии в Литве и Польше.

Фелькензам хотел что-то возразить в свойственной ему бескомпромиссной манере, но его собеседник не дал себя перебить, возвысив голос:

— Однако я имею высочайшее дозволение отпустить в вашу армию саксонских аркебузиров и богемских пикинеров.

— Наемник — он и есть наемник, — подтвердил второй «добрый сосед Ливонии». — Из-за них Иоанн не станет объявлять войну. Скорее всего, просто не заметит их присутствия. У вас ведь тоже встречаются и валлоны, и французы, и скандинавы, рыцарь Фелькензам?

— Хватает у истинной веры и таких защитников, кто служит мечом и копьем не за звонкую монету, — надменно ответил ливонский кавалер.

— Готовы ли вы возглавить христианскую рать? — спросила Гретхен.

— Разумеется, да хранит меня от робости Небесное Войско!

— Таким образом, — подытожила фрау, — все, что должно было прозвучать под этими сводами…

Тут она с милой улыбкой посмотрела наверх, где невидимые снизу уши прильнули к специально устроенным слуховым отверстиям.

— Уже отзвучало. Позвольте мне отдохнуть, дабы затем отправиться в ставку магистра для решения нашей основной проблемы.

И она двинулась в сторону отведенной ей комнаты.

Тут же поднялся литвин.

— Хозяин, конь мой готов к дороге?

— Вы двинетесь в такую рань? Разумеется, сынишка сейчас оседлает.

Поляк шевельнул усами и осушил свой кубок.

— Пора и мне в дорогу.

Фелькензам, явно рассчитывавший на попойку в рыцарском кругу после утомительных переговоров, с ненавистью уставился поверх чаши на кислую физиономию священника, оставшегося за столом.

— Тогда и я отправлюсь к войскам, — выдавил он. Не прошло и получаса, как он и литвин домчались до развилки тракта.

— Удачи в битве! — услышал Фелькензам, когда его спутник повернул к югу.

Когда стук копыт тевтонской лошади растворился в утреннем тумане, литвин повернул коня на юг.

Выспавшись кое-как, в дорогу тронулся и священник. Поляк несколько миль пытался развлекать его сальными анекдотами из жизни краковской знати, но вскоре начал скучать и пристроился к каравану купцов, спешивших увезти товары подальше от охваченных войной земель.

А в харчевне Гюнтера тайная вечерня продолжалась.

Пятеро членов верховного судилища Фемы выслушали от Гретхен все нюансы разговора в нижнем помещении.

— Согласится ли магистр отдать войска Фелькензаму? — спросил первый.

— Это — самая легкая часть задачи, — безмятежно улыбнулась Гретхен. — Он просто занеможет, а рядом окажется та, кого он так желал все эти годы.

— Главное вам, фрау, — наставительно сказал второй, — не заиграться в эту интрижку. Вы нам нужны подле Батория, а не в палатке этого ветхого вождя ветхого рыцарства.

Гретхен криво усмехнулась.

— Вряд ли меня позабавит и надолго отвлечет от дел этот походный роман.

Третий член Шемгерихта оглядел своих коллег.

— Все ли мы взвесили, братья? Ведь принятые нами решения изменят очертания мира в северной Европе на многие годы, если не на века?

— Но и предотвратят еще большие изменения, — возразил четвертый, — угодные одним только московитам. В чем твоя тревога, брат?

Последний из верховного судилища ответил:

— Мне и самому тяжело признать, что Орден, великое детище Крестовых Походов, усмирявший варваров и продвигавший столетиями цивилизацию на Восток, должен погибнуть. Но мы, как никто в мире, знаем — он прогнил изнутри, немощен, ненавистен соседям. Его рыцари стали тенями, призраками на кладбище древней Европы, пугалами в давно заброшенном поле.

Возразивший второму печально кивнул головой, признавая правоту говорившего.

— Армия московского царя рано или поздно уничтожит Орден, варвары закрепятся на всем протяжении его морских владений, и тогда не найдется силы, способной загнать их назад, за прежние рубежи.

— Фрау хочет нам что-то сказать, — с бледным подобием улыбки на устах заметил первый из незримых владык Ливонии, — да и по праву — ведь идея принадлежит ее светлой голове.

Гретхен слегка смутилась, что с ней случалось крайне редко. Как высоко бы она ни парила, эти пятеро даже для нее были недостижимыми.

— За последние века часть дикарей удалось цивилизовать, — сказала она. — Молодые племена, живущие к югу от Ливонии, сделали свой выбор в пользу Запада. Может статься, в этом и была историческая роль Ордена, кто знает? Им следует сделаться наследниками великой идеи — держать восточного дьявола за стальными засовами и острыми рогатками.

— Да и вождь их, молодой Батори — подает бо-ольшие надежды, — заметил четвертый безымянный член Фемгерихта. — Некогда я знавал Елизавету Батори… Весьма, весьма была экстравагантная особа.

«Да сколько же тебе лет, — ужаснулась Гретхен. — Елизавета купалась в кровавых ваннах и выкалывала глаза служанкам золоченной шпилькой… э-э… довольно давно»…

— Открытое вмешательство польско-литовских войск в войну, да еще и без всякого повода, — продолжил мысль первый, — вызвало бы немалые кривотолки в Европе.

— А не получится ли так, — спросил первый, — что наш паладин разобьет русских?

— Что же, честь ему тогда и хвала, — откликнулась Гретхен. — Только вряд ли. Но если вдруг — то московиты станут слабее, и Баторию будет легче отогнать их от Балтийского Моря.

— Ну не Роланд же он, и не Карл Великий, в самом деле! Одним мечом сразить сотни полков — право, мы начинаем верить в сказки. — Третий руководитель Фемы встал и потянулся. — Разобьет головной полк, и что с того? За ним придет следующий, потом еще два, потом три. Нет, рыцарство тевтонское не может победить в этом противостоянии. Давид и Голиаф — весьма интересная сказка, только великан вооружен пищалью и пушкой, а праща нашего героя давно сгнила, и снаряды не пробивают броню.

— Фрау, — торжественно сказал первый, — Фемгерихт благодарит вас за ваши дела, мысли и слова. Лучшего исхода и ожидать не приходится. Один бой, одно поражение, один новый король в соседней стране — и здешние земли останутся за Западом, а не за Востоком.

— Орден умер, а Тень его жива, — пробормотала Гретхен сама себе под нос, когда пятеро людей-призраков выскальзывали из круглой комнаты.

Глава 4. Серебряный князь.

Наконец свершилось! Русская армия во всей своей красе тронулась по многим дорогам со стороны Пскова и Печерского Монастыря вглубь Ливонии, огибая Чудское Озеро с юга по огромной дуге. Полки шли автономно, различными колоннами, выслав далеко вперед конные ертаулы, прикрыв фланги роящимися казачьими отрядами. Сквозь это сито не удалось проскочить ни одному ливонскому отряду из тех, что норовили задержать шествие московитов.

Князь Курбский был отозван царем. Герою казанскому предстояло долгое разбирательство относительно «странной войны» прошлого года, гибели двух русских отрядов и неважно налаженного снабжения войск.

Временно возглавил основные силы герой Астраханского похода князь Серебряный.

Воевода оказался деятельным, поспевал повсюду на своем диком черном жеребце.

Только что он ел походную кашу с казаками ертаула — а он уже в пушечном обозе, пеняет нерадивым возничим. Не успели те перевезти дух — а он уже у недавно наведенной гати, разбирается, почему утопла телега с провиантом.

Настал черед и Чернокрылого Легиона, отряженного в боковое охранение головного полка. Князь явился во главе малой дружины из полусотни панцирных кавалеристов, подобранных подстать своему могучему вождю.

— Видно, хотел явиться и устроить нагоняй за плохое несение службы, — усмехнулся ангмарец, лежа в кустах рядом с Шоном, который азартно выцеливал княжеского телохранителя из арбалета. — Только нас на этом не поймаешь.

Стремительный конный кортеж, вынырнув из утреннего тумана, ворвался в пустующую стоянку. Вяло дымились три костра, разведенных в яминах. Булькала в котле подгорающая каша, полоскалось на пеньковой веревке чье-то исподнее.

И все.

Более — ни души.

— Разбежались они, что ли, батюшка? — спросил рябой детина из боярских детей, ходя меж разбросанных вещевых мешков.

— А кашу нам оставили? — ответил вопросом на вопрос Серебряный. — Верные люди говорили — крепкий отряд. Может, мор какой случился?

— Ладно, хватит уже дурака валять, — сказал Шон. — Князь все-таки…

Ангмарец крикнул с вершины холма, собрав ладони рупором:

— Вы чьи такие шустрые, людишки?

В стане князя произошел небольшой переполох. Но налюбоваться своей беспомощностью люди Серебряного игровикам не дали. Миг, и в седлах никого не осталось, вождя прикрыли щитами, в сторону леса ощерились копья, пищали и снаряженные луки.

— Назовись, — прокричал воевода, безошибочно определив примерное местонахождение ангмарца. — А лучше выйди на свет, мил человек. А то с перепугу кто-нибудь стрелку каленую пустит.

— Кто в гостях, тот и называется, — назгул упрямо выпятил челюсть и подмигнул Шону.

Но тот был мрачен. Вместо улыбки отложил арбалет, изобразил двумя руками знаки «виктории» и наложил один на другой. Получилась вполне себе ничего тюремная решетка.

— А еще вернее, — сказал он, — по вырывании ноздрей сошлют в Соловки.

— Накаркаешь еще. — Ангмарец поднялся и собирался уже спуститься с холма, когда не выдержали нервы у одного из княжьих людей.

— Ты с кем лаешься, морда? Пред тобой князь русский!

— Это какой такой князь, Курбский что ли? Так мы его уже и увидеть отчаялись, мил человек. Да и не похож этот на Курбского.

Назгул остановился и трижды свистнул по-разбойничьи.

Гребень соседнего холма тут же покрылся людьми с оружием в руках, из оврага вынырнули черкесы, небрежно помахивающие сабельками.

Этим любой князь, кроме самого царя, также был побоку.

— Совсем не похож, — сказал ангмарец, неспешно спускаясь вниз. — Если только брюхо не потерял по дороге.

Неожиданно напряжение снял сам Серебряный. Он расхохотался, оттолкнул двоих ратников, укрывающих его от «ворога», и пошел навстречу ангмарцу.

— И верно, — сказал он, хлопая по облитому кольчугой торсу, — маловато мошны наел, а что наел, так по дорогам здешним поганым растряс. Только верно человек мой слово сказал — князь я, Серебряный, слыхал о таком?

«Даже книжки читал, и фильмы смотрел», — хотел сказать назгул, но удержался..

В действительности воевода мало напоминал актера-певца Талькова.

Ростом был поменьше, но шире в кости, а физиономия его подходила скорее бессмертному Чапаеву из черно-белого ветхозаветного кинофильма. Те же усики, хитрые глазищи, только волосы «не по уставу» струятся до плеч, выбиваясь из-под кольчужной бармицы тончайшего плетения.

— Не гневайся, — сказал ангмарец. — Не признал тебя, да и признать не мог. Не встречались мы.

— Да? — вскинул брови воевода. — А меня морок взял, будто ходил ты на Асторокань со мной, на струге Федьки Косолапого.

— И его не знавал, и на стругах никогда не ходил… — Назгул остановился и махнул рукой.

Чернокрылый Легион и его горские союзники, пряча оружие, двинулись к своей стоянке.

— Чего в лес-то порскнули? — спросил Серебряный, знаком велев и своим оставить в покое рукояти сабель.

— Так ты налетел из тумана, ровно тать какой, уж не обижайся. А мы уже ливонцем ученые, как копыта кто услышит — занимаем оборону.

— Толково занимаете, — усмехнулся князь. — Будь я Кестлером, уже валялся бы мертвее мертвого у подгоревшего кулеша.

— Дивное дело, — назгул рассматривал собеседника, словно заморскую диковинку, — увидеть князя так далеко в поле.

Тот насупился.

— Когда Казань да Асторокань брали, или ногайца по шляху гнали — не в диво было князей ратникам видать. Проказа какая головы воеводам нашим выела, сидят во Пскове да Ругодиве, разумеют — казачки да стрельцы сами немца одолеют, без них, пресветлых.

— А ты, выходит, другой!

Ангмарец давно подрастерял робость перед знатными особами. Во-первых, общение с самим Басмановым, во-вторых — фронтовая обстановка.

Воевода огляделся и двинулся было к бревну, но его опередил один из ратников, взгромоздивший на поваленный ствол седло.

На него и сел Серебряный, поигрывая ногайкой и разглядывая воинов Легиона, вернувшихся к своим бивуачным занятиям — кто завалился под куст с мешком под головой, кто кинулся спасать угасающие костры и пропадающую кашу.

— Вольница у тебя, боярин, — сказал он наконец, и по тону нельзя было сказать, осуждает он ее, или даже приветствует, — словно у казачков.

— Так казачью работу и выполняем, — сказал назгул, устраиваясь напротив князя.

Увидав это, Серебряный покачал головой:

— Точно не ходил на стругах? Вон и сидишь, ровно засечник или мордвин.

«Ну и осел, — в сердцах отругал себя ангмарец. — Еще бы в индийскую падмасану уселся».

— От засечников набрался, — буркнул он неопределенно. — А про нас у Зализы из Пустоши Северной следует спрашивать, или у князя Басманова.

— Эк хватил… — Серебряный сунул нагайку за отворот сафьянового сапога. — У Басманова! Ну, полно, не желаешь о себе гутарить, так и не надо.

«Интересно, — подумал назгул, — он решил про себя, что я какой-то особо засекреченный опричник? Скорее уж, что я особо боящийся Разбойного приказа казачок из беспредельщиков, типа Аники. Одно хорошо, приставать не стал».

— Про мужа истинного, — заметил князь, — дела говорят.

Ангмарец помолчал, гадая, о ком бы это шла речь.

— Вы с Репниным шли на Ринген, так?

«Это что — допрос? — ужаснулся назгул. — Сейчас спросит — почему тысячи русских парней в земле лежат, а мы живы. Ого-го, рановато мы из кустов вылезли да луки убрали. Уж не вязать ли нас прибыл пресветлый князь?».

Впрочем, он тут же понял свою ошибку. Цельный князь — на какую-то артель? Много чести! Хватило бы и сотни стрельцов о главе с заместителем обозного воеводы, или дюжего дьячка из Разбойного Приказа.

— С корабля нас сняли и прикомандировали… То есть, дали под руку воеводы Репнина. А тот, когда на Ринген шел, отрядил нас немца отвлекать.

Серебряный вдруг вскинул голову и пристально вперился в глаза назгула, да так пронзительно, что тот был вынужден уставиться в траву.

— Да ты никак решил, человече, что я тебя попрекаю? Что велю в железо заковать?

Персонаж бессмертного романа Алексея Константиновича Толстого оказался неплохим физиономистом.

— Брось, боярин. — Серебряный перекрестился. — Не вижу вины за вами. Из наших никто не уцелел, но немцев тьма осталась живых. Кое-кого казачки в Печорский монастырь на аркане притаскивали. Так что ведомо мне, как вы немца на себя отманивали, давая дорогу Репнину. Богу, видать, неугодно было спасти рингенский отряд, а вы свое дело добре сделали, во славу царя и небесной рати.

«Знал бы ты, где мы видали на той дороге царя и небесную рать…» — подумал назгул.

А рядом топтался Шон, не зная, как правильно обратиться к командиру Легиона, чтобы не вызвать волны кривотолков. Спас ситуацию, опять же, князь.

— Что над душой стоишь? Присядь с нами, — сказал он как-то совершенно по-свойски.

«Неправильный какой-то князь, — подумал назгул. — Видимо, тут как и с Басмановым — в семье не без урода».

Шон пожал плечами и плюхнулся рядом, отчего-то шепотом сказав ангмарцу:

— Собирались выступать ведь, когда туман рассеется.

— А и верно, — хлопнул он себя по лбу. — Ты уж извини, княже…

Серебряный, похоже, был в курсе абсолютно всех маневров в наступающих полках.

— Левое крыло тысяче Хворостынина прикрыть? Не торопитесь, не вышла сотня на дорогу.

— А что так?

Воевода мрачно усмехнулся:

— Приболел тысяцкий.

— И сильно приболел? — чуя недоброе, спросил Шон.

— Сильнее не бывает. На голову укоротился.

— Н-да… Экая хворь приключилась… — только и нашелся назгул.

«Хворостынин то был мерзавец мерзавцем, не жаль ничуть. Но каков хват этот Серебряный — целого тысяцкого укоротил. Когда такие дела творятся, нам, сирым да убогим, следует носа не казать из нор. Лес рубят, как говаривал генералиссимус, щепки летят. Нет, пора нам на флот возвращаться, хватит уже этих сухопутных приколов».

— Пушку утопил при переправе — утаил, — сказал князь, глядя куда-то в редкие клочья тумана, парящие над далеким ручьем. — Потом деревеньку разорил, на дым пустил невесть зачем. Через то добрый стрелец на дороге стрелу в спину получил. Лагерем встал — костры запалил до небес, небось из самого Феллина видно, где рать государева идет.

— И верно, — сказал как всегда бессердечный Шон. — Голова ему лишняя была.

— Тяготила вельми, — серьезно кивнул князь. — Послезавтра явится новый тысяцкий, тогда и тронетесь.

— Выходит — отдыхаем, — встрепенулся Шон, хотя назгул и корчил ему страшные рожи.

— Отдыхать на Москве будем, в палатах, — вздохнул Серебряный. — Надо за ворогом присмотреть.

«Вот и началось опять, — ангмарец про себя чертыхнулся. — Будто без нас некому воевать».

— А казачки на что? У меня два десятка черкесов при конях, остальные пешцы.

— Там, где я разумею ворога, — сказал воевода, — конные не пройдут. Овраги, буреломы да болотины.

— И что там рыцарям делать? — спросил Шон простосердечно.

— Там не псы эти железные, а какие-то другие. Без коней и брони, но с пищалями. Казачки третьего дня заприметили сотни четыре этих залетных. Идут скрытно, по пустошам безлюдным, заходят орловскому полку под самый хвост.

Назгул хмыкнул.

— Воля твоя, княже. Вели — хоть сейчас пойдем. Далеко ли?

— Экий быстрый… — Серебряный вдруг встал, расстегнул тяжелый ремень с ножнами и одним змеиным движением выполз из кольчуги.

Шон и назгул аж рты раскрыли. Это только в кино все снимают и надевают пластиковую и алюминиевую броню, словно футболки с трениками. На самом же деле, чтобы скинуть даже простую байдану, нередко нужна сторонняя помощь. Уж как минимум человек становится враскоряку и начинает, упираясь руками в землю, прыгать, выставив зад, выползая из доспеха.

В движениях Никиты Романовича Серебряного сквозила настоящая воинская стать, а также многолетняя сноровка. Было в нем что-то от быстрой и смертоносной куницы. Довольный произведенным эффектом, князь любовно погладил броню, упавшую к его ногам удивительно маленькой блестящей кучкой:

— Кольчужка персидская, тонкая, что твоя паутина. Но не берет ее сабля. А уж легкая!

Шон едва ли не обнюхал заморское диво, спросив дозволения, поднял на вытянутых руках и принялся рассматривать сквозь нее белый свет. С его собственной кольчугой этот номер бы не прошел — через пару секунд руки бы воспротивились такому садистскому культуризму.

Серебряный расстегнул плотную кожаную поддевку, скроенную на западный манер, подозвал одного из своих ратников:

— Вели трапезу готовить.

«Так вот с нами и сядет жрать и пить, — подивился назгул. — В первый раз вижу вельможу, простого в доску, но не из опричнины. И Басманов, и Очин-Плещеев — простые ребята, у которых на лице написано — тяжела и неказиста жизнь советского чекиста. Но этот из породистых, а туда же. И верно — не из той же он шайки-лейки? Толстой писал, что он опричников ненавидел, но то все брехня. А вот состоял ли в самой черной сотне, или нет? Как-то неловко спрашивать, ей-богу. Да и вообще, почти секрет государственной важности. Еще и меня укоротит на голову…».

— Дивишься ты мной, — наконец недовольно сказал Серебряный, — ровно девицей красной. Воевод не видал?

— Воевод-то видал всяких, а вот…

Серебряный помрачнел.

— Батюшка наш, покоритель казанский, последнее время… совсем сделался на манер маршала Радзивилла или какого-нибудь Сапеги. Панталоны срамные носит с кружавчиками, к ратникам кашу из котла есть не идет, зато зело много стал разуметь в песьей да птичьей охоте, — наконец сказал он.

И без подсказки ясно — речь о Курбском.

«А лет через пяток он вообще, как есть, в панталонах, убежит к врагам и станет самым известным в истории диссидентом, мастером эпистолярного жанра», — захотелось сказать ангмарцу, но он, ясное дело, промолчал.

— Репнин, небось, от своих людей в шатрах златотканых не прятался? Да и Шуйский не прячется, и я не стану, — зло сказал князь, словно именно Чернокрылый Легион склонял его к болезни декабристов, которые были «страшно далеки от народа».

Принесли скатерку, бросив прямо на траву. В ней ангмарец, присмотревшись, не без ехидства узнал вкривь и вкось сшитые ливонские хоругви да рыцарские значки. Поверх некогда величавых гербов легли пресные лепешки, мех с вином, ломти солонины, завернутые в прелые листья подорожника, и еще какая-то снедь.

Истово осенив себя знамением, князь жадно накинулся на еду.

Назгул и Шон переглянулись. собираясь напомнить один другому о стандартной своей ошибке. В первые месяцы, усердно подражая «аборигенам», они механически крестились так, как это делают в двадцать первом веке все и вся, «задетые» Никоновскими реформами, именуя исходный образец «старообрядческим». Пару раз дело едва не закончилось худо.

В этот раз оба маху не дали. По крайней мере, в этом вопросе.

Шон, очутившись в уютной и понятной ему атмосфере пьянки на природе, взялся за рог с вином и уже собрался провозгласить ставшее традиционным «за папу Сау и ридну Мордорщину», когда его остановил взгляд назгула.

— Богородица Дева радуйся, — промямлил сконфуженный ирландец и залпом осушил сосуд.

Серебряный удивленно поднял на него глаза, но ничего не сказал.

Подошла Тора, с большой и довольно несуразной на вид лоханью каши.

— Подгорела малость. Я травок накидала, но…

— Нам все одно, девица. Негоже в походе плоть пестовать, — успокоил ее Серебряный и первым запустил в темноватое варево костяную ложку, которую изъял из-за левого сапога.

Только покончив с трапезой воевода вернулся к разговору о странном отряде, запримеченном казаками. Кинжалом срезал он кусок дерна и прямо на земле принялся чертить подобие схемы.

— Вот за эту болотину они и схоронились, а верховые наши побоялись коням ноги ломать по бурелому.

— Третьего дня, — задумчиво поскреб шею ангмарец. — Выходит, они уже где-то здесь должны быть.

Он ткнул пальцем в край схемы предполагаемого театра боевых действий.

— А ты ничего, — похвалил его князь, — с понятием.

«Зато тебе бы по черчению пару бы влепили в любой школе», — подумал Шон, не понявший из путанных объяснений воеводы абсолютно ничего.

— Народу у меня — кот наплакал, — ангмарец мрачно обвел взглядом свой лагерь, — а там несколько сотен.

Серебряный вновь уставился на него своим гипнотическим взором.

— Сколько надо, боярин? Говори, не чинись, но и меру знай.

Назгул почесал в затылке,

— Кроме моих людей, больше никто с ними не станет связываться?

Князь помедлил с ответом.

— Пошто хоронятся они? Как разумеешь?

— Ясное дело! — Шон, привыкший на корабле и в поле участвовать в советах, решил не делать из данного разговора исключения. — Ударят в тыл, побьют и посекут многих, повезет, так прорвутся к пушечному наряду, он как раз там же, по реке на лодках движется.

— Это очевидно, — назгул принялся водить рукой над импровизированной картой, поигрывая пальцами, словно факир, готовый произвести какой-то особенный фокус, — только задавят их остальные полки. За день-два можно стянуть к речной петле добрую половину войска.

Серебряный внимательно слушал.

— Глупость какая-то, истерика, — неуверенно пробормотал Шон.

— Что-то подобного за ливонцами в последнее время не водилось. Нет, тут что-то иное.

Назгул спросил у замолчавшего воеводы:

— Где Кестлер-то?

— Не магистр нынче верховодит у псов-рыцарей, — был ответ. — Рыцарь Фелькензам, тот, что наши отряды посек,

— Мне все едино, «филькинзам» какой, или чертова мать. Армия орденская где?

Видимо, ангмарец все же перегнул палку. В глазах Серебряного полыхнуло пламя — не привык он, чтобы какие-то безвестные атаманы в таком тоне с ним разговаривали.

— Тебе-то зачем, служивый?

— По-моему, — сказал назгул, — каждый солдат, тьфу ты, каждый воин должен знать свой маневр.

Серебряный неожиданно улыбнулся.

— Дельный совет у нас вышел. Мудрое слово твое я попомню, да и Курбскому донесу.

«Спасибо Александру Васильевичу», — подумал назгул.

Сняв с пояса изящный кинжал, воевода воткнул его в дерн за пределами своей схемы.

— Сюда спешит этот Фелькензам, будто бесы его подгоняют. К Тирзену рвется.

— А что, там медом намазано?

— Городишко никчемный, блошиный рынок да немецкие хибары.

— Так в чем сыр-бор?

— Чудно говоришь ты, боярин, — князь вздохнул, — словно басурман какой, уж не гневайся.

— Есть маленько, — сам себе под нос буркнул ангмарец.

— Спешит рыцарь с войском к Тирзену, ибо только в чистом поле силен немец. Здесь — холмы, там — леса, право крыло в реку упирается. Негде разгуляться псам-рыцарям в бронях тяжелых. А перед самим городом ровное полюшко, луга и никаких оврагов или рощ, словно небеса уготовили место для сечи богатырской.

«Понятно, почему спешат наши полки головные, — подумал Шон. — Проскочить поле и навязать этому рыцарю Фильке бой в лесистых холмах, где он расшибет себе лоб о стрельцов».

— Значит, — ангмарцу стал очевиден нехитрый замысел врага, — эти несколько сотен хотят ударить нам в тыл, внести сумятицу, задержать продвижение. Ударят, отойдут в леса. Пока мы стянем силы и задавим их — Фелькензам уже выстроит в поле свою броню.

Серебряный одобрительно похлопал его по плечу.

— Нам недосуг рубиться в лесах с малой вражьей дружиной, а потом подставлять людишек под удар «кабаньей головы» рыцарей. Посему мое тебе слово — бери свой отряд, засечников сколько надо, и сделай так, чтобы полки и пушечный наряд прошли дальше без задержки.

Ангмарец и Шон переглянулись.

— Две сотни дашь, князь? — быстро спросил руководитель Чернокрылого Легиона.

— Две не дам, — столь же быстро выпалил воевода. — Три дюжины засечников своих, да сотню из Старой Русы.

— Плюс легионеры да спешенные черкесы, — прикинул назгул. — Негусто выходит.

— Я не прошу всех ворогов истребить и головы мне их к шатру прикатить, — одними губами усмехнулся Серебряный. — Не дай им смешать полки и до пушек добраться. А там я Фелькензаму трепку задам в холмах, и останутся эти залетные воры одни-одинешеньки.

— Задача ясна, — Шон встал. — Княже, дозволь к воинам идти, в дорогу снаряжаться.

— Ступай, служивый, — Серебряный перекрестил его в спину. — Заместо вас дозором пойдут казаки Аники.

— Аника-воин? Князя Басманова человек, — обрадовался назгул. — И он здесь?

— Он не княжий человек, а сам себе человек, — покачал головой Серебряный, видимо, удивленный тем обстоятельством, что они знакомы. — Знавал я его на югах. Лихой и лютый воин. Угрюмый, но верный.

Характеристика была куда как точной. Именно таким и виделся ангмарцу атаман — угрюмым, но верным.

— А сам князь?

— Он в златоглавой измену корчует каленым железом, — сжал кулаки Серебряный. — Не меньше нашего для государя и Руси делает.

В который уже раз задумался назгул о предопределенности. Можно ли повернуть ход истории? Или поражение в Ливонской войне неизбежно, словно кариес?

А если шальная стрела срежет Стефана Батория? Или не ввяжутся Дания со Швецией в вековой конфликт между славянами и немцами?

Ответа не было.

— Вижу, тяжкую загадку задал я тебе, воевода, — заметил странное оцепенелое состояние собеседника Серебряный. — Не возьмешься? Я пойму, другого верховодить поставлю. Вам и так возле Рингена и по дороге назад перепало лиха.

— Нет уж, — сжал зубы ангмарец, — давай людишек, князь, и забудь про залетных воров. Лети вперед, вбей Фелькензаму зубы в глотку. За воинов Игнатьева-Русина и боярина Репнина, за уничтоженные гарнизоны и позор прошлого года.

Князь поднялся.

— Жив ли буду, или разнесут волки да вороны кости по полям — все одно услышит государь о победе над орденской силой. Давно пора покончить с Ливонией. Будь по-доброму, тем еще летом испустило бы дух гнездо тевтонское.

Назгул все же не удержался. Больно тяжело было смотреть на человека, свято уверовавшего, что «еще напор — и враг бежит», конец войне, Русь на Балтике, поют сердца!..

— А что у ляхов делается и литвинов?

— Почто пытаешь? — нахмурился воевода.

— Ведь их совсем не порадует, что мы у моря утвердимся, когда ордену шею скрутим.

— А кто об их радости печется? Только изменщики государевы. Помаются, полают, да хвосты прижмут.

«Эх, слабовата разведка в России, — вздохнул назгул. — Или сильна она у Батория. Ведь скрыл, шельмец, подготовку к войне. А начни я разглагольствовать на эту тему — сразу на дыбу вздернут. Откуда, мил человек, у тебя такие точные сведения о положении дел у братьев-славян? А откуда ты вообще знаешь про пока еще мало кому известного трансильванского магната? И не поможет ни папа Сау, ни ссылка на школьный курс истории. Сгнию в недрах Разбойного приказа, откуда даже Басманов не вытащит».

Басманов… Назгул опять задумался об их благодетеле.

Этот верно чует недоброе, мучительно вглядывается в творящееся вокруг польско-литовского трона копошение. Но и он вряд ли представляет себе хотя бы отдаленно контуры будущей катастрофы.

«Как бы извернуться и перекроить все по-другому? Ведь и нас в истории не предусмотрено. Или — мы „были“? Разве найдут археологи двадцатого и последующих веков наши могилы? Да и чем кости легионеров будут отличаться от костей других павших в полувековой ливонской эпопее? А парочку пластиковых расчесок и мою зажигалку могут не найти или резонно принять за деталь „более позднего культурного напластования“.

— Пес с ними, с литвинами, — сказал ангмарец. — Когда люди подойдут?

— На заре Аника явится. А следом и сотня с засечниками.

Вскоре князь Никита Романович Серебряный отправился навстречу великой славе.

* * *

Неожиданный удар Чернокрылого Легиона спутал все планы ливонцев. Отряд, посланный задержать продвижение русских, оказался смят и отброшен с дороги. Русские полки стремительным маршем вклипились в тевтонские земли и соединились на тирзенском поле, где грянуло страшное сражение.

Не дал князь немцу возможность развернуться на равнине, навязал бой в холмистой местности, изрезанной оврагами и ямами. Храбрый Фелькензам и четыре сотни рыцарей попали в плен, тысячи вражьих трупов достались воронам.

Свершилась месть за Ринген и павших воинов. Так в 1559 году наступил перелом в ходе войны России с Орденом.

Но это — совсем другая история, о которой сказ еще впереди.

Пешка в чужих руках, рыцарь Фелькензам. Яко тот мавр, сделал свое дело, и ушел в небытие…

Магистр Кестлер, отвлеченный от правления чарами Гретхен, пытался продлить агонию свой страны, но сила русского оружия и предательство в самой Ливонии сделали свое дело.

Катастрофа под Тирзеном доказала Литве и Польше, а так же Швеции и Дании, что Ордена больше не существует как серьезной силы. А мощь России и те возможности, что открывались перед ней в связи с присоединением прибалтийских земель, напугали европейских владык.

Сломав хребет псам-рыцарям, Россия оказалась перед лицом мощной коалиции враждебно настроенных стран.

В хаосе, воцарившемся на десятилетия, запросто могли затеряться наши герои. И мало кто пока видел встающую над Восточной Европой страшную тень «трансильванского душегубца», знаменитого по сей день короля Стефана Батория. Его появление на исторической арене сулило бездну страха и ужаса десяткам тысяч ничего не ведающим людям самого различного корня и вероисповедания…

Глава 5. В землях ляхов.

На самом краю так называемого Дикого Поля гордо стояла усадьба Жигеллонов. Давно отселились все соседи, ища под крылом коронных маршалов защиты от набегов беспощадных татар и дикой ненависти украинских гайдамаков. А жители усадьбы остались. Вероятно, имелся на то особый резон у хозяина, сорокалетнего Збигнева, прозванного Громобоем.

Хоть и называлась группа строений, обнесенная частоколом, усадьбой, однако по тем временам позавидовали бы ей и иные крепости и города Западной Европы.

Плескались лягушки в затянутом ряской рве, глубоком и оснащенном весьма покатыми бережками, на которых дыбились в сторону степи заостренные дубовые рогатки. Тонкий слой навезенного телегами дерна скрывал волчьи ямы с кольями на дне — неприятный сюрприз как для штурмующих, так и для ночных незваных гостей-лазутчиков.

Угловые башни, неказистые на вид, являли собой весьма грозную силу, оснащенные не только мощными стрелометами и чанами со смолой, но и затинными, сиречь тяжелыми пищалями. Важные усатые воины прохаживались по парапету, бренча кирасами и алебардами, кидая взоры на восток, откуда в любой день и час мог хлынуть пресловутый Потоп, который век сотрясающий польскую землю.

Явился в тот час к опущенному подъемному мосту богато одетый всадник на вороной кобыле, убранной на татарский манер в парчу и иные цветастые тряпки с серебряными шнурами да кистями. За сим вельможей прогрохотали по доскам мостка две дюжины золотых гусар. При виде пышного и грозного эскорта ратники на стенах и башнях вмиг растеряли свою ухарскую важность, выцвели, словно моль на свету.

Сияли шишаки и латы столичной работы, гордо топорщились перья на гусарских спинах. Краса и гордость ляхской тяжелой кавалерии могла внушить трепет кому угодно.

— Не иначе вспомнили о нас наверху, — проворчал старый рубака, с натугой отворяя обитые стальными листами ворота. — И без них плохо, и с ними тошно. Чую — не к добру сии перемены.

Более молодые воины гарнизона ничего говорить не стали, во все глаза разглядывая въезжающую кавалькаду.

— Хороши фазаны, нечего сказать, — проворчал сквозь зубы ветеран. — А где они были прошлым летом, когда татарва ярилась прямо под стенами? Ясное дело — жрали краковские колбаски и мальвазией запивали далече отсюда.

Вельможа спрыгнул с коня и едва ли не бегом ринулся к хозяйской домине, придерживая на боку саблю. При этом он каким-то образом умудрился не терять достоинства и приличествующей королевскому посланнику важности.

— Что за манеры, — вновь проворчал старик, щуря левый глаз, превращенный ударом татарской сабли в подобие узкой щелочки. — Нет бы к панам офицерам подойти, ведь знает же — пропал наш хозяин в Степи, третий месяц как ищем.

Навстречу кавалеру вышла ведавшая хозяйством племянница Громобоя, Маржанка, одетая в странную смесь траурных одежд и последней шведской моды.

— Пани, — сорвал с головы кавалер щегольскую шапку с алым пером, — я есть посланник к владыке вашему, за доблесть именуемому Громобоем, грозой Дикой Степи.

— Увы, любезный кавалер, — вздохнула Маржанка, — пан Жигеллон, да восславят его в небесах так же, как он восславлен на грешной земле, канул где-то в диких восточных землях.

— О том слыхали мы, — кивнул головой посланник, откровенно, почти за гранью допустимых приличий, разглядывая ладную фигуру племянницы местного владыки. — По сию пору не найден, выходит…

Маржанка только вздохнула.

— Если бы вы соизволили принять участие в поисках, — она кивнула на спешивающихся золотых гусар, — в миг бы нашли, ей-богу.

— К превеликому моему сожалению, — заметил так и не представившийся кавалер, — служба королевская требует от них совсем иного послушничества. Однако спешу обрадовать вас, милая пани. Очень скоро, вернее всего — через пять дней, подойдет сюда крепкая дружина. Достанет у нее сил и укрепить оборону этого форпоста истинной веры на востоке, и прочесать степь окрест.

Маржанка всплеснула руками:

— Хозяин всегда говаривал, что Жигеллонам не надобно иной помощи от короля, кроме его благоволения.

Кавалер поморщился. Видно было, что не хочет он говорить о таких серьезных вещах с молоденькой девицей, волею случая ставшей хозяйкой усадьбы.

— Не станут же Жигеллоны противиться прямому королевскому указу, полагаю? Соответствующая грамота у меня есть. Сейчас для Польши наступило время великих потрясений, негоже шляхте вспоминать не к месту о своих вольностях, рвать державу на части пред лицом подступающих ворогов.

— И кто же это подступает к коронным землям? — спросил вдруг густой басистый голос.

Кавалер излишне резко и порывисто развернулся на каблуках и уставился в лицо говорившему. Перед посланником стоял высокий и удивительно худой пан в простой рубахе, на которую небрежно накинут был дорогой дублет.

К уголкам губ, скрывавших ехидную улыбку, свешивались жидкие черные усы. На затылке задорно топорщился непокорный вихор.

— С кем имею честь, любезный государь? — осведомился посланник, постукивая убранными в перчатку пальцами по сабельному эфесу.

— Обращение, достойное королевского посланника, требует прежде назваться вам, милостивый государь. — Высокий оглядел прибывшего с эскортом пана с ног до головы. — Назваться государевым человеком может всякий.

Среди сопровождающих посланника произошло движение, звякнул высвобождаемый из ножен клинок, грозно затопорщились из-под шишаков усы крылатых гусар. Эта публика давно привыкла к самоуправству и наглости шляхты, не раз и не два приходилось им силой давать понять, что, несмотря на все вольности, Ржечь Посполита есть единое и нерушимое государство, покорное монаршей воле.

Кавалер, в лицо которого кинулась краска, тем не менее быстро взял себя в руки.

— Мое имя — Ходкевич, ваша милость. Должно быть, запамятовал я в долгой и трудной дороге, что до сих земель не всегда быстро доходят столичные вести. Прошу прощения у хозяйки здешней за свою оплошность, достойную мужлана нерадивого.

Он демонстративно повернулся к Маржанке и отвесил ей утрированный поклон, достойный более балагана, нежели родового гнезда славного рода.

— А я, сударь, — сказал высокий, — в свою очередь назовусь… вашей спине. Я пан Кривин из Слопников, командир здешней хоругви.

Ходкевич подчеркнуто медленно оглянулся, словно впервые увидев собеседника.

— И давно ли под рукой Громобоя появилась целая хоругвь? Насколько слышно было, водил он на гайдамаков да татарву три дюжины своих молодцов, и того казалось вполне достаточно.

— С тех самых пор, — отпарировал Кривин, — как не хватило для благополучия пана Жигеллона этих самых молодцов. Увел он их в Степь, да и канул.

— А вас, выходит, новая хозяйка пригласила, или имели вы с Громобоем на такой случай особый уговор?

— Все обстоит именно так, как глаголет ваша милость.

Злотые гусары зашумели и придвинулись к своему главе. Тяжелая панцирная кавалерия, зачаток регулярной армии, терпеть не могла вольные хоругви, по сути — наемников, подвизавшихся в пограничных землях и воюющих за золото, а не за державу.

— Не вольны ли мы нанимать себе и своим землям охрану? — надула губки Маржанка. — В здешнем диком краю никак нельзя без войска. Завтра же, узнав, что усадьба пуста стоит, татарва спалит все вокруг и вторгнется в самое сердце Ржечи Посполитой.

— Об этом и хотел моими устами поговорить государь с паном Жигеллоном, — сказал кавалер, делая знак гусарам отойти в сторонку. — Увы…

— Тем не менее, гостеприимство посланникам будет оказано от всей души, — заметил Кривин. — Скорбь по пропавшему пану-защитнику не станет помехой.

«Видно, — про себя проворчал посланник, — скорбь-то невеликая… А ты, мил государь, что-то уж очень лихо приноровился говорить вместо хозяйки. Не иначе как метишь в нового господаря здешних земель. Не бывать тому! Вовремя же прислал меня государь. Мало нам Запорожской Сечи, где окопалось реестровое казачье войско, не столько защищающее наши границы, сколько их же и разоряющее, так еще и в тутошнем краю осядет вольная хоругвь… Тогда не стоять краю в покое!».

Маржанка отдала приказания челяди относительно коней эскорта Ходкевича, потом дошла очередь и до людей.

Отвели под них ладный терем, а посланнику предложили почивать в палатах самого Громобоя.

— Прошу великодушно простить меня, — заметил Ходкевич на такое предложение, — но я человек военный, привык спать и есть вместе со своей дружиной. Не обидит ли это чем-то хозяйку?

Маржанка всплеснула руками.

— Да как же, не станет пан кавалер даже ужинать с нами?! И чем мы заслужили такое небрежение?

Кавалер вновь сорвал с головы шапку:

— Почту за честь трапезничать в обществе такой милой и учтивой дамы.

Кривин хмуро наблюдал за тем, как гусары по одному заходят в терем, оставив возле ворот троих караульных.

— Усадьба, милостивые государи, надежно охраняется, — сказал он свысока оставшимся. — Нужды нет торчать тут у ворот. Шли бы вы к друзьям своим…

— Ты пан, — не сказал, а скорее выплюнул сквозь зубы старший из троих, — нам не указ. Снять караул отсюда может только сам ясновельможный Ходкевич. Так что ступай, не мешай бойцам службу нести.

Кривин, вместо того чтобы разгневаться, вдруг расхохотался.

— Ну и смурной же народ в гусары идет! А я все слушал про вас истории от бывалых людишек, да не верил. И впрямь вы народ удивительный…

— И что же это в нас такого удивительного? — спросил старший.

Кривин ничего не сказал, а отошел в сторону хозяйских палат.

— Из разорившихся шляхтичей, верно, — заметил один из гусар.

— Что так решил? — поинтересовался другой.

— Норову да гонору больно много.

— Гонор есть у всякого в здешнем краю, за кем полторы сотен сабель стоит, — покачал головой бывалый воин. — А манеры у него самые мужицкие. Выбился на войнах из грязи, много такой плесени по-всплывало…

Говоря все это, гусары нарочито повышали голос, чтобы услышала их местная охрана у ворот.

Зная, что Ходкевич не допустит их ссоры с Кривином, желали они задеть простых ратников, показать силу королевской власти, удаль свою да крепость сабель и доспеха.

Меж тем, как говорится, не в коня корм удался. Тот самый ветеран, что ворчал при их появлении, подал голос на последнюю реплику столичных гостей:

— Ваша правда, всякую муть в бурю ветры гонят.

При этом старый воин кивком головы указал на удаляющуюся спину Кривина, чтобы не осталось ни у кого из присутствующих сомнений, о ком идет речь.

— Что, не люб тебе командир хоругви? — с удивлением переспросил гусар.

— А что мне он, птица залетная, — пожал плечами ветеран. — Мы впятером из громобоевой дружины. А эти, — тут он сплюнул прямо себе под ноги, — появились вместе с Маржанкой невесть откуда, словно воронье на мертвечину. Стоило только запропасть пану нашему, как уже и нахлебники с захребетниками пожаловали.

— А ну-ка, рассказывай, — насел на него гусар.

— Так ведь известное дело, — ухмыльнулся ветеран. — Когда в глотке сухо, так и рассказ не от сердца идет.

Один из гусар немедленно двинулся в конюшню и вскоре возвернулся, неся два меха с вином.

— А не будет ли лишнего шума, — спросил столичный гость, в сомнении покачивая в руке винный мех, — что дружинники на посту распивают греховные напитки?..

— Племянница пана в дела службы не суется, — ответил ему ветеран, с нескрываемой алчностью созерцая вожделенное пойло. — Правду сказать, это единственное, куда она носа не сует. А песий сын Кривин и его десятники нам не указ.

— Тогда — аминь.

После нескольких глотков глотка ветерана настолько увлажнилась, что он смог наконец начать повествование о пришествии захребетников и нахлебников.

Очень скоро, оставив местных ратников в обществе своих воинов, с опустевшими наполовину флягами, старший из гусар направился к Ходкевичу.

— Ваша милость, — заявил он, — весьма важные вещи говорят людишки из местного гарнизона, Я тут разузнал кое-что…

Ходкевич слушал молча, хмуря брови и теребя перчатки, заткнутые за пояс.

— Значит, появились они вместе с племянницей, а не по ее зову? Интересно, пся крев… А сама Маржанка как из-под земли возникла в самый день исчезновения Громобоя. Еще того интереснее…

Он некоторое время прохаживался по светлице, что-то прикидывая в уме.

— Разузнай-ка поподробнее, — наконец сказал он, — как именно исчез Жигеллон?

— Известное дело, — пожал плечами гусар, — Взял, по своему обыкновению, ратников, да ушел верхами в степь, дозором земли обойти.

— Нет, тут что-то нечисто, — покачал головой Ходкевич. — Я за версту измену чую. Слишком все как-то гладко выходит. Ступай к здешним воякам, вызнай все досконально. Вот тебе кошель, распорядись там на свое усмотрение.

Гусар удалился.

Меж тем Ходкевича пригласили в хозяйские хоромы. Некоторое время кавалер размышлял над своим одеянием. Потом все же поддел под камзол кольчужку.

* * *

— Нечего нам с родины уходить, — заметил неожиданно Кривин. — Пусть немцы с московитами хоть шею друг дружке свернут, а заодно и с татарвой передерутся. Коли в соседях все битые будут, Ржечь Посполита спокойней спать станет.

Впечатление от пылкой речи командира хоругви испортили десятники, тупо воззрившиеся на своего патрона, словно тот неожиданно проглотил лягушку или вылил себе за шиворот холодный квас.

— Если сам Кривин актер неплохой, — заметил себе Ходкевич, — то головорезы его — никудышные комедианты. Им бы играть где-нибудь в предместьях Кракова простодушных разбойников и глуповатых злодеев…

— Что ваша милость скажет? — поспешил спросить командир хоругви. — Отобьются немцы от русских?

— А ваша милость как считает? — решил ответить вопросом на вопрос Ходкевич.

Кривин пожевал губами.

— Думается мне, что после того, как наши предки потрепали Орден на Грюневальдском поле, ему уже никогда не подняться. А Москва большую силу набрала. Кабы не татары у них в подбрюшье, давно навалились бы на всех честных христиан.

Ходкевич нашел это умозаключение весьма уместным и даже мудрым.

— А говорите — не доходят до вас известия верные… Так и есть. Успехи магистра Кестлера — лишь агония. Как только поведут воеводы царя Иоанна полки с востока — побегут немцы.

— Выходит, мы будем спокойно смотреть, как еретики восточные прибирают к рукам земли, на которые у нас самих виды имеются? — спросил один из десятников, обмакнув усы в пиво и отфыркиваясь, словно тростниковая свинья.

— А что, прикажете королю начать войну с Иоанном? — пожал плечами Ходкевич. — Чем и кем воевать? Шляхта на короля сабли точит, держит руку пришлого с юга Батория, или заигрывает со Швецией да Данией. А одними золотыми гусарами да ополчением много не навоюешь.

— Война — хорошо, — выдал доселе молчавший десятник, и по его акценту Ходкевич безошибочно опознал немца-выкреста, сильно ославянившегося потомка тевтонской колонизации. — Это много славы и добычи.

— Но также и много крови и бед для родной земли, — возразил посланник короля. — Мы к войне не готовы.

Он был несколько раздосадован тем, что никто из наемников не подался на его уловку и не заговорил о Батории. Впрочем, от Ходкевича не укрылось, что остановил их только короткий гневный взгляд Кривина.

— Следует ли нам понимать, — осторожно заметил приведенный в усадьбу Маржанкой командир наемников, — что король не намерен мешать московитам прибирать к рукам приморские земли?

— Мы люди маленькие… — Ходкевич вновь принялся теребить недоеденную дичь. — В большие дела не посвященные.

— И все же…

— Скажем так, милостивые государи, — Ходкевич срезал кинжалом с кости тонкий ломоть мяса и уставился на него в задумчивости, словно не понимая, что творят его руки. — Ополчение не собирается перед дворцом и не гремит оружием.

Кривин нахмурился.

— Осторожность в речах всегда красит мудрого мужа, — сказал он. — Но не перегибает ли палку ваша милость и не считает ли, что имеет дело со щенками, еще не открывшими глаза и сосущими суку?

— С чего бы я так считал? — Ходкевич наконец решился и принялся жевать мясную полоску.

— Мы знаем, что многие вольные хоругви потянулись на север Польши, аккурат в те земли, где вовсю орудуют казаки. Неужели можно предположить, что в столице о сем не ведают? Тогда откуда столько золота, коней, снаряжения?..

Ходкевич призадумался.

«Возможно, — размышлял он, — это действительно самые обыкновенные наемники. Тогда следует мне дать им злато и направить вослед остальным. Кривин прав — король старается стянуть к границе побольше войск, до поры не собирая открыто ополчение и не посылая туда гусар и хоругви верной ему шляхты. Таким образом я смог бы разрубить этот гордиев узел, как говорят рифмоплеты. Убрать с восточного пограничья опасных людишек и усилить готовую к войне рать…».

Плавный ход его мыслей прервала Маржанка.

— Уж не хочет ли сказать ваша милость, — спросила она, глядя на Кривина, — что вы намерены покинуть меня в тот самый миг, как родич мой пропал, а усадьба стоит полностью без охраны?

Ходкевич по тону и выражению лица молодой хозяйки уловил, что она вмешалась в беседу совсем не для того, чтобы не показать невежливой и молчаливой.

«У тебя, краса-девица, — подумал пан, — видно, есть собственный план касательно вольной хоругви. И то, что мне мерещится, весьма неприглядно… А Кривин и его разбойники — самые обычные лихие людишки, готовые махать саблями за звонкую монету. Удивительно, как много наплодила их польская земля в эпоху смут и потрясений…».

— Рискую навлечь на себя гнев милой особы, — обратился он к возмущенной Маржанке, — но напомню: пока что здесь стоят королевские золотые гусары. Смею заверить, не в обиду пану Кривину и его людям, что они вполне способны защитить сию твердыню от любого неприятеля. А очень скоро сюда подойдут еще ратники, и покой здешнего края будет надолго обеспечен королевской рукой.

Кривин мучительно размышлял, алчность читалась в его глазах. Алчность, которая боролась с чем-то еще, не менее сильным. Ходкевич с любопытством следил за сменой выражений на челе командира хоругви.

«Кривин не глуп, — думал он. — Наверняка понимает, что я имею полномочия снарядить его деньгами и направить на север. Что же держит его здесь?

Ведь не любовь же! Хотя… Нежданно-негаданно пропавший Громобой, молодая вдовушка, огромное хозяйство… Пожалуй, в здешнем медвежьем углу подобный мезальянс и сошел бы с рук. И то сказать, едва ли не всякий ляхский мужлан сегодня сможет проследить свою родословную до какого-нибудь захудалого рода с большим и аляповатым гербом. Найдется и ксендз, который скрепит сей союз…».

Ходкевич сделался мрачен и сосредоточен. Короне, которую он представлял в этом краю, была нужна укрепленная усадьба. Он вез для Громобоя грамоты от короля, которые непременно привели бы опального пана в монархический лагерь. В годину, когда Польша собиралась кинуться в омут Ливонской войны, следовало укрепить восточную границу. Непредсказуемые запорожцы и татары вполне могли сорвать планы двора по аннексии Ливонской территории.

Но вместо Громобоя и его маленькой, но храброй дружины королевский посланник застал никому не известную родственницу и вольную хоругвь… Тут было над чем подумать.

Кривин тем временем оправдывался перед Маржанкой, говоря, что просто поинтересовался у заезжего гостя политикой и слухами о соседях. Но племянница Жигеллона разошлась не на шутку.

«Все же, — решил Ходкевич, — кое у кого есть планы на свадебку. И похоже, что это совсем даже не Кривин.».

В перепалку вступил десятник. Бравому наемнику дела не было до семейной склоки.

— А есть ли в этом доме какая-нибудь музыка? Солдатская душа требует увеселения!

— Может, сами затянем чего? — осведомился его приятель, громко прочистив горло, что и прекратило ссору.

Маржанка, испугавшись солдатских песнопений, кликнула бандуриста. Тот появился и затянул древнюю балладу о драконе и принцессе. Ходкевич хватанул вина, дабы притупить свой нежный слух, который рвало немилосердно фальшивое исполнение. Так и не придя ни к чему в своих размышлениях, посланник встал, как только смолкли последние звуки баллады.

— Прошу прощения у милой пани и кавалеров, — сказал он, поднимаясь. — Мне следует навестить своих солдат.

— Королевская служба не умчит ли вас наутро далеко-далеко от нашего очага? — поинтересовалась Маржанка, и Ходкевич понял, что она втайне надеется, что так и будет. — Мы были бы очень опечалены.

— Напротив, — мило улыбнулся ей столичный кавалер. — Служба требует от нас дождаться подхода войск.

— И что бы сказал пан Жигеллон? — покачала головой Маржанка. — Не подумайте, пан кавалер, что я не рада присутствию здесь знаменитых кавалеристов нашего короля. Просто сие есть явное попирание шляхетских вольностей…

— Увы, пани, — печально заметил Ходкевич, — время сейчас настолько грозное, что о некоторых обычаях не худо бы и позабыть.

Он усмехнулся в усы, представив себе реакцию настоящей шляхты на такую вот реплику.

— Наверняка взялись бы за сабли, — хохотнул Ходкевич, выходя на крыльцо. — Все же наемники хороши в одном — гонору в них поменьше, чем в иных мелкопоместных песьих детях.

В месте расположения гусар его уже ждал с докладом помощник.

…— Что вызнал, говори быстрее.

Гусар помялся.

— Странная история выходит, мой господин. Весьма и весьма прескверная.

— Дело говори, не тяни петуха за гребень.

— Значит так…

Глава 6. Усадьба.

В сумерках пан Ходкевич в сопровождении своих ратников подошел к палатам, охраняемым двумя наемниками.

— Мне нужно увидеть Кривина, — заявил посланник короля.

— Пана Кривина? Он уже почивает, милостивый государь, — с ленцой ответил дюжий арбалетчик, с любопытством разглядывая панцири спешенных кавалеристов. — Утро вечера мудренее, как у нас говорят.

— И тем не менее, нам необходимо с ним встретиться.

— Никак не можно…

— Взять, — тихо произнес Ходкевич.

Арбалетчик так и не успел ничего понять, когда тяжелая рукоять сабли обрушилась на его подшлемник, и белый свет в глазах погас.

Второй наемник, успевший почувствовать неладное, метнулся внутрь помещения, на ходу вытаскивая короткий меч. В спину ему грянула латная перчатка, он слегка промахнулся и ударился лицом в дверной косяк. От тяжелый увечий его спас наносник легкого шлема. Подлетевший гусар резко подсек ему ноги и навалился сверху всей своей массой, сковывая движения.

— Придержи его, — скомандовал Ходкевич, устремляясь вперед.

Следом за ними в палаты вломились еще четверо гусар, бренча доспехами и грохоча сапогами по гладко оструганным доскам пола.

Навстречу королевскому посланнику попался еще один наемник, пытавшийся орудовать алебардой в узком проходе. Гусары приняли удары на щиты, выдавили его в широкую палату и забили саблями, с которых так и не сняли тугих ножен. Грохот вышел изрядный, но Ходкевичу уже было все равно.

Пан Кривин, полуодетый и с аркебузой в руках, бегом спустился с верхнего этажа.

— Что за разбой вы тут учинили, пан Ходкевич? И это служба короля?

Он поигрывал в пальцах тлеющим фитилем.

— Отложите свое оружие, Кривин, нам нужно поговорить. Не будь ваши ратники такими упрямыми ослами, дело обошлось бы миром.

— И не подумаю, пока не услышу о ваших намерениях. — Кривин нацелил аркебузу в грудь посланнику.

— Чем начинена ваша бесовская труба? Картечью? Помилуйте, пан Кривин, она только собьет драгоценную эмаль с моей кирасы и попортит стены палаты.

— При случае выбьет и глаз, — пообещал Кривин, поднося фитиль к пороховой полке. — Уберите усар и спрячьте саблю. Я не могу разговаривать в присутствие этих стальных болванов.

Ходкевич вбросил клинок в ножны.

— Почем мне знать, что у вас наверху нет пары-тройки приятелей с кинжалами? Давайте выйдем на двор.

— А вы бы вышли на моем месте?

Ходкевич тряхнул головой и рассмеялся.

— По совести сказать — вряд ли.

— Вот видите. Что же предлагать другому то, на что сами не горазды?

— Есть еще кое-что, пан Кривин. Я никогда не оказался бы на вашем месте. Так как у вас наверху насчет ратников?

— Наверху находится хозяйка здешнего края, пани Маржанка, — с неохотой признал Кривин. — Она сейчас в несколько деликатном положении и не может спуститься вниз и засвидетельствовать свое почтение незваным гостям.

— Все ясно, не станем же мы компрометировать дочь славного рода… Идемте наружу.

Кривин швырнул фитиль себе под ноги, отложил аркебузу и быстро сбежал вниз.

— А что до ратников, — заметил он, — то они, верно, сейчас окружают палаты.

— Не тешьте себя пустыми надеждами, милостивый государь. Вряд ли они настолько отважны, чтобы кидаться грудью на арбалеты.

— Экий вы хват, пан Ходкевич!

На дворе посланник сделал знак гусарам отойти и прошипел:

— Обстоятельства требуют от меня быстрых решений, Кривин. Того же провидение требует и от вас. Отвечайте мне быстро и правдиво: вы знали о том, что творится в погребе под вон тем теремом?

— Понятия не имею, — пожал плечами Кривин. — Хозяйка ключи держит постоянно при себе.

— Богом клянетесь?

— Клянусь, — солидно откликнулся наемник. — А что там особенное? Золотой краковский дракон вместе с умирившим его пастушком из легенды? Свиные окорока? Святой Грааль?

Пропустив мимо ушей колкости, Ходкевич продолжил расспросы:

— Зачем вы солгали мне, что были вызваны сюда пани Маржанкой, а не приехали вместе с ней?

— Она попросила. На ее совести и ложь.

— Допустим. Давно ли вы знаете ее?

— Месяц назад ее служанка нашла меня в одном краковском кабачке и предложила службу и золото.

— Опять-таки — допускаю. Видите, как я доверчив, пан Кривин!

— Чистый святой угодник, — закивал головой недовольный наемник. — Прям, хоть на колени падай.

— Если все, что вы говорите, правда, вам и вашей хоругви повезло.

— Чистая правда, можете опросить моих людей, или послать в Краков нарочного. В харчевню «Тридцать сарацинских голов» что на улице колбасников. Тамошний владелец, пан Ковачик помнит все, что происходило перед его взором чуть ли не с колыбели.

— Имели ли вы виды на это поместье? Смотрите мне в глаза. Кривин. Вы ведь понимаете, о чем я?

Наемник упер сжатые кулаки в бока.

— Не хотел ли я украсить свой щит малюсеньким гербом пограничья? Я не настолько тщеславен, милостивый государь. Мое дело — в поле воевать, а не хозяйство разводить. А виды я имел исключительно на несомненные прелести пани Маржанки.

— Надеюсь, вы успели оценить их, сударь. Значит, вы просто ищете службу для вашей хоругви, не более?

— Именно так все и обстоит, богом клянусь.

— И королевская служба кажется вам не хуже любой другой?

— Если бы вы предложили пойти под пана Сапегу или пана Лисянского — я бы еще подумал. А король есть король, действительно — служба ему ничем не хуже другой.

— И сколько же злата обещала вам Маржанка? Много ли успела заплатить?

Кривин назвал сумму и Ходкевич присвистнул.

— А не завираете ли вы вдвое, сударь мой разлюбезный?

— Не вдвое, а самую малость, — честно признался Кривин.

Ходкевич вытащил из раструба перчатки-краги аккуратно запечатанный свиток.

— Вот вам рекомендательное письмо к ростовщику городка, мимо которого вы без сомнения проезжали по дороге в поместье. По нему он выдаст вам треть искомого злата. Остальное получите лично от меня, когда справитесь со службой.

— И в чем же она будет заключаться?

— Вы проследуете к северной границе следующим маршрутом.

Пока Ходкевич называл дороги, городки, мосты и развилки, Кривин вглядывался в его лицо, силясь понять, не шутит ли его собеседник.

— На месте вы приступите к патрулированию границы. Хоругвь должна быть готова по первому же приказу вторгнуться в Ливонию и занять следующие замки и переправы…

— Выходит — быть войне с московитами? Славно, давно того требует добрая половина Польши и святые угодники.

— Так вы готовы поднять хоругвь и идти на север?

— Честно сказать, — Кривин привалился к бревенчатой стене терема, — как только я увидел вас, королевского офицера, вместе с гусарами, да услышал про идущее сюда войско, то вмиг смекнул, что придется уходить.

— Вы проницательны, сударь.

— Того требует мое ремесло. Затея пани Маржанки прибрать к рукам столь лакомый кусочек с самого начала казалась мне сомнительной. Но не ведал я, что уйду с золотом и на верную службу.

Слово «верную» он особо выделил.

— Не сомневайтесь в моем слове, — сказал Ходкевич. — Я не собираюсь обманом удалять вас из поместья. Рекомендательная грамота не поддельная, служба на северной границе и впрямь нужна королю. Жаль только, что вы столкнулись в «Тридцати сарацинских головах» не с вербовщиком короля, а со служанкой этой авантюристки.

— Отчего же она авантюристка? Ближайшая родственница Громобоя, выросшая вдали от семьи…

— Сказки все это, Кривин.

Ходкевич засуетился, услышав голос разъяренной вторжением Маржанки, препирающейся с гусарами.

— Сделаем так. Сейчас вы велите своим людям выходить по одному и скидывать оружие на воз. Потом выведете их из города. Ручаюсь честью своей, очень скоро из ворот выедет воз со всей вашей справой. После этого можете вернуться назад. Наверняка вам будет любопытно и поучительно взглянуть на происходящее.

— Непременно. Так я и поступлю.

Гусары расступились, и Кривин направился к помещению, где забаррикадировались его люди.

— Эй, собачьи дети, слушайте меня. Воевать с королем мы не нанимались. А потому — выходите по одному, сабли и прочее кидайте на воз! Это говорю я, ваш голова, пан Кривин.

После недолгой тишины послышался звук раскидываемой баррикады и появился первый ратник наемной хоругви. Оглядев двор, он сплюнул себе под ноги, подошел к возу и швырнул на него нагрудник и алебарду. Немного помявшись, присовокупил к этому и шлем.

— Ступай сейчас же наружу и жди остальных, — сказал Кривин.

— Принесла нас нелегкая в эти сарацинские земли, — проворчал воин, уныло бредя к распахнутым настежь воротам.

— Выше нос! Злато от нас никуда не денется, мы теперь будем на королевской службе.

— Интересная служба выходит, — буркнул воин. — Только что ошейник не успели напялить, и руки скрутить…

Следом за первым потянулись остальные ратники. Ходкевич не стал наблюдать за разоружением и направился внутрь терема. Маржанка встретила его гневными воплями. Выглядела она разъяренной тигрицей, глаза метали молнии, волосы находились в полном беспорядке, что придавало ей вид чистой фурии.

— Кто дал право вам вваливаться с саблями в личные покои благонравных людей? Я стану жаловаться, вас сгноят в казематах, Ходкевич!

— Насчет благонравности я умолчу, пани, — улыбнулся Ходкевич, снимая с головы шлем. — Что же до права, то дадено оно мне самим польским королем.

— Его величество конфискует эти земли в пользу короны? При живых наследниках? Мнится мне, что вы самоуправствуете, милостивый сударь.

— Живые наследники? Иной раз спрашиваю я себя — как таких земля носит?!

— Это вы о чем, пан кавалер?

— Извольте отдать мне ключ от подвала.

— Какого такого подвала? Вашим гусарам захотелось окороков и моченых яблок? Так обратитесь к прислуге!

— Вы знаете, о каком подвале идет речь. О сводчатом, с дубовыми вратами… Или прикажете силой его взломать?

Маржанка медленно отстегнула от пояса связку тяжелых ключей. Ходкевич протянул руку, но она резким движением метнула связку в пылающий камин, установленный здесь по рыцарской моде.

— Сами в огонь полезете, или гусаров кликните? — ядовито спросила она. — Глядите, как бы усики не опалить…

Ходкевич повернулся к ней спиной, пробормотав грязное ругательство.

— Эй, там, люди Кривина вышли? Кто свободен — ломайте дубовую дверь.

Маржанка издала звук, весьма похожий на рычание.

Когда разоруженная хоругвь вся собралась под стенами укрепленного поместья Жигеллонов, Кривин, влекомый любопытством, вернулся назад. Его впустили, и ворота замкнулись.

Как раз в это время тяжелая скамья, используемая гусарами в качестве тарана, сокрушила дверь в погреба Громобоя.

— Факел мне! — крикнул Ходкевич и пригласил командира наемников: — Следуйте за мной, милостивый государь.

Кривин нырнул вслед за королевским посланником под изящную резную арку.

— И что же мы намерены здесь найти?

— Думаю, пана Громобоя. Хорошо бы — в добром здравии…

— Он же пропал!

— Сдается мне — здесь и пропал. В степь он не уезжал. Вернее, собрался уезжать, послал вперед дружину, а сам задержался. Ратники на воротах припомнили, что не ехал он впереди своих верных людей. Дело было ночью, в спешке и суете…

— Ну и служаки, — проворчал Кривин. — Своего хозяина потерять. А куда дружина сгинула?

— Заговор был сплетен весьма искусно. Дружина попала в татарскую засаду. Или те, кто их перебил совсем недалеко отсюда, желали выдать себя за татар… Утром мои гусары нашли их останки, крымские стрелы и кем-то оброненный волосяной аркан.

— Что же с самим Громобоем приключилось?

— А это мы сейчас спросим у него самого, — сказал Ходкевич, шаря факелом вокруг.

Среди бочек и свешивающихся с потолочных крюков свиных окороков он заметил слабое шевеление.

— Связан, — прохрипел Кривин, метнувшись вперед и приподняв пана Жигеллона с соломенной подстилки. — Сейчас кляп сниму, глоток воздуха его взбодрит.

Послышалось хриплое дыхание и бессвязная ругань.

— Не воздух ему сейчас нужен, а вот это… — Ходкевич встал на колени, бережно поддерживая седовласую голову, поднес к запекшимся губам Громобоя мех с вином.

— Кликни людей, пусть спустятся и помогут ему выйти. — Королевский посланник сосредоточенно срезал ремни, опутывающие тело спасенного.

— И кто же его сюда упрятал, да так ловко? Маржанка ведь и вправду со мной прибыла в поместье.

— Это еще предстоит выяснить. Думаю, кто-то из холопов. Нашелся ли в усадьбе кто-либо, кто «опознал» родственницу, нечаянно нагрянувшую с целой хоругвью?

Кривин стал припоминать.

— Такой рыжий детина, конюх здешний. Он, да еще какая-то монахиня, находившаяся тут невесть зачем. Точно, совершала якобы какое-то паломничество, или обет какой исполняла… я в этом не силен. Эта божья пташка говорила, что знала в Кракове пани Маржанку и даже возила от нее письма к Громобою, пока не приняла постриг.

— Их сейчас нет в поместье?

— Как в воду канули третьего дня.

Появились гусары, помогли подняться Громобою, который хлопал глазами и нес какую-то околесицу, повели вверх по лестнице.

— Надо выйти к солнцу, милостивый государь, — заметил Кривин, кинжалом отхватывая от окорока изрядный кусок и впиваясь в него зубами. — Тошно здесь. Дух крысиный, солома гнилая…

— Погоди-ка. Сударь…

Ходкевич прошелся вдоль стен, высветил еще одну дверь, ударил в нее ногой повыше замка, приналег плечом. Кривин поискал глазами, выхватил из стенной скобы погасший факел, принялся чиркать кресалом. Ходкевич исчез в черном зеве открывшегося прохода.

Наемник успел доесть добрую треть окорока, приложиться к меху королевского посланника, оставшемуся лежать на соломе, — и тут наконец появился Ходкевич. Факел в его руке дрожал, лицо было белее мела.

— Многое я повидал на своем веку, но такое…

— И что же там? Скелет бабушки Громобоя?

Кривин протиснулся мимо Ходкевича. В пляшущем под земляными сводами факельном свете он увидел чудовищную картину. Подвал был буквально завален телами. Пять или шесть трупов, изуродованных, скованных кандалами и связанных ремнями… Тяжелый застоявшийся смрад ударил в нос, под ногами пискнула крыса, метнувшаяся по оскаленному лицу мертвеца в темный угол.

У дальней стены страшного помещения высился резной дубовый стол, заставленный алхимическими ретортами, заваленный исписанными листами и пыточными инструментами. На стенах алели написанные кровью бесовские знаки — пародия на нормальные буквы и рыцарскую геральдику.

Кривин выскочил, как ошпаренный.

— Помилуй бог, — прошептал он. — Довелось побывать в тайнике настоящего некроманта!

— Долго же сей грех замаливать… — Ходкевич уже справился с эмоциями, двинулся вверх по лестнице. — Давненько не случалось такого в здешних краях. Когда король узнает, велит спалить поместье и пепел развеять.

— Не велит, — убежденно сказал Кривин. — Всякое про него говорят, но никто не отрицает несомненные военные таланты. А укрепление здесь знатное, да и расположено отлично. Чистая заноза в боку московитов, вторгшихся в Ливонию. Здесь надобно божьих людей пригласить со свечами и книгами. Они быстро нечистый дух выведут.

Очутившись на свежем воздухе, королевский посланник расправил плечи.

— Приведите сюда пани Маржанку, или как там ее…

Самозванка явилась сама, двое гусар следовали за ней в отдалении.

Ходкевич уставился ей в лицо, силясь прочесть хоть тень, хоть намек на то, что перед ним не человек, а посланник бездны. Понятное дело, печати сатаны на челе он не углядел.

— Вы бывали, пани, в сем подвале?

— Бывала, — улыбнулась совершенно спокойная Маржанка. — Жаль только — вас со мной не было, милостивый государь. Я уж вам кое-что пошептала бы на ухо…

— И эти шаловливые ручки, — пробормотал Кривин, — сами держали клещи и прочую палаческую справу?

Маржанка уставилась на свои белые ладони, словно впервые их увидела. Потом подняла лицо на наемника и улыбнулась ему.

— Предатель, — сказала она еле слышно. — Знай, от мести моей тебе не уйти ни на земле, ни на воде.

К Ходкевичу протолкнулся тот самый ратник, что первый усомнился в убытии Громобоя из поместья.

— Не знаю, пан Ходкевич, что вы в том подвале нашли, кроме моего хозяина, но догадываюсь. Вы карлика поймайте!

— Какого карлика?

— Был в ее услужении такой… коротколапый горбун с бесовской рожей. Только и показался в первый же день, как заехала к нам сия самозванка. После в ее покоях сидел.

— Это где же, — засопел Кривин. — Уж не в верхней ли комнатушке терема?

— Больше негде ему прятаться было, — подтвердил ветеран. — Выходил он только глухими вечерами, когда Маржанка к погребу ходила, будто ключница.

— Горбун, говоришь? — Кривин отчего-то раскраснелся и сделался необычайно зол. — А ну-ка, сударь мой Ходкевич, вели обыскать терем.

Вскоре действительно нашли карлика, который умудрился спрятаться за сундуками.

Там была у него медвежья шкура, какая-то снедь и даже фляга с вином. Словом, устроился уродец весьма комфортно, аккурат напротив опочивальни Маржанки.

— Вздернуть его на воротах, — ярился Кривин. — И не снимать, пока воронье не склюет!

— Без суда нельзя! — Ходкевич гадливо рассматривал мелкие черты уродца.

— Какой тут суд — полный подвал трупов, пыточный инструмент, а у него руки вон какие здоровенные… Не Маржанка же из людей жилы тянула? Не по силам ей.

Кривин не унимался, ходил вокруг связанного карлика, едва сдерживаясь, чтобы не заколоть кинжалом.

— Да вы на рожу его поглядите? Христианин истинный, увидав такую рожу, обязан враз за колом осиновым бежать, или за посеребренным мечом. У всякого колдуна помощник есть, дух нечистый. Когда это кот, когда крыса, а случается — и такой вот вурдалак, созданный в насмешку над родом человеческим.

Ходкевич покачал головой.

— Церковникам его показать надо. Да и опросить не мешает.

— А ты спроси его о чем-нибудь, пан кавалер, — посоветовала Маржанка весело. — Густав, скажи: Ходкевича не мать родила, а баран вычихал.

Горбун улыбнулся своей хозяйке и что-то промычал.

— Он говорить не умеет? — спросил Кривин, отступая от карлика, словно от ядовитого гада.

— Открой рот, Густав.

Ходкевич глянул на разинувшего пасть карлика и со вздохом отвернулся. Язык уродца был вырван под корень.

— Но у тебя, милашка, — набычился Кривин, — язык имеется. Говори — почто людей мучила?!

— Расскажу — не поймешь, тупица. Не твоего это ума дело.

— Отчего же не отпираешься, не юлишь? — спросил Ходкевич. — Ведь знаешь, что тебя ждет.

Маржанка повела вокруг взглядом, и бывалые воины отшатнулись.

???

Соломы в волосах, измятое платье — и более ничего. Жигеллон долго смотрел на Маржанку, та на него.

— Смешно, милостивый государь, — заметил пан наконец. — Действительно, похожа на тетушку мою, да и на бабку. Вот только глаза пустые и холодные, не наши, не фамильные.

Маржанка глядела на него, словно на неодушевленную колоду.

— Говоришь, людей она умучивала? В двух шагах от меня? Видно, двери крепкие, или рты ведьма им замыкала заклятьем каким… Ничегошеньки я не слышал, кроме иной раз мерзкого хихиканья карлика, да звона тихого.

Самозванка вдруг открыла рот и холодно спросила:

— А ты внимательно посмотри в эти глаза. Ничего не припоминаешь? Не фамильные черты ищи, верно, не родственница я тебе…

Ходкевич с интересом наблюдал, как Громобой оглядывает лицо Маржанки со странным выражением на физиономии.

— Тридцать лет назад дело было, ближе к Пасхе, на дороге к мельнице. Тогда край еще в запустение не пришел, — напомнила Маржанка. — Некий молодой барчук с псарями и собаками ехал с охоты и повстречал юную богомолку, идущую в деревенскую часовню.

Жигеллон вдруг схватился за сердце и тяжело осел на подушках.

— Напомнить тебе, как собаками травил для озорства? Плетью бил? Как потом подол на голову задрал, а после, натешившись, своим псарям отдал?

— Замолчи, прошу тебя.

Маржанка безразлично отвернулась.

— Тебя я точно настигну. Жаль только, не в этот раз, все откладывала на сладкое, хотела с делами срочными разобраться, а потом уже и припомнить старый должок.

Ходкевич удивленно поднял брови, переводя взор с женщины на побледневшего пана.

— Убери ее, кавалер Ходкевич, назад, под землю, — застонал Жигеллон. — А мне вели вина подать.

Маржанка повернулась и вышла, словно и не замечая, как гусарская латная рукавица вцепилась в ее руку повыше локтя. Простучали сапоги конвоиров, хлопнула внизу дверь.

— И что все это значит, сударь мой? — отважился спросить Ходкевич.

— Прошлое всегда нас нагоняет, — пустыми глазами уставившись в потолок, изрек Громобой. — Беспутным юношей я был, бес крутил душой, как хотел. Всякое случалось. А когда на поле брани клюнула татарская стрела не в сердце, а в крестик нательный, кинулся я грехи замаливать. Взял обет никогда к женщинам не прикасаться, защищать земли христианские. Так и жил, позабыв призраки нечистой совести. Видно плохо молился, не получил полного избавления.

Ходкевич покачал головой.

— Господь тебе судья, пан. Только на суде не выплывет ли вся эта история? Ведьму-то крепко допрашивать будут.

— Мнится мне, — заметил Жигеллон, делая изрядный глоток и не чувствуя винного вкуса, — не будет никакого суда.

И как в воду глядел.

Под вечер постучался в ворота Кривин в сопровождении двух своих ратников.

— Отчего не на границе ты с хоругвью своей? — спросил Ходкевич. — Или передумал?

— Пришел поклон тебе земной отвесить, — сказал Кривин, слезая с коня. — Ростовщик злата отсыпал не канителясь. Хоругвь идет в сторону Ливонии, как и уговаривались. Хочу на суд посмотреть.

— Так он не здесь будет, а в Кракове. Есть там особые люди церковные, которым по роду занятий положено с сатанинскими отродьями дело иметь.

— Как, не станете сжигать ее? А как же умученные? А заточение пана Жигеллона? А попытка захвата поместья? Ты же посланник королевский, сударь Ходкевич, особа с полномочиями…

— Куда торопиться?

Кривин покачал головой.

— Тяжело спать, когда ведаешь — ходит по земле эдакое чудовище в ангельском обличье. По мне, так надо голову отсечь и к ноге приложить, чтобы, значит, не вернулась в другой раз, а потом все вместе в костер кинуть. Место то, понятное дело, солью засыпать, чтобы даже трава не росла на поганом пепле…

Ходкевич, занятый уже другими заботами, — прибыло войско королевское, — откланялся:

— Лучше бы тебе, пан, следовать в сторону Ливонии. Оставь это дело на Церковь и короля.

— Что ж, — обескуражено проговорил Кривин. — Дам коням роздых, и тронусь.

* * *

Дважды в день Маржанку выводили из подвала на свежий воздух. В эти мгновения ни ратники, ни офицеры старались не выходить на двор, опасаясь сглаза и порчи. Слухи о вурдалачке ходили страшные, молва стократ преумножила ее преступления.

Карлика держали на конюшне, прикованным к столбу. От еды он отказывался, только шумно лакал воду и зыркал крысиными своими глазами. К нему ратники тоже опасались подходить близко, словно к раненому зверю.

На прогулке приблизился Кривин к Маржанке.

— Ну что, тварь демонская, исчадье адово! — воскликнул он. — Небось жалеешь, что мало душ сгубила?

— Заставить тебя язык проглотить, или сам умолкнешь? — милым голосом спросила Маржанка.

— У меня оберег есть, не страшен мне твой дурной глаз, — расхрабрился Кривин. — При свете солнца, небось, власть твоя испаряется, словно туман над болотом?

Самозванка громко и отчетливо произнесла несколько слов из числа тех, что заставили бы покраснеть и погрязшего в грехах ландскнехта.

— Ах ты, курва! — Кривин кинулся вперед и с размаху ударил кулаком по лицу пленницы.

Гусары кинулись и оттащили разбушевавшегося наемника.

— Что такое? — появился Ходкевич. — Пан Кривин, ты заставляешь меня пожалеть, что доверил тебе службу. Оставь пленницу и ступай к своему коню. Дорога на север начинается сразу после разрушенной мельницы, аккурат после пруда.

— Конями таких разрывать надо, — прорычал Кривин, раздраженно стряхнул с себя гусар и действительно зашагал к конюшне.

Маржанка громко и безобразно рассмеялась окровавленным ртом:

— Тебе бы только с бабами воевать… Чтоб руки отсохли твои, и все остальное хозяйство!

Гусары захохотали, Ходкевич погрозил пальцем полонянке:

— Велю кляп забить, если еще подобное услышу.

Маржанка замолчала.

Мало кто успел разглядеть, как во время потасовки Кривин умудрился вложить в ладонь полонянки узкое стальное шильце…

Подойдя к конюшне, Кривин увидел толпу служек и недавно прибывших в поместье солдат.

— Что случилось? — спросил он, взяв седло и водружая его на конскую спину.

— Карлик помер, — ответили ему. Действительно, маленькое уродливое тело лежало, свернувшись калачиком. Один из воинов осторожно ткнул в него алебардой, потом осмелел и пинком перевернул труп.

Горло карлика было аккуратно перерезано.

Ходкевич быстро провел опрос и закусил губу. Его провели!

Ни Кривин, ни его люди не приближались к конюшне в то время, когда могло произойти убийство. Думать можно было на кого угодно из прибывших солдат.

— Маржанку стеречь в оба, — отдал он распоряжение.

— До встречи на границе, посланник королевский, кавалер Ходкевич! — крикнул Кривин от ворот, помахав рукой. — Примерно накажите душегубицу!

Ходкевич тоже махнул ему рукой, разглядывая мертвого карлика.

«Этого точно надобно сжечь, — решил он. — И, по совету Кривина, засеять пепел солью…».

Так и поступили с помощником самозванки.

Утром следующего дня пан Жигеллон решил спуститься в погреб и еще раз глянуть на Маржанку. Давний неискупленный грех тянул его к ведьме, как магнитом… Ходкевич, опасаясь, как бы пан не зарубил свою мучительницу, пошел следом.

Но на сене лежал один только плащ и отомкнутые кандалы.

— Что за морок? — схватился за саблю молодой кавалер. — Дверь же наружная заперта! Куда она испарилась?

— Здесь еще одна есть, — напомнил Жигеллон и ринулся в страшную комнатку.

Замок, установленный сызнова, оказался вскрыт так же ловко и аккуратно, как кандалы.

Тело умученных давно вынесли и захоронили, реторты и прочие непонятные сосуды разбили рукоятками сабель, пыточные инструменты упаковали в сундук для суда. Все же остальное на дубовом столе, покрытом бурыми пятнами, оставили на месте.

Сейчас высокие и странно мерцающие свечи горели по углам комнаты, на столе и стенных крюках, знаки на стенах тускло мерцали болотными огнями.

На звук шагов Маржанка медленно повернулась. Была она совершенно без одежды, и нагота ее тела, подсвеченного огнями, показалась Ходкевичу омерзительной.

— Это вы, доблестный пан Жигеллон, и верный пес королевский?

Голос самозванки сделался неузнаваемым, грубым, почти мужским.

— Я покидаю вас. Но не расстраивайтесь, покидаю на время. Вернусь, когда смогу.

Она подняла руку ко лбу, словно что-то припоминая.

— Что-то я забыла, кажется… Ах да… Будьте вы прокляты во веки веков!

Следом она изрыгнула какие-то словеса, похожие более не на человеческую речь, а на лязг и скрежет зубовный, шорох змеиной кожи по холодным камням, крысиный писк…

— Не дай ей договорить! — взвизгнул Жигеллон.

Продолжая шептать, Маржанка сделала шаг вперед и оказалась в середине свеженачертанного свечным воском знака. Ходкевич прыгнул вперед, разя кинжальной рукояткой, но оружие пронзило пустоту, пройдя сквозь голову самозванки, как сквозь пыльный столб или призрак.

Ведьма на глазах изумленных мужчин истаяла, хотя голос ее, читающий заклятье, продолжал еще некоторое время звучать под земляными сводами. В последний раз полыхнули знаки на стенах, и погасли. Остались только тускло мерцающие свечи.

Ходкевич, осеняя себя крестным знамением, наклонился.

На утоптанном полу погреба лежала голая женщина, черты лица которой лишь отдаленно напоминали Маржанку. Из ее горла торчало аккуратное стальное шило. Вот только кровь, которой положено было хлестать из раны, отчего-то еле сочилась.

В начертанном на полу знаке, который вскоре также исчез, Басманов признал бы метку Фемгерихта. Но Ходкевичу он не сказал ничего, да и не собирался доблестный вояка вникать в бесовскую кухню.

— Упустили мы ее, пан, — сказал он дрогнувшим голосом хозяину усадьбы. — Мой тебе совет — срой эту домину вместе с погребом.

— Так и сделаю, да еще и часовню на этом месте велю поставить, чтобы круглые сутки тут молитвы читались. Это надо же — так опоганить родовое гнездо!..

Когда они выбрались на площадь, Ходкевич сорвал с головы шапку и вытер влажный лоб, с наслаждением подставив лицо ветру.

— И все же прекрасен белый свет!

Жигеллон невесело улыбнулся этому его порыву.

— Молод ты еще, пан. Это благо, не растрать его понапрасну, как я сделал…

— Ну так как? — повернулся к нему Ходкевич. — Станешь мне про шляхетские вольности говорить, или дозволишь расположить гарнизон в усадьбе? Дело к войне катится, Громобой.

— Располагай здесь хоть целую армию. А как дело до войны дойдет, то и я за короля сражаться пойду. Гнетет сердце страшный груз, от такого только вино да война лечат.

— И добрая музыка, — рассмеялся Ходкевич. — Говорят, с солдатами прибыл хороший бандурист. Не закатить ли нам пир?

Глава 8. Остров Отца Дружин.

На реке Неве, в диком и почти необитаемом краю, справедливо именуемом Северной Пустошью, затерялся небольшой островок. Живи по соседству с ним люди, наверняка, обзавелся бы сей клочок земли недоброй славой. А то как же? Похоронить в таком месте человека — все равно, что обречь его бессмертную душу на вечные мытарства…

Остров идеально подходил под древнее проклятье, известное у многих народов мира — между небом и землей, ни на тверди, ни на воде. Он не был частью материка, ибо намыла вода песчаную косу; не был и водной вотчиной, ибо чьи-то заботливые руки натаскали на него дерн, вырыли ямины, засыпали жирный чернозем, высадили кусты и деревья. Странные, искривленные растения тянулись с островка в вечно пасмурные небеса над Невой.

И еще — там действительно хоронили людей. То там, то тут на островке темнели кучки землицы правильной формы, над которыми торчали сиротливо потемневшие от времени кресты. Но не только они. Какие-то рунические знаки, вообще невесть какие загогулины…

В общем — довольно странное место. И название странное — Остров Отца Дружин. Впрочем, как уже сказано, весьма немногие знали и о существовании странного места, и о его названии.

В описываемую эпоху жил на острове человек, имеющий к окружающей действительности еще меньшее отношение, чем сам Остров. Вернее не ко всей действительности, а ко времени, в котором оказался.

Островитянин родился отнюдь не в годы Ливонской Войны, а был выходцем из весьма отдаленной эпохи, которой еще только предстояло наступить. Провалился он во времена Иоанна, прозванного Грозным, вместе с группой, известной под названием Чернокрылого Легиона.

Но судьба его сложилась несколько иначе, чем у остальных собратьев по несчастью. В самом начале деятельности Легиона пришли в деревню опричника Зализы, пригревшего «провалившихся во времени», калики перехожие. То были отнюдь не бельмастые старики в рубище, с гуслями наперевес, воспевающие Илью Муромца, а двое совсем не дряхлых мужчин в простых и практичных дорожных одеждах, с посланием к опричнику от своего братства.

* * *

От века велись на Руси судные поединки. Устраивались они самым разным образом: мечом и топором, копьем и палицей, но также и голыми руками. Дело попранной чести еще не научились лукаво вверять служителям Фемиды, предпочитая Божий Суд.

Молодые и полные сил барчуки, да и выходцы из простонародья бились сами за себя, под внимательным взором толпы и справедливых Небес. А как же калеки? Люди в возрасте? У них что же, чести не имелось?

В ту эпоху люди относились к подобным материям весьма трепетно. Исходили предки из того, что бог правду видит и, соответственно, не даст ее попрать. Ничего зазорного не видели люди шестнадцатого века в том, что вызванный на поединок приглашает вместо себя биться «профессионала», закладного бойца. Разумеется, предварительно общественности объяснялись резоны — почему имярек не вышел вступиться за попранную честь лично.

Соответственно, имелись в городах и селах мастера боев на ристалищах, и не только одиночки, от природы годные для кровавых потех, но и целые семьи, даже артели.

Тем и жили, «кидая шапку» вместо толстых купцов, дряхлых помещиков и калечных воинов. Ремесло денежное и смертельно опасное. Нетрудно представить себе, как горек был сей хлеб в эпоху отсутствия медицины в современном ее понимании, а также известной грубости нравов…

* * *

Самыми знаменитыми бойцами считались в Северной пустоши те, кого именовали каликами перехожими, скоморохами и иными названиями. Бродили они из города в город, из села в село. Работой никакой не брезговали, но более всего предпочитали биться на кулачках или оружными. Так называемый «народный театр», умудрившийся просуществовать до нашего времени, так же вышел из этой среды. Случались среди калик и знаменитые гусляры, и сказители… Чурались они только двух вещей — ратной службы на князей, да массовых драк «стенка на стенку».

Вот такие молодцы, овеянные мрачной и недоброй славой, явились на подворье Зализы.

* * *

Опричник Северной Пустоши имел в столице покровителя, боярина Толбузина. Московский боярин, будучи ранен, повздорил с кем-то, и повздорил крепко.

Дело дошло до судного поединка. И Толбузин нанял калику.

Скорее всего, если серьезно отнестись к идее Божьего Суда, кругом не прав был в споре покровитель Зализы, ибо его «наемная рука» проиграла. Мало того, сам закладной боец пал замертво. Случай почти небывалый, к слову сказать…

Но калики отступную сумму златом да серебром с боярина брать не стали.

— Ты отнял у нас человека, — сказали они. — Так человека и отдай.

Толбузин было осерчал, собрался гнать их взашей из усадьбы, но мудрая и повидавшая жизнь бабка отговорила.

— Навлечешь на себя горе. Калики — народ темный. Кто говорит — божьи люди, кто — чертовы. Но всяк тебе мудрый человек скажет: откуда бы ни брали они силушку свою, ее у них много. Проклянут — на весь род проклятье ляжет.

Толбузин бабкиных слов не испугался, но призадумался — а как станут артельщики мстить? Удар кинжала, яд, порча какая — что же ему, на улицу не показываться теперь? А потому решил отплатить, как попросили.

Артель бродячих скоморохов и бойцов пополнялась во все времена медленно. Говаривали даже в старину, что «приходят в полнолунье черные божьи люди к подворьям, и воруют детей». Сажают, дескать, в мешок и тащат в лес, где воспитывают злыдней окаянных.

Однако младенцев христианских калики требовать не стали. Сказали — сгодится молодой и крепкий телом отрок.

— Только сами выбирать станем. Нам не всякий подойдет.

Порыскали по деревням толбузинским, заглянули в дружину младшую.

— Нет нужного человека, боярин. Должок за тобой.

Тут и припомнил московский вельможа о Семене Зализе. «А что? Дружина у него есть, люди в Северной Пустоши крепкие, цепкие, глядишь — найдут нужное себе скоморохи, да отстанут. А еще, ведомо, у Семена прибавка в воинах случилась какая-то. Что-то он мне писал такое…».

Одним словом, отправил боярин калик на север, к Невским берегам.

Скоморохи, к удивлению Толбузина, долгой дороги не испугались.

— Нам и без того нужно в те края, к землям Отца Дружин.

Бабка, услышавшая сии слова, принялась плеваться, отгоняя кукишем нечистый дух.

— Дурное место, поганое. Слыхала я о нем. Ох, и связался ты с черной силой, милок. Лучше уж вышел бы сам на суд, авось и не помер бы, не покалечился.

Боярин хмыкнул, а вскоре и думать забыл про калик. Не вернулись они в Москву, выходит, нашли искомое в пустоши.

А дело было так.

Два крепких и ладных мужичка, изложив недовольному Зализе суть дела, устроили его дружине форменный смотр. Принялись ратиться с воинами. Многим носы разбили, руки повыкручивали, ребра отбили. Ничего, в сущности, удивительного, воин — он в поле силен, или на стенах крепостных. Меч, кольчуга, щит, конь вороной — вот сила воина, да еще и ум командирский. А придя в дружину, навсегда отрекались ратники от «низких забав» — боя на кулачках, да побоищ стеночных. Калики же, как и было сказано, в сем деле толк знали.

Словом, ни один из ратников слегка пристыженного Зализы им не глянулся.

Вместе с личной дружиной опричника стоял и Чернокрылый Легион.

Разумеется, и парни, и девушки явились посмотреть на потеху. Некоторые даже попытались подраться с шустрыми и злыми мужичками. Итог, понятно, оказался плачевным.

Но совершенно неожиданно старший из скоморохов указал Зализе на одного из его свежеобретенных воинов.

— Этот подойдет.

Зализа в толк не мог взять, отчего им глянулся щуплый на вид парнишка, раздражавший местного батюшку занятиями йогой.

— Так он и не дрался вовсе. Да и не ясно — умеет ли… — с сомнением протянул опричник.

— Наше дело, — напомнил ему калика перехожий. — Этот сгодится. Заберем — не будет долга на боярине Толбузине. Стало быть, и на тебе также.

Прежде чем радостно сказать «забирайте», опричник направился в расположение Легиона.

Паренек удивил всех — взял, да и согласился.

Восславив Небеса, что не пришлось силком волочь «никчемного» парня, Зализа расплатился с Толбузинским долгом. И зажила охраняемая им Пустошь своей обычной жизнью.

А паренек двинулся вдоль Невы к острову Отца Дружин. Здесь человек по имени Рагдай и занялся его обучением.

О годах, проведенных в обществе этого скомороха и иных калик, изредка наведывавшихся на остров, можно написать не одну книгу…

Закладного бойца, хранителя древнего ратоборства, из него не сделали. Зато стал он хранителем знаний. Многое узнавал он от Рагдая, но и тот с большим интересом слушал нового жителя заповедного острова.

Скоморохи оказались людьми специфическими. Вряд ли кто во всей России Иоанна Четвертого мог бы поверить, что Легион провалился сюда из далекого будущего. Эти — смогли. Мало того, Рагдай утверждал, что подобные вещи случались и раньше.

— Демоны шастают по Реке Времени, как домовые по конюшне, — говаривал он. — Что им время? Способ до Последней Битвы уклоняться от гнева Небес, не более.

За одним таким «кромешником», существом с «кромки мира» и охотился калика Рагдай. Скоморох увидел в своем новом ученике способ настичь демона.

В другом месте нашего повествования излагалось, как в любительских опусах несостоявшегося йога он увидел ключ к тайне Реки Времени. Увидел, и сам ступил в нее.

Так островитянин остался один.

* * *

…Сейчас он шел между древними деревянными идолами в сопровождении двух здоровенных собак, по привычке разговаривая сам с собой:

— И откуда Рагдай взял, что какой-то там демон, прыгнув в наше время, утянул на свое место всю питерскую ролевую тусовку с реконструкторами в придачу? Вроде бы вырос в пасторальных местах, дурацкую фантастику в детстве вместо «курочки рябы» не читал, фильмов голливудских не смотрел. Однако же, поди ты…

Одна из собак повернула к нему морду и вяло вильнула хвостом.

— Вот и я говорю, — обращаясь к псу, заметил добровольный затворник, — типичная притянутая за уши теория. А что в ней не так?

Собака встала на задние лапы, расцарапала передними рубаху на груди островитянина и лизнула того в нос.

— Именно, Гармоша, — закончил парень, уворачиваясь от слюнявой собачьей морды. — Такая липовая теория не может иметь продолжения в практике. Однако — Рагдая здесь нет. Вернее — нет в этом времени. Он — там!

Человек, одетый в домотканую рубаху, крашенную ягодным соком, и в обтрепанные джинсы, воздел к небу палец:

— Он сейчас в городе Ленинграде, то бишь — в Санкт-Петербурге. И это — весьма странно и парадоксально, ты не находишь?

Вторая собака с сомнением глянула на него, подошла и потерлась лобастой головой о колено, словно желая утешить.

— Почему, например, я так не могу? Рагдай может, а я — нет?

— Потому, что Рагдай зело мудер и хитер, а ты зелен ышшо, — послышался скрипучий голос.

Парень аж подпрыгнул на месте от неожиданности. К слову сказать, собаки оказались удивлены не меньше.

Поначалу они с лаем кинулись на пришельца, но, опознав его, принялись радостно прыгать вокруг и ластиться.

Спутник Рагдая по известному визиту к Зализе скинул с плеча дорожный мешок, распустил схватывавший горловину ремень, порылся в недрах и кинул псам сухую баранку.

Те принялись с энтузиазмом грызться, забыв о людях.

— Поди, обленился, — тем же ворчливым голосом поинтересовался калика. — Заветы рагдаевы позакинул, бока полеживаешь, пуп почесываешь?

— Никак нет, — обиженно надул губы островитянин. — Тренируюсь.

— Чаво? Я из простых, аглицкой речи, али там фрязинской, не разумею.

— Словом — делаю, что велено.

— Эт правильно, эт здорово, — похвалил его бельмастый мужчина, любовно оглаживая ближайшего идола. — Отец Дружин — он все видит, за дурь и лень тяжко наказывает.

Парень, готовый выслушать целый ушат подобных откровений, уселся на гнилое бревно.

— А чего уселся-то? Давай, волоки посохи.

— Как же, с дороги не отдохнешь? — с надеждой спросил островитянин. — Поди — шагал без остановки весь день…

— И ночь, и ночь шагал, милок. Ты посохи тащи, а не языком чеши.

Парень ушел и вернулся с двумя резными палками в рост человека, толщиной в руку, обожженными на костре.

— Ну что, начнем помолясь, — сказал калика. Молиться он не стал, а резко кинулся вперед, разя посохом по ногам.

Затворник едва успел подпрыгнуть и тут же сам взмахнул палкой, целясь без особых церемоний в седую голову. От ненужного почтения к старости его давно отучили.

Удар, конечно, прошел мимо, посох бессильно грянул в песок, с солидным гудением взрезав воздух. А калика был уже сбоку, подсекая своим неказистым оружием коленки.

Парень с размаху приземлился на загривок, больно ударившись плечом о трухлявое бревно. Когда восстановилось дыхание и перестали плясать перед глазами разноцветные круги, он услышал:

— Подраспустил тебя Рагдай, движешься, словно утица брюхатая. Ну что, встать сможешь?

Пристыженный поединщик поднялся.

— Зато я все знаки запомнил, и травы… да и про каменья тоже.

— Так уж и все, — прищурился скоморох. — Все только Отец Дружин знает.

— Те, что Рагдай показывал, — поправился парень, с опаской отодвигая ногой свой посох.

— Накормишь, выйдем на бережок с прутком, покарябаешь, что уразумел, — величественно сказал калика. — А я пока сосну маленько.

Совершенно не чинясь он уселся на мешок, размотал обмотки, скинул свои грубые сапоги, распустил веревку, которой была подпоясана рубака, и разлегся. Его незадачливый ученик только покачал головой — буквально через пару мгновений скоморох уже спал со счастливым выражением на лице.

— Нет, человек все же венец природы, — сказал он, направляясь к месту хранения нехитрых припасов. — А наглость — второе счастье.

Не успела вскипеть похлебка, как скоморох оказался тут как тут, посвежевший и улыбчивый.

— Кушать подано, — вяло сказал затворник.

— Чаво? Опять как-то по-поганому говоришь.

— Жрать садись, говорю.

— Жрут только свиньи, да немчура всякая, — наставительно заметил скоморох, орудуя в котле невесть откуда взявшейся костяной ложкой. — А мы трапезничать станем.

Еда, по давно заведенному обыкновению, прошла в молчании, только поскуливали вечно голодные псы, принюхиваясь к соблазнительным запахам.

— А когда Рагдай вернется? — наконец спросил парень, наблюдая с толикой отвращения, как скоморох дает вылизать свою ложку ближайшей собаке.

— То мне неведомо. Зато ведомо, что его затея не удалась.

— Откуда знаешь?

Скоморох степенно и неторопливо поднялся, подошел к воде.

— Видишь?

Волны, тяжелые от зеленоватой тины, бились о подножье крайнего из резных истуканов.

— Водица наступает. Каждым днем пребывает, подтачивает остров, обнимает, душит, подмывает корни…

— И что?

— А то, — скоморох вернулся назад. — Жив супостат наш, сила его растет. А я говорил Рагдаю — остров оборонять надобно, а не ветер шапкой ловить.

— Он что же, должен всю Неву выпить? Как ее остановишь, воду-то?

Скоморох косо на него посмотрел и промолчал.

— А я ничем помочь не смогу?

— Ты-то? — калика смерил его взором с головы до пят. — Можешь решетом воду носить, авось пособишь.

Парень обиженно замолчал, уставившись на волны.

Вода в этом месте островного берега и впрямь вела себя странно. Вернее, она казалась вполне обычной, вот только все остальное вокруг чувствовало ее особенную неправильность.

Собаки никогда не лакали из Невы в этом месте, а в полнолунье частенько садились на песчаном пляже и долго и протяжно выли, принюхиваясь к волнам и щелкая клыками.

Мох на камнях вблизи наступающей воды умирал, стремительно превращаясь в подобие серо-желтой трухи. В зачахшем кусте островитянин недавно нашел покинутое птичье гнездо, в котором копошились пиявки. И что им делать в столь странном месте?..

Проживавшая под могучей корягой ондатра уже давно облюбовала себе местечко на противоположном берегу.

А уж пахло от этих волн совершенно невозможно. Как сказал однажды Рагдай, «могилой тянет». Лучшего выражения не подобрать.

Однако всего этого было мало, чтобы увидеть далеко идущие происки неуловимого демона. Невские берега сами по себе являлись рассадником гнили, плесени, водорослей и дурных запахов. Но калики отчего-то относились к медленному наступлению водицы с плохо скрываемым страхом. Когда случалось им гостить на острове по двое или по трое, собирались под идолом, чертили прутами охранные знаки, что-то бормотали и жгли костры, отсвечивающие странными болотными цветами.

От «нерадивого ученика» требовалось ежеутренне раскладывать напротив воды определенные камни определенным образом. К вечеру они отчего-то оказывались смещенными или поглощенными мокрым песком. Как ни старался он заметить, какая сила смещает камни, все попусту. Да и не хватало терпения часами пялиться на неподвижные булыжники.

— Рагдай, где же ты?

Островитянин обернулся от поглощающей капище водицы и уставился на калику. Такого тона от него он никогда не слышал.

— Священное место погибает, Рагдай. Отзовись…

Руки скомороха бессильно упали вдоль тела. «Если наставник действительно очутился в моем времени, — подумал парень невесело, — то дело плохо. Совсем плохо. Какие уж там демоны… Он и шагу не сможет ступить по улице города двадцать первого века. Или в милицию попадет, или в психушку. Вернее всего — в милицию. Уж больно норовом крут…».

Глава 9. Особняк.

Для лучшего понимания дальнейших событий мы перенесемся мысленно по реке времени в будущее.

Москва.

Век двадцать первый.

Самое его начало. Невзрачное здание серого кирпича… Монументальные псевдоимперские колонны и легкомысленные балкончики, на которых, кажется, не только хватает плюща, а также пары усатых южан с гитарами и серенадами у подъезда. Вокруг течет неспешная столичная жизнь, слегка взбудораженная грядущими муниципальными выборами и слухами о тотальном подорожании то ли мебели, то ли бензина.

В здании находится одна из многочисленных «контор», на которые распался некогда грозный комитет, оберегавший покой социалистической родины.

Не то чтобы данная «контора» была особо засекреченной или одной из самых влиятельных. Скорее нет, чем да. Просто сфера ее интересов была несколько странной, а потому тщательно оберегалась от пристального ока недремлющего журналистского сообщества.

Край завесы таинственности приподнялся над «конторой» несколько лет назад, когда один из «шакалов пера» раскопал информацию о том, что следы канувшего в лету Белого Братства, вернее — его странных вождей, тянутся к невзрачному особняку на окраине столицы, где и теряются.

Излишне любопытный журналист как-то очень быстро очутился в командировке на реке Лене, где в течение двух месяцев, созерцая результаты буйства сезонного паводка, думал о том, куда впредь не следует совать свой нос, а куда можно.

С журнальчиком, тиснувшим репортаж о «комсомольских богах и мессиях» также случилась череда бед — от визита налоговых органов до банальных проблем с арендой помещения. Редактор, взявший на время неудач отпуск, поскучнел и сделался совершенно невосприимчив к материалам на темы о тоталитарных сектах и их взаимодействии с «органами».

На досуге, слушая по телефону жалобы Ленского сидельца и отборные матюги спонсоров журнала, главный редактор вспоминал весьма памятный разговор с энергичными молодыми людьми в штатском.

— Кого вы представляете? — бодро крикнул представитель «неприкосновенной прессы», отбрасывая в сторону кипу документов, принесенных нахально ухмыляющимися дюжими молодцами. — Завтра же в заголовках всех центральных газет появится…

— Не появится, — ласково «успокоил» его бритый под бокс молодчик. — А представляем мы Госбезопасность.

Так и сказал: «Госбезопасность», с прописной буквы.

— Нет больше такой организации! — взвизгнул редактор истерично.

— Это вас, милок, — участливо заметил второй из пришедших, — больше почти что и нету. Уже не девяносто первый, да и не девяносто третий. В календарь загляни, или телевизор повнимательнее посмотри.

— ФСБ?

— При чем тут контрразведка? — пожал плечами первый, демонстративно закуривая и кидая спичку в цветочный горшочек с какими-то японскими редкостями, гордостью длинноногой секретарши.

— Документы покажите, — вяло откинулся на спинку кресла редактор.

Перед его носом помахали какими-то не очень знакомыми по внешнему виду корочками. Из промелькнувших перед глазами удостоверений редактор уяснил себе только три вещи. Что первый из его визитеров майор, второй — капитан, а еще — что он действительно не собирается больше одобрять подобных материалов к публикации.

О чем вслух и заявил.

— Вот и ладненько, — засуетились молодые люди, сделавшиеся удивительно приветливыми и милыми.

По мановению ока куда-то делась кипа «жалоб оскорбленных граждан», иск от каких-то правозащитных организаций, непогашенные квитанции за электричество и черт знает еще за что.

— Видите, — наставительно сказал старший по возрасту и званию «боец невидимого фронта», — как быстро пресса может найти общий язык с нами.

— Это уж точно, — вытер лоб платочком редактор.

Пожалуй, за исключением этого, без сомнения смехоподобного эпизода, общественность столицы больше и не сталкивалась с безымянной «конторой». Какие-то люди шныряли через проходную со старомодным турникетом и вполне современными мордоворотами в стеклянных будках, но они, по большей части, были приезжими.

А потому, когда двадцатипятилетний мужчина со странной фамилией Пшибышевский спросил у дремавшей старушки, правильно ли он идет к серому особняку, назвав адрес, то услышал в ответ безмятежное:

— Это где органами торгуют?

— Почему — органами? — удивился Станислав Пшибышевский.

— А чем они там еще могут заниматься? — резонно ответила старушка, почесывая за ухом меланхолично похрапывающего у нее на коленях мопса. — Вывески нет, значит не банк. Запахов никаких — значит, не овощебаза. Девицы в срамной одежде не шляются — выходит, и не бордель это. Верно говорю — органы русских людей на Запад продают.

— Ну что ж, — вздохнул Стас, — пойду, заложу свою печень циррозную. Авось удастся на новый мопед наскрести.

— Ну и молодежь пошла, без всяких принципов, — услышал удаляющийся Пшибышевский ожидаемый пассаж. — А честно заработать на свой лисапед не пробовал?

Поплутав (все же бабка объяснила дорогу весьма невнятно, то ли по дурости, то ли по умыслу) по лабиринту дворов, в которых величаво щурились по-летнему ленивые коты и взвихрялись облака тополиного пуха, молодой человек все же вышел к обшарпанной двери особняка.

Откашлявшись, он сделал автоматическое движение, словно поправлял галстук.

Коснувшись торчащей из легкомысленной футболки голой шеи, он весело рассмеялся чему-то своему, поправил пиджак модного спортивного покроя, и позвонил в оглушительный звонок.

Дверь открыл весьма неприветливый детина со скошенным лбом и ломанными хрящами на ушах.

— Че надо, дядя? — спросил он, пережевывая, верно, полпачки жевательной резинки за раз.

— Органы у вас тут принимают? — спросил Стас.

— Почки лишние образовались, — недобро прищурился широкоплечий и приземистый крепыш, и при этом Пшибышевскому показалось, что телеса его каким-то невероятным образом раздвинулись вширь, заполняя пространство «предбанника». — Так я сейчас помогу, самому трансплантанты понадобятся.

— А вот здесь ваш инструктаж хромает, — безмятежно улыбнулся Стас. — Такой вот уродец не может и не должен знать столь длинных и вычурных слов.

На лице начавшего демоническое преобразование охранника промелькнула какая-то заполошная мысль.

— Ишь ты, — покачал головой Стас, двумя пальцами вытаскивая из внутреннего кармана пиджака удостоверение. — «Трансплантанты»! Тебе консерваторию охранять, мил человек, или библиотеку.

Уткнувшись носом в корочку, охранник виновато развел руками:

— Товарищ капитан — служба.

— Товарищи при комиссарах были, — кинул на ходу Пшибышевский, двигаясь сквозь бурно окрашенный и изрядно обшарпанный турникет.

Возле могучего и древнего лифта Стас увидел еще одного охранника. Этот цепко ощупал его колючими и ничего не выражающими глазами, и остался недвижим за своей стеклянной фирмой, мельком глянув в удостоверение.

Впрочем, как догадывался Стас, недвижимость его была такой же дурной театральщиной, как и туповатая грубость первого. Правая рука постового, не видная от лифта, наверняка жала на соответствующую кнопку.

Поднявшись на четвертый этаж и поморщившись от лязга допотопного лифта, Стас встретился лицом к лицу с новым стражем.

Этот представлял собой совершенно другой типаж. Субтильный типчик с подслеповатыми глазенками за толстостенными очками, тонкорукий и сутулый, с рассеянной улыбкой на бледных губах.

Что-то подобное Пшибышевский и ожидал. Здесь находилась святая святых конторы, ее мыслительный центр, а посему — никаких мордоворотов в коже и со жвачкой за толстой щекой. Пожалуй, решил про себя Стас, проходя мимо очкарика, при всей моей сноровке с этим орлом не сладить. Офицер, потративший столько времени и сил на создание внешнего впечатления полного доходяги, явно имел таланты, за которые оказался приписан к «конторе», и которые не желал выставлять напоказ. Это внушало должное уважение гостю особняка.

— Вам, простите, куда? — поинтересовался «доходяга» таким тоненьким и срывающимся голоском, что Стас ему едва не зааплодировал.

— А мне, простите, — в тон ему ответил Пшибышевский, очередной раз забираясь в карман за удостоверением, — в двадцать пятый кабинет.

Как ни старался он заметить следы «профессиональной фобии» на физиономии очкарика, этого Стасу не удалось. Ни единый мускул не дрогнул на лице как бы случайно оказавшегося у лифта паренька, взгляд ни на долю мгновения не метнулся к внутреннему карману. Пальцы не дрогнули, словно человек и впрямь совершенно не представлял себе скорость, с которой гипотетический пистолет может впрыгнуть в ладонь мужчины, лезущего за обшлаг.

— Ага, — на этот раз совершенно бесцветным голосом заметил очкарик. — Прошу следовать за мной.

«В любой частной конторе сыщиков и телохранителей, — рассуждал Стас, шагая вслед за тщедушным парнем, — этого деятеля уволили бы за такой способ „сопровождения“ посетителя».

Пшибышевскому случалось знавать публику, которой затылком и каким-то не определенным в анатомических справочниках местом между лопатками удавалось «контролировать пространство» лучше, чем глазами. Первое впечатление, решил Стас, его не обмануло. Парнишка был явно хорош. «А говорят, — усмехнулся капитан, — что органы подрастеряли старые кадры, и не умеют растить новые. Да этого орла можно на Таганку в труппу отправлять без экзамена».

Дойдя до двери, выполненной в стиле безукоризненного ностальгического тоталитаризма, то есть кож-зам и медная табличка с угловатой цифрой «25», очкарик остановился.

Тут все очарование и развеялось. Четко, словно сдавая зачет в какой-нибудь школе милиции, очкарик совершил полшага по ходу движения, четко развернулся на каблуках, так, чтобы очутиться к гостю не спиной, а правым боком, да еще и контролировать дверной проем и глубину коридора.

— Нет в мире совершенства, — вздохнул Стас, берясь за дверную ручку.

— Это ты о чем, капитан? — спросил тем же писклявым голосом «доходяга».

— О своем, служивый, о своем, о девичьем. Привет инструктору.

Он собирался уже войти в открывшуюся с легким скрипом дверь, когда «очкарик» кашлянул и заговорщицки прошептал:

— У шефа секретарша зело суровая. Одно слово — прапор.

— Ну и что? — Стас так и замер, занеся лакированный ботинок над красным ковром. — Надо было цветы или шоколадку брать? Или, наоборот, водяру и огурец?

— Просто она шум поднимет, — пояснил щуплый, — если кто-то, не будем говорить — кто, будет ломиться к главному без удостоверения. Шум поднимет, на всякие кнопочки станет жать, лампочки засверкают, народ сбежится, рассерженный вздорным переполохом. Могут бока намять, не разобравшись. А то и еще того хуже — сама прапориха и намнет.

— Может? — автоматически переспросил Стас, бестолково хлопая ладонью по левой пиджачной половине, где напрочь не прощупывалось удостоверение.

— Эта — может! — уверенно и с толикой уважения заверил его щуплый.

— Слышь, малой, — насупился Стас. — Тут недалеко и до служебного преступления.

— Вот и я говорю…

— Обронить корочку я не мог, значит…

Пшибышевский аккуратно притворил не успевшую раскрыться полностью дверь.

— Кто-то сейчас получит кулаками, а может, даже ногами. Не будем говорить вслух, кто именно получит по наглой интеллигентской очкастой харе… Не думаю, что грозная прапориха успеет вмешаться. Хоть артист ты великий, да и ручки умелые, как я понял, но придется ей тебя от стены отшкрябывать.

— Все сироту обидеть норовят, — обиженно промямлил очкарик, протянул Стасу удостоверение, и продолжил, удивительно меняя модуляцию голоса: — Возьмите, товарищ капитан, мне чужого не надо.

— Я тебе, сосунок…

Тут из скрытого за фанерной панелью микрофона послышался знакомый Пшибышевскому ворчливый голос шефа:

— Хватит уже паясничать, Герман. Запускай капитана, а то я и впрямь прапоршу выпущу, обоим надает. Устроили, понимаешь, балаган в служебном помещении.

Стас спрятал удостоверение, погрозил кулаком лыбящемуся Герману и вошел в приемную.

Секретарша, одетая, что удивительно, как самая натуральная секретарша, мило улыбнулась вошедшему, покачала головой, когда тот собрался предъявить документы, и уткнулась в какой-то журнал. Ничего в ней особенного не было, кроме очевидных женских достоинств, что опять-таки внушило Стасу уважение и к ней самой, и к конторе, и к шефу, умеющему подбирать кадры.

Дверь к главному была приоткрыта, и оттуда доносились приглушенные звуки транслируемого по телевизору футбольного матча. Стас костяшками пальцев официально постучался в темный от времени дверной косяк, откашлялся и громко спросил:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Ты не на Лубянке, Станислав, — проворчал главный, грузно ворочаясь в кожаном кресле с растрескавшимися подлокотниками. — Можно по имени-отчеству.

— У нас это означает, — заметил Стас, следуя молчаливому жесту конторского начальника, и усаживаясь на стул, — что сейчас будут ставить клизму. Полведра скипидара напополам с патефонными иголками.

— Я и рад бы, — заметил полковник, щелкая пультом и прекращая активность телевизора, — да как можно поставить клистир подчиненному другого ведомства? Впрочем, не все еще потеряно…

Начальник открыл ящик стола, с сосредоточенным лицом порылся там и выудил самую настоящую патефонную иголку.

— Шутку начальства понял и оценил, — сказал Стас. — Чуется мне в этих словах что-то недоброе, что-то кармическое даже. Некое предзнаменование…

— И твой мерзкий голый хвост дрожит от нездорового возбуждения, — докончил за него полковник. — Не стану затягивать тягостное ожидание.

Он сунул иглу обратно в стол, взамен выудив совершенно судьбоносного вида красную папку, из нее достал бумагу и протянул Пшибышевскому.

Тот даже не притронулся к листу.

— Все ясно, — вздохнул он. — Я передаюсь в ваше полное распоряжение на неопределенный срок. Причем положенный мне отпуск…

— В связи с неразберихой, царящей во взаимодействиях различных ведомств, — перебил его полковник, — аннулируется на столь же неопределенный срок.

— Ура, товарищи, — без всякого энтузиазма откликнулся Стас. — Поют сердца!

— А теперь к делу.

Полковник встал во весь свой внушительный рост и прошелся к телевизору, потом обратно, словно мающийся в узкой клетке белый медведь.

— Давненько я собирался тебя к нам перетащить, да все никак не выходило. Сам знаешь, Стасик, родственные связи у нас не особо приветствуются.

— И что же, дядя Саша, — спросил капитан, лишенный отпуска, — фамилию сменили, или фиктивный брак заключили?

— Прикрой-ка, сердынько мое, клювик, — голосом любящего детей пьяненького Деда Мороза изрек полковник, — и сложи дважды два. Докажи двоюродному дядьке, что родись ты на полвека раньше, стал бы в гэбэ отличником боевой и политической.

Стас почесал за ухом.

Помолчал.

Потом развел руками:

— Кроме последнего моего дела, кстати — провального, ничего на ум не идет. Не чеченские же мои похождения подвигли на перетаскивание скромного капитана?

Полковник внимательно его слушал. Теперь он сделался похожим не на Сайта-Клауса, а на мудрого академика Павлова, готового из гуманизма вскрыть подопытной собачке живот и посмотреть, из чего она сделана.

А еще вернее, на участливого нарколога.

— Уголовка, наркота всякая — не ваш профиль, — продолжал перечислять Стас.

— Много ты знаешь о нашем профиле, — проворчал полковник. — Думай быстрее, молодое дарование. Резюме давай!

— Сдаюсь, — поднял руки капитан. — Или по поводу последнего дела, или — на органы понадобился.

— На органы? — поднял брови «дядя Саша».

— Это я так, — махнул ладонью Пшибышевский, словно отгонял мух.

Начальник безымянной конторы поудобнее развалился в кресле.

— Ответ верный, — сказал он. — Но, как говаривал мой учитель — частичный.

— А с чем это дело связано, — переспросил Стас, — что имеет касательство к, моей биографии? Ведь никакого оно касательства как раз и не имеет.

— А это уже ошибка. Отсутствие аналитической жилки и верхоглядство. Нет, не стал бы ты отличником боевой и политической, не сверкал бы зенками с доски почета, — вздохнул полковник. — Впрочем, то же касается и твоих начальников и воспитателей.

— Не слишком ли круто, господин полковник?

— В самый раз, — отмахнулся начальник. — Давай, излагай в двух словах суть своего «провального» дела, а я уж тебе на связь укажу, и на все остальное.

Стас, хоть и сидел напротив родственника, да еще и нянчившего его во младенчестве на руках, по привычке замялся. Полковничье чело омрачила легкая тень.

— Совсем ты солдафоном сделался, — усмехнулся он недобро и потыкал толстым пальцем в угол документа, который незадолго до этого протягивал племяннику. — Допуск видишь? Неужто решил, что я по родственной связи решил, аки цэрэушник какой, «тайны Лубянки» выведывать? Не перегрелся ли по дороге? Жара нынче…

Стас хотел бы верить, что не покраснел.

— Вкратце, — откашлявшись, принялся он излагать официальным тоном, — дела-то никакого и не было. Я только из южной командировки вернулся, дснь-два отгулял, и тут же на ковер. Сан Саныч, имеющий, отметим не для протокола, кличку «Вдруг-Бздынь», поставил неожиданную и веселую задачу — найти в авральные сроки три с половиной сотни парней и девушек, месяц назад растворившихся в воздухе под Ленинградом.

— Ленинград при комиссарах был, — прищурился дядя Саша.

— Под Петроградом, — «поправился» племянник. — Не знаю, как при комиссарах, а при демократах ментовка вконец распустилась. Привыкли, воины правопорядка, весь «мусор» на Лубянку сливать, а себе вкусненькое оставлять. Они с этой массовой пропажей поваландались, и Санычу ее всучили. А тому больше делать нечего, как…

— Проехали, — вроде бы мягко сказал полковник, но Стас еле заметно вздрогнул и тут же продолжил скороговоркой, что называется, «с другого места»:

— Крайним оказался капитан Пшибышевский. Выехал в Северную Пальмиру, получил под крыло парочку тамошних оперов и обшарпанный микроавтобус. Принял дело от эмвэдэшников, хотя «дело» — сильно сказано. Кипу отписок, снабженных удивительно тупоумными протоколами «места происшествия».

— Подробности милицейских особенностей эпистолярного жанра опускаем, — опять прервал его полковник, и набулькал себе в высокий стакан минеральной воды.

— Одним словом — собирались какие-то военно-исторические клубы и полухипповские тусовки забабахать фестиваль в честь Невской битвы. На историческом месте и при содействии областной администрации. Три сотни съехались в палаточный городок, остальные шли на лодках. На месте находился наряд ППС, парочка местных жителей и точно неустановленное количество зевак из числа лиц без особого места жительства и понятных занятий.

— Был еще какой-то бюрократ со смешной фамилией Хомяк, — заметил как бы невзначай полковник, попивая теплую водичку.

— Именно, — Стас зло сверкнул глазами. — Что придало «делу», понимаешь, «политическую окраску».

— Это тоже пропускаем, так же как и вопли в прессе о «возможной попытке красно-коричневого реванша», — устало сказал полковник, а на удивленный взор племянника кисло усмехнулся: — Сей пропавший без вести Хомяк некогда был крупным демократическим прорабом перестройки и все такое. Определенного толка публика, склонная к шизофрении, сдедала свои выводы, успев в нескольких публикациях оплакать «безвинно пострадавших молодых людей», ставших «собратьями по таинственной гибели пламенного либерала».

— Пропустим — так пропустим. Палаточный лагерь не найден. Причем не найден он, я бы сказал, в извращенной форме.

— То есть?

— Есть следы от патрульной милицейской машины. Следы людей, толпами идущих на этот дурацкий фестиваль. Пара шприцов в кустах, один использованный презерватив, окурки и ворох оберток от жвачек и шоколадок. А на самом пляже, месте исторического побоища — ровное место.

— Не понял, — нахмурился полковник.

— Я, признаться, тоже, — вздохнул уже в который раз его племянник. — Пляж девственно чист. Песочек, коряги, дерн. Ни следа от палаточных колышков, ни оберток с окурками, кроме тех, что менты оставили.

— Следы причаливавших лодок? — быстро спросил дядя Саша.

Стас покачал головой.

— Не говоря уже о том, что бесследно исчез патруль ППС и еще сотни три с хвостиком шалопаев. И крупный прораб перестройки.

Полковник щелкнул пальцами:

— Замечательно, что и говорить. Милицию понять можно, тут «висяк» так «висяк»! Это тебе не перееханная самосвалом бабушка с болонкой и ее пропавший кошелек с пенсией. Почти четыре сотни «призраков»!

Он встал и вновь шалым медведем прошелся по кабинету. Потом принялся перечислять:

— Северный берег Невы в таком же девственно чистом состоянии?

— Угу.

— Дно обследовано?

— Спасательная служба Питера, чьих водолазов привлекали, ославила МВД и Лубянку не только на все МЧС, но и…

— Эмоции пропускаем.

Полковник встал напротив сидящего капитана, уставив в него палец:

— Родственники потерпевших опрошены и ничего не знают, связь между большинством участников фестиваля между собой слабая или нулевая, Хомяк не собирался создавать в Карельских лесах партизанский отряд с целью свержения конституционного строя?

— Именно так.

— Весело, племянничек.

— Обхохочешься, — потер безусую верхнюю губу капитан. — Если бы я болел паранойей, то решил бы, что кто-то хочет закопать меня… Точнее, Сан Саныча… А еще точнее — контрразведку в глазах президента и общественного мнения. Более дохлого и бесперспективного расследования и придумать нельзя.

— А возможный резонанс в прессе… — поднял палец к потолку дядя Саша, потом опустил его и мрачно закончил: — Но мы с тобой паранойей не болеем. Нам погоны и род занятий не позволяют. Не за то нам зарплату платят.

— Вот и все, — пожал плечами Стас. — Ход моего «расследования» пересказывать бессмысленно, а результаты — вот они. Фестиваль взял — и делся куда-то, не оставив материальных следов в этой Вселенной.

— Закончил? — подчеркнуто участливо спросил полковник.

— Не совсем, — Стас поднялся и подошел к окну. — Я не вижу никакой связи всей этой ахинеи со своей биографией. Да и вообще ни с чем вразумительным, кроме Бермудского Треугольника.

— И тем не менее, она есть.

Полковник сел и сложил по-стариковски сплетенные пальцы на совсем недавно наметившемся брюшке.

— Что ты знаешь о моей конторе, капитан?

— Честно? — улыбнулся Стас. — Всякие веселые слухи. А по сути — ничего, как и обо всех смежниках. Так уж нам демократия заповедовала.

— Слухи какого рода? Любопытно, что о нас могут поговаривать на Лубянке.

Стас пошевелил пальцами от избытка чувств.

— Говорят о том, что вы чуть ли не этот самый Треугольник в разработку взяли, что тарелки летающие сачком ловите, зелененьких человечков с наганами в руках ищете в подворотнях и на чердаках заброшенных домов…

— Все? — вздохнул полковник и, расцепив пальцы, вновь потянулся к воде.

— За скобками я оставил что-то неясное о призраке Фани Каплан, будто бы запечатленной на оперативной съемке «наружки», входящей, вернее, вплывающей в вашу проходную. И что-то про черных кошек. Вот теперь, кажется, все.

Полковник крякнул, отставив стакан, и по-ковбойски установил скрещенные ноги на угол конторского стола.

— Вопросы о новом месте работы в связи с этим имеются? — спросил он.

— Несколько, — потупился Стас. — Но если выделить основное — а правда, что истина где-то рядом? И не являлся ли Чикатило дальним родственником члена Политбюро Пельше?

— Не паясничай, — полковник рывком скинул ноги и поманил к себе племянника пальцем. — Мы-то делом занимаемся, а сам свои выкрутасы подростковые помнишь? Из-за чего чуть со второго курса не вылетел?

Стас было потупился, но тут же вскинул голову:

— Это и есть связь?

— Не горячо, — заметил полковник, — но уже и не холодно. Тарелки я тебе ловить не прикажу, уж извини, но заниматься чем-то похожим на твои студенческие «фокусы» — это гарантирую.

— А как же…

— Ловля империалистических шпионов? — спросил полковник и вяло махнул пухлой рукой. — А пусть себе вынюхивают. Главную нашу военную тайну они все равно не смогут найти. А найдут — так не поймут ее роль. А поняв — не смогут ни уничтожить, ни применить толком сконструированные опытные образцы.

— А она есть? — искренне удивился Стас. — Главная-преглавная военная тайна?

— Открой сейф, — проворчал полковник, глядя на часы. — Уже можно.

Стас вздохнул и прошел в угол комнаты.

— Кстати, — обронил полковник, — угадай шифр, тогда я тебя все же представлю на доске почета.

— Эка сложность, — дернул плечами Пшибышевский, возясь с могучим сейфовым замком, окрашенным казенной синей краской. — Или я не хакер в душе?

Набрав комбинацию 1937, он вытащил на стол маленькую бутылку водки без этикетки, граненые стаканчики и аккуратно нарезанную финскую сырокопченую колбасу на пластиковой одноразовой тарелке.

Чокнулись.

— Отступать нам, капитан, некуда, — заметил полковник, скривившись от могучего глотка, словно от зубной боли. — Позади Москва. Да и наступать, в сущности, тоже. Вот тебе и вся военная тайна. Через это мы были, есть и будем непобедимы.

И он погладил бутылку с горючим «главной военной тайны».

— Старая шуточка, — поморщился Стас. — Она уже и на телеэкране звучала, правда, в другой упаковке.

— Но ты-то попался, — по глазам полковника угадывалось, что тяжесть трудового дня медленно покидает измученное тело. — Значит — враг не пройдет, пока ищет иные секреты. Обойдется без тебя родимая контрразведка.

Стас задумчиво теребил зубами колбасный кружок.

— Профиль конторы действительно как-то связан с исследованием паранормальных явлений? — наконец выдавил он давно вертевшийся на языке вопрос.

— А что не является паранормальным в нашей действительности за последние два десятка лет? — ответил вопросом на вопрос полковник.

— И все же…

— Мы вобрали в себя те отделы комитета, которые работали с так называемыми «пограничными» научными областями, если говорить казенным языком… — Полковник потянулся было к бутылке, но потом резко изменил траекторию движения ладони и хапнул со стола минералку. — Дела, подобные этому вашему «фестивалю», — как раз наши.

— А что, было что-то похожее? — Стас наконец принял решение и стал яростно жевать нелюбимую колбасу.

— Всякое бывало, а то ли еще будет… — Полковник поднялся. — Пойдем, я покажу тебе кое-что интересное.

Глава 10. Место работы.

Пока спускались в подвальные помещения особняка, к ним присоединился давешний Герман. В лифте полковник улучил минутку и ткнул локтем племянника в бок, кивком головы указывая на Германа. Стас округлил глаза и покачал головой.

Лифт остановился, лязгнув, словно пресловутый бронепоезд, наконец-то снявшийся с запасного пути.

Герман, пропустив начальника, свернул налево и исчез в дверном проеме.

— Нам туда, — ткнул полковник пальцем в противоположную сторону. — Не споткнись, тут провода накиданы бухтами, а свет… сам видишь какой.

Пыльные лампы мигали, заливая лица и стены коридора неровным бутафорским светом дурного фильма ужасов.

— Как тебе наше очкастое молодое дарование? — спросил как бы невзначай полковник.

— Вот попадется он мне где-нибудь в пивной в день проигрыша «Спартака», — беззлобно откликнулся капитан.

— Производит?

— Не то слово — «производит». Глубочайший след в моей душе оставил, негодяй. И как таких земля носит? Ему бы не в конторе стены подпирать, а лохам карманы монеткой резать на скачках.

— А он не только «подпирает стены», — заметил дядя Саша, когда они в четвертый раз свернули влево, возясь с чудовищного вида дверью, словно снятой с какого-нибудь бункера подле Семипалатинска. — Ты всей глубины его талантов не постиг.

— Куда уж нам, сирым…

— Думаешь, — Полковник налег плечом и открыл жалобно скрипнувшую дверь, после чего стал яростно отряхивать рубашку от чешуек облетающей масляной краски, — он каким-то образом выудил удостоверение у тебя из кармана?

— А как иначе? Ну не обронил же я его, в самом деле. Ловкость рук, и никакого мошенничества. Вернее — много артистизма и моя невнимательность. Обусловленная тремя сутками недосыпания.

— Ничего подобного.

Они шествовали по пыльному полосатому ковру, уходящему куда-то в темную бесконечность, расцвеченную в ядовитые цвета разнокалиберными лампами дневного цвета.

— Ты сам ему дал удостоверение.

Стас остановился, словно об стену ушибся.

— Водка хорошая была, — сказал он, подумав.

— Не хами, юноша.

— У вас что, камеры слежения во всех коридорах, а провода тянутся к твоему телевизору?

— Тут тебе не Лубянка, — усмехнулся полковник. — А на экране моем твой «Спартак» ихнему «Зениту» пропирает. Или наоборот — я не разбираюсь. Просто люблю в задумчивости созерцать краем сознания, как здоровенные парни в трусах дурью маются, мячик буцают.

— Я и вижу, что не Лубянка, — с чувством сказал Стас, споткнувшись об очередную бухту проводов.

— Не язви, — отчитал его дядя. — У нас да у вас совершенно разное по объему финансирование. Качественно разное, я бы отметил.

— Тут не в деньгах бюджетных дело, — сказал капитан, поднимая с пола пустую бутылку из-под пива «Балтика» с единичкой на цветастой этикетке. — Тут дело в подходе. Я бы даже сказал — в стиле.

— А чем тебе стиль здешний не нравится?

— «Фолл-аут» какой-то.

— Чего? Ты, капитан, если умный, так не надо это демонстрировать в нашей деревеньке.

— Я имею в виду — пост-катастрофа.

— Ах, вот ты о чем, — полковник взял у него из рук пивную бутылку и резким движением швырнул в темный угол. Там пискнуло, и в сторону метнулась здоровенная крыса. — А не учили ли тебя в школе, что мир наш есть плод вселенской катастрофы? Что в Солнечной системе катастрофы никогда не прекращаются?

— Учили, не без того. Только здесь, — Стас выразительно обвел вокруг себя руками, — это отчего-то ощущается особенно остро.

— А чекист должен чувствовать это всеми фибрами своей души. Выходит, дизайн особняка прекрасно подходит для основной задачи — настроить работников на серьезную и вдумчивую работу.

Стас хохотнул:

— Истинный чекист должен не только мыть руки и прикладывать мороженое к сердцу, но и ощущать себя в пост-катастрофическом мире?! Есть только миг, да и тот между двумя катастрофами! Расскажу ребятам, обхохочутся!

— А это ты брось, — серьезно сказал полковник. — Никаких ребят ты очень долго не увидишь. Может быть — никогда.

— Прямо мороз по коже, — Стас зябко повел плечами. — Не пужай, дядя, мне и так у вас неуютно.

— А тут и не должно быть уютно, — задумчиво заметил дядя Саша, провожая глазами улепетывающую в боковое ответвление бесконечного коридора очередную крысищу.

— Не хватает вам только звуков капающей с потолка воды, — заметил Пшибышевский на ходу, — да жутких стонов из-за полуоткрытых дверей.

Тут из-за приоткрытой двери раздался такой вопль, что капитан побледнел и прижался к стене. Полковник упер руки в бока и заорал в бетонный потолок:

— Герман, в бога, в душу, в мать! Отключи микрофоны, сдай ключи дежурному и галопом сюда!

Стас почесал в затылке.

— Он что, совсем без тормозов? А в каком звании? Так себя может вести только впавший в маразм маршал.

— Да в твоем он звании, в твоем, — раздраженно ответил полковник. — Просто ребятам из этого отделения мы многое спускаем с рук. Видишь ли, работа у них нервная.

Стас икнул и промолчал. Последняя фраза, прозвучавшая из уст старого кэгэбэшника, поставила его в тупик. «Что они делают, ребята из этого загадочного отделения? Тренируются десантироваться на Марс? Или прыгают в жерло вулкана? Берут интервью у лох-несского чудовища?..».

— И все же, — спустя некоторое время спросил он, когда они дошли до вполне «цивилизованного» сегмента подземелья, с лампочками, стульями вдоль свежепобеленных стен и стальными дверями, — как с удостоверением?

— Он сыграл для тебя маленький спектакль, — неохотно стал пояснять полковник. — Изобразил крутого-прекрутого профессионала, чему помогли мои о тебе рассказы. А потом допустил ряд маленьких неточностей, разрушив красивую картину в твоей голове. Образно говоря, составив зеркала в ряд он разбил их на калейдоскоп, и завращал его. Пока у тебя шарики за ролики заезжали, и ты весь был поглощен своими мыслями, он протянул руку и сказал «дай». Ты и дал.

Стас привычным движением потер верную губу указательным пальцем.

— То есть он меня загипнотизировал?

Полковник фыркнул.

— Если тебе так интересно, в отделе «Зэт» они называют это «ментальным контролем».

Слегка ошарашенный, капитан укоризненно покачал головой:

— А еще говорите, что сачком инопланетян не ловите.

— Случится — поймаем, — браво отрезал полковник, распахивая нужную ему дверь. — Проходи, только не шуми и тумблерами не щелкай.

Пшибышевский очутился в полукруглой комнате, примыкавшей к вертикальной стене из стекла.

— Похоже на допросную из фильмов про гестапо, — признался он. — Только компьютеры на столах лишние, и мордатого эсэсовца в дверях нет. И еще чучело красноармейца в качестве вешалки.

Полковник покачал головой, подошел к сиротливо стоящему конторскому столу без высокоточной техники и достал из ящика художническую папку. Из нее он извлек лист плотной бумаги с карандашным рисунком.

— Герман набросал третьего дня, — сказал он с кривой усмешкой, протягивая рисунок Стасу. — Тебе должно понравиться.

На картине Пшибышевский увидел подобие окружающей обстановки, только у полуоткрытой двери угадывался мужик с закатанными рукавами, каской с рожками и до боли знакомым автоматом времен второй мировой на шее.

— Гравюра с чучелом красноармейца куда-то запропастилась, — развел руками полковник, мстительно ухмыляясь. — Видимо, Герман унес в общагу на доработку. Штрихи вносит последние, Микеланджело наш штатный.

Стас сжал зубы и сделал над собой усилие, чтобы не разорвать рисунок в клочья.

— И что послужило источником вдохновения вашему Герману? — спросил он ледяным тоном.

— Известие о том, что ты переводишься к нам, а местом начала новой работы будет данная комната.

Пшибышевский сел на стул и механически возложил руку на компьютерную «мышку».

— И хорош ли красноармеец на дорабатываемой гравюре?

Полковник всплеснул руками.

— Да что ты! Прелесть! Все, как ты себе и представил — в буденовке поверх хищно ухмыляющегося черепа, с винтовкой и примкнутым штыком, на котором…

— Талоны на усиленное питание, — сквозь зубы процедил Пшибышевский.

— Скажешь — не в точку? — Полковник покачал пальцем перед носом племянника. — Не лги мне, Дездемона!

— Талонов не было, — выдавил капитан через силу. Ему хотелось громко ругаться, стрелять в воздух и пить водку из пластиковых стаканчиков, заедая ее сосисками в тесте.

— Конечно, не было. Был маузер на боку и какие-то дурацкие обмотки на голенях. Кстати, как ты это себе представляешь — зимняя шинель, теплая гимнастерка, легкомысленные бриджи английского фасона — и обмотки? Грубо! И вульгарно, словно в кинокартине хрущевских времен.

— Так и представляю, как Герман нарисовал. Интересно, а когда я сегодня по нужде в последний раз схожу, он тоже знает? И кто он такой, этот очкарик? Сын Кашпировского? Зять Кощея Бессмертного?

— Просто — капитан отдела «Ззт».

Стас тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

— Объяснил, дядюшка. Спасибо. А теперь излагай, что у меня будет за работа, а то уже солнце садится.

Полковник устало плюхнулся на жалобно скрипнувший стул, с омерзением откинул щелчком «мышку» и положил подбородок на сцепленные ладони.

— Отставить панику и обиды!

— Есть оставить!

— Я специально дал вам возможность познакомиться, потому как работать вам вместе.

Стас издал горлом какой-то булькающий звук, вытащил из кармана смятый носовой платок, тупо на него посмотрел. Потом очень медленно и бережно положил платок в карман.

— Есть работать в паре!

Полковник нахмурился, потом лицо его разгладилось.

— Удар держим, породу не портим. Это отрадно.

— А нельзя…

— Нельзя, — отрезал начальник странной конторы, и добавил, уже мягче: — Совсем нельзя. Отступать некуда, повсюду Москва, помнишь?

Стас заговорил парой минут позже, тщательно подбирая слова:

— А он что, может забраться мне в черепную коробку? Предсказать мои мыслеобразы и поступки?

— До полного понимания личности ему далеко…

Полковник не успел договорить. когда вошел Герман, подмигнул Стасу и изрек:

— Не так уж и далеко, как мыслится начальству. Просто чуть ближе — и будет уже не понимание, а слияние. А это большая разница.

— Точно, — привычным для Стаса ворчливо-обиженным тоном откликнулся дядя Саша. — На это мы пойтить не могем. Так у нас есть два раздолбая. А эдак — получится два шизофреника.

— Ну, один-то точно уже есть, — уверенно проговорил Пшибышевский. — Я словно белены объелся. Ничего не понимаю.

— Нечего тут понимать, — сказал Герман, сел на свободный стул, вытащил из кармана ветровки «чупа-чупс», и принялся шумно разворачивать обертку.

— Такова твоя планида и штатное расписание в нашей конторе. Каждому работнику отдела «Омега» прилагается его вторая половина, своего рода Тень — работник отдела «Зэт».

Глядя, как очкарик, плотоядно ухмыльнувшись, обсасывает заморский леденец, Стас сжал кулак и бесцветным голосом сообщил в пространство:

— Ненавижу!

— Это пройдет, — по-отечески изрек дядя Саша.

— Я в свое альтер-эго по первяночке из табельного «Макарова» шмальнул. Не попал, правда. Но дело дошло до служебного расследования.

— А ты свое табельное сдал, — довольным голосом сообщил Герман. — Так что нечего указательным пальцем шевелить, и веком дергать.

Надо ли говорить, что сидел он к Пшибышевскому вполоборота и физически не мог видеть непроизвольных реакций его организма.

— Герман, — заметил строго полковник, — ты сейчас не ведешь допрос подозреваемого, так что кончай прессинговать. Ешь свою конфетку и помалкивай.

— Есть жрать конфетку! — с энтузиазмом откликнулся Герман.

Стас вытащил из кармана непочатую пачку.

— Ношу уже третий месяц, — сказал, ни к кому не обращаясь. — Как, наверное, знает капитан Герман, рекомендованная медициной методика. Подавляя рефлекс автоматического курения, я поглаживаю пачку в кармане, щелкаю зажигалкой, чем дело и ограничивается. Вернее — ограничивалось.

Он зубами разорвал упаковку, вставил между зубами «житанину» и принялся обхлопывать карманы.

— Сидеть! — рявкнул он, когда Герман потянулся к своему карману. — А ты случайно письмецо у меня не брал? Лучше сам скажи, пока я не полез во второй внутренний карман пиджака.

— Что я, зверь, что ли, — обиженно насупился Герман. — Интим есть интим.

Полковник со злым лицом подошел к своему очкастому «юному дарованию», взял у него Стасову зажигалку и кинул Пшибышевскому.

— Вы еще дуэль устройте. На табуретках, товарищи капитаны!

Стас закурил, выпустил струйку дыма в сторону своего обидчика и мечтательно протянул:

— Хорошо бы, чтобы у товарища капитана была астма, и сей секунд случился ее приступ.

Герман перестал вылизывать леденец и подобрался, словно кот.

— Съел? — спросил с кривой усмешкой дядя Саша.

Лицо Германа озарилось вдруг причудливой смесью радости и отчаяния.

— Я же говорил — сработаемся, — выдавил он, и в следующий миг зашелся лающим кашлем.

Дурацкий леденец на пластиковой палочке упал на бетонный пол, куда отправилась секундой после и сигарета из разинувшегося рта Стаса.

— Доволен, племяш? — спросил полковник. — Похоже, вам и табуретки не понадобятся. Нет, в наше время все было проще, без всяких ментальных штучек. Карандаш, стопка бумаги, телефон и «Макаров». Где те времена?

Глава 11. Две головы на одной шее.

Со дня астматического приступа у Германа минула неделя. Стас, оправившись от первого шока, постепенно проникался новым местом работы. Вернее, как таковой, службы у него не было. Дядя Саша дал неделю на «взаимную подгонку» им обоим.

«Тень» Пшибышевского больше не позволяла себе выходок, лишь иногда в его поведении сквозили пугающие Стаса нотки.

— Герман, — сказал как-то свежепереведенный из контрразведки капитан, — а как так получается…

— Ничего особенного, — ответил тот. — Ты меня совсем-совсем не узнаешь? Не помнишь?

— Сейчас выяснится, — пробурчал Пшибышевский, — что ты мой молочный брат. Нет, еще лучше — однояйцевый близнец, в детстве похищенный инопланетным разумом.

— Все банальнее.

Герман встал, снял очки. Вылил из стоявшего на столе графина воду в ладонь, сложенную лодочкой, смочил волосы. Потом достал из кармана расческу и парой умелых движений привел волосы в художественный беспорядок. Стас безучастно следил за его манипуляциями.

Потом его Тень подошла к шкафу, достала чей-то пиджак и напялила прямо поверх куртки.

— Ну как? — жизнерадостно осведомилось «молодое дарование».

— Как корове седло, — честно сказал Стас. — И вообще, выглядишь идиотом.

— Спасибо. А так?

Он скомкал вафельное полотенце, висевшее на спинке стула, потом засунул его под майку.

— Первый курс, помнишь? Лекции профессора Сорокина. Галерка…

Стасу казалось, что он помнит всех студентов своего потока.

— Галерка? Там обычно сидели те, что с других факультетов на сорокинские байки слетались, словно мухи на мед, — стал припоминать капитан. — И что же, ты там сиживал? У меня все же неплохая зрительная память. Да и учили кое-чему, параллельно с академическим курсом истории, умные дяденьки с Лубянки. Такого кадра» как ты, я бы на всю жизнь отфотографировал.

— Учить-то учили, банальную маскировку ты отметешь. Если вспомнишь галерку. А вот так вас учили?

Герман вдруг двинулся вдоль стены, отчаянно жестикулируя, слегка подволакивая ногу, и заговорил с характерными сорокинскими интонациями:

— Что является самым первым фортификационным сооружением в истории человечества? Забор? Вал? Насыпь? Неверно! Это все позднятина, не имеющая отношения к седой древности каменного века. Первым фортификационным сооружением в истории человечества является дерево! Ибо, что есть фортификация? Это то сооружение из природного или иного материала, которое позволяло человеку выжить в условиях агрессивной внешней среды, так? Убегая от саблезубого, скажем, тигра, или какого-либо еще слонопотама, обезьяноподобный предок человека ловко взбирался на пальму, чем и ограждал себя от агрессивной внешней среды в лице указанного слонопотама!.. Похоже?

— На самом деле, — заметил Стас, — первым фортификационным сооружением для человека служил его собственный череп, что доказано антропологией еще при царе Горохе.

А вообще-то ему было совсем не весело, а жутковато.

Существуют актеры-пародисты, подмечающие малейшие особенности речи или мимики людей и умеющие это воспроизводить. Но фальшь и гротеск чуткому уху в этом балагане всегда слышна.

Герман работал совсем в иной плоскости. Он не копировал или пародировал. Он просто был профессором Сорокиным.

Объяснить разницу в понятных терминах Стас себе не мог, он просто смотрел на Германа такими глазами, какими инквизиторы уставлялись на одержимого бесами демонопоклонника.

— Так вас не учили, не правда ли?

— А где этому учат?

Герман сел, потер виски и вполне серьезно начал объяснять:

— Понимаешь — это как двадцать пятый кадр. Слыхал? Глаз ловит только внешние очертания, домысливая остальное, подгоняя совершенно произвольно составленный образ под устоявшиеся штампы, созданные разумом заранее. На самом деле всякий человек обладает микропластикой движений, строго индивидуальной и неповторимой. При определенной тренировке можно отметать остальное и видеть только главное. А раз можно видеть, значит можно и повторить. Приемы тут самые различные, методы того же Станиславского или пресловутых ниндзя вполне годятся, с поправкой на кое-какие более современные прикладные наработки.

— Можно ли копировать душу? — спросил у потолка Стас задумчиво. — Рационально рассуждая — нет. Глядя на твои ужимки — выходит, что вполне.

— Душа, — пожал плечами Герман. — Мы люди военные, у нас в уставе про такую материю ничего не сказано. А раз в уставе ничего не сказано, значит, и нет такого у человека вовсе, не предусмотрено штатным расписанием.

— Выходит, ты грязный атеист, товарищ капитан?

— Какой чекист после перестроечных коллизий и массовых беснований толпы останется атеистом? — отмахнулся от него Герман. — Просто не надо путать поэтические образы с реальностью.

— Поясни.

— Поясняю для особо тупых товарищей. Что наука могла бы обозначить сегодня «душой»? Что-то нематериальное, вернее, не имеющее явного материального носителя, но все же — существующее? Отвечай быстро, как предатель на допросе в гестапо!

Стас подумал:

— Психику, наверное. Никто так и не знает, где она — в мозгу или в нервных окончаниях, а если в мозгу, то в каком — спинном, али головном.

— Ответ правильный, добрый немец не станет тебя «пуф-пуф». Конечно, психика! Отсюда и вся путаница с терминологией.

— Не улавливаю.

— Напряги серое вещество, хоть головного мозга, хоть спинного. Медицина пытается оперировать терминами латинскими, потому что современная российская наука сознательно плетется в хвосте европейской. Знаешь, как по-ихнему «душа»?

— Спиритус, — неуверенно выдавил Стас.

— Именно, что «спиритус» какой-то.

— Только это «дух»…

— Какая разница! Из-за низкопоклонства перед западом ушибленный образованщиной лох и думает, что у человека есть куча всяких деталей: душа, психика, мозг, спинной мозг, центральная нервная система, астрал какой-нибудь. Да еще этот «спиритус».

— А как правильно думать?

— Правильно думать надо по-гречески, — серьезно сказал Герман. — Нас кто крестил? Византийцы, то есть греки. А по-гречески «психе» — это и есть душа. Вот и весь феномен. Психика-душа. Ставь знак равенства. А материальный носитель у этой единой субстанции не важен. Хоть мозг, хоть копчик.

Герман опять встал, важно шлепнул себя по пузу:

— Есть телеса, и психика. Все, баста!

Стас зааплодировал с кислой усмешкой.

Тут Герман преобразился в некое подобие одного весьма известного думского демократа:

— И, прошу заметить, господа — никакого «спиритуса».

— Шановний оратор, — обратился к нему Стас, — а как же астрал?

— А это уже — идеологическая диверсия «агентов влияния». Нет никакого астрала. Нет, не было и не надо!

Стас достал сигарету из пачки и с наслаждением закурил, подумав: «Пропади оно пропадом, это бросание. В этой конторе и колеса глотать начнешь — не заметишь».

— Не стоит, — сокрушенно покачал головой Герман. — Аспирин — яд!

Стас вздрогнул и потушил сигарету.

— Психика и телеса. Занятная картина. И что же здесь первично?

— Глупо ставить вопрос в таком разрезе, — Герман уселся и закинул ногу на ногу. — Какая, к лешему, разница? Левая половинка первее, или правая? У целого-то! Важно, что это всего лишь самая вразумительная терминология. Го есть — описательная конструкция. В природе она вряд ли существует, а только на словах. Чтобы понималось лучше. Усложнять ее не стоит.

— А что существует в природе?

— Существует это самое целое. Его мы и воспринимаем.

— А ближе к практике?

— Напрямую мы воспринимаем только микропластику, определенный тембр звуков и всякие другие ощущения различными органами чувств. Первична не «картинка», не звуки, и уж тем более — не смысл какой-то там, а именно микропластика движений.

— И ее ты научился воспроизводить?

— Ее меня и научили воспроизводить, — поправил его Герман. — Все человеческое существо девяносто процентов информации получает от микропластики иного организма, а до сознания доходит едва ли не сотая часть. Эту малость мы можем «сфотографировать» по твоему меткому выражению. А большая часть остается где-то на подкорке, в тени.

— Интересная мысль, — зевнул Стас. — Но эта самая микропластика — функция тела. А где душа? Псюхе это самое — где?

Герман возмущенно всплеснул руками:

— Не попав в эмоциональную волну, никак не воспроизведешь пластику. Тут как раз больше души, психики, чем тела.

— Теория шаткая, — признался Стас. — Но практика — устрашает своей эффективностью.

— А как говорил вождь всех рабочих и крестьян «для пролетариата нужна только та теория, которая подтверждается практикой». Несколько демагогический лозунг, но по сути — верный. А всякий астрал и прочий спиритус вместе с центральной нервной системой только приводят людей в грязные объятия фрейдизма и сексшопы.

— Вот чем мой дядя занимается на государственные деньги, — усмехнулся невесело Стас. — Учит офицеров госбезопасности воспроизводить души людские.

— Не надо так печально. Ведь пока ты не понимаешь, зачем это надо. Какие головокружительные возможности это дает. И потом, не корчи из себя осла в погонах. Тело и душа — это описательные конструкции. Есть только единое целое, именуемое человеком. А воспринимаем мы из целого в большей степени — именно микропластику. Ее и научились в данной конторе воспроизводить.

— Бесценный материал для глубинных разведчиков, надо полагать.

— Да, — важно кивнул Герман. — Они интересуются. У них и у самих были и есть сильные наработки. Да и людишек, интуитивно способных к полному перевоплощению во все времена хватало. Только их интересует банальная сторона дела — маскировка и тому подобное. Это — как телескопом орехи колоть.

— А вы можете предугадать действия других людей, слова и мысли?

— Только учимся, — печально заметил Герман. — Результаты более чем скромные. Для цирка — годится. А для серьезного дублирования нужно досконально знать человека, желательно — с детства. По крайней мере, годами наблюдать его в различных ситуациях. Знать родителей или родственников. Проработать первые каракули… гм… поцеловать его первую девушку…

— Ну-ка, — встрепенулся Стас. — С этого места подробнее!

— Давайте не будем, товарищ капитан, — замахал на него руками Герман. — Тебе уже табельное выдали, как начнешь шмалять.

— Да не буду я шмалять.

— Врешь, будешь. Я ведь точно знаю.

Стас помолчал, думая о своем.

— Ладно, — вздохнул он, — Верка дурой была всегда, да мы и расстались, так что… Как насчет галерки? Что ты плел про универ?

Герман еще раз взъерошил волосы, придал лицу диковатое выражение.

Взял со стола какие-то паки и побрел к выходу. Стас зажмурился, припоминая.

— Было что-то эдакое.… Где-то на периферии сознания…

— Вот-вот, — закивал головой Герман. — Мы, тени, и созданы быть на периферии сознания.

— Зачем?

— А это ты у начальства спроси, — ухмыльнулся Герман. — Спросила пуля у пороха — зачем мы созданы Творцом…

Они некоторое время сидели молча.

— И сколько лет ты за мной наблюдаешь?

— Не сильно много, да и то — урывками. Служба, знаешь ли, у нас всегда в параллель с обучением. Помог дядя Саша. Да и вообще — это его затея. Тени пару не выбирают.

— Значит, это не контора вовсе, типа Лубянки, а научная лаборатория, где в колбах выращивают новый вид чекиста? Двухголовый монстр — терминатор госбезопасности?

— Глупости. — Герман сделался удивительно печальным, что ему совершенно не шло. — Не хватает тебе головокружительных погонь, слежки, подслушиваний и прочей лабуды? Будет. И слишком много. А пока что — мне пора на дежурство.

— Дежурство?

— Банально сидеть на телефонах. От оперов получать сообщения и разруливать всякую рутинную чепуху.

— За «зелененькими человечками» следят ваши оперативники?

— Точно. За ними, супостатами. Готовятся, понимаешь, Землю-матушку оккупировать.

— А я когда…

— На настоящую службу заступишь? — ухмыльнулся Герман. — Не боись, хватит и на тебя нарядов!

Глава 12. Погоны и лошади.

— И все же, товарищ полковник, — почти жалобно попросил Стас, — почему я не разрабатываю дело об исчезнувшем «фестивале». Ведь знаю, роете вы землю, может — чего уже нарыли?

— Нарыли не нарыли, — бухтел дядя Саша, упрямо глядя невидящими глазами в телевизор, вечно включенный в его кабинете. — Чего не служится-то? Попрекает кто-то, бездельем, или с первой получкой проблемы были? Или общага хуже вашей?

— Я и не вижу никого, кроме длинноногого прапорщика, да изредка — Германа. И еще этих горе-терминаторов на вахте. Некому попрекать. Жилищные условия — прекрасные, честно если, я и не рассчитывал на такое. Деньги — пыль для чекиста…

— Пыль?

— Ну — не главное.

— И все же приятно, что они есть, не так ли? И почти столько же, сколько и было.

— Спасибо, конечно…

— Нет, ты и мертвого достанешь, — полковник выключил футбол, яростно отхлебнул газировку прямо из горлышка. — Докладывай, как проведена тобой последняя неделя! Как на духу.

— Дважды сидел «на телефонах». Какую-то дурость записывал и передавал, куда велено. Нареканий нет.

— Похвально, возьми с полки пирожок.

— В остальное время следовал рекомендациям капитана Германа.

— То есть?

— А то вы не знаете. По утрам — пробежка, вечером — спортзал. Кстати — на какие-такие шиши вы его отгрохали? Неужто нельзя просто снимать какой-нибудь на стороне? Дешевле и лучше.

— Что значит — лучше?

— Ну, — замялся Пшибышевский, — сауны там всякие, массажные кабинеты, тренажеры. И инвентарь посовременнее бы.

— Мечи не нравятся?

Речь шла о бамбуковых, деревянных и алюминиевых имитаторах разного рода холодного оружия, и доспехов к ним.

— Почему же не нравятся, — пожал плечами Стас. — Даже весело. Разнообразие какое-то. В перечне людей, с которыми я общаюсь, забыл упомянуть двух достойных узкоглазых джентльменов, которые регулярно со мной фехтуют. Вернее — избивают меня всякими палками, и дрынами. Да еще и пинаются. Очень достойные господа.

— Знал бы ты, во сколько обходятся нашему государству эти узкоглазые господа, — промямлил полковник, оттянув нижнюю губу и глядя в пустоту, — ценил бы эти пинки и палочные удары.

— Я ценю. Но все же, вместо экзотики, мне бы штангу да парочку гирь, а три раза в неделю — нормальный тир со встающими мишенями. Так недолго одичать и разучиться владеть табельным оружием.

Полковник пропустил его последние замечания мимо ушей.

— В таком же духе прошла и прошлая неделя?

— И позапрошлая, и два других месяца. Про походы в кино и на редкость нерегулярную половую жизнь можно не докладывать?

— Уволь, — полковник вытащил из стола какую-то папку, уставился в могучий график, пестреющий синими и красными карандашными пометками. — А ты молодец!

— В чем, интересно? Может, я не гожусь в отличники боевой и политической, но как знатная макивара и главный дуракавалятель в конторе требую внеочередного воинского звания. И талоны на усиленное питание.

— Талоны — вот они, — меланхолично заметил дядя Саша, предъявляя взору изумленного Стаса цветастый рулон каких-то бумажек. — Диетическая столовая при… В общем, недалеко отсюда, прапориха объяснит. Два раза в день питаться по полной. Считай это приказом Родины.

— Есть. — Стас сглотнул. — А как насчет расследования? Я же как опер скоро буду просто несостоятелен. Можно хоть пропажу носового платка вашей секретарши расследую? Мозг затупится ведь.

— Тебе не повредит, востер больно. Не по-военному это, шибко грамотным быть. А с платком — проще некуда. Это Герман его увел, а точнее велел ей положить на плафон. Прямо над ее рабочим столом. За что получил от меня лишний наряд и урезанный отпуск.

— А что же ей не скажете? Мается, бедная. Хороший индийский платок. С каким-то шитьем хитрым.

— Нечего ей хлебалом мух ловить. Она, между прочим, тоже Тень. Неважно — чья, но Тень. И не должна поддаваться на провокации Германа, как…

— Некоторые бывшие контрразведчики, — докончил грустно Стас.

— Именно, племянник, — палец полковника устремился в зенит. — Она обязана не поддаваться никакому ментальному контролю! Или спишу в обоз! В пехоту! В маркитантки!

Стас помолчал. Потом несмело намекнул:

— Если нет во мне особой нужды, может — насчет отпуска…

— Отставить давить на родственную жилу. Кумовство разводить в органах? Не позволю, не будь я твой дядя и полковник.

Пшибышевский наблюдал этот разговор словно бы со стороны, как будто смотрел странное тягомотное кино. Но все же была в этой киноленте какая-то особенная притягательность, изюминка.

Ему было сложно представить в роли полковника своего прежнего начальника, Сан Саныча. Тот был по-своему неплохим командиром, но чтобы вот так дурачиться! Никогда! Всегда собранный и серьезный, как собственный памятник…

А дядя Саша не служил, а как бы играл в службу.

Подобная манера общения водилась почти за всеми работниками безымянной конторы, с которыми довелось свидеться Стасу. Они из каждого мига служебного взаимодействия делали какое-то театральное представление, странно подбирая слова, меняя мимику и тембр голоса.

Поначалу это утомляло, потом он привык. У каждой марфушки, рассудил капитан, свои игрушки. На Лубянке все микро-феликсы. А здесь — макси-станиславские. Бывает.

— С питанием и тренировками все ясно, — сказал полковник, еще раз проглядев график. — Тиры и тренажеры отменяю своим волевым командирским решением. Что насчет ментальных тренировок?

— Герман говорит, — честно признался Стас, — что я полный бездарь.

— Мне он пишет совсем иное.

— Шуткует, наверняка, озорной наш.

— А как тебе сама практика?

— Да никак. Нудно и скучновато.

Битых два месяца капитан Пшибышевский разгадывал какие-то головоломки, разглядывал бесформенные кляксы на листах писчей бумаги, пытался одновременно следить за бьющейся о стекло мухой в одной части своего кабинета, и кривляющимся собственным отражением в кривом зеркале по другую сторону от стола.

— А еще, — настаивал полковник, словно желающий сделать научную карьеру на болезни пациента педиатр, — какие впечатления?

— Башка болит и кружится. Полным дураком себя ощущаю. Стал запоминать длинные последовательности бессмысленных знаков и пить водку напополам с вермутом.

Полковник уткнулся в график, потом переспросил:

— При чем тут вермут?

Стас хлопнул себя по лбу:

— Ах да, прошу прощения. Это уже из моей частной жизни и досуга.

— Ты мне это брось! Вермут — отставить! Только водку, можно с пивом. И только по выходным… Или после дежурства.

Стас подумал, вытянуться ли ему во фрунт, но пришел к выводу, что может получить в глаз. Он только сухо кивнул и сказал:

— Так точно.

— И все?

— В смысле, товарищ полковник?

— Больше никаких изменений не ощущаешь? Они есть, и график тому свидетель. Начальство интересуется твоим субъективным мнением.

— Сны цветные видеть стал, — помедлив, сказал Пшибышевский. — После первого ранения такого не было.

— После чеченского осколка?

— Нет, еще в школе, на фехтовании маска слетела. Партнер клинок в сторону отвел, но эфесом залепил так, что… В общем — три шва, сотрясение, минус два боковых зуба.

— А теперь видишь в цвете? Это отрадно. Надеюсь — чистая порнография мерещится? Никаких антисоветских демонстраций, ковбоев и бейсбола?

Стас устало прикрыл глаза. Этот балаган, в который его дядя превратил бывшее отделение комитета, начинал его раздражать.

— Одни бабы, пляжи и пальмы, — через силу выдавил он. — Никаких демонстраций и прочих противоправных действий.

— Хвалю. Объявляю тебе от лица службы благодарность! Но тренировки придется усилить. И сделать поразнообразнее.

Стас про себя застонал.

— Думаю, товарищ полковник, ненадолго эти цветные сны. Косоглазые товарищи скоро опять отобьют. Эти эфесы помассивней будут, чем на спортивной рапире.

— Но и ты с годами стал крепче, чекист, — подмигнул полковник. — Не первый год в органах, что тебе парочка-другая сотрясений? Ничто нас в этой жизни не вышибет из седла… Кстати о седлах… Прапорщик Елизавета!

В дверях тут же возникла «секретарша».

— С завтрашнего дня будете объезжать данного молодого человека. Ему уже бабы и пальмы мерещатся. Шутки шутками, а он не просто какой-нибудь дворник, а мужчина с табельным оружием. А ну как что в голову ударит?

— Так точно, — солидно кивнула шевелюрой, аккуратно уложенной на принципиально «штатский» манер прапорша. — Заезжу до упада. Ничего в голову не стукнет. И пальмы сниться перестанут.

Стас мрачно встал и подошел к окну, глядя на безмятежный московский дворик, где облетала листва.

«А чем я недоволен, в сущности? — подумал он. — Весело, деньги платят, никаких тебе вынесений служебных несоответствий и командировок куда не надо. Другие бы за это дядя Саше ноги целовали, а мне их манеры не нравятся».

Он повернулся к столу.

На него смотрел улыбающийся полковник, вертя в руках стасово удостоверение.

— И старые кони на что-то годятся, не так ли? — спросил он у Елизаветы, потом насупился. — Надо к тебе корочку гвоздями прибить, что ли. Недалеко так до беды, враги не дремлют!

Стас протянул руку, с удовольствием отметив, что пальцы совершенно не дрожат.

Взял удостоверение и положил его во внутренний карман пиджака, подумав: «Надо бы туда взведенную мышеловку установить, или противоугонное устройство».

— По ментальному самоконтролю тебе двойка, капитан, — заметил полковник. — Чуть мысли смешались — можно из тебя веревки вить, если знаешь — как. Посему мой приговор остается в силе — тренировки наращивать и наращивать. Баб и вермут урезать до необходимого минимума.

— Разрешите идти на пост? В смысле — в спортзал? — спросил Стас сухо.

— А когда ты собираешься с Елизаветой обговаривать время и место встречи?

«Это что, не шутка была?» — колыхнулась в голове мысль, и под хохот дяди и зловредной прапорши он заполошно схватился за карман с удостоверением.

— Встречаемся, товарищ капитан, — официозным тоном сообщила Елизавета, — в три ноль-ноль на метро ВДНХ.

— И что там?

— Там… — мечтательно закатила глаза прапорша, потом раздвинула слегка влажные от помады губы и провела кончиком языка по жемчужным зубам. — Там кони.

— Не понял.

— Четвероногие кусачие животные. Используемые человечеством примерно с эпохи неолита в качестве вьючного или верхового скота.

— И мы их будем… это… того…

— Именно так. Использовать в качестве верховых животных. У меня, между прочим, разряд.

— Товарищ полковник, — Стас побагровел. — Это-то зачем? Мечи, кони, тесты эти дурацкие?

— Ты не думай, — участливо сказал дядя Саша, — за тебя партия давно все продумала. Осталось действовать.

Совершенно неожиданно для себя Пшибышевский скорчил зверскую физиономию, щелкнул каблуками и вознес руку в фашистском приветствии:

— Хайль!

И тут же почувствовал, что ремешок на наручных часах его странно болтается. Опустил глаза и успел увидеть мелькнувшую руку прапорихи. Та сконфуженно потупилась.

Умиленно глядя на племянника, полковник наставительно изрек:

— Ломка стереотипов и нарушение правил собственного поведения — верный путь к парированию любых попыток ментального контроля. Прапорщик получает двойку и наряд вне очереди за топорную работу. Засим все свободны. Можно оправиться и закурить.

Стас уже выходил вслед за оскорбленной прапоршей, когда полковник сказал:

— А с гитлеровской символикой ты не балуйся. Не по-нашему это, не по-славянски как-то. Ломка стереотипов — дело правильное. Но надо и меру знать.

— Так это древнеримское приветствие, товарищ полковник, — возмутился Пшибышевский.

— Грамотный, — грустно констатировал начальник. — Завтра коню свой интеллект покажешь. Свободен.

Глава 13. Объект.

В кабинете дежурства «на телефонах» Стас стоял у окна, мрачно разминая себе поясницу. Напарник с обеда запаздывал. Вторым заступил Герман, чего никогда не было. Обычно симбиозником Пшибышевского становился один из терминаторов с первого этажа. Эти умели только рассказывать бородатые анекдоты да профессионально выхватывать из кобуры чужое табельное оружие. Было в их умении много сноровки, и никакого колдовства. Всякий раз Стас успевал почувствовать начало движения, осознать его и даже начать дергаться. Вот только двигался он объективно медленнее, чем оба бывших армейских спецназовца. Те, может, и не умели вести грамотное наружное наблюдение или взламывать компьютерные шифры, но в одиночку голыми руками разоружить караул — пожалуйста.

Забавным было то обстоятельство, что Стаса они отчего-то считали себе ровней, Германа ни во что не ставили, а прапориху боялись, как средневековые хлебопашцы деревенскую колдунью. Той доставляла странное удовольствие эта странная форма мужского внимания. А может — и не доставляла, кто их разберет, балаганных актеров в погонах?

Он закончил мять поясницу и сел на стул, ребрами ладоней простукивая внутренние части бедер, морщась и ругаясь сквозь зубы. За сим занятием его и застал как всегда жизнерадостный Герман.

— Что, брат-капитан, — ухмыльнулся он, сыто рыгнув и вытаскивая из кармана пачку «дирола», — заездила Лизаветка тебя? В паху больно, поясницу ломит и хвост отваливается?

Стас кивнул, сосредоточенно продолжая самомассаж.

— Не баба — огонь!

— Слушай, — вдруг взорвался Пшибышевский, — почему вы никогда не разговариваете по-нормальному, в этой чумовой конторе? Все кривляетесь, острите невпопад, из любой фразы делаете театральный монолог?

Герман крикнул:

— Оп-пля! — И вытащил из кармана своей необъятной куртки банку джина с тоником и целлофановую упаковку соленых сухариков.

Стас покачал головой. Его Тень, как всегда, попала в точку. Именно такого дикого сочетания вкусов и требовала его пересохшая от телефонных разговоров глотка.

— Оттаял? — делово поинтересовался Герман под звук открывающейся банки. — Иду на служебное преступление, спаиваю напарника на боевом посту. Цени.

— Ценю, — буркнул Стас, с наслаждением отхлебывая теплую, пахнущую одеколоном жидкость, от которой его в другое время просто тошнило. — Рубль двадцать за кило живого веса.

— Все это, — сказал Герман, и вдруг лицо его исказил каскад сменяющихся выражений, от которого у Стаса зарябило в глазах, — часть нашей работы, усек? Истребителям, чтобы быть готовым к воздушным сражениям, требуются часы налета и тренажеры для вестибулярного аппарата; артиллеристам — отсутствие музыкального слуха, тригонометрия и умение пить тормозуху; пехотинцам — навык сборки и разборки автомата и строевые приемы с лопатой. С нас же Родина требует самую малость — чувство юмора и напряженный труд по стиранию шаблонных мозговых конструкций, навязанных репрессивной окружающей цивилизацией.

— Ну ты загнул, — Стас захрустел сухариками. — Тут уже никаких стереотипов не осталось. Не ровен час, забуду: сначала штаны снимать, а потом на горшок, или наоборот.

— Идеальное состояние безмятежности почти недостижимо, — вздохнул Герман, и тут же глаза его загорелись. — Кстати, вот тебе новый загруз. Ты какой рукой ширинку расстегиваешь?

— Не знаю, — остолбенел Пшибышевский. — Наверное — правой.

— С этого мгновения будешь расстегивать левой. Так того требует революционный долг и мое пролетарское чутье.

— Всего-то, — беспечно ухмыльнулся Пшибышевский. — Что-то ты сдавать начал. Прошлая идея, насчет спуска по лестнице общежития спиной вперед была покруче. И значительно травмоопаснее.

— А ты попробуй прямо сейчас.

— Так на посту же!

— Считай обстановку приближенной к боевой. Начал!

Повозившись удивительно долго с этой простой задачей, Стас вынужденно рассмеялся:

— Действительно, такая малость, а трудно. Глупо — уходит столько усилий, словно…

Тут в дверях появилась Елизавета, положила возле переговорных устройств телефонограмму, смерила Стаса высокомерным взглядом, потом перевела очи на Германа.

— Мальчики, я все понимаю, но это служебное помещение. И вообще — что за богомерзкая срамота в наших славных рядах.

— Так он только левой рукой, — потупил взор Герман, и добавил тише: — Тяжело в учении…

— Займитесь передачей сообщения, товарищи капитаны. А вы, Стас, застегните ширинку и закройте рот. Сухари просыплете.

Она ушла, возмущенно сопя.

— Вот про эту обстановку бродячего цирка я говорю, — борясь со смущением, сказал Стас Герману.

Тот сосредоточенно колдовал возле телефонов.

— Кстати, попытайся, раз уж справился с первым номером программы, — бросил он через плечо, — застегнуться. Дружеский совет — когда начнешь тренироваться на брюках с молнией, не старайся ставить скоростные рекорды. Иначе придется тебе попомнить собственные слова о «травмоопасности».

Стас торопливо застегнулся самым что ни на есть традиционным образом, отругал напарника последними словами и поспешил в предбанник дяди Саши. При этом он совершенно наплевал на то, что покидает «боевой пост».

Полковник был в отлучке, прапорщица читала свой вечный немецкий журнал.

— Лизонька, — начал смущенный Стас, но осекся, встретив холодный взгляд секретарши начальника, — то есть — я хотел сказать, товарищ прапорщи…

Тут Елизавета совершенно по-детски расхохоталась.

— Ну и дурацкий у тебя вид, капитан, — она задрыгала ногами. — Еще глупее, чем был, когда тебя первый раз лошадь укусила.

— И совсем не в первый это раз, — отлегло от сердца у Пшибышевского. — Я в деревне еще на лошади катался. Но то давно было.

— Не заметно.

— Просто я немного… Постарел, скажем так.

— Стал слаб в паху, — поставила железный диагноз прапорша. — Надо качать ноги и надевать штаны через голову для развития специфической гибкости тела, нужной каждому чекисту.

— А я уже решил — вы подумали невесть что…

— А я и подумала, — хищно ухмыльнулась Елизавета, и тут же возмутилась: — Почему на службе вы ко мне «на вы», а когда мы занимаемся конским спортом — на «ты»? Разбалансировочка получается, никакой гармонии.

— Есть устранить разбалансировочку, пан прапор!

Стас повернулся к ней спиной через левое плечо и двинулся вон из «предбанника».

— Капитан, — услышал он укоризненный голос полковника, приближающегося по коридору от лифта, — если уж вы показали даме корму, то вжарьте отсюда гусиным шагом и с пением строевой песни. Эх, молодежь! Когда я был безусым капитаном и наведывался к прапорше своего непосредственного начальника в редкие мгновения его отсутствия…

— Это приказ? — хмуро спросил Пшибышевский.

— Считайте это отеческой рекомендацией. И поверьте старому ловеласу и личному другу Елизаветы — она такое поведение оценит.

— Я пока еще морально не готов к столь радикальным средствам обольщения, дядя Саша.

— Мораль, — скривился полковник. — Когда я слышу слово мораль, моя рука тянется… Куда тянется моя рука, прапорщик Лизавета, когда я слышу слово «мораль»?

— К синхрофазотрону! — отчеканила секретарша.

— Точно, капитан, к синхрофазотрону!

— Так точно, есть — к синхрофазотрону!

Стас поспешил ретироваться на пост. Герман безмятежно доедал его сухари.

— Извинился за конфуз, надо полагать?

— Заткнись ты, Макаренко.

— Грубишь? Зря, я от души тебе сочувствую И ей тоже.

— А почему надо Елизавете сочувствовать.

Герман прошелся по комнате и залихватским жестом полупьяного ковбоя поправил кобуру с табельным оружием.

— Видя твой живой и неподдельный интерес к данной особи женского пола в погонах секретной службы госбезопасности…

— Покороче можно?

— Строго между нами.

— Разумеется.

Герман перешел на шепот:

— Она тоже Тень. И у нее есть своя вторая половина.

— Ну, это я знаю. И что же?

— А то, — Герман сделал неопределенный жест рукой. — Он — мужик.

Стас молчал, соображая.

— Да еще и любовь у них была. Н-да. Такие вот обстоятельства.

— И что теперь?

Герман сел на край стола и отстучал по телефонной трубке костяшками пальцев какую-то дикарскую музыкальную фразу.

— Тебя от меня тошнит? Можешь не говорить. Взаимно. И дальше может быть только хуже. Усекаешь? А мы с тобой совсем даже не жених и невеста. Да что там, мы даже свиней вместе не пасем на зеленом лугу. А всего лишь скромно служим Родине в этой телефонной будке. Что бы там ни померещилось Елизавете.

— А у них…

— У них фигово. Попросту говоря — полный капут и швах. Полковник ейного хахаля даже услал куда-то за Урал, пустив по ветру, кстати сказать, работу многих специалистов над этой парой. Но все равно — полный аллес. Девка чахнет. А у нас, Теней, чтоб ты знал, психика весьма ранимая.

— Дела…

Герман, словно бы раздосадованный своим откровением, яростно зашуршал бумагами, сделал пару бестолковых прозвонов. Потом подошел к Стасу с самым зловещим видом.

— Как руководитель нашего боевого звена намерен призвать тебя к порядку, — сообщил он. — Хватит читать спортивную газетку, давай заниматься.

— Ну хоть сегодня отлезь ты от меня. Вчера ваши специалисты по контролю снов всю душу вынули. Ночью такая дребедень в голову лезла, что аспирин пришлось принимать, идя на службу.

— Никаких поблажек ни себе, ни врагу! — Герман воздел палец вверх. — А в данном случае враг себе — ты! Горе побежденным!

— Хватит абсурд городить. Что делать? Опять в кристалл твой пялиться мутный? Ведь косоглазие заработаю!

— Каждая жизненная ситуация есть вызов для чекиста! Вытянем же из нее все и пустим на службу во имя светлых идеалов!

— Переведи на русский, Герман. И, пожалуйста, с развернутыми комментариями.

— Тебя взволновало появление Елизаветы, а еще больше — моя печальная история. Значит, ты не в силах абстрагироваться от этой ерунды? Неправда! Нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики! Иди в «предбанник», поговори с прапором о погоде, или спроси, как счет — ей сквозь дверь футбол телевизионный слышно. А сам краем глаза сосчитай количество висюлек на плафоне. При этом смотреть надо в сторону начальственного кабинета, и вид иметь слегка смущенный и испуганный.

Стас безнадежно спросил:

— А дежурство как же?

— В этом вся соль, — заулыбался очкарик. — Полковник в любой миг может выскочить, да не посмотреть, что ты родственник. Ка-ак взгреет!

— Сосчитаю, — обреченно сказал Пшибышевский, плетясь из дежурки.

— Не вздумай меня обхитрить или ошибиться, Родина тебе этого вовек не простит! Я уже считал, знаю, не проведешь хитрого четырехглазого капитана.

Стас вошел в предбанник с тихим шепотом:

— Да, это опять я.

Прапорщик, не отрываясь от журнала, сообщила:

— Счет три один. Надо полагать, наши побеждают, хотя я прослушала, кто с кем играет. Полковник направился в клозет и скоро будет назад. Велел веселиться без него. Трещинок над дверным косяком двенадцать и две дырки от канцелярских кнопок… — Она перелистнула страницу и посмотрела на Стаса. — Это все, капитан, или я что-то упустила?

Стас пытался связать какую-то фразу, преданно глядя на собеседницу, когда в ее лице что-то неуловимо изменилось.

Она подалась вперед и сузила глаза, введя Пшибышевского в легкую оторопь, потом перевела взор вверх.

Проследив за ее взглядом, капитан увидел краешек пропавшего индийского платка.

— Удушу мерзавца, — без выражения произнесла Елизавета, опускаясь на стул и беря журнал в руки.

Стас ретировался, встретив по дороге полковника, который приветствовал его молодцеватым взмахом руки:

— А вы зачастили к нам, милостивый сударь, никак — к дождю. Два наряда вне очереди!

— Есть два наряда.

Герман чертил какой-то очередной дикий график.

— Сколько? — спросил он, не оборачиваясь, выводя зеленым карандашом какие-то каракули и загогулины.

— Два.

— Как — два?

— Два наряда, как с куста, будь ты неладен!

— Да я про люстру над прекрасной шальной головой секретутки!

Стас мстительно сказал, усаживаясь напротив дребезжащего факсимильного аппарата:

— Запамятовал. А она обещала тебе голову открутить.

К его удивлению Герман бросил карандаш и метнулся по коридору. Вернулся не слишком скоро.

— И сколько? — спросил ехидно Пшибышевский.

— Тридцать три и четыре, — пришел вялый ответ.

— Из коих внеочередных нарядов?

— Хвала богам — меньшее количество. Но наши с треском победили, иначе могло статься и наоборот.

Стас принялся насвистывать марсельезу.

— Зря торжествуешь над моими костями, ворон, — отреагировал на это Герман. — Пусть и не увидишь ты меня долго в общаге, а сюда вряд ли привлечет твое тело бренное утлый челн. Полковник распорядился подселить к тебе в комнату одного из «ночных феев». То есть — специалистов по контролируемым сновидениям. Так что — приятных тебе и ярких снов.

Стас скрипнул зубами и уткнулся в хронику спортивной недели.

Глава 14. Работа.

Стас играл в какую-то тягомотную компьютерную игру, изничтожая разного рода монстров. Но он не просто развлекался. Рядом на стуле притулился Герман, который время от времени поднимал цветные карточки. Пшибышевский, сидя к символам вполоборота и продолжая экранную войну, комментировал:

— Греческая тау. Руна Зиг. Эмблема Сиднейской олимпиады. Неприличное слово из четырех букв. Тетраэдр.

В самый разгар этого странного занятия в бункере появился полковник.

— Занятие отставить, — коротко сказал он и одним движением брови согнал Германа с насиженного места.

— Ликуй, родственничек, — сказал он, промокая платком лоб. — Интенсивность тренировок с сегодняшнего дня спадает.

— Никак к работе решили подключить? — без особой надежды и энтузиазма спросил Стас, отключая монитор.

— Именно.

Стас поджал губы.

— Профиль?

— Прежний, да и задание прежнее.

— Исчезнувший фестиваль?

— Да. Но не только он.

Полковник подошел к сейфу, громоздящемуся в углу комнаты, принес кипу папок.

— Что тебе следует знать о фестивале, — пробормотал он, роясь в бумагах. — Пока что достаточно и того, что без малого четыре сотни человек так и не прорезались на свет божий.

— Ни один? Времени немало прошло.

— Погоди, не перебивай начальство. Теперь касательно аналогичных дел…

Дядя Саша стал раскладывать листы по поверхности стола. Недовольно нахмурившись, он смел коврик и «мышку», следом на пол улетела пачка сигарет и зажигалка. Подскочил Герман:

— Товарищ полковник, ведь все данные есть в компьютере. Разрешите, я…

— Так вернее, — покачал головой консервативно настроенный начальник конторы. — Нет у нас монитора на всю стену. Картина целого будет ускользать, а глаза — уставать. Бумага — это наше все. В бумажках — сила!

Стас и его Тень переглянулись и спрятали улыбки.

— Взгляни, капитан.

Некоторое время Пшибышевский проглядывал краткие служебные записки, протоколы и опросные листы. Герман мрачно перебирал пачку картонок с иероглифами и рунами. Полковник меланхолично потягивал минералку.

— Здесь без малого…

— Четыреста пятьдесят шесть фамилий. Подробные биографии — в соседнем сейфе. Целого отдела не хватит толком перелопатить. Но и так все ясно — люди друг с другом не связанные, из разных городов и регионов, разнополые, разновозрастные. Исчезли в одно и то же время.

— Как я уловил, — почесал в затылке Стас, — есть небольшая разница.

— И в чем же она состоит?

— Фестивальная публика исчезла в одночасье, с одного определенного пятачка в пять сотен квадратных метров. А эти пропадали из совершенно разных мест в течение…

— Трех примерно суток.

Герман с интересом слушал, отложив свои цветастые карточки.

— Кто решил, что есть некая связь в этих исчезновениях? Я имею в виду вторую группу лиц, о которой впервые слышу.

Полковник потыкал пальцем в самую тощую из папок, старорежимную, еще с гербом КГБ и подслеповатыми треугольными печатями на углах.

— Вот здесь список пропавших без вести в течение тех же трех суток пятилетней давности. Из него методом тщательного отбора группа наших специалистов отобрала представленных тебе лиц, очертив таким образом круг разыскиваемых.

— Каким был критерий отбора?

— Ну, ты и зануда, — проворчал полковник. — Герман тебе объяснит. Но позже. Какие еще назрели вопросы?

— Я буду работать по обеим группам?

— Точно так, капитан. По «фестивалю» и по «потеряшкам». Такие уж за ними закрепились названия… В твое распоряжение поступают немалые силы — пять младших офицеров, любые доступные конторе консультанты, включая людей со стороны, а также пять Теней. Деньги, автомобили, документы. Режим работы — полная закрытость.

— Насколько полная?

— Абсолютно, — полковник достал из самой верхней папки лист с внушительным гербом страны и еще более внушительными подписями. — Глянь на это. На лапу не дам, но все смежные конторы будут в случае чего отваливать в сторону и отдавать честь. Это я беру на себя.

Стас присвистнул.

— Как бы мне не раздуться от осознания своей значимости и не лопнуть.

— Вот дерьмо-то разлетится во все стороны… — Дядя Саша, похоже, изменил своему обыкновению — не собирался шутить и ерничать с подчиненным. — Соберись и задавай вопросы.

— Критерий отбора круга лиц, условно именуемых «потеряшками», — упрямо выпятил челюсть Пшибы-шевкий.

— Я же сказал — позже! Герман, давай по фестивалю и «гостю».

Тень колыхнулась и шмыгнула к бумажкам.

— Пять месяцев назад в поле зрения оперативников наших смежников попал некий Игорь. Бывший погранец, работник частного охранного бюро, работавший по какому-то запутанному делу о наследстве аж на острове Бали.

— Эк его, — восхитился Стас.

— Не перебивай. Этот орел сильно там набедокурил — вмешался в операцию Интерпола, покрошил кучу народу, вообще изрядно чудил. Словом, наш консул с трудом выдернул его с острова и прямиком отфутболил в контрразведку. Но там быстро пришли к выводу, что имеют дело с человеком, мягко говоря, обладающим всеми признаками отклоняющегося поведения.

— То есть — психом?

— Примерно так вкратце можно пересказать мудреный диагноз, поставленный в институте имени Сербского… Гражданина Игоря оставили в покое, на всякий случай лишив лицензии на ношение оружия, вкупе с охотничьим билетом. Хорошо еще, смежники наши покопались в материалах, предоставленных славным психиатрическим заведением. И согласно одной засекреченной инструкции отфутболили материал нам. Так появилось дело «гостя».

Терман щелчком пододвинул к Стасу оное дело.

— Прочтешь на досуге, вникнешь.

— А в двух словах?

— Находясь в роли подопытного кролика, этот Игорь зарекомендовал себя изрядным чудаком. Например — ходил в церковь…

— Эка невидаль!

Герман поморщился и продолжил:

— В комнате своей молился, причем такими молитвами, о которых даже в самой Патриархии не слышали.

— Попал в секту? Заделался сатанистом?

— Ни то, ни другое. Это самые настоящие православные молитвы, только вышедшие из употребления… довольно давно. Как утверждают найденные не без труда эксперты — до Никоновских реформ семнадцатого века. Часть молитв из его репертуара еще бытует у старообрядцев, а часть существует лишь в очень редких, почти бесценных книгах. Есть еще часть, которая вообще не ясна, но не содержит никакой ереси и стилистически близка двум первым группам.

— Еще этот стервец повадился читать книжки на старославянском и церковнославянском, — не удержался полковник, — чего за ним в прежней жизни, то есть до поездки на Бали, не водилось.

— Он, вообще, был атеист и раздолбай, особенного образования не имел, тем более — не обучался архаическим молитвенным практикам и древнерусской грамоте.

— Может, на Бали…

— Не может. Там даже русских эмигрантов всего четверо — все очутились на острове после перестройки или в ходе оной.

— И что в нем особенного? Мало ли что бывает — уверовал внезапно человек, ангел ему небесный явился…

Стас был несколько сбит с толку и не улавливал причины действенного интереса конторы к этой личности. А интерес, судя по документам, имелся, причем изрядный. Это сколько надо труда — найти всех этих консультантов? А из Патриархии какую-либо информацию выкачать? Это тоже не фунт изюма.

— Игорь этот, по всем признакам, которые ты еще не в состоянии уловить, — наш клиент. Более того — наш профильный клиент. А самое главное, — Герман для вящего эффекта снял очки и, протерев их специальной салфеткой, медленно одел на переносицу, — психиатры усмотрели в нем все признаки полного расщепления личности.

— Ну, шизоид и шизоид, — Стас нервно закурил. — Дядя Саша, вы не того человека с Лубянки взяли, ей богу. Я медицинский не заканчивал. Я чистый и не обезображенный интеллектом гуманитарий.

— С психиатрами согласились весьма авторитетные товарищи из православной верхушки. — Герман скомкал салфетку и щелчком отправил ее в погасший монитор. — Выражаясь словами верующих — в нем сидит бес. Или ангел.

— Ага, — тупо сказал Пшибышевский, делая могучую затяжку. — Доводилось слышать, что психиатры и средневековые инквизиторы зачастую говорили об одних и тех же феноменах, только разными словами.

— Ты не умничай, — полковник постучал ногтем по страшной гербовой бумаге, — не в бирюльки играем. Это вполне серьезный вопрос. Продолжай, Герман.

— В нашей конторе, а конкретно в отделе Теней, есть соответствующие технологии. Каковые и были применены в отношение Игоря. Наш диагноз совпал с клиническим и православным. В бывшем советском погранце живет цельная и весьма яркая личность. Ее мы и называем «гостем».

— Этот… гость… Он и помнит древние молитвы, читает древнерусские бестселлеры и так далее?

— Да.

— А эти ваши «теневые» технологии…

— Помнишь наш разговор о микропластике?

— В общих чертах. Да и брошюрки твои я изучал в последнее время весьма прилежно. Благо, делать больше нечего.

— Можно заболеть шизой. Вполне можно подцепить беса. Не смейся. Одержимость — вполне наблюдаемый, хоть и редкий феномен. Бывают и иные казусы — скажем, ложная память. Какие-то участки нашего слабо изученного мозга активизируются и выдают информацию, которую индусы зовут «кармической». Но все это представляет для нас сугубо академическую ценность. Да и симулировать все это можно, обладая определенными талантами. Но никак нельзя подделать то, что мы, Тени, умеем считывать с человека.

— Резюме?

— Считай это диагнозом или приговором, — одними губами улыбнулся Герман. — В теле российского гражданина живет «гость». Не психическая проекция, не бесплотный дух или бред воспаленного разума. Живой человек из далекого прошлого, обладавший или обладающий сейчас телом. А мозг Игоря он использует как своего рода библиотеку, хранилище информации. Если угодно — жесткий компьютерный диск.

— Что помогает ему «косить» под нормального человека начала двадцать первого века.

Стас закурил еще одну сигарету, не потушив первую.

— Здорово, — сказал он наконец после долгой паузы. — Судя по страшным бумагам на столе и вашим физиономиям, речь не идет о шутке или очередном тесте по ломке стереотипов.

— Игры кончились, — подтвердил полковник. Стас в молчании прикончил сигарету, пошуршал бумагами, взял остро заточенный карандаш и стал выводит на столе какие-то каракули.

— Хорошо, — выдал он наконец, — а какое «гость» имеет отношение к «фестивалю» и «потеряшкам»?

— Самое прямое, — заметил Герман как бы нехотя. — Этот тип, который внутри Игоря, абсолютно не поддается гипнозу и различной химии.

«Значит — пытались применять, — пронеслось в голове Стаса. — Высоки же ставки в этой игре…».

— Однако он любит и умеет рисовать. Отметим для галочки — этим талантом пограничник также не владел.

Герман подошел к своему столу, номерным магнитным ключом отомкнул хитрый замок и вытащил тубус. Из картонной трубы появились два десятка портретов. Потом на свет божий капитан извлек кипу фотографий.

— Это — забава «гостя». А это — фотографии из дела о «фестивале». Сравни.

Стасу понадобилась пара секунд, чтобы убедиться в полном тождестве физиономий.

— Порассуждаем вслух, — сказал он. — Игорь мог их знать.

— Проверено, — откликнулся полковник. — Исключено.

— «Гость», откуда бы он к нам ни свалился, мог…

— Не мог, — отрезал Герман, пряча рисунки. — Он появился позже, значительно позже исчезновения фестивальщиков.

— Тогда, — мрачно выплюнул Стас, — я констатирую, что «гость» прибыл к нам именно оттуда, куда делись и эти вот…

Он указал на папку с «фестивальным делом».

— Блестящий вывод, верный и банальный, — полковник улыбнулся. — Заинтригован?

— Еще бы. Фантастика какая-то.

— Скажи честно, — похлопал его по плечу дядя Саша, — что ты думал, когда в течение четырех месяцев учился работать со снами, махать мечом и скакать на лошади?

— Первая версия — меня готовят к внедрению на «Мосфильм». Или как там нынешние кинокомпании называются. Вторая — что в недрах недобитого перестройкой КГБ изобрели машину времени и готовят исторический реванш против демократов на «деньги партии».

— Тебе бы статейки писать в «Совершенно секретно», — одобрительно кивнул полковник. — Правда страннее и страшнее.

— То есть?

— Машина времени или нечто подобное существует. Но — не у нас.

— Факты-то где? Вещественные, настоящие, которые в прокуратуру можно нести?

— И чему тебя на Лубянке учили? — пожурил его начальник конторы. — Первичные признаки важнее при расследовании, или еще что-то?

— Первичные признаки, — словно отвечая на экзамене, отчеканил Стас, — легко подделываются, имитируются, фабрикуются и подтасовываются.

— А что для настоящего чекиста является желанным?

— Знать не о факте как таковом, а обладать совокупностью второстепенных признаков.

— Пятерка, — хлопнул по столу ладонью дядя Саша. — Не посрамил семью. Эта самая совокупность второстепенных признаков говорит о том, что отсюда сила Икс изъяла несколько сотен наших граждан. А взамен подсунула «гостя».

— Будь я детективщиком, то решил бы, что наш недруг сидит в Древней Руси, — хохотнул Стас. — Отсюда и молитвы, и все остальное.

— Во-первых, почему сразу «недруг»? Во-вторых — именно на Руси?

— Не уловил, товарищ полковник.

— А что, поиграем в детективщиков. Где-то до Никоновских церковных реформ изобрели машину времени, или научились как-то управлять природными силами, не известными ныне науке. По-твоему, в то время не было разведки? У тех же соседей России? Любой агент Ватикана века пятнадцатого, уверяю тебя, читал по-церковнославянски лучше наших филологов, а молился истовее иных, свежевоцерковившихся нуворишей.

Стас покачал головой.

— Свихнуться можно. Хотя в этом направлении для меня брезжит слабая надежда оказаться полезным. Контрразведывательная работа против соседской агентуры — мой профиль. Правда — древних соседей…

— Ты дипломированный историк, весьма прилежно и увлеченно учился. Это тоже скорее плюс, чем минус.

— А поговорить с этим самым «гостем» можно? Он на свободе «под колпаком». Или в каком-нибудь спецприемнике?

— Ты проторчал в этом помещении четыре месяца, — усмехнулся дядя Саша, — в пяти шагах от «гостя». Он в соседней комнате, за зеленой дверью.

— А это… законно?

Полковник еще раз постучал ногтем по бумажке с головокружительными допусками, печатями и подписями.

— Все ясно. Разрешение на допросы у меня есть?

— С этой минуты да, но дослушай Германа.

Очкарик нахохлился, словно наседка.

— Мы очень плохо представляем себе возможности… «вероятного противника». Особенно — в области манипулирования чужим разумом.

— А что, были прецеденты?

Герман подтолкнул Стасу очередную кипу компьютерных распечаток:

— Когда этого орла переводили из института Сербского в один православный храм, «гость» изгнал беса.

— Что? — округлил глаза Стас.

— Что слышал. Пользуясь другой терминологией — излечил шизофрению.

— Возложением рук, надо полагать?

— Руки у него к тому времени уже были в наручниках. Бесконтактно. И одномоментно. Вот справка от психиатра о полном излечении и возврате трудоспособности гражданки Евлампиевой, а вот записка от настоятеля храма.

— Представляю, какой шум в кругах верующих может случиться. Прямо живой мессия.

— Настоятель — офицер запаса комитета госбезопасности. Так что шума нет, и не будет. А гражданка Евлампиева — под подпиской о неразглашении.

— Как это было?

Герман потер виски.

— Я даже присутствовал. К тому времени дело «гостя» уже вела наша контора. Дамочка в храме вела себя весьма не эстетично. Как только к ней подносили иконку или свечку начинала сквернословить, плеваться. Даже блевала. При этом рычала и излагала какую-то несуразицу аж на три мужских голоса. Вот, тут кассета — послушай. Только не на ночь.

Стас механически присовокупил к своей уже солидной куче бумаг диктофонную запись.

— Словом — обычный случай одержимости или запущенной шизофрении… «Гость», ожидавший разговора с батюшкой, как только ее увидел, сделался сам не свой. Раскидал охрану…

— Прямо-таки раскидал?

— Это он тоже умеет, причем в довольно странной манере. Но это отдельный разговор. Визуально все выглядело как в черно-белом сталинском фильме про Илью Муромца. Повел плечиком, державшие его ребята и покатились по углам кубарем. А он подскочил к гражданке Евлампиевой и уставился ей в глаза. Та и осела наземь. Поблевала малость, но сквернословить и мужскими голосами болтать прекратила. А к вечеру и совсем отошла.

— А «гость».

— Спокойно ждал, пока его снова не возьмут под белы рученьки.

— Он вообще — на контакт идет?

— Идет, но от имени Игоря. Разыгрывает ничего не понимающего погранца.

— Так может — в момент контакта с нами это Игорь и есть? А «гость» затаился где-то в уголке, наблюдает?

— Нет, — покачал головой Герман. — Уж это мы можем знать наверняка. Есть масса мелких огрехов в его имитации. И не только на уровне микропластики. Игорь в данном случае — лишь носитель, своего рода зомби с хитрой начинкой. Голем эдакий.

— Парня жаль. Говорю честно, хотя погранцов и недолюбливаю. Правда, это к делу не относится.

— Это уж точно, — полковник с сожалением отставил пустую пластиковую бутылку и тоскливо посмотрел на часы. — Одним словом, плохо мы знаем, что он еще может выкинуть. Посему — слушай приказ. Заходить к нему ты должен лишь вместе со своей Тенью. Есть мнение, что вдвоем вас даже сатане с толку не сбить. Очень авторитетное мнение. Для такой работы мы тебя и готовили… Дальше. Записывать буквально все. На магнитные и оптические носители, ручкой в блокноте и так далее. В остальном — по обычной программе, как с особо опасным.

— А он не буйный?

— Что ты, — отмахнулся полковник. — Очень милый и интеллигентный парень, умеющий усмирять беса и подпевать церковному хору.

— Задача моя просто наладить первичный контакт? Или прямо быка за рога — где триста пятьдесят граждан федерации, откуда он сам и так далее?

— Пока — наладить общение.

Стас грустно посмотрел на кипу материала, свалившегося на него, что называется, как снег на голову.

— И все же — при чем тут вторая группа пропавших? Кто они, что общего между исчезновениями, кто отбирал. Опять Тени? Какой-нибудь общий психотип?

— Как бы это смешно ни звучало, — сказал Герман, — мы первоначально связь проворонили. А заметили ее милиционеры, работающие в разных концах страны по своей обычной рутинной программе поиска пропавших без вести. У всех из второй группы за полгода до исчезновения появились странные интересы.

— Какого свойства?

— Оружие и снаряжение. Ничего особенного — никакого гексагена или бактериологии. Просто — двустволки, пистолетики, даже охотничьи арбалеты. Ну, и там палатки, байдарки, спальники — в общем, стандартный набор браконьера. Правда, патронов некоторые гребли — как на войну. Всплыло десятка два числящихся в розыске автоматов и один ручной пулемет. Всплыло и вместе с «потеряшками» уплыло в никуда. У ментов весь ворох материала изъяла контрразведка твоя любимая, помусолила на предмет попытки создания незаконного вооруженного формирования, но быстро остыла. Никакой связи между людьми, «висяки» сотнями — словом, попал материалец к дяде Саше на стол.

— А уж мой вострый ум тут же сопоставил это дело с «фестивалем».

— Прямой связи нет, но… Да, отмахнуться тут нельзя.

— Кстати, — буднично сообщил Герман, не столько для Стаса, сколько для начальника, — я тут малость инструкции нарушил.

— Опять, — побагровел полковник. — Сильно нарушил?

— Лет эдак на пяток с конфискацией. Или — на одну автомобильную катастрофу, — мило улыбнулся очкарик.

— Говори толком, капитан.

— Подсунул «гостю» одну фотку из «потеряшек».

— Ах ты…

Полковник некоторое время пытался побороть обуревающие его чувства.

— Ладно, потом с тобой разберусь.

— Он рисовать начал, — докончил Герман.

— Вот и связь нарисовалась, в самом прямом смысле слова.

— Пулей туда, — прорычал полковник. — Рисунок ко мне на стол. Оба пошли, шалопаи.

Герман и поспешающий за ним Стас выскочили в коридор. Очкарик открыл зеленую дверь, за которой обнаружился первый из увиденных Пшибышевским в конторе мужчин в полувоенной форме и с автоматом. Охранник склонился к селектору, ответил «есть» и отпер собственным ключом еще одну могучую дверь.

На камеру место заключения «гостя» совсем не походило. Скорее уж, на гостиничный номер средней респектабельности. Две комнатки и санузел. Камеры под потолком, телевизор, какая-то вполне приличная мебель.

Сам погранец спал.

Стас на миг замер, глядя на самого обычного парня в санаторской пижаме. Герман взял со стола лист с рисунком, обшарил глазами комнату, взял со стола канцелярскую скрепку, покачав головой и шепнул:

— Пошли, пущай дрыхнет.

Они вышли.

Герман без долгих объяснений сунул охраннику под нос скрепку и дал звонкий щелбан.

— С тебя пузырь, растяпа. Узнает дядя Саша — назад в РУОП улетишь быстрее ласточки.

Полковник ждал их, нервно вышагивая по комнате.

— Сличай, Герман, — приказал он и стал барабанить по спинке стула. Таким возбужденным его Стас никогда не видел.

Прошло минут десять под шорох бумаг, после чего послышался ровный голос Германа:

— Он. Елисеев Николай, слесарь второго разряда из города Владимира, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, одна погашенная судимость за избиение собственной жены.

— «Потеряшкин» портрет, — задумчиво протянул полковник, рассматривая мастерски выполненный рисунок, и косясь на фотографию в деле. — Значит, не подвела меня интуиция.

Стас молча набрал воды и включил электрочайник, снова закурил. Герман, видя, что полковник ушел в себя и не вернулся, подошел к напарнику:

— У тебя есть еще вопросы по второй группе пропавших?

Стас кивнул.

— Что еще нашли менты? Чую — не зря они носом землю рыли.

Герман уважительно выпятил губу.

— Не любим мы признавать за ними настоящую хватку, а зря. Наследие тоталитарного прошлого, понимаешь, времени господства всесильного комитета.

— Короче давай, философ.

— Откуда-то у всех «потеряшек» взялись средства на покупку этого самого снаряжения. Не сильно много они потратили, но все же больше среднестатистических зарплат.

— Образцы денег изъяты из обращения?

— Обижаешь. Изъяты еще до нас, но там ничего интересного. Деньги как деньги, не фальшивые. Интересны не они сами по себе, а то, на что их на черном рынке выменивали.

— Ну же, не томи.

— Брюлики, — просто сказал Герман.

— Бриллианты? У всех сотен пропавших? Обалдеть! И много?

— Я бы так сказал — по горсточке у каждого было.

— Но это же самое что ни на есть фээсбэшное дело! Да еще какое! И Лубянка отмахнулась?

— Они нашли только один брюлик из непотраченных, порыскали на черном рынке — и все. То ли масштабности картины не уловили, то ли, что вернее, — уловили, и нам спихнули это дохлое и чреватое скандалами дело.

— По каким-нибудь делам камушки проходят?

— Нет, — развел руками Герман, — Не ворованные, не изъятые посредством грабежей или вымогательств. Просто — брюлики. Ниоткуда, как из космоса свалились.

— Интерпол подключали?

— Не подключали, дабы не вызывать ненужного ажиотажа, но смежники по своим каналам убедились — нигде на Западе или на Востоке такая крупная партия камней не исчезала.

— Так откуда они? Это же не картошка, каждый брюлик индивидуален, со своей историей…

— Каждый нормальный брюлик, — заметил вышедший из ступора полковник, доказывая, что краем уха прекрасно слышит своих подчиненных. — А эти — как недавно ограненные. Алмазов в таком количестве тоже не пропадало, кстати.

Стас взял чистый лист бумаги, карандаш, и стал чертить и рассуждать вслух:

— Мы имеем явную связь между «потеряшками» — камни. Невесть откуда, невесть какие бриллианты оказываются в руках самых обычных людей.

Он написал цифру «1».

— Они продают их и покупают снаряжение…

— Причем продают за бесценок первым попавшимся хитрованам. Не исчезни «потеряшки» так скоро, милиция бы всех их переловила.

— И ни один не попал в поле зрения МВД?

— Шестеро попались и сидели в камерах предварительного заключения. Не кололись ни в какую. Оттуда и исчезли.

— Ага, — вздохнул Стас. — Час от часу не легче.

Он написал цифру «2».

— Итак, турснаряжение и легкое стрелковое оружие.

— Были несколько гранат из выкопанных «черными археологами» и несколько «эфок» с армейских складов, проданных нерадивыми прапорщиками, — уточнил полковник. — На покупке гранат особисты в Приволжском округе взяли гражданку Лисянскую, школьную учительницу русского языка.

— И она из камеры исчезла, так? Стас отчего-то уже знал ответ. — Остаток денег куда девали пропавшие? Ведь даже выручив на черном рынке сотую часть истинной цены бриллиантов, можно скопить неслабый капитал.

— А вот это серьезный и грамотный вопрос, — полковник порылся в своей феноменальной памяти. — Если вкратце — деньги их совершенно не интересовали. Только снаряжение и оружие.

— То есть они их с собой не прихватили, — догадался Стас.

— Куда там, — усмехнулся Герман. — На месте исчезновения одного цыгана, произошедшего, кстати, в чистом поле, так и остались долларовые пачки. Будто выкинул он их, как обертку от конфеты.

— Кто-то оставил не потраченную «выручку» друзьям и знакомым, членам семей, потратил на благотворительность. А кое-кто просто в печи сжег — один такой точно был. Видимо там — деньги не нужны.

— Ни себе, ни людям, — кивнул Пшибышевский. — Занятные истории, ей-богу.

Он быстро покрывал лист каракулями.

— Исчезали-то они как? С дымом и треском? Оставив после себя воронку с оплавленными краями?

— Так же, как и «фестиваль». С общим приветом и без всяких следов.

Стас почесал карандашом за ухом.

— Допустим, — сказал он, глядя в потолок, — только допустим, «гость» от сотрудничества уклонится. Или тоже исчезнет. С общим приветом. Тогда…

— С меня сорвут погоны, а вас отправят на блокпост в какую-нибудь приграничную с Чечней кавказскую республику, — сказал бодро полковник.

— Тогда, — продолжал рассуждать Стас, — нам останется только строить догадки. Версия вырисовывается совершенно чумовая.

— Излагай. У меня в конторе чумовые версии в ходу, — величественно разрешил начальник.

— Некие темные силы, сокрытые в пучине времени, используют наших сограждан для каких-то неясных целей. Скажем — для колонизации земель, или что-нибудь в этом духе. Для того чтобы экипировать их, неясным образом засылают сюда бриллианты. Эксперимент проходит удачно, и они решают пополнить ряды колонистов новыми сотнями.

Глаза Пшибышевского загорелись.

— Двустволки и фашистские гранаты оказались не очень эффективными, а бриллианты — слишком дорогими. Ведь в пучине времен главное — психика и умение владения холодным оружием. Посему выбрали ребят из военно-исторических клубов. Дешево — и сердито.

— Но почему не зулусов с ассегаями? Они уж точно владеют своими копьями лучше «фестивальщиков», — возразил Герман.

— А тут приходиться допустить, — отпарировал Стас, — что мы имеем дело с силой, заинтересованной исключительно в русских.

Полковник кашлянул.

— Интересно, — сказал он, — есть ли на Западе аналоги моей конторы? Наверняка ведь есть, и так же хорошо умеют держаться в тени. Вот у них бы спросить про аналогии и других «гостей».

— Вряд ли это осуществимо, не так ли, товарищ полковник?

— Так, Герман, так, — вздохнул дядя Саша. — Кто же с такими вопросами вылезет на международный уровень?

— Ну что же, — Стас посмотрел на свой исписанный лист и приобщил его к общей куче папок. — Я прошу разрешение на ознакомление с материалом до того, как начну работать с Игорем.

— Похвально, — сказал полковник. — Но срок тебе — трое суток. Потом — приступай к допросам.

Он повернулся к Герману:

— А ты, балда, запомни — еще один факт художественной самодеятельности, граничащий с должностным преступлением, и…

— Так точно…

Герман вполне сносно вытянулся, но честь отдал на дурацкий заокеанский манер.

— Учту пожелания начальства!

Стас собрал паки, кассеты и бумаги в пластиковый пакет, направился к сейфу, и тут обернулся к полковнику:

— Я вот думаю: кони, мечи… Весь мой тренинг…

— Верно думаешь, — кивнул головой полковник. — Если можно оттуда сюда «гостя» заслать, вдруг да отсюда, туда можно заслать нашего человека?

Стаса передернуло.

— Уж лучше перевербовать игореву «начинку».

— А гарантии искренности где взять? — развел руками полковник. — Так что будь готов к самым диким заданиям, капитан.

— А ты еще ворчал, что работу не дают по профилю, — не преминул съязвить Герман.

Глава 15. Князья.

Ливония, XVI век.

Рыхлая земля размокла после недавнего дождя, и кони ступали тяжело, увязая в грязи по самые бабки. Командир маленького личного воинства князя Басманова, засечник Ярослав, продолжал ворчать, однако опричный воевода давно привык к этой его манере и обращал внимание на причитания ратника, не больше, чем на комариный писк.

— Надобно было прихватить с собой два десятка стрельцов, да казачков с дюжину, — бормотал в бороду Ярослав, труся по правую руку от князя. — Небось не к теще на блины по родной стороне едем. Кругом земля германская.

— Наша, наша это уже земля, — усмехнулся князь. — Или Кестлер своими демаршами и на тебя тоску нагнал?

— Спужать не спужал, — пришел ответ, — но на думки невеселые навел.

— И о чем думки-то?

Ярослав нахмурился.

— Раньше, когда кругом от наших полков черным-черно было, германец не озоровал, сидел тихо по своим деревенькам да городам, словно битая собака. А сейчас, слухи ходят, осмелел зело.

— Это ты про засаду на ертаул наш? Да то смех один, а не засада. Прилетели две-три стрелы из кустов, коней посекло, и все дела. На наших югах, где-нибудь на ногайском тракте, об этом на второй день и говорить бы перестали.

— Так то на ногайском тракте, — покачал головой засечник. — Степняк — он по-другому не умеет. Ни пяди без боя землицы не сдает. А тут народ смирнехонек, к порядку приучен. Но как зашевелился Кестлер, так народец вдруг к топору потянулся.

— Видно, кто-то воду мутит, подбивает их на озорство и разбой, — отмахнулся Басманов беспечно. — Руки не доходят разбираться, кто здесь омут будоражит. Но, сдается мне, как только полки через Наро-ву пойдут, притихнут здешние людишки. Верно ты говоришь — совсем они не ногайцы, да и не татары. Забитые, смирные, гладкие да сытые.

— И все же надо было стрельцов взять конных, — не унимался Ярослав.

Басманов посмотрел на него с ехидцей.

— Уж не стареешь ли ты, верный мой человек? Сервов с вилами да самострелами испугался?

— Не за себя робею, — буркнул обиженный засечник.

— А ты за меня не бойся. — Басманов вытащил из-за пазухи крест и поцеловал его. — Небось, нескоро еще смертушка моя.

— На Бога надейся, сам не плошай.

Князь удивленно воззрился на Ярослава.

— Как ты сказал?

Тот повторил.

— Сам, что ли, измыслил?

— Не-а, это людишки Карстена Роде, чудные его морские разбойники, что Черным Легионом себя кличут. От них набрался. Говорят, в их краях присказка такая.

— В их краях…

Басманов ссутулился в седле, размышляя.

Давно уже он выбросил из головы попытки понять, откуда свалились к нему «морские разбойники». Первое время он чего только ни передумал. Зализу, опричника из Северной пустоши, что привел их на войну конными и оружными, всего запытал. Но Семен Прокофьевич, обычно отвечающий на расспросы дельно и кратко, нес какую-то тягомотину. Да такую, что случись нечто подобное иному вотчинному боярину нести, не миновать бы ему застенков и допроса с пристрастием.

С одной стороны выходило, что они — жители Северной пустоши. В землях, вверенных заботам Зализы, имеют хозяйство, во всех делах Семена Прокофьевича, ратных его трудах и прочем, участие принимают. Даже батюшка при них имеется.

С другой же…

Басманов потому и был высоко вознесен царем, что никогда не верил слухам, да и вести от верных людей проверял да перепроверял многократно.

Сообразно этой своей особенности поступил он и в этот раз. Заслал на стоянку зализиных темных людишек верного человечка.

Человечек тот скоро принес вести странные. Выходило, что те, кто под Зализой ходят, это одно дело, а другие, именующие себя Легионом, совсем даже подозрительные. То ли христиане, то ли басурмане, в иных делах выказывают сноровку небывалую, а самых простых вещей не ведают, словно родились в волшебной стране Индии, куда ходил в походы легендарный Вольга в поисках Индрика-Зверя.

По-хорошему, надлежало Басманову учинить разбор — кто такие, откуда и на кого умышляют. Но кроме подозрительности и дотошности водилась за князем и другая черта. Тех, кто под его рукой ходил, он проверял тщательно, безоглядно не доверяя даже собственной тени. Но уж если не один верный человек говорит доброе о ком-то, а сразу несколько…

Семен Прокофьевич Зализа горой стоял за темных людишек, невесть откуда взявшихся. Карстен Роде, от самого государя получивший грамоту на балтийскую навигацию, души не чаял в Легионе. А уж он давно доказал свою безоглядную верность Москве и престолу.

Тем не менее, Басманов не возражал, когда маленький отряд был «списан на берег». Князь понимал: морская война для России дело новое, неизведанное. Кто его знает, как они там себя показывают? По меркам морского волка Роде — может и неплохо, но…

«Вывести в чисто поле, — решил опричный воевода. — Там все яснее ясного будет. Коли готовы за Русь кровь свою и чужую проливать, то и весь сказ. Нечего допытываться, откуда взялись. Ведь позволяем же мы станичникам да беглым, казакам да иным варнакам через Волгу ходить на татарву сибирскую. Закрываем глаза на их прошлое. Так и тут поступим. А коли маху дадут, тут и глянем на них пристально, со всем тщанием…».

И в пучине московских заговоров Басманов не забывал о Легионе. Балтийская навигация — дело особой важности, говорил Иоанн Васильевич. А раз так, то и проблема сей малой дружины, к флоту касательство имеющей, — особенная.

Просил Басманов Репнина, при отряде которого состоял Легион, поглядывать да, если что, чиркать письмена соответствующие в первопрестольную.

Репнин, даром что терпеть не мог доносы да наветы, письмена прислал. Как прочел князь послание, от сердца его отлегло. Впечатление у воеводы Репнина от отряда «морских разбойников» сложилось вполне положительное. Правда, и он подметил особенную странность и несуразность их поведения, разговоров, манеры одеваться. В письме допытывался, откуда таких странных воев нашел светлый князь, и нет ли в этом таинственном месте еще таких же.

А потом Репнин пал…

Басманов в седле выпрямился, скрежетнул зубами и врезал пятками по лошадиным бокам. Удивленный Ярослав, выйдя из сонной дремы, рванул следом. Ничего не сказал, привыкший к резкой смене княжеских настроений.

— Продали Репнина, и Русина продали, как и остальных в крепостях Ливонских, — шептал Басманов. — Говорил я государю — нельзя, начав войну, дергаться взад-вперед. Не други, а недруги токмо такое усоветуют. А Кестлер тут как тут, словно волчара, учуявший, что собак от отары оторвали и за плетнем деревенским закрыли…

Басманов бросил поводья и дал коню волю. Ветром сорвало шапку, но он не обратил на то ни малейшего внимания, упиваясь мгновеньями свободы, даруемой бешеной скачкой. Княжеский эскорт заметно подотстал.

— Батюшка! — взмолился Ярослав, нагоняя. — Ведь потеряют нас, не ровен час…

— Да ладно тебе!

И все же княжеская лошадь замедлила скок, обиженно всхрапнув.

— Ничего, — сказал в пасмурное небо Басманов, — сквитаемся еще.

— Ты о чем, княже? — удивленно спросил Ярослав. Потом смекнул, да притих.

Немудрено было догадаться. О гибели рингенского гарнизона и отряда, шедшего на подмогу, гудела вся московская рать.

Да и о разгроме других, более мелких крепостиц говорили многое.

— А эти, из Легиона, тоже там легли? — спросил через какое-то время Ярослав.

— Эти выжили. Репнин их поставил рыцарей отвлекать, когда на подмогу Русину шел. Они и отвлекали. Говорят — славно бились. Через то в капкан Кестлеров не угодили.

— Это хороню, — оживился Ярослав. — А я уж думал…

— А что тебе они?

— Да странность есть в них какая-то…

— Это ты верно подметил.

— И куда их теперь приписали? Небось, к ертаулу? Первыми идти, и первыми погибать?

Басманов внимательно посмотрел на Ярослава.

— На то и воин, чтобы за царя костьми ложиться, разве нет?

— Так они на воде мастаки драться, а не на суше. С Карстеном Роде ходили по студеному морю, а потом их на землю согнали, словно на убой.

— Так я и согнал.

Ярослав ошарашено замолчал. Басманов некоторое время хранил молчание, потом рассмеялся.

— Нет, не то думаешь, засечник. Не вижу я в них измены, и не хочу их погибели. Проверить надо было их в настоящем деле. На море-то не уследишь… А у датчанина не спросишь — он всех своих нахваливает, словно барышник лежалый товар.

— Чего проверять-то? Самые обыкновенные ратные люди, каких много.

— Обыкновенные, говоришь? — прищурился Басманов. — А как же «странность какая-то»? Сам же только что…

— Чудной они народ, это верно. Ну, так есть и чуднее.

— Есть, да не много. Но теперь проверкам конец, не до шуток более. Есть у меня дело для них особое. С заковыркой… другие и не справятся, поди.

— Так моря им больше не видать?

— Как раз с морем связанное. Да и тебя я к тому делу приспособлю. А еще — Анику-воина. Больше нет у меня в Ливонии особых людей, все на Москве остались, да по Руси-матушке раскиданы.

— А кто тебя, княже, беречь станет? — насупился Ярослав.

— Ну, ты ровно бабка моя, царство ей небесное, — рассмеялся Басманов. — Чай, не маленький, не пропаду.

— Гонишь, выходит, от себя, князь?

— Не гоню, — печально сказал Басманов. — Только время такое пристало — самых верных в пекло бросать. Ладно, будет день, будет пища, как в Писании сказано. Обмозгую все еще раз, тогда и заведем снова сей разговор.

Ярослав вздохнул и замолчал надолго.

Доселе пустая дорога после поворота предстала им совсем в другом свете. Чувствовалось — война рядом. Изрытые тележинами грязевые пласты, разбитая бочка, лошадь палая, от которой порскнули в лес тощие волчьи фигуры…

Совсем недавно шло здесь войско князя Серебряного. Шло на встречу с ливонской силой. Басманов мучительно вглядывался в окрестности, словно старался выведать у дороги, чем кончилось сражение.

— Если даст маху Никита Романович, — размышлял вслух Басманов, — Курбский его с потрохами съест. Поставит на его место какого-нибудь рохлю, и опять потянется «странная война». Недобитый немец зашевелится, отъест бока, осмелеет пуще прежнего.

Ярослав, пользуясь своей привилегией, влез в монолог князя.

— Серебряный сокол удалой, не чета иным прочим. Наверняка гонит сейчас германца к Ревелю. Не тот он человек, чтобы немчуре спуск давать. На югах-то он…

— На югах война другая, — возразил Басманов. — Враг там, может, и злее немца, да привычный. Давно с ним ратимся… А в здешних землях особый подходец нужен.

— А по мне, — усмехнулся засечник, — меч он везде плечом крепок. Что ногаец, что немчин одинаково визжит, когда его на рогатину вздевают.

Князь покачал головой.

«Молод Серебряный, горяч. Здесь надобен человек рачительный, матерый… Эх, нет Репнина более!..».

Но князь зря сетовал на норов Никиты Романовича.

Серебряный и сам понимал, что Ревель — не Асторокань какая-нибудь. Разбив Фелькензама в холмах, он не ринулся чохом на каменную твердыню. Остановился, подтянул отставшие сотни, дал воинам роздых.

Басманов нагнал армию на привале, в огромном лагере, разбитом вблизи от поля боя решающего в этом году сражения.

— Наслышан уже об успехе твоем, — обнял он Серебряного. — Не посрамил Русь, ублажил царя и Бога не прогневил.

— Спасибо на добром слове. — Серебряный был отнюдь не весел. Встретил опричного воеводу в броне, словно собирался сам с ертаулом к Ревелю идти. — Только далеко еще нам до победы.

— Что не весел-то? Или людей много побило?

— Кого ангелы взяли, тех не воротить. Но другие полки подошли, сил у нас много, хвала воинству небесному и угодникам.

— Так чего голос такой заупокойный, Никита Романович? Или хворь какая с тобой приключилась?

Басманов огляделся, плюхнулся на лежащее седло, устало вытянул ноги.

— Рассказывай про свою кручину.

Серебряный прошелся по своему шатру, уселся на бочонок, служивший заместо скамьи.

— Немцу хребтину мы перебили, больше кусаться не будет. Но сил брать города у меня нет.

— Это как же? То речешь — немерено сил, то — мало?

— Хватит, чтобы немца в поле не пускать. Хватит и на то, чтобы обложить крепости его.

— Так и обложи… — Басманов посмотрел на трофейную карту, прибитую кинжалом к центральному шатровому шесту. — Корабли датчанина подойдут морем, отрежут супостату подвоз харчей и всего прочего. Долго германец не высидит, привык сыто есть да сладко спать, не под пушечную пальбу.

Серебряный как-то беспомощно заморгал, потом порывисто вскочил и с ненавистью уставился на карту.

— Знают ли на Москве, что польские хоругви да полки литовские тянутся к кордонам ливонским? Не томи, скажи мне, князь.

— Вот ты о чем? — Басманов задумчиво пожевал губами. — Тогда понятна кручина твоя, Никита Романович.

— Так ведает царь о ляхах?

— Я сам царю говорил — король польский зло умыслил, хочет не дать нам немца добороть.

— И что государь?

Басманов не выдержал взгляда Серебряного, опустил голову. Никита Романович криво улыбнулся.

— Чуяло сердце мое…

— Неправду оно чуяло! — взорвался Басманов. — Царь в уме, ведает, что творит. Не хочет он ссоры с соседями. Потому и не шлет гонцов ко двору ляхов, не гонит дьяков в земли литвинов.

Серебряный мрачно обозревал свои сапоги, молчал многозначительно.

— Князь Курбский при царе сейчас? — наконец спросил он.

Басманов ждал этого вопроса.

— В Москве он. Пока я там был, он единожды токмо у государя был. Отчет давал за гибель отрядов наших.

— Отбрехался поди… — буркнул Серебряный.

— А что он мог поделать? Адашевские псы все уши государю прожужжали про южные земли пустующие, Иоанн Васильевич внял им. Сам велел полки убрать.

— Мог настоять, — упрямо склонил шею Серебряный. — На то он и воевода, чтобы иной раз самому царю перечить. Ведь ребенок малый мог предсказать, что Кестлер учудит, как только потянутся стрельцы да казаки на юг! Мог, да не стал.

— Уж не в измене ли ты хочешь князя обвинить? Смотри, Никита Романович…

Серебряный посмотрел Басманову в глаза, зло выплюнул слова:

— Будь в измене прямой он повинен, сам бы поехал в Кремль, бросился бы царю в ноги…

— Так чего же напраслину возводишь? Слова подсердечные бросаешь на ветер?

— Небрежение людьми вижу я, — устало сказал Серебряный. — Вижу, что не любо ему в этой войне верх взять. Устал князь Курбский от дел ратных. Устал и запутался.

— В чем запутался? — быстро спросил Басманов.

— Или ты не знаешь, воевода опричный, что больше говорит Курбский с поляками да литвинами, чем с русскими людьми? Что носит платья латинские, порядки латинские в своем лагере вводит? О том все войско говорит.

— На то духовник у него имеется.

— Духовник…

Серебряный едва сдержался, чтобы не наговорить богохульственных слов.

— Оставим Курбского, — проговорил Басманов медленно. — Притомился я с дороги, а на Москве устал крепко от адашевских людишек да сильвестровых выкормышей.

— Да что это я, в самом деле! — спохватился Никита Романович. — Сейчас кликну людей, трапезничать станем.

Басманов посмотрел на него с улыбкой.

— Небось, сам едал вчера только? Щеки ввалились, глаза горят угольями, словно у волка…

— Да где ж тут пиры закатывать?

Скоро в шатре появились невесть откуда взявшиеся яства, медовуха, подслеповатый, но голосистый гусляр-сказитель.

Басманов едва притронулся к еде, Серебряный же уплетал за обе щеки.

— Ты броню-то сними, — не удержался опричный воевода от ехидного замечания. — Больше влезет.

Никита Романович что-то пробурчал, расправляясь с печеной утицей.

— Мне Ярослав так оголодать не дает, — заметил опричник. — Зудит, что твоя теща…

— Был и у меня такой зудящий, — откликнулся Серебряный. — Да я его в ертаул сослал. Пусть из кустов на Ревель полюбуется. Совсем своим скулежом надоел, хуже репы пареной.

Наконец умолк гусляр и, по едва заметному знаку Никиты Романовича, исчез из палатки.

— Скажи честно мне, по-христиански, — обратился Серебряный к опричнику. — Государь велел тебе сменить меня?

Басманов покачал головой.

— Давно не водил я полки, да у тебя и получается лихо, другим на загляденье.

Видно, отлегло от сердца у Никиты Романовича.

— Что велел государь?

— Я ведь не гонец с подставы ямщицкой, — притворно возмутился Басманов. — Будет что тебе сказать государю, пришлет человечка с папиром. Я по своим делам здесь, опричным.

Серебряный вздохнул.

— На благо ли поделили Русь на земщину и опричнину? Не ляжет ли через то меж нами стена?

— Ты что, решение царское лаять удумал? Охолони, Никита Романович. Со мной можно, а попадется какой иной человечишка…

— Я воин, привык говорить, что на сердце, без хитростей. От сердца привык говорить.

— И что сердце твое вещует?

Серебряный помедлил, собираясь с мыслями.

— Мнится мне, княже, что пытаемся мы бить врага разверстой пятерней. Дурно выходит, каждый перст сам по себе. — Для убедительности он потыкал в скамью растопыренными пальцами. — Тогда как надобно кулаком его бить единым.

— На словах-то гладко выходит… Кулаком… — Басманов усмехнулся недобро. — Рука — это не Русь. У длани единая голова есть, которая правит, единое сердце ей жар дает. А на Руси голов много, иные — шибко умные головы, с изгибистым и скользким умом. В опричнине, коль она мала и лично государем выбрана, есть порядок. Ее можно уподобить единому кулаку. А в земщине…

— Я в земщине…

Репнин и Русин тоже… были… Басманов глянул на него волком.

— Ты никак решил, что опричники на всю земщину ножи точат? Глупости это и вражьи домыслы! Эдак мы на всю Русь мечи вострить должны.

— Говорят всякое…

— А ты больше слушай, — отрезал Басманов. — Учил тебя духовник — по делам, а не по словам о людях мнить?

Серебряный замолчал. Басманов устало поднялся, подошел к карте и постучал по ней ногтем.

— Кто корабли завел на Балтике?

— Ты, княже.

— Не я, — наставительный тон резанул слух Никиты Романовича, — а опричнина. Не сладить с таким князю Басманову, чтоб в одиночку в далеких землях сыскать верного датчанина, сведущего в морском деле, построить верфь, руководить флотом, да еще и в тайне до поры это сохранить. А кто…

— Да знаю я, сколько вы ладного делаете, а еще больше мыслите сделать, — махнул рукой Серебряный. — Только не по нраву мне все эти тайны, секреты.

— Вот потому ты полками командуешь, а я в опричном приказе волю государя выполняю. И все при деле, к вящей славе Руси.

— Ты, словно щенка несмышленого, меня отчитываешь, — посетовал Серебряный.

— Не обессудь, — заметил Басманов, — но ты отроческие слова речешь. Пятерня, кулак… Или не видишь, сколько явной измены вокруг войны Ливонской? А сколько скрытого недоброжелательства? Можно с этим совладать, коли прежним обычаем жить станем?

— При Иоанне Третьем совладали как-то…

Басманов в сердцах хватил рукой по шатровому столбу.

— Совсем замутили голову тебе заботы ратные, Никита Романович! Ты еще царя Гороха вспомни, что Тугарина Змеевича одолел.

Серебряный примирительно поднял руки.

— Не о том мы все. Так, накипело у меня. Давай к делам нашим грешным вернемся, а царский указ оставим на суд Божий.

— Нет уж, — жестко сказал Басманов. — Накипело — так лей через край. Я на то здесь, чтобы в точности знать, понимает ли каждый ратник, да и воевода общее дело, или нет.

— Ну, коли сам хочешь, слушай… — Серебряный сжал и разжал ладони, могучие, способные гнуть подковы. — Страху от вас по Руси много.

— Это верно, — Басманов провел рукой по рукояти сабли. — А кто боится? Тот, чья совесть не чиста. И правильно. Пусть трепещут. Не будет им раздолья, как в прежние времена. Не дадим Русь в обиду!

— Ладно говоришь, — Серебряный подпер кулаками подбородок. — Только не одни воры государевы трепещут.

— Ты про чернь?

— Чернь как раз довольна и весела, когда очередного боярина или купца на веревке по улице волокут. Много честных людей перепугано властью вашей, делами и слухами о деяниях опричников. Слышал, небось, величают вас кромешниками, татями.

— Слышал, — Басманов улыбнулся. — На то и одежды ратников наших темные, и собачьи головы к седлам приторочены. А кого, думаешь, больше всего бесы боятся? Богомольцев в черном. А почему?

— Опять ты со мной, как с дитем малым.

Опричный воевода вернулся к седлу и уселся на татарский манер, подобрав под себя ноги.

— Планы у государя большие, — сказал он после долгого молчания. — А противодействие сильное. Очень сильное, Никита Романович. Враг внутренний многоголовый и стозевый, его не вызволишь в поле и саблями не порубишь. Страна большая, а иной раз положиться государю не на кого.

— А бояре?

— Таких как ты, безоглядно верных и честных мало. Многие хотят вольностей, как у польской шляхты. Иные города по сию пору отложиться хотят. Кабы рассказал я тебе об этих темных делишках, бросил бы ты саблю, да в монастырь ушел от омерзения, поверь мне.

— Грязи много, — изрек Серебряный. — Это верно.

— Раз есть грязь, должны быть и те, кто ее разгребает.

— Не стану я допытываться по поводу казней московских, — устало промямлил Серебряный. — Тебе — верю. Не стал бы зря боярскую да княжью кровь лить. Не стану и планов государя выведывать. Скажи только — мы всерьез здесь воюем, или для шутки?

— Всерьез, Никита Романович. Море нам нужно, без него Русь задохнется. Гавани, выход к дальним странам, новые друзья для страны…

— Тогда посоветуй, что делать мне. Идти на Ревель, не дожидаясь указа государева?

— Сам же говоришь — сил мало.

— Сил достаточно… — Серебряный быстро подошел к карте и прочертил ногтем линию вдоль южной границы Ливонии. — Да много оставить надо, дабы зад и брюхо войска прикрыть.

— От кого?

— Ты, опричник, можешь в точности сказать мне: Никита Романович, не ударят ляхи и литвины тебе в спину! Смело веди полки на последние крепости немецкие, и Бог даст победу!..

Басманов промолчал.

— То-то…

Серебряный взъерошил шевелюру пятерней.

— Курбского нет, царь далеко. А я тут один, между немцем и ляхом.

— Не один. Скоро подойдет Шереметьев с полками.

— И кто же промеж нас главный будет? Молчишь? А я знаю наперед. Никто! Будем вдвоем топтаться на одном месте. Опять пальцами бить растопыренными вместо кулака.

— Вот заладил, — Басманов покачал головой укоризненно. — Страна большая перед вами, тут не два войска, пять или шесть воинств надо.

Глаза Серебряного внезапно загорелись.

— Вот если бы он прикрыл границу с ляхами, тогда я бы пошел на немецкие крепости! Или он бы двинулся на Ревель, а я — на ляха.

— Эк хватил — на ляха, — оборвал полет его мысли Басманов. — Вот это государь точно не одобрит. Совсем не ко времени нам ссора с поляками.

— А что они хоругвь за хоругвью к границам ведут? Вспомни, что при Иоанне Третьем было?

— Даст Бог, не повторится. Я тебе не указ, Никита Романович, но совета ты просил — даю тебе совет. Не задирайся с соседями. Русь не может воевать и ногайца, и немца, и поляка.

— А если они сами…

— А вот если сами…

Серебряный хищно вперил взор в недра польских земель.

— У них земли много. И какой земли! Смоленск один чего стоит!

— Зачем нам чужое? На Руси земель полно, освоить не можем, от набегов татарских оборонить, куда же больше? Это враги царевы нас толкают земли хапать без смысла. Нам и нужно-то всего несколько гаваней на студеном море, да кораблей побольше.

— Такая, значит, правда у опричнины?

— Такая, — согласился Басманов. — Если сильно рот разевать — морда может треснуть.

Серебряный почесал в затылке.

— И все же ляхи — главные наши недруги. Они уже гадят исподволь.

— Это как же?

Никита Романович налил себе квасу, отпил, вытер мокрые усы.

— Когда я на Фелькензама шел, стал забираться в тыл правому полку один залетный отряд. Хотел сбить нас с марша, не пустить в холмы. Чтобы тяжелая конница рыцарская на равнине по нам ударила.

— Толково придумал Фелькензам, только, кажись, не на того напал, так что ли?

Серебряный был отнюдь не тем человеком, кто любит заниматься самовосхвалением. Реплику опричного воеводы он пропустил мимо ушей.

— Послал я наперехват этих… из Легиона. Тьфу ты, пропасть! Вои отличные, умелые и хоробрые, только к чему этим словом латинским, поганым, именуются? Тоже, поди, опричные?

— Мои люди, — согласился Басманов. — Вернее — люди Карстена Роде. Я за ними приглядываю, пока они на суше. К слову сказать, заберу скоро от тебя.

— Жаль, малая дружина, но толковая. Так вот, прижали они фелькензамовых людишек в болотах, да расколошматили. Взяли полонян. Четверых. Все, как один, из-за ляхского кордона.

— Вишневецкого люди? — подобрался Басманов.

— Не знаю я, какого там Вишневецкого. Ляхи, и весь сказ. Самые обычные ляхи. Только брони на них новенькие, получше ливонских, пищали хранцузские.

— Где держишь их? Надо мне с ними перемолвиться, — поднялся Басманов.

— Как где? Да нигде!

Басманов так и сел. Серебряный простодушно развел руками:

— А что их расспрашивать? Простые вои, не паны, не атаманы. Я их отпустил после битвы с основной ратью Ливонской.

— Что — всех отпустил?

— Нет. Один много гонору имел, русского царя лаял. Пришлось ему голову снести саблей.

Басманов с хрустом сцепил пальцы.

— Вижу, не то я сотворил, — печально заметил Серебряный. — Но я ж не ногаец — людей в яме держать. Да и кормить их надо.

— Что хоть успели сказать твои ляхи?

— Что нанялись в ландскнехтский отряд совсем недавно. Нанял немчин знатный… Убей меня Бог, не помню. Какой-то «фон», в общем, нанял. Обещал в поле на сечу не выводить, велел засады чинить, громить обозы, мешать полкам двигаться.

Басманов проворчал:

— Ландскнехтский отряд… Ландскнехты со своей сбруей приходят, а этих особо снарядили. Деньги немалые нужны на брони да пищали. У ливонцев денег нет, Кестлер последнее золото в поход на Ринген истратил, я наверняка знаю.

— Кто же нанял их?

— Думаю — как раз ляхи.

— А почему немца они поминали? Врали? Не похоже. Мои казачки их шибко прижали, у этих не забалуешь.

— Может, и не врали. При польско-литовском дворе полно немцев шастает, шведов, датчан да людей франкской земли. Есть даже генуэзцы.

— А это кто такие?

Басманов улыбнулся.

— Это далеко от нас. Пока не наладила Русь навигацию в холодных морях — так и будут иные края далекой сказкой.

— А что — там яблоки слаще? Кисельные берега?

— Товары всякие есть, а главное — спрос и интерес к нашим товарам.

Серебряный заскучал. Ему, воеводе, дела торговые казались темными и малопривлекательными. По его разумению этой материей должны интересоваться люди низкого и даже подлого звания.

— Если так печалит тебя уход этих ляхов — прямо сейчас скажу слово засечникам. Эти деньков через пять притащат сюда на аркане сколько угодно ляхов.

Басманов вновь сделался серьезен.

— Никита Романович, озоровать на границе нет нужды. Кто знает, может, поляки только и ждут повода малого, чтобы вмешаться в войну.

Серебряный пожал плечами.

— Оставь тогда у меня какого-нибудь своего человечка. Как будут попадаться выходцы с юга — я их буду отдавать ему.

— И оставлю, вот только прикину — кого, — пообещал Басманов. — Мне скоро трогаться из твоего лагеря. Не серчай — куда путь-дорога лежит, не скажу. Оставлю человека для допросов, да заберу у тебя судовую рать Карстена Роде.

— Может, позвать их атамана?

— Пусть отдыхают, завтра свидимся.

— Так каков твой совет будет? Воевать Ревель, или опять на месте топтаться?

— В любом случае — дождись подхода Шереметьева.

Помявшись, Басманов с неохотой добавил:

— Я и Очин-Плещеев считаем, что поляки готовятся помешать нам выйти к морю. Так что сам в ссору не лезь, но жди беды с юга, не сегодня — так завтра.

— А государь знает?

— Знать-то знает, только слушает других советчиков. А те другие говорят — не зли поляков, оставь немцев в покое, иди на юг.

— И кого слушает государь?

Басманов многозначительно помолчал.

— Выходит, создать-то создали опричнину, да не на одну нее государь опирается.

— Выходит, мало мы делаем, чтобы заслужить полное доверие государя.

Князь загрустил. Перед ним сидел верный царю и отечеству человек, недавно разгромивший опасного врага. Казалось бы, именно с ним и надо бы поговорить о странном поведении Курбского, о попахивающих прямой изменой планах адашевской клики, о грамотах от новгородских купцов, найденных во взятой Нарве…

Только ни к чему все это ратному человеку, Серебряному Никите Романовичу. Не мастак он в подковерной борьбе, поди, и в думе-то никогда не был… Да и своих забот у воеводы хватало. Польские хоругви на юге, неприступный доселе Ревель на севере, десятки верст до русской земли от воинского лагеря, непонятный статус самого Серебряного.

И, словно прочитав мысли князя, Никита Романович с облегчением заметил:

— Одно ладно — хитрыми делами не мне заниматься, о том голова не болит.

Глава 16. Тирзенская закуска.

Городок, в непосредственной близи от которого русская армия одержала одну из самых своих значительных побед в Ливонской Войне, показался Басманову жалкой деревенькой. Странной, впрочем, с обилием цельнокаменных домов, неплохо укрепленной, и все же деревней.

— Снаружи лоск наведен, — проговорил опричник, вертя головой, — а внутри гниль одна. Чего они помои прямо на улицы льют? Отчего сточные канавы от улиц не отвели?

— У латинян завсегда так, — откликнулся Ярослав. — Поверху позолота, внутри прах.

— Однако славно, что не пришлось Серебряному на эти стены кидать полки. Много народу бы полегло.

Гарнизон города, состоящий из ополчения и нескольких отрядов ландскнехтов, клялся Фелькензаму, что ляжет костьми, но не пустит московитов в свои твердокаменные стены.

Мужества защитникам достало лишь для того, чтобы пускать стрелы с башен в казачьи разъезды. Когда потянулись в сторону Тирзена унылые шеренги битого ливонского воинства, ворота крепости затворились.

Городские старшины решили, что не след им ссориться с грозным царем московским. В силу германского оружия никто здесь больше не верил. Торговый народ, сведущий в финансах, знал наверняка: больше нет у Ордена ни злата, ни серебра. Посему явились убеленные сединами богатеи Тильзена в шатер Никиты Романовича с ключами от ворот и богатыми дарами. Просили не разорять город, не вводить полки.

— Воев я своих на стены расставлю, — сказал Серебряный, — а разорения чинить не станем, раз добром дело решилось.

Говоря, он кусал губы и теребил нагайку. Совсем не по сердцу было ему дружески толковать с купцами, только что совершившими в его глазах тягчайший грех — предавшими своих.

Отступающая орденская сила уныло обтекла Тирзен и потерялась на затянутых туманом дорогах, не дождавшись ни помощи раненым, ни крова для еще годных к бою.

Будь князь помоложе, наверняка велел бы сечь посланников и гнать вожжами до самых стен.

Но ранняя седина давно уже тронула виски воеводы, научился он смирять горячий нрав, памятуя о делах державных.

Войско расположилось под стенами, внутрь вошли три сотни стрельцов и обозный наряд. В застенках под городской ратушей нашли изможденных пленников — в основном, из разбитых Кестлером гарнизонов. На обращение со стороны тирзенских немцев они не жаловались, недобрым словом поминая лишь каких-то кнехтов из рыцарской свиты Фелькензама. Те повадились, хлебнув зелена вина, спускаться в застенки и смертным боем бить пленников.

Серебряный опросил спасенных и велел одному из купцов немецких намалевать на папире гербы рыцарей, чьи оруженосцы позволили себе такое душегубство.

— Отдать папир казакам из ертаула, — распорядился воевода. — Кто с такими знаками на щитах — волочь ко мне на аркане. Кнехтов не жалеть, даже если в полон сдаваться станут.

Достался московитам изрядный запас огненного зелья и несколько никудышных бомбард. Ландскнехтов, разоружив, отпустил Серебряный на все четыре стороны, велев казакам рассеять их нагайками за городскими воротами. По чести ушли только командиры, при мечах и без срама. По опросам выяснилось — не принимали они участия в расправе над отрядами Русина и Репнина, сидели в городке всю войну.

Басманов рыскал по городу, ища следы деятельности Фемгерихта.

Тирзен являлся для него сплошным белым пятном. Не удалось ни разу заслать сюда прознатчика. Трое пытались, да ни один не вернулся.

Городские старшины наотрез отказывались говорить о Феме, утверждая, что все это сказки, придуманные подвыпившими сервами в корчмах. Но отнекивались они как-то особенно нервно, поминутно зыр-кая глазами друг на дружку.

Опрос, учиненный им по отдельности, ничего путного не дал. Один лишь оговорился, назвав в числе часто посещавших город дворян одного из помощников фрау Гретхен.

— И здесь наследила, змея подколодная, — подивился Басманов. — И как же она все успевает?!

Решил он присмотреться поближе к местным купеческим делам. Присмотрелся, и сделался мрачнее тучи.

Нити всех делишек держали в руках совсем не местные воротилы, а пришлые купцы из земли ляхов, ганзейцы да датчане. Причем такое положение дел сложилось совсем недавно, аккурат после визита неуловимой фрау. Тогда исчезли несколько знаменитых торговцев сукном, глава гильдии стеклодувов и пара караванов, снаряженных оружейниками да жестянщиками на запад.

— Торопится Фема сдать Ливонию ляхам, былую сноровку позабыла, следит, словно шальной заяц.

Басманов подозвал к себе Ярослава. Стояли они на ярмарочной площади, напротив сукновальной лавки. Мимо сновал тирзенский люд, торопясь прошмыгнуть мимо увешанных оружием московитов, да скучали возле ратуши стрельцы.

— Чует сердце мое — пора к государю в ноги падать. Орден на ладан дышит, здесь наша помощь уже не требуется. Рати Серебряного да Шереметева скоро закончат дело. А поляки готовят что-то недоброе.

— Только явились в Ливонию, и опять назад, — принялся ворчать Ярослав. — Так коней уморим и себе ломотье в костях от седельной тряски наживем. Неужто нельзя грамоту отослать, княже?

— Мое писаное слово против слова Курбского и адашевских? Что перетянет милость государеву?

Ярослав развел руками, понимая, что спорить тут неуместно.

— Прямо сейчас вот и тронемся?

— Надобно нам собрать сведения о польских хоругвях, да по городам поездить, проведать, многие ли готовы принять руку ляхов.

— А если их всех прихлопнуть? Кто жаждет польского короля в прибалтийских землях?

Прямодушием и тягой к простым решениям Ярослав чем-то напоминал Басманову князя Серебряного.

— Не пойман — не вор. Пока явной измены нет. То, что многие города и крепости от Ордена отвернулись, нам на руку. А что они камень за пазухой держат — так это доказать трудно.

— Но иной раз мы точно знаем, что змею пригреваем на груди.

— Знать-то можно многое, но кто наверняка скажет? Какое будет отношение в Ливонии к московитам, если мы начнем сечь саблями и на дыбу дергать тех, кто растворяет перед нами ворота, прогоняет рыцарей да ландскнехтов? Перестанут ведь ключи выносить, станут встречать пушками да рогатками. Много крови прольется.

— Еще больше прольется, если с юга поляки придут, а внутри города, доселе покорные, от нас отложатся. Серебряный и Шереметьев окажутся, словно утлый челн в пасмурном море, посреди ворогов.

— Вот на то я и хочу к государю явиться. У ляхов тоже не все ладится. Баторий хочет литвинов и поляков к ногтю прибрать, нынешнего короля это вельми беспокоит. Зарится он на прибалтийские угодья да города портовые, но обеими руками за трон держится. Если надавим на него, придвинем к Смоленску полки из тех, что на южные засечные черты ушли — не станет он лезть в наши распри с Орденом.

— А если все же грамоту? Очину-Плещееву? Он к государю во всякое время вхож.

— Очин сейчас в Вологде, строит новый каменный кремль.

— Это где, в тамошних пустошах? Что за блажь такая?! — поразился Ярослав. — По Руси каменных твердынь раз-два, и обчелся, а Вологда — она вона где…

Басманов хмыкнул.

— Ум государя востер, словно булат. Откуда больше всего пушнины идет? С Вологодчины. Торговля вся речная — поташом, пенькой, лесом да медами — оттуда же.

— Укрепить хочет торговое место?

— Не только. По рекам есть выход у нас к самым студеным морям.

— Так там, говорят, вообще люди не живут, одни чудовища. С кем торговать?

Басманов слегка понизил голос:

— Есть такая сторона далекая, аглицкая. От них к царю приезжал посланник, капитан корабля большого, таких даже у нашего Карстена Роде нет.

— Не тот ли это щегол, которого люди Малюты опекали, носились, ровно куры с кладкой?

— Все-то ты видишь… Смотри, как бы язык твой врагом не сделался.

Ярослав весело сощурился.

— Служба у меня такая — видеть, слышать, да помалкивать.

Басманов отвлекся от разговора, уставившись в дальний край площади.

Оттуда в их сторону двигалась весьма живописная кавалькада. Два смирных мула волокли повозку, на которой важно восседал кучер с солидной бородой, заплетенной в два хвоста, да такой длины, что концы ее оказались заткнутыми за шитый бисером кушак. Рядом с возницей сидел высокий и тощий субъект с жиденькими волосами и задорно торчащими усами. Выражение его физиономии было трагичным, словно он только что похоронил собственное злодейски убитое семейство, однако при взгляде на него хотелось не сопереживать мнимому горю, а хохотать во все горло.

— Чего это он? — спросил Ярослав. В этот раз обычная его суровость уступила место почти детскому изумлению.

— Кривляется, видать, — пожал плечами Басманов.

За первой телегой ехала размалеванная повозка, на крыше которой стояли фигуры в блестящих доспехах, ярких закордонных нарядах, синих и желтых париках. Удивительно реалистично сделанные куклы шевелились, приводимые в действие хитрыми рычажками в умелых руках артистов, сокрытых в недрах повозки.

Поравнявшись с Басмановым, один из паладинов взмахнул бутафорской сабелькой, а дама с рисованным лицом истерично захохотала и «грохнулась в обморок».

Следом за повозками бежала малышня, что-то скандируя на разные голоса.

— Это что еще за диво? Бесовня какая-то!

Басманов взял за плечо двинувшегося к повозкам Ярослава.

— Это театр бродячий. На манер наших скоморохов. Только эти не сами поют и пляшут, а кукол заставляют.

— Скоморохи… Я и говорю — бесовня.

* * *

Традиционный городской театр кукол с острова Сицилия был знаменит на всю Европу. Появился он еще в одиннадцатом веке, во время пришествия на остров норманнов, выбивших оттуда прежних владык — арабов. К описываемой эпохе мастерство сицилийских кукольников достигло наивысшего своего расцвета. Доспех на куклах-мужчинах отличался удивительной реалистичностью и в точности повторял готический рыцарский. Наряды, перенятые у французских придворных дам, являли собой настоящий шедевр и шились с большим тщанием, чем платья самих артистов. Поначалу театр был известен только в Италии да немного в Испании, однако широко шагнул на север и восток вместе с бессмертной поэмой Ариосто «Неистовый Орландо». Куртуазная рыцарская культура быстро впитала в себя легенду о героических деяниях и трагической гибели Роланда, полководца Карла Великого.

Поэма была невероятно длинной, включая в себя несколько сотен стихов. Удивительно, но многие труппы умудрялись играть сценки по каждому из них! Представления на островах Средиземного моря длились более года! Каждый день приходили горожане и селяне, следя за событиями этих первых «мыльных опер», щедро платя артистам аплодисментами и звонкой монетой.

С чуть сокращенной программой выступали сицилийцы и на землях туманного Альбиона, и на брегах Сены. Польский король в юности даже завел у себя личную труппу, соревнуясь в этом с маршалом Вишневецким…

Докатилась мода на кукольный театр и до Ливонии. Одна из бродячих трупп как раз и появилась в Тирзене, аккурат после занятия его войсками московитов.

* * *

— Посмотреть бы поближе, — мечтательно сказал Басманов, с удивлением разглядывая кривляющихся на крыше кибитки кукол.

— А ну стой! — закричал Ярослав, взяв мула под уздцы.

— Оставь их, — укоризненно вмешался Басманов, но тощий субъект со скорбным лицом, опознав во встречных именитых и властью обличенных людей, сам отдал приказ на остановку.

— Показывай своих кукол бесовских, — приказал ему Ярослав.

Тощий субъект залопотал что-то, развел руками и беспомощно посмотрел вокруг.

— Толмача надобно, — заметил Басманов.

— Сейчас будет… — Ярослав окинул выбравшихся из повозок артистов пристальным взором и, не углядев явной угрозы для патрона, кинулся опрометью к ратуше.

Когда он вернулся в сопровождении одутловатого и краснолицего немецкого чиновника, разумеющего на разных языках, князя застал уже внутри повозки. Басманов с совершенно детским выражением на лице вертел в руках фигурку «орландо», трогал доспехи, дивясь на тонкость работы, дергал за палочки и тонкие веревки, приводящие куклу в движение. Языковой барьер между воеводой и артистами, похоже, давно рухнул. Артисты что-то говорили, обильно и непривычно жестикулируя, Басманов отвечал им, хватаясь то за одну фигурку, то за другую.

«Чистое дитя, — подумал Ярослав, усмехнувшись себе в бороду. — Глаза блестят, про заботы враз забыл. Оно и ладно…».

Толмач тут же принялся бойко переводить.

Ярослав вышел из тесной кибитки, потянулся, глядя на стаю голубей, сорвавшихся с крыши ратуши и кружащих над городом.

Вокруг театрального каравана собиралась толпа праздных гуляк, стрельцов, свободных от службы и, конечно же, детей. Среди русских людей цепкий взор засечника углядел высокую фигуру ангмарца.

— Здорово, служилый, — крикнул он и раскрыл объятия. — Так вас тоже в город поставили?

— Да нет, я тут с парой друзей провиант закупаю. Стоим в лагере Серебряного, аккурат возле ратного поля. А ты-то откуда свалился? Светлейший князь прогнал тебя, что ли?

Ярослав кивнул на расписной воз:

— Там наш кормилец, куклами балуется.

Ангмарец присмотрелся к фигуркам, шевелящимся на крыше, рассмеялся:

— Образчик средневековой культуры, ядрен батон! Вот Дрель порадуется. Схожу, позову ее.

— А я уже тут. — Из толпы появилась эльфийка, в сопровождении двух ратников Легиона, ведущих в поводу груженых тюками коней. — Прелесть какая, кукольный театр!.. Хочу! Есть у нас деньги на представление, злыдень?

— Маловато, — растеряв всяческий энтузиазм, буркнул назгул, потрогав тощий кошель на поясе. — Не до забав, вообще-то.

Дрель обижено надула губки.

— Да вы не кручиньтесь, — заметил Ярослав, исподволь любуясь эльфийской принцессой, одетой в длинное платье и пуховый платок, что весьма красило ее, по мнению засечника. — Если князь такой интерес проявил, не минует вас это фиглярство площадное.

— Слышь, Дрель, сам князь здесь! Может, конец нашим сухопутным мытарствам? — оживился ангмарец. — Обрыдла нам, брат Ярослав, эта странная война. Народ ропщет, хочет на корабли вернуться. В конце-то концов, мы судовая рать…

Ярослав поразмыслил, откровенничать ли с давними знакомцами, но не найдя в том худого, заметил:

— Князь намедни говорил про вас. Готовьтесь, скоро к себе призовет.

Они некоторое время болтали, вспоминая былую встречу и поход к Рингену, когда наконец появился Басманов.

— А ну расступись, немчура, — гаркнул Ярослав.

Толпа раздалась, пропуская воеводу. Ангмарец сорвал с головы шапку, с неудовольствием заметив, что делает это почти без внутреннего сопротивления. Дрель запахнулась в платок и отвесила поклон, также не оконфузившись, как бывало не раз.

— Не чаял вас до вечорки увидеть, — заметил Басманов. — Но то к лучшему, что сами подвернулись. В лагере стоите, или в городе?

— В лагере, княже.

— Слышал про ваши деяния. Не посрамили ни меня, ни Карстена Роде. За то вам честь и хвала. Никита Романович о вас хорошо говорил, сердечно.

Ангмарец придал себе максимально молодцеватый вид, хотя, похоже, не очень-то ему это удалось. Оглядев назгула с ног до головы, Басманов недовольно покачал головой, перевел взор на ратников, и тут тоже остался недоволен.

— Пообносились вы, исхудали…

— Так война же. Совсем недавно сеча отгремела. Вот прошлись по лавкам, кое-что прикупили, приведем себя в порядок.

Басманов переглянулся с Ярославом.

— Никита Романович жаловался на денежное довольствие, дескать, застряли телеги со златом где-то под Псковом. В этом тоже воровство и измена есть. Толкают обозные воеводы войско на разбой, а через то державу к позору на всю Европу.

Ангмарец тактично промолчал. Еще вчера он велел Шону наведаться в ближайший сдавшийся русским замок и реквизировать дюжину коней и еще всякую «мелочь».

— Раздай своим, — сказал Басманов, отстегивая с пояса кошель. — Только других воев не злите, деньгой не швыряйтесь направо-налево.

— Так, может, мы как все? — несмело спросил ангмарец, хотя глаза его вспыхнули.

— Вы — опричные люди, а не вотчинная рать, — отрезал князь и, подумав, добавил еще серебряное фигурное запястьице, цены немалой.

Ангмарец сказал своим, пряча награду:

— Теперь следите в оба, чтобы кошель не срезали. В большом городе должны быть специалисты соответствующие.

Басманов вновь повернулся к кибиткам.

— Разумею так, — сказал он. — Надо бы направить сей балаган на Москву, царя порадовать. Раз при европейских дворах они любы, придутся по сердцу и в первопрестольной. Ярослав, сей час отправляйся к Серебряному, возьми дюжину верхоконных с верным десятником. Втолкуй — если целехонькими не доставит в Кремль заморских гостей, не жить ему.

Засечник убыл, успев шепнуть ангмарцу: приглядывай, дескать, за князем. Назгул и сам понимал, сколь много значит для отряда персона опричного воеводы. По сути, без его покровительства давно уже пропал бы Легион. Про многочисленные покушения на опричника он слышал не раз, да и из истории кое-что помнил, и потому, отослав ратников с конями и тюками, сам остался возле благодетеля, бдительно обшаривая взглядом толпу и держа руку поблизости от кинжала.

Дрель тоже осталась. Она во все глаза смотрела на кукол, являя собой весьма комичную картину. Повернувшись к ангмарцу, она сказала:

— А ведь я когда-то в самодеятельности занималась, как раз куклами. Сама шила, сама ладила. Эх, ментальность не та у народа!

— А что тебе ментальность?

— Мы на жизнь мечами да стрелами столько в жизни не заработаем, сколько лупили бы с публики, создай вместо дружины бродячий театр. Вот люди наверняка золото лопатой гребут…

— А что тебе золото? В кабаках пропивать? Коней покупать? Жемчуга да каменья?

Дрель вздохнула.

— Ведь мы же постареем когда-то, перестанем носиться взад-вперед, где-нибудь осядем. Тогда и припомним, что капитал-то не нажили.

Басманов слишком часто общался с легионерами, чтобы обращать внимание на странные обороты их речи. Он продолжал рассматривать кукол, прикидывая возможную реакцию царя. «Курбский завзятый охотник, любит государя таскать на медведя, или утицу бить из лука. Там и делишки свои обговаривает, а не в палатах. В том его сила — поднаторел зверя бить, и слабину государеву хорошо изучил. Глядишь, из этого балаганчика большая польза образуется. Не пойдет Курбский на кукол смотреть, как пить дать не пойдет. А государь развлечения жалует, многое из того, что есть на Москве, ему опостылело…».

Мысли назгула лежали совершенно в другой плоскости.

Он вдруг решился, может быть, в первый раз, дать князю совет.

— Театр — это сила, — сказал он со значением. — Многое с его помощью свершить можно.

— Какая же это сила? — подивился Басманов. — Потеха одна. Сердце порадуется, изнуренное войной, на время кручина отхлынет, словно от хмельного кваса.

— И все же, не гневайся, по-всякому театр использовать можно.

— Говори, боярин, если дело удумал, — сказал опричник.

— Они скитаются по дорогам европейским, вхожи во все столицы и замки, многое видят, многое им с рук спускается. Купца, к примеру, всякий может обидеть, тот же стражник у ворот, получив мало мзды, или чванливый вельможа, которому вовремя не уступили дорогу. А если артист пожаловал выступать у короля, или герцога какого — что ему стражники, что ему рыцари, при таких покровителях…

Басманов быстро ухватил суть.

— Всякий раз поражаешь ты меня, человече, — признался он. — Ведь знаю, что умом востер, но все одно, дивлюсь.

Ангмарец стал развивать свою мысль:

— Нужны опричнине верные людишки, свободно по Европе катающиеся. Вместо того, чтобы изображать им латинских богомольцев, мелких служек да торговцев, стоило бы создать свой театрик. Деньги на свое прожитье артисты сами заработают, это уже немало для казны. А уж про всякие дворцовые делишки у соседей скорее узнают балаганные кукольники, чем иные прознатчики.

Басманов крякнул:

— Жаль, так и не сказал ты мне своего рода-племени. Ей-богу, дать бы тебе поместье, да в опричные верха ввести! А то, не ровен час, сложишь где голову…

— Постараюсь не сложить, — скромно потупился назгул. — А среди именитых бояр мне нечего делать. Из разного теста мы. Вот ты, княже, не чураешься с простым командиром отряда о столь деликатном деле разговаривать, Карстен Роде и Никита Романович тоже, таков и Репнин был… — Они оба перекрестились, рядом хлюпнула носом Дрель. — А представь себе — даю я совет Курбскому, или Толбузину тому же, это как?..

Басманов невесело улыбнулся:

— Нагайки не миновать, точно.

— Вот потому и останусь я лучше на своем шестке.

— Шесток вскоре поменять придется, — заметил походя князь. — Есть про вас думка одна. Стосковались по морю?

Дрель едва не взвизгнула и не захлопала в ладоши, вовремя спохватившись и укутавшись в платок.

— Если правду говорить, на суше не место нам. Да и судовой рати, верной царю, на Руси не так много. Новгородцы, поморы, да мы, с каперского флота датчанина.

— Тебе волю дай, — заметил князь, — так ты еще и поучать начнешь. Впрочем, дело говоришь — не ко времени нам разбрасываться морским людом.

Басманов помолчал. Тележины кукольников медленно двинулись по площади, окруженные всколыхнувшейся толпой, и встали напротив ратуши. Артисты выбрались из своих походных жилищ и принялись деловито раскладывать большой шатер, для которого у них было все заранее заготовлено.

— А с театром — мысль верная. Надобно мне поговорить с этим заморским гусем. Толмач! Где толмач?

Появился краснолицый немец, метнулся к строящемуся шатру. Вскоре явился и руководитель труппы.

— Спроси его, — велел князь, — что надобно, чтобы и на Руси подобный балаган завести, да по Ев-ропам разъезжать?

Некоторое время маэстро оторопело слушал. Потом, не стесняясь присутствия грозного московитского вельможи, принялся хохотать. Басманов кусал губы и терпеливо ждал, пока артист успокоится. Немец, выглядевший явно перепуганным, принялся переводить:

— Говорит он, что никак варварам… э… народам, до которых не дошел гений великого Ариосто, не освоить древнего площадного искусства. Нужно знание грамоты, люди, что смогут уразуметь и запомнить десятки стихов.

— Ариосто — это такой рифмоплет западный, — пояснил ангмарец.

Басманов на его комментарий только бровью дернул.

— Что еще этот наглый человек говорит, толмач?

— Если и найдутся те, кто выучит поэмы, вряд ли кто сможет изготовить подобных кукол. Сей человек утверждает, что на его родине секрет создания кукол держится в величайшей тайне. Ни за какие деньги не купить мастера, что возьмется сделать кукол для тех, кто не принадлежит к цеху бродячих комедиантов.

— Так уж и ни за какие деньги? — Басманов уставился прямо в глаза комедианту. — Не слыхали они на Западе о щедрости русской?

— Слыхать слыхали, да только знают, что согласившийся создать кукол на сторону будет исключен из артели, а то и умрет лютой смертью. Гильдия актеров не поскупится на наемных убийц или колдуна. Так что не найдется желающего.

Похоже, князя задело за живое.

— Он что же, напрашивается, чтобы я кукол у него отобрал?

Комедиант выслушал угрозу с понравившимся ангмарцу стоическим спокойствием. Видно, привык он к выкрутасам власть предержащих особ.

— Без умелых рук, — бормотал толмач, косясь на разгневанного вельможу, — куклы сии — куча хлама.

— Так я вместе с артистами кукол забрать могу, со всей их колесной чепухой расписной.

«А зачем забирать? Можно ведь оплатить гастроли…» — хотел сказать назгул, но сдержался, чуя, что Басманов может на нем сорваться.

Та же мысль, видимо, пришла на ум и опричнику.

— Хорошо, — сказал он. — Нужно знание какого-то Ариосто и его латинских виршей, куклы и умелые руки. Еще что?

Артист, по тону уловив, о чем речь, принялся жестикулировать и говорить, приплясывая от возбуждения.

— Балаганщик глаголет — ни за что не согласится гильдия на иностранный, не сицилийский театр. Будут чинить великие препятствия, ославят на весь белый свет.

— А отпускную возьмут? — поинтересовался назгул.

Толмач, уловив одобрение во взгляде князя, перевел вопрос. Артист на миг замолчал и перестал дергаться. Потом вновь затараторил.

— Говорит, что весьма много злата надо доставить в Геную, где сейчас верхушка гильдии проживает.

— Значит, за взятку примут в артистическое сообщество, — удовлетворенно кивнул назгул. — Артисты во все времена продажные, как отважные. Ничего не меняется.

— О чем это ты? — подозрительно покосился на него Басманов.

Спохватившись, ангмарец прикусил язык и отошел к Дрели. Там они принялись жарко шептаться.

Князь взял комедианта за бутафорскую пуговицу на дублете, притянул к себе и сказал, глядя сквозь него:

— Сейчас же иди в лагерь русских, в шатер князя Басманова, и жди. Надобно мне подробнее тебя расспросить. Не бывает такого, чтобы Руси что-то надобно было, и руки коротки оказались.

В это время появился Ярослав, и ангмарец решил, что вахта по охране князя подошла к концу.

— Отпустишь ли меня к отряду, княже, или прикажешь при себе состоять? — спросил он.

— Ступай к своим воинам, но будь в моем шатре к вечерней трапезе. С этим балаганом нужно что-то решать.

И Басманов удалился вместе с засечником, недовольно поглядывая на растущий на глазах шатер комедиантов.

Толмач принялся что-то втолковывать кукольнику, указывая на широкую спину опричного воеводы. Тот разразился в ответ бурным потоком непереводимых итальянских идиом, закончив их во все времена известным жестом — рубанув себя по бицепсу сложенной руки ребром ладони.

Дрель, давясь от смеха, поспешила врезаться в толпу. За ней поспешил и назгул, размышляя, не на беду ли он завел разговор с грозным князем.

Глава 17. Балаганные разговорчики.

Шатер князя, разбитый по приказу Никиты Романовича, ярко выделялся на фоне простых стрелецких палаток и крытых возов. У входа валялись гербовые рыцарские значки, собранные по всему тирзенскому ратному полю, так же, как и перед шатром Серебряного. Только стан Басманова не украшала геральдика: опричный воевода не любил сообщать целому свету о своем местопребывании.

Ангмарец не без удовольствия потоптался по вышитым серебряными и золотыми нитями грифонам и драконам, кивнул знакомым ратникам на входе и вошел. Толмач был тут как тут, равно как и экспансивный комедиант. Сам воевода восседал на лебяжьих подушках, в просторном татарском халате, прихваченном золоченым кушаком. Таким его назгул никогда не видел, отметив про себя, что богатырскую стать опричнику придавал отнюдь не контур доспехов. «Видно, — подумал ангмарец, — физкультурой баловался с детства, или от природы такой ладный…».

Прямо перед князем лежали несколько кукол, принесенные из театрального шатра. Басманов с нескрываемым интересом шевелил рычажками и приводными веревочками, хмурясь и что-то бормоча себе под нос.

— Хитро, — сказал он, поднимая глаза на вошедшего. — А я думал, что сложнее органной пищали или механического соловья крымского хана ничего и не бывает в целом белом свете.

Ангмарец присмотрелся. Ничего особенного, решил он, простые рычажки, правда, весьма изящно и тонко сделанные.

Это — в смысле управления фигуркой. А вот что касается доспехов и костюма… Да, образцовским куклам до этих далеко, заключил назгул.

В шатер вошел косящий на один глаз мужчина в солидном возрасте, в синем стрелецком кафтане. Тут же сорвал с головы лисью шапку и приноровился мести пол седыми кудрями.

— Оставь это, мил человек, — безразлично повел рукой Басманов, не отводя взора от распростертого «орландо». — Никита Романович говорил, ты всякую германскую машину разобрать можешь, и две новые собрать.

— Так мы, того-этого, княже, в пищальных замках разбираемся, воротах да всяком таком…

Мастер пушечного наряда бормотал, а сам буквально пожирал куклы горящими глазами. Видно было невооруженным взглядом, что страстно жаждет он их тут же разодрать, как тот Чикатило, посмотреть, что внутри, а может — даже подковать напоследок.

— Глянь пока, служивый, потом слово молвишь — осилит ли кто такое у нас, али закордонники нас обошли в умении?

Мастер под протестующие крики комедианта схватил «орландо», словно паук муху, и выволок из палатки. Толмач урезонивал причитающего сицилийца.

— Не знаю, — протянул Басманов, весело поглядывая на комедианта, — как эти бесовские фигуры шевелятся, и может ли кто уразуметь сие. Но что касаемо доспеха на истукане и платьицев — в моем поместье пара кузнецов да три девки за ночь подобное осилят.

— Дозволь слово молвить, — подал голос назгул и по кивку начал: — Про Ариосто и его вирши закордонник правду говорит. Вряд ли кто из простых людишек сможет все прочесть и запомнить.

Он особо выделил слово «простых».

— А кто сможет? — прищурился опричник.

— Есть у меня такие в отряде, кто совладал бы. Да мало того, перевел бы кое-что и на нормальный язык с басурманского.

— Так это целому монастырскому подворью не по силам, — покачал головой Басманов.

Ангмарец упрямо продолжал:

— Монахи долго переводить будут, мои скорее управятся.

— Это уже дело, — заметил Басманов. — Государь по-германски разумеет, балаганщики тоже. На первый раз сгодится. Но если по сердцу придется ему представление, то надо по-нашенски. Отрядишь нужных людей… Что нос воротишь? Не обидят их, князь ручается, мало тебе? Не к зверю в логово отпускаешь, чай!

— Лучше бы, княже, мы бы перевели, на папире записали, и заслали бы в Москву. А там комедиантов живо научат по-русски представление давать.

Басманов хотел было осерчать, но только вздохнул.

— После обговорим. Дальше что скажешь?

— Надобно для этого найти книжицу этого самого Ариосто. Иначе придется со слов записывать латиницей… Возни много.

Спросили у комедианта, где взять творение средневекового рифмоплета. Тот удивился, пожал плечами. По его словам выходило, что он от своего отца и деда выучился наизусть декламировать множество стихов, а само произведение никогда не видел и не интересовался им.

— Ничего, — сказал на то Басманов. — Велим купцу новгородскому Баженову достать. Он у черта ступу купить может, если расстарается. Он как раз поставками для воинства занят. На днях, Никита Романович говорил, сам пожалует.

Ангмарец стал пересказывать замыслы Дрели, загоревшейся идеей собственного театрика:

— Они в своей заморской артели действительно годами учатся куклами управлять. Но и мои людишки кое в чем собаку съели. Смогут очень быстро научиться управлять куклами, надо только пару раз глянуть, как закордонники орудуют.

— Этот вот нахал, — указал подбородком на комедианта Басманов, — хотел воспротивиться. Говорит, шельмец, что в святая святых его богадельни нечего чужакам соваться. Но я его урезонил. Кому надо — посмотрят на их бесовское искусство.

Опричник внимательно посмотрел на ангмарца.

— А может, твои волшебные люди еще и кукол изготовить смогут?

— Простеньких смогут, — сказал назгул. — Но не чета этим, конечно. Тут настоящие золотые руки нужны.

Басманов рассмеялся.

— Если бы сказал, что сей час изготовишь фигуры колдовские, ей-богу поддел бы тебя на дыбу. Уж больно много для простых христиан смыслят твои воины.

«Это что, дружеская шутка? — спросил у себя назгул. — Или он всерьез? Может — плюнуть на всю эту затею? Но нет, уже поздно. Да и Дрель скулит, хочет какого-то настоящего дела для себя, устала по кораблям да бивуакам мотаться…».

— Выходит по твоим словам, — сказал опричник, — что нужно только книжицу достать, мастеровых да кузнецов изыскать, и можно свой собственный балаганчик запускать во вражьи земли?

— Нужно заплатить отпускную артели в Генуе, — стал перечислять назгул, — посмотреть несколько раз на работу залетных артистов. Ну — и время надобно на перевод, изготовление кукол и обучение.

— Завтра закордонники дают спектакль, хотелось бы посмотреть после них на умение твоих людишек.

Ангмарец вздохнул, недобрым словом помянув Дрель.

— Так не готов никто еще…

— Это ничего! — Басманов категорично рубанул воздух кулаком. — Тряпичных кукол сделаете, наплетете чего, да хоть сказку какую.

«Хозяин барин, — сделал неизбежное умозаключение ангмарец и завершил его еще более плоским шахматным афоризмом: — Тронул — ходи».

— Ну, что там этот обозный умелец?

Словно услышав голос опричника, вернулся мастер, передал «тело» куклы хозяину. Тот недоверчиво принялся осматривать свою собственность, едва ли не обнюхивать, недовольно ворча.

— Что скажешь, служивый? Тот развел руками:

— Воистину — хитры латиняне! Тонко сделано, с умом и сноровкой.

— Хватит чужое хвалить, о себе скажи. Возьмешься сделать подобное?

— Если бы мне струмент найти нужный, да помозговать пару деньков… Только, княже, будет ли шевелиться эта натура? Доспех скуем, словно настоящую бронь. Палочки да веревочки я привяжу к нужным местам, а дальше…

— На то иные есть людишки, — Басманов выглядел довольным, победно поглядывал на итальянца, охающего и причитающего над «орландо». — Сейчас же берись струмент разыскивать, остальные дела побоку. Я сам о тебе обозному воеводе слово молвлю. Кто у вас там?

— Малюта Скуратов-Бельский.

Басманов рассмеялся:

— Как же я запамятовал? И сюда опричные верные люди пришли. Так что не бойся никого, займись куклами, да побыстрее.

Ангмарец повернулся к мастеру.

— Здесь в городе есть отличная кузнечная артель. У них любой тонкий инструмент купить можно.

Мастеровой замялся, но Басманов уже кликнул Ярослава:

— Приставь людей к сему человеку, да злата ему отсыпь, сколько надо. В лагере тебе удобно ли работать?

— Лучше бы потише место, — честно сказал мастер. — В городе.

— Хоть в ратуше. Где найдешь подходящие палаты, туда и садись дело делать. А воспротивится кто — вот к нему обратись, к Ярославу. Он мигом хамов на место поставит моим именем.

Мастеровой оторопело принял из рук Ярослава звякнувший мешочек, сильнее обычного кося глазом, промямлил:

— Без счета деньгу даешь, княже?

— И ты счета не веди. Закончатся, или иная нужда какая — опять же, к Ярославу. Помни, нужное для государя свершаешь.

Мастер удалился, испросив соизволения.

— Надо бы ему одну из кукол дать для примера, — заметил ангмарец вслух. — Только, сдается, пришлось бы тогда итальяшку в железа заковывать.

— По памяти изобразит, — отмахнулся Басманов. — Для первого раза сойдут и неказистые. А потом видно будет.

Отпустил он вскоре балаганщика и толмача. Назгул ждал продолжения, но Басманов пригласил его трапезничать.

— Если все ладно пройдет, — спросил он погодя, — людей для нашего балагана дашь?

— Уже есть такие, кто просится, кому ратная служба в тягость.

— Поди — девицы ваши?

— Они, княже. Хотят свет повидать.

— Странное для девиц желание, духовник бы не одобрил. Да и есть ли он, духовник-то?

— Как не быть, — соврал ангмарец, чувствуя, что уши его начинают пламенеть. — Только на войне как-то далеко оказался.

— Ну-ну, — покачал головой Басманов. — Кому другому я бы такого окаянства и паскудства не спустил. Но вы — странная дружина.

— Но и верная, княже, разве нет?

Басманов помолчал.

— Настанет час, боярин, — сказал он со значением, — когда ты сядешь рядком, и расскажешь мне кое-что…

— Может, и настанет, княже.

Они некоторое время смотрели друг другу в глаза, потом опричник поднялся с подушек и потянулся, хрустнув суставами.

— Поздно уже, завтра дел невпроворот.

— А что насчет особого дела для Легиона?

— Не тот час для беседы ты выбрал, боярин. Разберемся с балаганом и иными делами, потом и о прочем поговорим.

Вернувшись к своим, ангмарец напустился на Дрель:

— Князь на меня волком смотрит, как в первый раз смотрел. И далась тебе эта затея?!

— Меня задрала ваша война, да и девчонок тоже. Нужно, раз уж мы тут очутились, посмотреть на Европу. Рим, Париж, Берлин… Да и дело для опричнины нужное, разве нет? То-то Басманов за него ухватился, как клещ. А Легиону необходимо постоянно доказывать свою нужность, особенность. Иначе сгинем все.

— А не боишься в Европе сгинуть? Чуму подхватить, или в застенки попасть? Здесь ты в самом сердце русской армии находишься, под защитой тысяч мечей. А в жалкой кибитке с несколькими спутниками — цена тебе по нынешнему веку копейке равняться будет.

— Посреди воинства! — фыркнула Дрель. — Это вы сейчас такие молодцы. Школьную историю забыл? Что здесь начнется через весьма короткий промежуток времени? Вольно вам Орден трепать, а как навалятся со всех сторон поляки, литовцы да шведы…

Ангмарец приложил палец к губам:

— Ты что, коза эльфийская, совсем мозгов лишилась? Нам ведь о таком знать не положено, договаривались же…

— Решили уже, закрутилась машина опричная, — примирительно сказал Шон. — Так что зря воздух сотрясать?

Ангмарец напустился на него с жаром:

— Что-то ты, ирландец, частенько эльфам поддакивать начал.

Шон посмотрел на назгула взором доброго и заботливого санитара из сумасшедшего дома. Командир Легиона словно в стену врезался, замолк и присмирел. Ирландец помолчал для значительности и сказал тихо:

— Девчонок наших, и правда, надо пристроить куда-нибудь. То ли замуж выдать, то ли в театр определить…

— А сами мы не можем свою судьбу решать? — возмутилась Майка. — Нашлись опекуны!

— Точно, — тряхнула челкой Тора. — Клуб клубом, дружина дружиной…

— Цыц, — шикнул на них Шон и вновь обратился к назгулу: — На кораблях им не место. И не только потому, что баба на корабле суть нонсенс. Не ровен час потопят «Федора Крюгера», или еще какая беда приключится… В походы с собой таскать — рисковать зазря.

— Есть еще место дислокации наших в пустоши, у реки Ижоры, в вотчине Зализы, — напомнил ан-гмарец.

— А вот туда ты нас силком не заманишь, — решительно возразила Дрель. — Я с ними еще с Питера не в ладах. У них там батюшка, свой устав, свои порядки.

— Тогда точно — негде вас оставлять без риска. А что, Майя, Тора, верно замуж не хотите?

Девушки переглянулись.

— Эту глупость мы всегда успеем сделать. Все-таки боязно от своих отделяться, — сказала старшая лучница. — А с Легионом наши избранники вряд ли уживутся. Одно дело вместе в поход пойти, другое дело — судьбу разделить нашу странную.

— Вы втроем в театр намылились? — поинтересовался ангмарец у отрядных девиц.

— Ну уж нет, — Майя для убедительности покачала пальцем перед самым носом назгула. — Я в детстве в куклы наигралась. Была лучницей, ей и останусь.

— А я думаю, — грустно выдавила Тора. — Война меня пугает, все же не бабье это дело. А оставлять нас и впрямь негде, тут Шон прав на все сто. С другой стороны — какая-то Европа вшивая, гастроли, в отрыве от коллектива…

Дрель победоносно оглядела мужчин и своих товарок:

— У меня другие кандидаты есть. Мужского пола.

— Это кого же ты сманила? — недобро поинтересовался назгул. — У нас и без кукол весь народ наперечет.

— Ты-то помолчи, мордорские злыдни ничего в высоком искусстве не понимают. Это Шонова проблема.

Руководитель маленькой «ирландской» тусовки опешил.

— И кто же решил меч на куколку сменить?

— Кормак, не ожидал? Он, между прочим, в театральном училище год с хвостом оттрубил.

Шон схватился за голову.

— А почему я об этом последним узнаю?

— Отчего же последним? Вторым, после меня.

— Пойду к нему, попробую наставить на путь истинный, — поднялся ирландец.

— Попробуй, — пожала плечами Дрель. — Только не очень усердствуй, а то наставите друг другу синяков…

— Ну дела! — Ангмарец посмотрел на эльфийку с явной неприязнью. — Да ты просто диверсию проводишь против Легиона. Акт форменного вредительства налицо.

Эльфийка показала ему язык, встала, и обняла за плечи Майю и Тору.

— Пойдемте, девочки, пусть эта нежить грызет ногти и взывает к Тьме за помощью.

Глава 18. Балаганчик.

Утром на ярмарочной площади Тирзена приезжие актеры разыграли сцену из Ариосто. Зрители по большей части вынуждены были стоять, скамеек да лавок на всех не хватило, на них расположились русские воинские начальники, да немцы из ратуши. Детвора облепила крыши домов, обыватели ливонские и стрельцы толпились за сидящими.

Куклы оказались великолепными. Весьма правдоподобно дрались, гремя мечами и копьями по щитам и доспехам, кричали, плакали и смеялись, танцевали и целовались. Вот только русскоязычная публика оказалась несколько разочарована — представление шло на немецком, следить за хитросплетениями незамысловатого сюжета оказалось непросто.

Басманов, восседавший между Серебряным и городским воротилой, слушал внимательно, ибо владел местной речью. Никита Романович же откровенно скучал, поминутно принимался обшаривать взглядом стены и крыши домов, словно прикидывал, где следует расположить пищальников и лучников. Словом, страшно далек оказался воевода от изящного искусства, даром что говорил на германском наречии не хуже опричника, поднаторев во время бесконечных переговоров и затяжных посольств ко двору магистра.

Неистовый Орландо наконец пал, пронзенный множеством мавританских мечей, успев прочитать пару-тройку латинских молитв и сломать легендарный меч Дюрандаль о камень…

Дебелые германские матроны протирали влажные глаза, мужья их обсуждали, где именно стоит выпить пива во славу великого паладина истинной веры, дети суетились под импровизированной сценой, подбирая открепившиеся мечи и иной осыпавшийся реквизит.

Басманов поднялся, поискал глазами ангмарца.

— Сможем и мы такое?

— Да ничего особенного, — сказал назгул. — Если надо — сможем.

— Желаю посмотреть на ваш балаган. Кукол успеете к вечеру пошить?

По наущению Дрели, ангмарец сказал:

— С куклами возни много, мы можем показать представление из живых натур, одетых на манер балаганных истуканов.

— Это как же?

— А к закату увидишь, княже.

Басманов приподнял одну бровь:

— Приглашу я и закордонных, так что не ударь в грязь лицом.

«А вот это уже лишнее, — вздохнул про себя назгул. — Одно дело ублажить непритязательный вкус воеводы, совсем другое дело — критика профессионалов». Задуманный Дрелью фарс легко мог вылиться в форменный скандал… Но делать нечего, пришлось солидно кивнуть и раскланяться.

Вернувшись на стоянку легиона, ангмарец застал эльфийку за попыткой закрепить на голове огромный сиреневый бант, сделанный из шелкового плаща какого-то незадачливого крестоносца.

— Это уже слишком, — попытался робко возразить командир отряда, но девицы его и слушать не стали.

— Много ты понимаешь, помоги лучше Кормаку морду мукой припудрить.

— У Басманова с юмором туго, — напомнил назгул. — Ведь как пить дать велит нас плетьми сечь!

— Небось не велит. Иди уже к ирландцу, или перестань путаться под ногами.

* * *

Перед шатром Басманова, под хмурым взором Ярослава, они обозначили сценическую площадку с помощью пары бочонков и сломанной скамьи, установили палатку для новоявленных артистов.

Вскоре появился князь в сопровождении сицилийца и Серебряного. Никита Романович оглядел новшества, сослался на срочные ратные дела и быстро удалился.

— Хороший мужик, — прокомментировала его ретираду Дрель, — но полный солдафон. Опричник, похоже, натура более утонченная.

— Готовы твои, или как? — поинтересовался Басманов.

— Уже все, княже, сейчас начнут. Появились последние участники действа — отрядные гоблины, волоча с собой блокфлейты, невесть как дожившие до сего дня, а так же трофейный бубен и барабан. Грянула музыка, вернее некий шум, сделавший бы честь группе «Коррозия металла».

Басманов поморщился, откровенно развлекающийся сицилиец засмеялся и задрыгал тонкими руками.

Провальное вступление, за которое ангмарец готов был истребить всех орков и гоблинов, вселенной, наконец закончилось, сменившись на лирическое пение флейты. Девушка Тора превзошла саму себя, с душой исполнив хрестоматийную мелодию «Биттлз» под названием «Yesterday».

На «сцену» вышел Черный Хоббит, и ангмарец едва ли не в голос застонал. Дрель до последнего мгновения держала его подальше от приготовлений к выступлению. Хотя командир Легиона и знал общую идею, он все равно оказался потрясен до глубины души.

— Ссылка в солекопные тоннели к Строгановым — как минимум, — забормотал назгул. — А предварительно — прижигание ступней каленым железом и бичевание…

Плечистый детинушка был одет в длиннополую белую рубаху с несуразно длинными рукавами. На эту вкривь и вкось сшитую штуку, напоминавшую гротескный погребальный саван, заботливые женские руки нашили ярко-зеленую бабочку и ядовито-желтые пуговицы величиной со щитовой умбон каждая. На бритой голове Хоббита красовался высокий колпак, белая от муки морда с помощью угля превратилась в скорбную физиономию Пьеро.

Хоббит воздел руки, качнув свисающими до земли рукавами, и провозгласил жалостливо:

Пропала, исчезла невеста моя,
Мальвина сбежала в чужие края.

Один из гоблинов едва не подавился флейтой, второй отвернулся и стал издавать захлебывающиеся горловые звуки, похожие на рыдание.

Следом за модернистским Пьеро, пред очи светлого князя выскочил Артемон. Роль верного и отважного пса исполнял ирландец Кормак. Окрашенные дегтем пучки пакли, изображающие хвост и гриву пуделя особенно удались главному режиссеру.

Когда известный мастер меча издал приглушенное рычание и поклялся извести всех недругов Пьеро и спасти кукол от порабощения злым Карабасом, ангмарец прошептал, уставившись в облачное небо:

— Бичеванием дело не ограничится. Вырывание ноздрей, колесование и развеяние праха посредством стрельбы из пушки…

Басманов обернулся к нему и недовольно проворчал:

— Боярин, коли неохота слушать, поди к Ярославу со стрельцами. Они за шатром в кости играют, беса тешат.

Назгул вытер холодный пот со лба и шатающейся походкой направился в указанное место. Ярослав без слов протянул ему кожаный стакан и костяные кубики.

— Княже развлекается, — буркнул назгул.

— Это хорошо, — огладил бороду засечник. — А то совсем зачах в трудах своих. Ведь ни соколов ловчих нету, ни псов, да и на медведя с рогатиной тут не сходишь. Нет медведя в Ливонии, всего немчура повыбила…

Назгул попытался погрузиться в игру, но всякий раз вздрагивал всем телом, когда до него долетали особенно удачные или пронзительные реплики Буратино, Артемона или Пьеро.

— Со света сживу, — бормотал сквозь плотно сжатые губы назгул, проигрывая кон за коном. — Перед строем из катапульты расстреляю! Станиславские, Немировичи-Данченко, Шекспиры блин…

— Ты не волнуйся так, боярин, — попытался урезонить его Ярослав. — Коли князь до сих пор не осерчал и не погнал твоих, стало быть — по сердцу пришлось. Небось, не хуже басурманского балагана.

— Изобретательнее, это уж точно, — проворчал назгул, наконец-то выкинув пятерку и шестерку. — Да и с фантазией у наших лучше.

— Опять срамные латинские слова говоришь, — укорил его засечник. — Хоть бы рот после них студеной водицей полоскал… Ведь накличешь демонов адских!

Ангмарец замолчал.

Вскоре представление закончилось. Несмелой походкой назгул направился ко входу в шатер. Басманов встретил его приветливо.

— Вот если так же — да с куклами…

— Будут куклы, будут и спектакли, — пробормотал назгул. — Мастер вестей не подавал?

— Да рановато еще, это же не коня подковать, и не гвоздь смастерить.

Сицилиец вертелся вокруг Дрели, что-то говоря и суматошно размахивая руками.

— Закордоннику понравилось, не стал лаять наш балаган, — заметил Басманов самодовольно, словно сам только что выступал. — Знай наших!

Ангмарец подошел к Дрели. Та уставила на него палец:

— Ничего не говори, ладно. Князь доволен, итальянец даже к себе зовет. Оценил, между прочим.

Назгул медленно достал кинжал и один за другим срезал с головы эльфийки синие банты, потоптался по ним, плюнул и направился прочь от сцены. Через десяток шагов обернулся и крикнул:

— Этот номер может пройти здесь, но не в Европе. Там Буратиной или Оптимистической Трагедией не отделаешься. Придется Ариосто зубрить. Да и спрос есть только на кукол.

— Да мы же так, для затравки… Спонсора ублажить…

Назгул высказал в пространство несколько длинных сложносоставных и насквозь непечатных предложений, погрозил кулаком довольному Хоббиту и едва ли не бегом двинулся к своей палатке.

Глава 19. Учения под Тирзеном.

На следующий день Басманов куда-то исчез из лагеря Серебряного вместе с Ярославом и несколькими засечниками. Ангмарец велел Шону провести очередной тренировочный день, а сам направился гулять по германскому городу, без всякой цели заходя в лавки и харчевни.

Ирландец в тот день лютовал. Одев дружинников в полный доспех, до седьмого пота гонял вокруг лагеря. Потом разделил по парам, выдал палки вместо мечей и топоров, сам встал напротив Кормака.

— Три поединка по две минуты, — провозгласил он, хищно глядя на своего супротивника. — Потом передых и еще два раза. Майка отсчитывает время. Банзай!

С древним самурайским кличем он кинулся на своего бывшего уже подчиненного, осыпая того градом ударов. Кормак пытался прикрываться щитом, парировал и вертелся юлой. Но все равно несколько ударов пришлось по ноге, а один по маковке островерхого шлема,

— Ты, что, Шон, совсем озверел?! — спросил он. — Так же и покалечить недолго.

— Это тебе не в куклы играть, слюнтяй, — прохрипел заместитель командира Легиона. — А я тебя, дезертира, за мужика считал.

— Ну, это уже слишком! — Кормак закусил ус и перестал отступать. — Ты сам напросился.

Шон усмехнулся, сделал обманный финт и ребром тяжелого круглого щита ткнул Кормака в грудину. Кованый нагрудник застонал, но сам будущий герой подмостков не издал ни звука, ответив обидчику двумя слитными ударами. Пришла очередь самого задиры пошатнуться и попятиться, поправляя сбитый на бок шлем.

— И зачем тебе эльфийский балаган на колесах?

— Хватить уже душегубством заниматься, — прохрипел Кормак, наседая. — Сам же знаешь, нет в этой войне победы. Придет Баторий, и всем иллюзорным победам каюк.

— Не факт, что это не какая-нибудь альтернативная история. Мелких несообразностей хватает. Так что нечего труса праздновать!

Бой в доспехах — вещь тяжелая… Остатки дыхалки ушли у Шона на эту фразу. На резвый отскок уже не хватило. Дубина Кормака, смяв защиту, ударила в правый наплечник. Рука командира ирландцев повисла плетью.

Как раз в этот миг Майка провозгласила:

— Брек! Фу, заканчивайте, отдых!

Тяжело дыша и вытирая пот со лба, Шон оглянулся. К тренировочной площадке на самом краю огромного лагеря незаметно подошел Никита Романович в сопровождении нескольких незнакомых бояр.

— Зло бьетесь, — заметил Серебряный. — Так лютовать с неприятелем должно.

Шон ничего не сказал, подергивая ушибленным плечом.

— Конец перекура, — сказала Майка. — Наизготовку! Погнали.

Кормак остался стоять, опустив щит.

— Чего не нападаешь? — срывающимся голосом спросил Шон. — Кишка тонка?

— Охолони, приятель, твое плечо осмотреть надо. Ты Легиону нужен в целости и сохранности, а не в виде отбивной.

Помощник ангмарца резко кинул тело вперед, отвел щитом взметнувшуюся было на защиту палку Кормака и ударил того коленом под дых. Нога заныла от соприкосновения с доспехом, но противника буквально согнуло пополам. Отточенным движением Шон развернул щит и прижал поверженного к земле, для верности поджав коленями, а рука сама потянулась к засапожнику.

Прямо над плечом раздался ледяной голос Майи:

— Ну и что? Глотку станешь резать?

Бешеный блеск в глазах победителя угас, нож так и остался за голенищем. Кормак, раздраженно откинув щит, поднялся.

— Ну что, отвел душу, командир?

Шон огляделся. Только две пары продолжали мутузить друг дружку, остальные стояли и смотрели на него. Хрипло откашлявшись, он сказал громко:

— Кончай поединки! Стену ставь!

Непозволительно медленно для реального боя Легион сбил стену щитов. Шон занял свое место в сердцевине строя, посмотрел через раненое плечо на второй ряд, вооруженный топорами на длинных древках.

— Шаг!

Строй колыхнулся и двинулся вперед.

— Шаг! Шаг! Удар!

Слитно опустились секиры, разя головы невидимых врагов.

— Шаг! Шаг! Не опускать щиты, щучьи дети! Удар!

Таким макаром, вытесняя несуществующего противника, они продвинулись метров на двадцать. Поминутно звучала команда «удар». Сверху падали секиры, в щели между щитами били в пустоту копья.

— Клин!

Центральная часть строя рванулась вперед, фланги поджались.

— В навал!

Низко припав к земле и накинув щиты на шлемы, клин метнулся вперед, раскалывая строй «вероятного противника».

— Разомкнись! Мечники — в прорыв!

Налево и направо разошлись щитоносцы, в открывшуюся брешь впрыгнули трое мечников, со свистом взрезая клинками воздух.

— Мечники — назад! Сомкнуться!

Вновь лязгнули, соприкасаясь, края круглых щитов, взметнулись готовые к удару топоры, покачнулись копейные жала, выискивая цели.

— Десять шагов назад — марш!

Строй покатился назад.

Шон аккуратно упал лицом вперед, не забыв подставить руки и отшвырнув щит. Тут же из строя выскочили двое, подхватили его и втащили в подвижную крепость.

Майя, пристально следившая за происходящим, успела вскинуть лук и послать стрелу без наконечника, но та бессильно звякнула об умбон.

Кормак, выполнявший в экстренных случаях роль «водителя стены» смолчал. Вместо него послышался рык Чернрго Хоббита:

— Еще пять шагов назад! Левому флангу завернуться!

Теперь Легион стоял буквой «г», как бы прикрываясь от атаки слева.

— Первый ряд — на колено, шлемы долой, отдых.

Придирчиво отследив выполнение своих команд, Хоббит повернулся к изображающему раненого Шону:

— Хорош, наверное? Притомился народ.

— Отставить разговорчики. Расслабились, понимаешь. Доспехи долой, и еще три круга вокруг лагеря. Я сказал — доспехи, а не шлемы и щиты.

Послышался ропот, но никто на месте не остался. Тяжело бухая сапогами, Легион, вытянувшись в цепочку, двинулся вкруг бивуака.

— Давненько мы так не развлекались, — проворчала Майя, выискивая в колчане стрелу без наконечника.

— Почитай, с самого начала войны, — в тон ей ответила Тора.

Когда появились бегущие первыми Шон и Хоббит, они обе одновременно спустили тетиву. Ирландец на бегу уклонился, Хоббит просто отбил летящий снаряд щитом.

Следующим повезло меньше. Один получил стрелу в живот, второму выбило из рук палку. Остальные пробежали нормально, только плетущийся последним гоблин схлопотал стрелу в ногу.

— Больше учебных нет, — заметила Тора.

— Зато древки от сулиц остались, мы еще наконечники не насадили.

Майя притащила целый пучок ясеневых дротиков.

— Не хватает только локоть повредить, — проворчала Тора, примериваясь к броску.

— А ты особо не усердствуй, — посоветовала Майя, выцеливая Шона.

Сулица — это не стрела. Ее в полете видно. Метательные снаряды отбили все, даже замыкающий.

— Стену ставь, — прохрипел ирландец срывающимся голосом, когда третий круг остался позади.

Теперешний строй выглядел жалким подобием первого. Шон прошелся вдоль него, неожиданно пнул один из щитов.

В строю образовалась брешь, когда жертва разбушевавшегося ирландца отступила на полшага, восстанавливая равновесие.

— Будь у Майи стрела, — заметил командующий легионными учениями, — товарищ с топором из второго ряда был бы уже мертв. Тройка, господа хорошие. Твердая, правда, учитывая долгий перерыв в тренировках.

— И обилие практики за последнее время, — добавил кто-то в строю.

— Поговорите мне… Разойдись, щучьи дети!

Словно побитые собаки, легионеры стали расползаться по шатрам, на ходу подбирая разбросанную амуницию.

— Может, не стоит так сразу и так круто? — спросила Тора. — Ведь не на печи мы лежали все это время. Потихонечку, помаленечку…

— Если бабы начнут тренировками заведовать, мы скоро превратимся в инвалидную команду, или вовсе поляжем где-нибудь, — огрызнулся Шон.

Тора примирительно подняла руки и отошла к Майе.

— Совсем озверел Черный Абдулла, ни своих, ни чужих не жалеет.

— Это он из-за Кормака. Наплюй. Давай лучше сулицы подберем.

Наклонившись за очередным древком, улетевшим в кусты, Тора обнаружила перед собой сапоги Шона. Ирландец выглядел смущенным.

— Ты меня прости, сестренка. Сорвался.

— Забей, Ирландия. Я зла не помню.

— Спасибо, — Шон вдруг обнял ее и тут же резко отошел на два шага. — Так держать — хвост трубой, уши враскоряку!

— Дался тебе этот унтер-офицерский тон, — покачала головой лучница. — Ты совсем другой был до того, как мы тут очутились.

— Давай лучше не станем вспоминать, какими мы были… там…

Шон повернулся и шаркающей походкой удалился. Майя и Тора переглянулись со значением.

— Не знаю, пора ли нам замуж, — сказала старшая. — Но вот кое-кому-точно нужна баба, а не то совсем башню сорвет…

Серебряный подошел к ирландцу:

— Много я слышал про ваши забавы, но вижу в первый раз. Люто! Справно!

— Спасибо, княже, на добром слове. Только все одно — потери у нас случаются. А восполнять нечем.

— Так сами виноваты. Берите из любого полка людей, учите на свой манер.

Шон замотал головой.

— Со стороны мы не станем брать.

— Я же и говорю — сами себе враги. Хотя дружина — на загляденье. Вас на коней высадить — цены бы не было.

— Мы — пехота. То есть — пешцы.

— Пешцы, — Серебряный пожевал губами. — Лучницы у вас знатные, прямо удивительные. Хотя срамное это дело — бабам оружие давать.

— Покажи, княже, таких мужиков, кто с ними сравнится в метании стрел.

— Случится, и покажу. Но спору нет, умеют тетиву дергать. А почему огненного боя нет у вас? Зарок какой дали?

«Ну как ему объяснишь, — вздохнул про себя ирландец, — что есть среди легионеров отличные стрелки, да только не из пищалей этих нелепых».

— Командир наш думку думает, не взять ли несколько пищальников из хворостынинского полка, — сказал Шон. — Все собирались разрешения испросить.

— Считай — есть у вас на то моя воля. Хоть два десятка берите, с полным довольствием из пушечного приказа на огненное зелье.

— Спасибо, княже. Вот только служба у нас особая. Не сегодня-завтра можем на ладьи вернуться. Пойдут ли в судовую рать стрельцы?

— А кто их спросит? Куда прикажут, туда и пойдут. А артачиться станут…

— Нет, так не годится. Мы силком людей на корабли не тянем. Князь Басманов давно положил — только охотников в море выводить.

Серебряный недовольно передернул плечами.

— Странное дело война морская. Охотников… словно в ертаул или в казачий разъезд.

— Так немногим и отличается морской набег от дальноконного похода. Только не полынь да ковыль под нами, а водица студеная.

— Думаю, захотите, так сыщете охотников и на ладьях ратиться. Ну, бывай, служивый. Пойдем, Малюта.

Шон запоздало вскинул голову. Вслед за Никитой Романовичем уходила и его незнакомая свита.

«Который же здесь Малюта Скуратов? — подумал ирландец. — Понятно, что не похож он на рыжего детину с кривой мордой из кинофильма и с иллюстраций к роману Толстого. Вон тот плотный в собольей шапке? Или высокий в волчьем налатнике? Или тот, что прихрамывает? Да какая, в сущности, разница? Раз знаменитый душегубец Басманов оказался таким классным парнем, отчего бы и Скуратову-Бельскому не оказаться меценатом, покровителем искусств и собирателем редких книг?».

Тут заныло ушибленное плечо, и Шон, бросив ломать голову по пустякам, двинулся к Майе. Та владела искусством спортивного массажа и умела быстро вернуть травмированные конечности в рабочее состояние.

В девичьем шатре он застал Кормака.

— Меня дожидаешься? — хмуро спросил глава маленького ирландского воинства.

— Дался ты мне. Лечиться пришел.

— Да ну, — обрадовался Шон. — Достал я таки тебя?

Кормак молча скинул рубашку. Майя, оглядев припухшую грудину, мрачно зыркнула на «автора» удара щитом.

— Пару ребер сломал. Доволен?

— Бывает… — Шон уселся и стал ждать конца осмотра. — До свадьбы заживет.

Вскоре появилась Дрель, как обычно проспавшая тренировку.

— Говорят, какой-то псих избивает артистов моей труппы, — с порога заявила она. — Надо бы урезонить придурка!

— Ешьте меня с потрохами, — милостиво разрешил провинившийся. — Я сегодня добрый.

— Что-то незаметно доброты, — прошипела Майя, ощупывая ломаные ребра «артиста труппы».

Закончив с корсетом для Кормака, Майя взялась за плечо Шона.

— Отлично, — заявила она с энтузиазмом. — Еще парочка таких маневров и учений, и нам враг уже не понадобиться. Слушай, рыжий ирландский оболтус, а ты часом не заслан к нам от Кестлера, а?

— Что с рукой-то?

— Каюк руке. В смысле — не совсем, конечно, каюк. Глядишь, не отсохнет. Но от махания палкой придется с недельку воздержаться. А сейчас — закрой глаза и спой гимн Советского Союза. Громко спой.

Союз нерушимый
Республик свободных,
Сплотила навеки
великая Русь,
Да здравствует… а-а…

Шон не удержался от крика, когда Майя резким движением опытного мастера джиу-джитсу дернула его руку с легким вывертом.

— Все, не ори, вправила. Теперь найди где-нибудь хмельное пойло, ляг в палатку и постарайся уснуть. Завтра осмотрю еще раз. Кажется, суставная сумка не повреждена. А синяк пройдет сам.

— Удар хороший был, — сквозь слезы похвалил Кормака командир ирландцев. — Все же жаль такого мечника терять.

— Не навсегда терять-то, — хохотнула Дрель. — Прошвырнёмся по Европам, и на Русь вернемся. А вы уж постарайтесь тут выжить как-нибудь.

Когда Шон удалился, бормоча проклятья (как водится, по ирландскому обыкновению, в адрес «английских свиней»), появился ангмарец.

Выслушав отчет о проведенных маневрах, хмыкнул:

— Страшнее нас самих зверя нет. Как мы сами себя бьем, никакой германец не сможет.

— Было бы чем гордиться, — фыркнула Дрель.

— Кстати, похвала такого вояки, как Серебряный, чего-то да стоит.

— Мы уже всем, в том числе и самим себе доказали, что чего-то стоим, — заметил Кормак. — Только какой ценой?

— Совсем ты в интеллигенцию подался, — похлопал его по спине назгул. — Скулишь, поди в пацифисты скоро запишешься.

— Просто опостылело биться, зная, что пиррова победа в этой грязной войне все равно окажется перечеркнута Баторием.

— А что делать прикажешь? В Сибирь откочевывать? Или — как индейцы наши, Америку колонизировать? Еще есть идея — пуговицами в разнос торговать, или коммерческий банк открыть…

— Вот кого нам действительно не хватает, — заметила Майя, — так это индейцев. Реальные были мужики. Поначалу, если душой не кривить, только они чего-то и стоили. Мы все, слюнтяи, туго въезжали, куда попали.

— Почему — были? Не те парни, чтобы пропасть просто так.

Назгул, вспоминая свое не слишком доблестное поведение в первые дни переноса, усмехнулся невесело.

— Вот только до Америки они вряд ли добрались. Вся надежда была на английский корабль, что пристанет к месту основания Архангельска. А как не удалось им тот корабль к рукам прибрать?

— Сейчас уже не узнаешь. И чего их туда понесло?

— А может, — протянул Кормак, — они-то самыми правыми из нас оказались? Что мы потеряли на этой войне?

— Опять заладил, — раздраженно выпалил назгул. — Нет, милок, действительно. Собирай манатки и вали с театром куда подальше. И без тебя тошно.

— Я так и намерен сделать, командир. Спасибо за напутствие.

— Мальчики, мальчики! — Дрель по привычке приняла вид сторонней и незаинтересованной слушательницы. — Вы хоть врагами не расставайтесь.

— Ладно, Кормак, — устало произнес ангмарец. — Мы с тобой плечом к плечу бились, действительно, хорош лаяться. Да и потом — с театром вашим еще все темным-темно. Ариосто этого где брать, языки учить, кукол изготовлять надо…

— Я завтра к нашему местному Левше пойду, — сказала Дрель.

— Только как бы он тебя взашей не вытолкал. На Руси, знаешь ли, не то что в каком-нибудь эльфийском Лориэне, бабы в дела кузнецов не суются.

— А я ему жратву отнесу. А сама тихонечко гляну одним глазком…

Глава 20. Вон из Тирзена.

Дрель вернулась от мастера довольная и веселая.

— Настоящий лесковский кузнец, — заявила она. — Завтра закончит первую фигуру. Эдакий крестоносец, только морда у него под забралом не удалась, я помогла. А доспех — чуть ли не лучше оригинала.

— А как с механикой? — поинтересовался ангмарец, не разделяющий энтузиазма эльфийки.

— Я политех не заканчивала, но внешне — один к одному.

— Тогда бери Кормака и дуй к итальяшкам. У них сегодня новое представление. Добейся, чтобы они тебя за кулисы пустили. Разбирайтесь в темпе, как там и что. Князь скоро отчета потребует.

Шон продолжал муштровать отряд, справедливо решив, что бивуачная жизнь склонит легионеров к пьянству и иным непотребствам.

Словно заразившись от чернокрылой дружины, Серебряный и сам устроил огненную потеху на ратном поле под Тирзеном. Вывел пять сотен стрельцов и устроил пальбу по конфискованным у немцев горшкам и штурм потешной крепостицы, спешно возведенной там, где была ставка рыцаря Фелькензама.

— Дурость заразительна, — заметила по этому поводу Дрель.

Басманов к вечеру следующего дня появился в лагере с ворохом новостей.

— Рыцари заперлись в крепостях, дороги совершенно свободны. Ертаул наш дошел до самых Ревельских предместий, спалил какие-то усадьбы, перехватил обоз с провиантом. Зато на юге неспокойно. Польские хоругви маршируют по всем дорогам, то и дело вторгаясь в Ливонию, и отходят назад при встрече с казачьими разъездами.

— Нарываются ляхи, — мрачно заметил Серебряный. — Хамят открыто. Надо их на место поставить, пока не поздно. Эх, был бы государь с полками, как под Казанью…

— Государя не обещаю, а Шереметьев уже близок. Спешит, но пушечный наряд замедляет движение. Жди его через седмицу, не раньше.

— Может, пойти на Ревель? После фелькензамова посрамления рыцари приуныли, авось слету возьмем.

— А если ляхи в тыл ударят?

— Дан…

Серебряный хищно ухмыльнулся, но, увидев смешинку в глазах Басманова, осекся.

— Ляхи не дураки, чтобы клюнуть на такую уловку. Ударят только тогда, когда соберутся с силами. А Ревель с налета не взять. Жди Шереметьева, следи за дорогами.

— Так совсем в тине погрязнем, — насупился Никита Романович. — Попрошу государя сменить меня. Я воевать умею, а сиднем напротив вражьих городов сидеть не обучен. Все же не Казань перед нами, не Ас-торокань — а какой-то Ревель. Гнилой орех — надави, сам расколется.

— Немцы пушками обзавелись, зелье огненное сушей подвезли. Да и гарнизон немаленький.

— А что у ляхов деется?

— Грызутся меж собой, по обыкновению. Шляхта то к Вишневецкому льнет, то к Радзивиллам, а то и к залетному Баторию. Литвины хотят свою державу, поляки — свою. Но и тем и другим подавай гавани на студеном море.

— Сейчас бы нагнать такую же силу, как в поход на татар собрали при молодом государе, да ударить разом на ляха и на немца. Ревель и Смоленск наши, и нет сильнее державы, чем Русь!

Серебряный размечтался вслух. Басманов развел руками:

— Ну, ты хват, Никита Романович. Спору нет, сильны рати наши, но воевать со всем светом…

— Отчего же со всем светом?

— Тут же битые недавно свены захотят обиды выместить, еще кто-нибудь вспомнит, что крестоносцы ливонские суть птенцы всей Европы…

— Все одно татар восточных больше было, злее они, а мы победили.

— Татары… ведь не только казанские да астороканские есть татары-то. Ногайские, что озоруют до самой Тулы, крымские. Если собрать полки да на Европу повести, ударят на Русь. С Европой да с Крымом нам точно не сдюжить.

— Путано все как-то у нас, смутно. Голова кругом идет.

Басманов сочувственно покивал, думая о своем.

— Закордонный балаган не убег часом? — наконец спросил он.

— Куда же они денутся? Тешат народ на площади, собирают злато.

— Скоро закончат они, отправятся на Москву, ко двору государевому. Ярослав об охране справлялся?

— Я дал людишек, хоть и не ведаю, зачем Иоанну Васильевичу эта латинская бесовня.

— Это не бесовня, Никита Романович, а театр, утеха для праздных толп и услада утонченного вкуса. Не можем мы позволить, чтобы у какого-то Радзивилла при дворе имелось такое, чего нет в Кремле. Я и свой балаган завожу, слыхал небось?

Серебряный чертыхнулся и торопливо окрестил рот.

— Скуратов жаловался, что увели у него мастера толкового.

— Он себе другого найдет пищали ломанные ладить. А этот пусть кукол хитрых мастерит. Появлялся ли купец Баженов?

— Тут он, в Тирзене. Как и пристало новгородцу, торгуется с немчурой, объегоривает помаленьку.

— У меня к нему дело есть. Пусть зайдет в шатер, как в лагере объявится.

* * *

…На следующий день появился Баженов.

— Надобна мне книжица басурманская, с виршами. Ариосто некоего писания.

— Надобна, княже, так будет. Чтобы новгородцы — и не нашли?

— Долго ли ждать?

— А совсем немного. Тут и без меня бы справились, коли с умом бы подошли. В Тирзене есть человечек генуэзский, у которого всякие латинские книжицы и свитки имеются. К обеду пришлю тебе Аиста.

— Ариосто, Илья Анисимович, а не Аиста.

— Пришлю обоих.

— И еще слово и дело есть к тебе, касаемо Генуи, Есть там артель балаганная. бродячих артистов содержащая. Надобно им отписать ладную грамоту. Дескать, русский князь Басманов заводит при себе театр тележный, да отправляет в Европу злато зарабатывать.

— Отступную уплатить цеху, — догадался хваткий Баженов. — Это дольше времени займет, но сладим.

— Сколько надо злата и серебра — проси.

— Пока без надобности мне. Но коли расходы велики окажутся — вспомнит торговый человек Баженов княжье слово.

— Как дела у тебя с Ганзой идут?

Баженов помялся.

— Плоховато.

— А что так?

— Все из-за витальеров некоего Карстена Роде. Громит он их караваны морские, словно белка орехи. Оттого нищают тамошние купцы, неохотно ведут навигацию в студеном море. Стали с туркой товарами обмениваться, да с гишпанцами. Унять бы датчанина, княже, ведь совсем Новгород зачахнет. Англия далеко, а Ганза близко.

— Новгород не зачахнет, не тот город и не тот люд там обитает, чтобы чахнуть. — сурово произнес Басманов. — А если уймется, как ты советуешь, Карстен Роде, то завтра же Орден вновь воспрянет.

Баженов покорно кивнул головой. С опричниками не поспоришь о коммерции. Воевода улыбнулся:

— Да тебе-то что кручиниться, Илья Анисимович? Небось прознал уже, что северная навигация с аглицкой стороной скоро сладится? Так ты в накладе не останешься.

— Слыхал я кое-что, — осторожно поддакнул Баженов. — Про Вологду и все прочее. Но то — дело далекое, а Ганза…

— А Ганза кормит Орден и иных наших злейших врагов. Так что быть ей битой на студеном море, пока не отречется от магистра да от свенов.

— Этого никак не может случиться.

— Значит, никак не может случиться, и чтобы унялся Карстен Роде!

С чем Баженов и удалился, тяжело вздыхая и качая головой. Ему ли было не знать, что доселе лояльно относившиеся с Иоанну Грозному торговые круги Великого Новгорода постепенно склоняются к скрытой измене. Во все времена предпочитая торговлю войне, купцы видели в экспансии на запад угрозу своим привилегиям служить для России единственным окном к франкам и англичанам, гишпанцам да генуэзцам.

Уже Нарва стала составлять определенную конкуренцию для хольмгардских воротил, а что будет, если отойдет к Москве Ревель? А иные порты орденские?

Но Илья Анисимович, хоть и оказывал Басманову и опричнине в целом определенные услуги, никогда не рассказывал государевым людям о своих собратьях по ремеслу. Да и в советники князьям не нанимался…

А ведь случись так, что заговорил бы он про настроения новгородские, не вышло бы известной карательной экспедиции опричников годами позже, когда вызревшую измену рубили с корнем, резали по живому, нанеся городу непоправимый урон, сказывавшийся еще долгие века…

Следующим днем появился у шатра князя косой мастер, гордо неся завернутую в рогожу куклу. Басманов велел развернуть творение, долго рассматривал, кряхтел, вспоминал заморский образец. Не удовлетворившись, велел вызвать сицилийца вместе с его куклой и толмачом.

Ясное дело, шумный выходец со средиземноморского острова принялся лаять поделку московита, но в глазах читал Басманов удивление.

Сам он положил напротив себя две искусственные натуры, помолчал и молвил умельцу:

— Проси любой награды, но прежде знай — ни в чем не будешь знать ты нужды, если станешь делать для моего балагана подобные фигуры.

Вызвали в шатер ангмарца.

— Готовы ли твои люди показать, как двигаются эти истуканы?

— Готовы, — выдохнул назгул, положившись на слово Дрели и Кормака.

Те явились и принялись натягивать полотно на шестах напротив временных княжеских хором.

— Нам не до церемоний, — остановил их опричник. — Показывайте.

Импровизированным представлением он остался доволен, от толмача и слов сицилийца просто отмахнулся.

— Вот вам книжица этого Ариосто, — сказал он. — Поспешите с переводом, ибо отправляю я закор-донников в Москву. А сами толково разберитесь, что станете в Европе показывать. Тут уж я вам не судья и не указ. Когда изготовитесь, дайте знать через дьяка Трифонова, он в Тирзене остается по моим делам главным. Он даст денег и указания особые, куда прежде всего направляться, что выведывать и как о себе давать знать в Ливонию.

С неодобрением оглядел он сияющую физиономию Дрели.

— Баба в таком деле…

— Я и на ладьях ходила, — смело вскинула голову эльфийка.

— Есть у них хитрая, словно хорек лесной, фрау Гретхен, — философски заключил опричник. — Будет и у нас такая же, Бог даст.

Он помедлил, еще раз любуясь творением Левши Тирзенского.

— Ничего не примечаешь, боярин? — спросил он со смехом у задумавшегося ангмарца.

Тот вгляделся и, сжав кулаки, повернулся к Дрели. Под поднятым забралом русской куклы проглядывало его собственное лицо, вылепленное из глины, аляповато раскрашенное. Черты были едва уловимо искажены, что создало совершенно гротескный и почти отталкивающий образ.

— Так это она?! — подивился князь. — Ну, деваха! Но больше, чур, не насмешничать!

— Я тебе потом кое-что на ушко скажу, — пообещал назгул. — Ласковое такое… От самого сердца…

— Злато уже послано в артель балаганную, на сем все, что в моих силах заканчивается, — подытожил Басманов. — Дальше служить тебе царю и отчизне в далеких землях, среди ворогов и басурман. Крепко подумала?

— Крепче некуда, княже. Разберемся с писаниями Ариосто, и готовы хоть в Австралию… В смысле, хоть к папе Римскому.

— К папе рановато нам соваться. Этот овощ не про нас еще. Ступай и учи вирши латинские.

Ангмарец терпеливо ждал.

Басманов велел насыпать серебра мастеру, велел отписать его в собственную дружину опричную, отпустил с богом. Потом потолковал немного с сицилийцем, как назгул понял, хотел сманить к себе хотя бы одного настоящего комедианта. Сулил многое, но южанин остался непреклонен.

— Профессионал, — вздохнул назгул уважительно. — С гонором. И не робкого десятка. Наслушался, небось, про опричников в Тильзене за эти дни.

Наконец и южанин двинулся прочь. Тут, словно бы что-то вспомнив, Басманов поманил к себе толмача:

— Про тебя я чуть не забыл, мил человек. Начинай сбираться в дорогу.

— Это куда же? Почему — в дорогу? Мне в ратушу надо.

— Больно много ты здесь слышал, — коротко бросил князь. — Иной раз случается по Писанию — «язык твой — враг твой». Да и закордонникам в Москве толмач понадобится.

Опешивший немец попытался было возражать, но быстро прикинул, что в накладе не останется. А альтернатива далекому путешествию — камень на шее и мирное упокоение на дне ближайшего озера…

— Ярослав, пригляди за этим пострелом, как бы не сбежал.

— Это вряд ли, — одними губами улыбнулся Ярослав. — Отправится вместе с балаганом, так, немчура?

— Яволь, — согласился покладисто толмач, смиряясь.

Когда и он удалился, Басманов вновь обратил взор на назгула.

— Забираю я вас у Никиты Романовича. Отправляемся к морю.

— С тобой, княже? Великая честь.

— Если другой надобности во мне не возникнет — со мной. Нет, так Ярослав вас доставит. Разыщи в лагере Анику, он также пойдет.

— Далеко ли?

— Слыхал про страну данов?

— Это про Данию? Конечно, слыхал.

— Есть там принц датский, именем Магнус. Мал летами, но востер умом и хитер, как говорят. Он пока не при власти, но дружен с Русью. От этого много недругов себе нажил в родной стороне. Его нужно будет оборонить и хранить, доведется — помочь взойти на престол. Так получим мы вместо врага разлюбезного друга в данской земле.

«Ого, — подумал ангмарец. — А наши ставки растут. Или нет других дружин, опричных отрядов?..».

Словно читая его мысли, Басманов заметил:

— Кроме вас нет у меня под боком верных людей. Аника свой отряд отпустил на Дон, моя дружина слободу государеву охраняет.

«Маловато резонов для такого поистине княжеского доверия», — пронеслось в голове назгула, но тут опричник окончательно расставил все точки над «i»:

— Ты и твои люди — судовая рать. А дело с Магнусом датским балтийское, морское. Пока не окрепнет, придется ему на воде бытовать.

— А Карстен Роде? Он же сам датчанин, — спохватился ангмарец.

Басманов погрозил ему пальцем.

— Не настолько из ума выжил опричный воевода князь Басманов-Вельский, чтобы не подумать в первую голову про Роде. Но тут заковыка выходит. Не в ладах он с родом Магнуса-принца; напротив, его собственные родичи дружны были с соперниками и недругами его. Так что, боярин, придется тайну сию даже и от Роде стеречь.

«Это паршиво, — подумал ангмарец, солидно кивая головой на последние слова благодетеля. — Нехорошо старого скандинавского пирата обманывать. Но, видно, ничего не поделаешь…».

— Ступай, сыщи Анику. Отряд свой подготовь к дальноконному походу. И с девахой балаганной простись, не скоро свидитесь.

Ангмарец нашел легендарного казачьего атамана быстро. Обнялись они, обоюдно довольные свиданием.

— Выходит, опять судьбина свела, — сказал Аника. — На благо это, чую.

— По воле князя, будем вместе сражаться на воде и на суше. Велено передать тебе, чтобы готовился к выступлению.

— А что мне… — Аника указал на своего коня, смирной статуей застывшего у резного столба. — Волка ноги кормят. Я хоть сей час готов.

— Увидимся, Аника-воин.

Вернувшись к своим, назгул незамедлительно собрал верхушку отряда.

Наплевав на секретность и приватность информации, поделился с остальными.

— Что это за принц датский, кстати? — спросил он у общественности. — Что-то я такого не припомню. Дания в Ливонскую войну против нас, кажется, дралась?

Шон наморщил лоб.

— Я смутно вспоминаю такого дяденьку, — сказал он неуверенно. — Кажется, оставил он о себе странную память. Именовали его не иначе, как «марионеткой Ивана Грозного». А что до Дании, то она частично за нас была, а частично против.

— Сторонники принца Магнуса, соответственно, за Русь, а правящий дом — против, — уточнила Дрель.

— Типа того. Только вот, смею вас обрадовать, — с долей сарказма заметил ирландец, — что никакого особенного влияния на общий ход войны демарши этого Магнуса не оказали. В историческом, так сказать, масштабе.

— Масштаб этот хорош для школьной парты, — возразила ему Дрель. — Вторая Мировая со всеми своими хитросплетениями длилась неполных пять лет. А Ливонская эпопея — едва ли не полвека.

— Это ты к чему?

— А к тому, балда. Вот вся свистопляска вокруг Рингена, к примеру. Я такого эпизода вовсе не помню из истории. А для нас он каким ярким и… всяким другим оказался? Уверяю вас, то же и с принцем датским случится. По масштабам книжной истории — он, может, и пылинка. А для живых людей, современников — фигура.

— Нечего лясы точить. — Шон мрачно жевал кусок сотового меда, до которого всегда был особенно охоч. — Все равно не можем мы послать князя куда подальше. Приказ есть приказ.

Глаза Дрели вдруг наполнились влагой. Чтобы не подавать вида, она несколько натянуто рассмеялась и обратилась к ангмарцу:

— Как прощаться станем, злыдень?

Назгул внимательно на нее посмотрел, встал, приобнял за плечи.

— Соберем весь отряд. Костер, песни… Не бал же закатывать!

— Только не в лагере. Ведь припрутся всякие… А я не хочу в платочке сидеть, чинно сдвинув коленки.

— Есть тут пригорочек соответствующий.

Отряд собрался быстро, гоблины невесть откуда приволокли мальвазию. Назгул подозревал, что добыли мародерством, но решил разбора не чинить.

Посиделки вышли на удивление грустные. Поначалу пели, потом только мрачно прихлебывали терпкое вино да переглядывались. Шон пытался травить анекдоты, но тоже вскоре сник.

Тора и Майя сидели по обе стороны от Дрели, о чем-то шушукались. Кормак мрачно нарезался и бормотал что-то о новеньком мопеде, который ему обещали по окончании института.

— Вернешься живым, эльфийку сохранишь, — пообещал ему назгул, — достану тебе мопед.

— Слово, воевода? — Кормак поднял налитые вином глаза, мутно глядя на нависшего над ним ан-гмарца.

— Слово.

— Тогда сберегу. И вернусь. Мопед — это свято.

— Связь у нас будет долгое время кривая, — посетовал Шон. — Только через Басманова. А его самого по полгода не сыщешь.

— Другой нет… — Дрель поднялась. — Ну что, мальчики-девочки, пора уже и честь знать. Берегите себя, мойте руки перед едой.

Стали расползаться с холма, погруженные в свои мысли.

Легион давно уже сделался одной большой семьей. Уход любого человека, все едино, мертвым ушел, или живым, обрывал некие струны. Обрывал с мясом, с болью.

— Репнин бы ее не пустил с балаганом, — заметил ирландец, когда эльфийка ушла достаточно далеко, чтобы не слышать. — Как считаешь?

— Пожалуй, и не пустил бы. И как его угораздило…

Назгул шел, закутавшись в свой черный плащ, опустив на глаза капюшон, и как никогда в этот миг напоминал призрачного владыку крепости Минас Моргул, призрачной цитадели.

Шон остановился, прикрыл глаза и попытался вообразить, что они находятся совсем не в двух шагах от русской армии, занявшей изрядный кусок Ливонии. Силой воли попытался нагнать видение: ирландцы, эльфы, гоблины — приехали на обычный фестиваль, или ролевую игру.

Вот сейчас появится из темноты какой-нибудь очкастый хмырь в кепке и с фонариком, назовется маетером или координатором, начнет кричать что-нибудь о нарушении правил, излишне жестокой боёвке, отступлении от сюжета…

Но нет, не загудел в небе звук высоко летящего авиалайнера, не мигнул в чаще фонарик, не послышалась музыка, льющаяся из динамика кем-то прихваченного магнитофона. Тихо мерцали звезды, а под ними, словно перемигиваясь, посверкивали уголья угасающих костров бивуака князя Серебряного.

В который раз Шон спросил безразличное ночное небо: и почему именно с ними случилась такая история?! И в который раз ему в ответ только ухмыльнулась круглая луна.

Погрозив кулаком темному своду небес, ирландец поспешил вслед за назгулом.

Глава 21. На море.

Плеск волн, монотонно шлепающих когг по правому борту, навевал тоску и уныние. Датчанин Карстен Роде, стоя на носу флагмана, с прищуром смотрел на останки свенского корабля, темнеющие на мели. Третьего дня русские каперы выследили неуловимого морского разбойника, повадившегося гоняться за новгородскими лоймами. Укромно сокрытую стоянку в маленькой бухте удалось найти почти случайно. Датчанин распорядился сойти на берег за водой, и поисковая команда тут же наткнулась на логово врага.

Тайком высадил Карстен на берег судовую рать. Воины подобрались к стоянке свенов, устроили пальбу, кинулись в топоры. Разбойный люд схватки накоротке не выдержал, сбежал по сходням на корабль.

Как только витальерское судно, не подняв еще парусов, на одних веслах выскочило из бухты, появились русские каперы. Слитный пушечный залп превратил нос свенской посудины в груду пылающих обломков. Отчаянно голося, скандинавы прыгали за борт; на приливной волне корабль развернуло, подставив под новый залп.

Гоняться по берегам за выплывшими врагами у датчанина не имелось ни малейшего желания. Да и зачем: куда они без корабля? Примкнут к каким-нибудь бродячим мародерским шайкам, или угодят казакам на аркан. Караванный путь вновь свободен, вот и слава Богу…

Надводная часть свенской посудины догорела, все остальное с отливом село на мель.

Странно, размышлял датчанин, что волны не разбили мертвый остов. Появилась мысль послать своих мавров обследовать затонувшее судно. Те умели, взяв руки камни, нырять на десятки саженей.

Наверняка успел витальер награбить добра за месяцы своего рейда…

Но Роде отказался от этой идеи. Только время зря терять: наверняка самое ценное сгорело. А собирать на глубине золотые и серебряные монетки, высыпавшиеся из разломанных ядрами бочек…

— Что грустишь, капитан? — спросил Ежка Соболевский, недавно вернувшийся на корабль после долгой побывки в родной земле. — Славная победа, отличная погодка. Может, выпьем грога?

— Ты уже не у маменьки своей, — укоризненно сказал датчанин. — Заканчивай с питием. Море пьянства не терпит.

— Так я от хандры лечусь.

— Не понимаю, кто же из нас в печали?

Соболевский пристроился рядом, облокотившись о высокий борт когга.

— Побыл я дома, да только головную боль нажил.

— Что-то в семье не так? Или неурожай поразил хозяйство? Чума приключилась?

— В семье все отлично, только дядька с колокольни на день всех святых свалился, ногу сломал. Он крепкий, выживет…

— Отчего же голос у тебя такой похоронный? Словно подменили моего неистового и неунывающего Соболевского. Если ты на абордажный бой с такой миной пойдешь…

— В бою бы забыться, в настоящем, не пушечном! Чтобы сабля в саблю, грудь в грудь…

Ежка указал на остатки свенской посудины:

— Надо было их на лодках брать. Тогда бы и товар уцелел, и сама ладья, да и мы бы потешились.

— А потери? Где прикажешь судовую рать набирать, когда учить? И без того кораблей больше, чем в здешней луже требуется.

— Ты капитан, тебе и решать.

Роде повернулся к Соболевскому и изумленно на него воззрился.

— Тебя точно подменили. Даже спорить не стал. Уж не приболел ли ты, шляхтич?

— Война идет на нас, — сказал Ежка.

— Так если ты не заметил, она уже не первый год идет.

— Настоящая война, тяжелая и кровавая. Орден уже помирает, на его место другие страны ратиться придут.

— Ну и что? Нет в здешних краях державы, способной выставить флот, который нас назад в Нарву загонит.

— Все-то тебе легким представляется… — Соболевский принялся теребить щегольскую каменную пуговицу у ворота камзола. — А я как задумаюсь, выть хочу.

— Выкладывай, что на сердце. Не пойму я твоей тоски. Впрямь, что ли, грога выпить? Подергать Морскую Девку за усы?

Соболевский ушел и вскоре вернулся с двумя изящными венецианскими бокалами, трофеями давнего абордажа.

— Польша на Русь саблю точит.

Карстен Роде некоторое время переваривал известие, потом пожал плечами и сделал огромный, истинно корсарский глоток.

— Что-то раньше тебе ничего не мешало с витальерами из ляхской земли воевать.

— Ладно дело — лихой люд, морские разбойники да прибрежные станичники. Совсем иное дело — на родину руку поднять. На короля, старинные рода шляхетские, простых людей из ополчения.

Роде прошелся до прикорнувшего вахтенного, сделал ему внушение, вернулся назад.

— Я политикой не интересуюсь, на то в Москве дума есть, государь да опричнина. Но что-то не припомню, чтобы мы вторгались в коронные польские земли, или когда-нибудь хоругви ляхов приходили в Ливонию.

— Пока что не было такого, но не за горами час, когда случится непоправимое.

— Трудный у тебя выбор, — вздохнул Роде. — Я бы и сам не знал, что делать, коли Русь на землю данов пошла бы. Вернее всего, остался бы верен великому князю московскому, но кто его знает…

— Тебя прогнали из страны, лишили земель и титула. Да и обычаи данские, сколь бы мало я их ни разумел, немного иные, чем славянские. У нас поднять меч на родную землю — грех великий.

— А если две династии борются? Или смута?

— Вот до сих пор так и было — смута, один род на другой хоругви водит. Оттого и пришел я на русскую службу, чтобы не участвовать в этом безобразии.

Роде мрачно допил грог.

— Честно сказать, не обрадовал ты меня, пан Соболевский. Выходит, случись Руси с поляками сцепиться, придется мне искать нового атамана для абордажной команды флагмана?

Тут ему пришла в голову еще одна шальная мысль.

— А если захочет король Польши сильным флотом обзавестись, не встретимся ли мы с тобой в бою?

Ежка отшатнулся от него, как от прокаженного.

— Я на своих руки не поднимаю.

— Так кто в таком разе тебе своим сделается?

— И Русь для меня мила нынче, и родина. Выходит, придется мне повесить саблю на гвоздь, и заняться выращиванием брюквы.

Карстен Роде попытался представить себе взбалмошного и вспыльчивого рубаку Соболевского, смиренно идущего за плугом, не смог и расхохотался.

— Вряд ли у тебя выйдет сделаться простым обывателем. Если только в монастырь запрешься.

— Это — если кто в женский монастырь пустит — серьезно сказал Ежка. — Знаю я одну настоятельницу на Гадючьих Мхах…

— Вот таким ты мне больше нравишься, — капитан похлопал своего главного абордажника по плечу. — Не забивай голову, мой тебе совет. Жизнь — она хитрая штука, сама распорядится. Может, и не подерется Москва с ляхами.

— Хорошо бы, чтоб не подралась.

Они помолчали.

— А знаешь, почему мы в море не уходим на добычу, или в Нарву не возвращаемся?

— Известное дело, какого-нибудь ганзейца подстерегаем, что вдоль берега попытается прокрасться к Ревелю. Приказ, поди, был пресекать каботажное плавание, пока сухопутная рать подбирается к крепостям ливонским.

— Купцы после нашего прошлого рейда не скоро оправятся. Не без числа же у них корабли!

— Тогда чего торчим в этой дыре? Скоро днища коггов да лодий ракушками порастут, плестись начнем, будто утки беременные.

— Ждем мы князя Басманова. Голубиная почта донесла — будет вскорости здесь. Велел все планы забросить и ждать. Особое дело назревает.

— Басманов… — почесал в затылке Соболевский. — Надо его расспросить про поляков. Опричный воевода наверняка знает всю подноготную.

Через два дня, ближе к вечеру, с берега затрубил зычный рог Ярослава. На воду кинули кожаную лодку, сам Роде направился встречать высокого гостя.

— Маловата посудинка, — заметил Басманов, не здороваясь.

Датчанин огляделся.

За опричником стоял Чернокрылый Легион едва ли не полным составом. Да и засечников у Ярослава прибавилось.

— Сейчас исправлюсь, — пообещал датчанин, зашел по колено в море и принялся размахивать по-особому факелом.

Вскоре прибыли еще лодочки.

— А ваш «Федор» стоит в Нарве. Наскочил на бревно, чинится. Так что располагайтесь по остальным пяти коггам, — сказал датчанин, обнявшись с назгулом. — А бабы ваши где? Этих двух валькирий я вижу, а белобрысая ведьма куда подевалась?

Майя и Тора, довольные новым прозвищем, захихикали.

— По особому делу услал я ее, — сказал Басманов. — Не скоро свидитесь. Что, медведь данский, запал на девицу?

— Стар я для такой егозы, — насупился Роде. — Просто не привык этих орлов видеть без нее.

— А что Соболевский? Не просился еще на берег списаться?

Роде посмотрел на Басманова с откровенным испугом. Простодушный гигант всегда с определенной опаской относился к опричнику, чья проницательность и въедливость вошла на Руси в поговорку.

— Скулит чего-то, — неопределенно буркнул датчанин. — Говорит — в монастырь уйдет. Женский.

— Надо мне с ним перемолвиться… — Басманов самолично поймал брошенный с борта флагмана конец, стал карабкаться по узловатому канату. Добравшись до середины, крикнул: — Тащите, стар я уже для такого дела!

Соболевский встретил его сабельным салютом, отвесил изысканный поклон. Вся абордажная команда была построена вдоль борта, вытаращив глаза и сомкнув щиты.

— Ты бы еще из пушек да пищалей велел палить, — проворчал князь. — Давай попроще, шляхтич. Накорми, что ли, гостей с дороги.

— Все готово, по-простому, но от души, княже.

Басманов придирчиво оглядел стол, состоящий из досок, брошенных поверх четырех бочонков, накрытых трофейным парусом.

— Разносолов заморских много, а пожевать чего-нибудь, дабы плоть усладить не сыскали?

— Так что у врага берем, тем и кормимся, — развел руками Роде, вскарабкавшийся наверх вторым номером. — Запасов из Нарвы дней на двадцать хватает, не более. Рыбку зато сами ловим. Мои мавры отлично ее готовят. Отведай, князь, пальчики оближешь.

Басманов обреченно вздохнул, сел на ящик из-под огненного зелья, уставился на рыбу с ненавистью.

— Не люблю я гадов морских. Мне бы зайчатинки…

— Я людей отряжу поутру, настреляют дичи, — пообещал Роде.

К столу сел ангмарец, датчанин, поляк и случившийся на борту флагмана командир второго по величине когга, мрачный белобрысый чухонец по прозвищу Булава. Был он совсем недавно витальером, но, прослышав о каперском флоте, сам явился наниматься на службу. Зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Перед опричником он робел и прятал глаза, больше слушал, чем говорил.

Последним за стол уселся Аника-воин.

— Дело у нас будет особое, — сказал Басманов, — увезти из Дании принца Магнуса, претендента на престол.

Он обвел тяжелым взглядом всех присутствующих.

— Пока я не наговорил лишнего, хочу спросить: все ли готовы дальше служить царю-батюшке?

— От чего же, княже, обидеть ты нас хочешь? Или доселе мы своей кровью не доказали, что верны белокаменной Москве?

— Тут особый вопрос, боярин, и слова мои не к тебе. — Басманов вперил взгляд в смущенного датчанина. — Ты, Карстен, станешь драться за интересы московского престола? Ведь на той стороне вполне могут оказаться даны, одной крови с тобой?

— Нынешние правители моей родины мне не милы, — медленно и отчетливо произнес Роде. — Хотелось бы мне увидеть нового и справедливого короля для своей земли. Буду драться, как прежде.

И с наивной надеждой спросил:

— Ведь не придется нам бомбардировать с моря столицу? Жечь ядрами посады и мельницы?

— Бог даст — не случится. Войны у нас с Данией нет, тихо все сделаем — и не случится. Напротив, крепкий союзник будет у Руси в северной Европе.

Басманов забрал бороду в кулак, сощурился и спросил:

— А как пришлось бы бомбардировать города? Ушел бы со службы?

— Пожалуй, — сказал Роде. — Ушел бы.

Опричник головой покачал.

— Другой воевода на моем месте уже бы в железа велел заковать за подобные речи.

— Знаю, не велишь.

— Не велю. Теперь к тебе, пан Соболевский, первая сабля флота нашего, слово. Был ты в своей отчизне, слышал о хоругвях, стянутых к Ливонской границе. Что станешь делать, случись неладное?

— Я много думал об этом. — Соболевский подбоченился, запустил большие пальцы рук за кушак, гордо сверкнул глазами. — На море готов я воевать хоть с самим чертом. А что до суши…

— Никто тебя не отправит для Иоанна Васильевича Смоленск отбивать, — усмехнулся Басманов, но глаза его при этом оставались холодными, цепкими. — Нанят ты лично мной, а значит, родом Плещеевых, для судового боя.

— Так, — сказал Соболевский, — судовую рать водил и водить буду в сечу.

— А для сухопутной войны есть на флоте вот они, — князь указал на ангмарца. — С честью несут славу корабельную по лесам и полям Ливонским.

Назгул слегка покраснел. «Надо будет ребятам сказать, — подумал он. — Впрочем, комплимент-то сомнительный. Выходит, во всех военно-морских силах мы самые беспринципные. Эдакие бультерьеры опричные, без страха и упрека…».

— Скрепим по новой наш союз, — поднял Басманов кубок. — Чтобы не случалось промеж нас раздоров и непонимания.

Осушив кубки, все стали ждать продолжения.

Аника с благодарностью поглядывал на опричного воеводу. Ведь и у казака тот мог спросить: пойдешь ли на Дон, огнем и мечом приводя к покорности тамошний вольный люд? Станешь ли мечом государевым на Днепре? Но не спросил.

Наконец князь заговорил:

— Магнуса держат на самой границе, в небольшой рыбачьей деревушке. Всей фортификации там — одна башня. Гарнизон — три десятка пикинеров, да ржавая пушка. Не ждут они нападения с моря, ожидая его со стороны сторонников юного принца из центральной части данской земли.

— Звучит очень просто, — заметил ангмарец. — Так в чем заковырка?

— Поблизости стоит конная тысяча, что может примчаться быстрее ветра. Так что делать все придется тихо и споро. Никто же не хочет устроить войну с Данией, побить пушечными ядрами кавалерию, положить под копыта малочисленные абордажные команды?

Никто, конечно, не хотел подобного исхода.

— Ярослав, как коней ертаулу передаст, назад воротится. Он нарисует на папире деревеньку. А уж вы подумайте, как подойти незаметно, как высадиться, как уйти неопознанными.

— А сам Магнус знает, что его похитят? — спросил Аника. — Или придется в мешке тащить?

— Мал он еще, — проворчал Басманов, — такие вещи знать. Есть среди его тюремщиков верный нам человек. Каждый день, начиная с послезавтрашнего, будет он зажигать на башне ночные огни.

— Это хорошо. — Роде теребил бороду, чувствуя азарт. — Лодки о камни может разбить, волной перевернуть, в море отнести. А так — хоть в пучине не заплутают. Как мошки на огонь пойдут.

— А с чего ты взял, что там каменистый берег? — напряженно спросил Басманов.

— В Дании других мест не бывает, — усмехнулся Роде. — Как и в Норвегии или в земле карелов. Фиорды, оскаленные каменными клыками щели, устланные валунами гавани. Надо нам множество лодок заготовить. Да получше нынешних.

— Я с вами пойду, — заметил Басманов. — На берег не полезу, останусь на когге. Нужно мне с юным Магнусом разговоры долгие разговаривать, лепить из мальчика мужа.

— Все корабли вести, или оставить часть отпугивать купцов от Ревеля? — спросил датчанин.

— В этом году, — вздохнул Басманов, — не взять нам Ревеля, чую. Много тому причин, и не последняя — непокой в земле польской. Так что нам все едино — есть там припасы, или нет. Все одно — что купцы завезут, то они за зиму съедят.

— А прикрывать караваны новгородские оставим силы?

— Много воли взяли новгородцы, — заметил Басманов, думая о своем. — Привыкли к безопасной навигации, диктовать начинают Москве, как дела с соседями вести. Не помешает им вспомнить, что изобилие нынешнее на северо-западной Руси явилось не вдруг, а под жерлами каперского флота.

— Выходит, идем всей флотилией?

— Государь велел охранять Магнуса пуще зеницы ока. В нынешнее смутное время один друг на западе нам важнее, чем десять торговых караванов.

Глава 22. Сражение.

Каперская флотилия с попутным ветром ушла далеко от ливонских берегов, а в открытом море повернулась на запад и двинулась в сторону Дании. Басманов вдруг начал жестоко страдать от морской болезни, чего с ним раньше не случалось. Видимо, начал все же сказываться возраст и беспокойный образ жизни последних лет.

Князь заметно нервничал. Понимал, что датское дело — наиважнейшее. Но в то же время из головы не шли поляки, копошащиеся в тылу Серебряного.

— Стоило дать ему добро на взятие Феллина, — размышлял вслух хворый князь, вышагивая вокруг карты. — Пусть и большой кровью, но взял бы без сомнения. А за стенами, да при полном нашем морском господстве не страшны бы ему сделались поляки.

Однако Очин-Плещеев, убывая на Вологодчину, намекнул родичу — дескать, царь сам желает прибыть к войскам, возглавить штурмы самых знаменитых и крепких городов Ливонского Ордена.

Дело хорошее — при царе и обозные воеводы начинали резвее суетиться, и армия подтягивалась, творя чудеса. Вот только у великого князя московского отчета не потребуешь. Неясно, когда он соизволит явиться к полкам.

— Курбский тоже хорош, нечего сказать, лис старый, — бормотал опричник. — Не желает торчать в Ливонии, пока там ничего важного не делается. Ждет, когда выведет Кестлер в поле свое последнее воинство, после которого останется только брать при помощи флота и орудийной канонады приморские города.

В явную и открытую измену «казанского покорителя» Басманов в душе не верил. Знал, как падок до всего западного Курбский, как жаждет земель для своего рода на юге, за чертами засечными. Ведал, что обильна и странна переписка между воеводой русским и польско-литовским двором… И все же не верил.

Давно не случалось такого на Руси, чтобы именитый человек, вознесенный к самым чертогам властным, обласканный царем и любимый в народе, вдруг переметнулся к врагам. Пожалуй, со времен монголо-татарского господства не случалось подобного конфуза.

Положа руку на сердце, опричник скорее доверил бы войска степенному и хитрому Курбскому, чем излишне горячему Серебряному. Но много, слишком много странного окружало нынче фигуру героя казанских походов.

В уме перебирал Басманов имена других воевод, имевшихся в распоряжении России.

Плещеев…

Неопытен, хоть умом востер. Ровно Никита Романович, излишне горячится, рати не жалеет в погоне за быстрой победой. Похож на ливонских полководцев. Конечно, клин клином вышибают, но менять на него Серебряного глупо. Да и в войсках любят нынешнего командующего. Особенно — после Тирзенской удачи.

Мстиславский…

Поднаторел ногайца гонять, а в войне европейской мало что смыслит. Не верит в пушечную пальбу, предпочитает бить врага в поле, одним ударом, но при этом слишком долго ищет позицию, маневрирует, утомляет полки. С кочевниками такая тактика себя оправдывает, но ей-богу — забьет он рвы ревельские да феллинские костьми русских ратников. Не годится!

Котырев-Ростовский…

Этот степенен, вдумчив, про современные виды оружия знает все досконально, но не любит гоняться за врагом. Есть в нем что-то не от родовитого дворянина, а от крестьянина крепкого. Любить стоять в обороне, стоек, упорен. Его-то уж точно нужно срочно отправлять в Ливонию, хватит в Посольском указе папиром шуршать. Не ровен час, вновь начнут немцы огрызаться, подобным ему цены не будет. Никогда больше не должна повторится Рингенская катастрофа! Но дать ему главные полки и велеть завоевать страну — верный путь к тому, что продлится кампания до следующего царства. Нет в нем задора, порыва и страсти.

Воевода Барбашин…

Тут разговор особый. Это самый настоящий рыцарь, природный кавалерист, мастер маневра. Пушки и осадные обозы ему только помехой станут, впрочем, как и пешая рать. Вот кому ертаулом командовать, изнурять ливонцев постоянными наскоками, мешать им сосредотачиваться, рассеивать обозы и резервные сотни. Его также необходимо выкурить из Пскова и срочно направить к основным силам…

Басманов устало вздохнул, выпил кислого кваса, с неудовольствием прислушался к недовольному урчанию желудка. Морская болезнь не отпускала.

— Столько всего не доделано, — ужаснулся опричник, — а я сейчас болтаюсь в этом корыте между водой и небом, за тридевять земель от армии. И весточку не пошлешь…

Однако в какой-то мере он был доволен.

Именно за это любил Басманов крепкие лодьи. В деревянных недрах морских коней ему как-то по особому легко думалось, самые запутанные ситуации представали вдруг простыми и ясными. Оставалось только головой мотать, не понимая, как же ему все раньше не виделось в этом свете.

— Вот победим, — пообещал себе Басманов, — поставлю где-нибудь в Дерпте терем, похожий на когг. Ни у кого такого не будет, весь свет удивится.

В это время он услышал тревожный клич вахтенного рога.

— Что случилось? — спросил опричник, подходя к носовому возвышению.

Вместо ответа ратник указал вперед, на приближающиеся паруса.

— Кто такие?

— По виду — даны, хотя паруса какие-то странные. Может — аглицкой земли суда?

— Если бы англицкой! — проревел белугой Карстен Роде, крючьями закрепляя на боках кирасу. — Это свены. Да не какие-нибудь витальеры, а королевские когги.

— Мы же с ними не воюем, — удивился Басманов нервной реакции датчанина.

— Мы, то есть Русь? Она, конечно, не воюет. Но разрази меня гром и проглоти дельфин Морской Девки, если шведы, да еще и на трех сильных судах пройдут мимо каперов. Мы же для них вне закона, словно звери дикие. Знатный трофей.

— А договориться никак нельзя? Сейчас нам драка совсем ни к чему. Может, просигналить о переговорах? Я сам на лодку сяду…

— Они все равно нападут. А потом на все расспросы станут пожимать плечами — какой-такой князь Басманов? Где? Может — сам за борт вывалился?

— Тебе виднее. — Князь с любопытством смотрел на приготовления к бою. — Они что же, втроем на весь твой флот кинутся?

— И я бы кинулся! — прокричал, соревнуясь с ветром, Роде. — Буря идет, она им на руку. Корабли у свенов с глубокой осадкой, тяжелые. А мои скорлупки станут на волнах плясать, не прицелиться толком, на абордаж не сблизиться.

— Чудное все же дело морское… — Басманов схватился за мачту, чтобы не упасть при особенно сильном крене. — Этому веками учиться надо.

— Вот сейчас и поглядим, кто ученее! — Роде стоял на носу когга, впившись ногами в палубные доски, словно дерево корнями. — Передать сигнал: всем уходить от бури! Кормовые пушки зарядить цепями, бить свенам в паруса!

— Бежим?

— Отступаем временно. Не наше время сейчас.

Грозная каперская эскадра из пяти кораблей кинулась наутек. Пока разворачивались, шведы сократили дистанцию.

Над главной посудиной неприятеля появилось дымное облачко, позже послышался приглушенный ветром грохот. Куда попало ядро, Басманов не понял, только Карстен Роде зло рассмеялся, ругаясь на своем родном наречии.

Каперы наконец закончили маневр. Теперь налетающая буря помогала не только свенам. Уставившись в клубящиеся серым и черным небеса, датчанин крикнул князю:

— Злая буря идет! Не дело в такую погоду баталии устраивать. Но раз не мы начали…

Вновь взревели рога, передавая неведомую опричнику команду. На коггах стали снимать паруса.

— Так они догонят нас, — заметил Басманов, обняв мачту.

— Ну и что? Мне того и надо. Гляди, княже, как мы воюем за царя!

Свены, обрадованные тем, что неприятель сам идет в руки, стремительно приближались. Гордые контуры тяжелых кораблей росли на глазах.

— Сосунок у них за адмирала, — прокомментировал Роде. — Думает на такой волне ядрами нас побить. Тут пора уже мачты да паруса от шторма спасать, а не в войну играться…

Он сам поднес рог ко рту.

По сигналу, кормовые орудия каперов одновременно с залпом свенов выплюнули в пасмурную хмарь цепи, в изобилии закупленные у нарвских кузнецов. Выстрелы произвели чудовищное опустошение среди снастей шведского флота.

Впрочем, неприятель показал, что тоже не лыком шит. Одно из каменных ядер задело таки корабль Булавы, судя по тому, что чухонец стал выводить когг из боя.

— Как бы не затонул в этой свистопляске, — проскрежетал зубами Роде. — Отличный моряк из него выйдет, если переживет пару-тройку таких вот боев и штормов.

Каперы успели снять паруса, на флагмане даже убрали мачту, опасаясь силы крепчающего ветра. А све-ны все нагоняли…

— И что они думают делать? — задался вопросом Роде. — На таран идти? Это чистое безумие накануне шторма. Берсерки проклятые, по обычаю предков, мухоморовым отваром опоили кормчих, не иначе…

Даже Соболевский не решился бы идти по такой волне на абордаж, но неприятель сделал пару попыток, не переставая палить из пушек.

Кормовое башенное возвышение флагмана оказалось развороченным, но опасных пробоин когг не получил. Погиб кормчий, и к рулю встал сам датчанин.

— Они и впрямь напрашиваются! — крикнул он со злой веселостью, обычно охватывающей его во время смертельной схватки. — Заряжай цепи!

Когда свенская громадина взмыла на гигантской волне, пушки вновь ударили, целясь в мачты и не снятые снасти. Два других скандинавских корабля уже выходили из боя, сворачивая паруса. Буря действительно налетала не шуточная.

— Нас же разбросает по морю, — ужаснулся Басманов. — В этой круговерти ничего не видно!

— Верно, разбросает. Но свенов разбросает тоже. Княже, послушай старого морского волка, вели привязать себя к борту, иначе лишимся мы воеводы и покровителя, а царь — верного слуги.

Дальнейшее опричник помнил смутно. Плохо закрепленный сундук ударил его под коленки, потом он врезался в жесткий борт. Подскочивший Шон, как щенка, за шиворот отволок воеводу к носу, продел под мышками канат, закрепил его у последней не снятой мачты. Дальше было одно мелькание облаков и рев ветра, брызги и крики людей, смываемых за борт…

То была самая страшная ночь для опричника, которую он вспоминал с содроганием до самой своей смерти.

…Разбудил его ангмарец:

— Испей водицы, княже.

— Буря кончилась? — хрипло спросил Басманов, опустошив полмеха.

— Как налетела, так и исчезла. Унеслась терзать ливонские берега. На когге троих Морская Девка взяла.

— А остальные корабли?

— Один показался, просигналил — Булава терпит бедствие, иду на помощь. Мы тоже сейчас паруса поставим и туда поспешим.

— Отвяжите меня.

Освободившись, Басманов подошел к изможденному Карстену Роде.

— Могло быть и хуже, — заметил датчанин, — Думается мне, свенам не слабее досталось. Особенно тому нахалу, что паруса не стал снимать. Наверняка мачты обломало.

Слабый ветерок сменялся резкими порывами, на юге темнела грозовая полоса, уносясь к континенту.

— Булава выжил?

— Я же говорил — крепкий парень. Мы к нему идем.

Однако на помощь терпящему бедствие коггу они не поспели. Тот, пережив бурю, все же набрал столько воды, что ушел на дно. Благо, находившийся рядом корабль подобрал всю команду. К радости ангмарца, ни один из троих легионеров, которых Роде разместил на судне Булавы, не пострадал.

Два капера ринулись по морю, выискивая двух оставшихся членов эскадры. Вскоре по пушечной канонаде определили: ищут не только они.

— Вот ведь настырный народ, — покачал головой Роде. — Заряжай пушки. Ядрами заряжай!

Вскоре в солнечной дорожке показался русский когг и свенский флагман, увлеченные артиллерийской дуэлью. У шведов орудий оказалось побольше, они били прицельнее и мощнее. Фактически, капер погибал.

Роде поставил у кормового руля одного из своих мавров, обезьяной взлетел по мачте в корзину впередсмотрящего.

— Думает — бога, тьфу ты… черта за хвост поймал? А ну, галсом к нему. И дайте сюда кто-нибудь рог, акульи дети!

Чернокожий спутник Роде со странной кличкой Брамсель вскарабкался наверх и протянул капитану сигнальный рожок. Вскоре оба каперских судна, повинуясь командам датчанина, начали смертельную карусель напротив свенского судна.

Цепи действительно разрушили оснастку и изорвали шведу паруса, буря довершило остальное. По сути, свен сделался малоподвижной мишенью. Хитрым маневром Роде дал выйти горящему кораблю из боя, поставив два своих судна напротив неприятеля, ловя парусами ветер.

Скандинавы также пытались двигаться, уповая на весла, но людей у них не хватало. Сказалась и буря, и артиллерийская дуэль, и желание держать в готовности абордажную команду.

— Смотри, княже, что такое грамотный бой! — крикнул Роде сверху.

Пушки были расставлены у всех трех кораблей вдоль бортов, на корме и носу лишь про одному-два орудия. И Роде мастерски использовал это обстоятельство.

Когда свен дал первый залп, корсары стояли к нему носом, представляя собой малопривлекательную узкую цель. Пока лишенный парусов гигант перезаряжал орудия, каперы развернулись и дали залп, что называется, всем бортом. Но только свены справились со своими пушками, а перед ними оказались лишь две кормы…

Таким образом, используя свою большую подвижность, датчанин буквально превратил свенский флагман в руины.

— На абордаж пойдешь? — спросил Басманов, любуясь на пылающий гигантским костром корабль.

— Поздно, у него еще до нашего появления зияли две дыры прямо по водяной линии. Это корыто не дотянет до берега. А сдаваться они не хотят, — пришел ответ из мачтовой корзины.

Очередного залпа не понадобилось. На неприятельском флагмане стал рваться запас огненного зелья, вовремя не выброшенного за борт. Маленькие фигурки посыпались горохом за борт.

— Лодки на воду!

— Корабли же и без того перегружены, — ворчливо заметил Басманов.

Ангмарец твердо возразил:

— Морской закон. Последнее дело — не подать руку утопающему, все едино — враг он или друг.

Соболевский первым впрыгнул в пляшущий на волне утлый челн. Следом соскочил Шон и двое ратников абордажной команды. Лодка рванулась с места, тонкие весла едва ли не дугой выгнулись…

Они врезались в клубы гари, стлавшиеся над вспе.

[…]

Повязал лицо смоченной в соленой воде тряпицей.

Первого свена вытащили легко. Тот был в сознании и не ранен. Даже сел на весла, белозубо скалясь.

— Наш мужик, — заметил Шон, вглядываясь в кучи щепок и горелых досок. — Давай левее, там кто-то за сундук держится.

Не успел ирландец наклониться и протянуть руку, как к нему метнулся кинжал, опасно чиркнув по кольчуге самую малость пониже горла.

— Ну, ты и осел! — возмутился Шон, попытался достать обидчика веслом, потом плюнул. — Отгребай от него, Ежи. Контуженный он, не в себе, все воюет за своего долбаного шведского льва…

Попались два страшно изуродованных тела без признаков жизни, запутавшиеся в остатках такелажа. Потом мелькнула голова в шлеме.

— Давай туда, — скомандовал Шон и заорал во все горло: — Слышь, малый, шапку-то сними, легче плыть станет!

Свен не внял его уговорам, продолжая упрямо плыть куда-то в сторону, блестя шишаком и вопя во все горло.

— Тоже контуженый, — покачал головой ирландец.

Он протянул весло и слегка стукнул пловца по плечу.

— Хватайся, дурья башка!

Швед вцепился в лопасть мертвой хваткой. Несколько пар рук перекинули его через низкий борт.

Справа в дыму промелькнула еще одна лодка с флагмана, двинулась в сторону горящего корабля. Подобрали еще двоих, одного в полуобморочном состоянии, с оторванной рукой. Каким чудом он продержался на воде, осталось загадкой. Верно, спрыгнул последним, судя по горелой одежде…

Жар меж тем становился все нестерпимее. Когда вместе с ветром в лицо спасателям ударила сплошная стена черного дыма, Шон закричал:

— Поворачиваем оглобли! Или спечемся тут…

— Да и места уже нет, — добавил Соболевский и ткнул кулаком свена, так и не снявшего шлема. — Пан не желает сесть на весла? Или пан слишком гордый?

Эту же фразу он повторил на том ломаном наречии скандинавских мореходов, на которое частенько соскальзывал Карстен Роде.

— Пан не желает помогать врагам Короны, — пришел гордый ответ на немецком.

— Ах ты, крыса! — вскричал Шон. Его знания германского хватило, чтобы понять сказанное, да и интонация легко проясняла ситуацию. — А если тебя снова за борт кувырнуть, и на канате буксировать?

Тут ирландец всмотрелся в одутловатое лицо с опаленными усиками и расхохотался.

— Ба, да это же наш старый знакомец, герр Шлиппенбах!

Соболевский тоже повернулся к спасенному.

— Славно, славно мы рубились с его воинством на берегу Невы, — заметил поляк и отвесил солидный поклон. — Приятно встретить давнишних знакомых. А я все гадал, какой-такой болван удумал устраивать морскую баталию накануне шторма?

— Легко оскорблять безоружного пленника, — гордо заметил Шлиппенбах.

— Ангмарец порадуется, — заметил Шон, пропуская мимо ушей реплику свенского горе-полководца. — Ты, герр, открыл славную страницу наших подвигов. И спасибо небесам, что первая страничка оказалась не самой сложной.

— Я с трудом улавливаю нюансы варварской речи, — сказал пленник, демонстрируя чудовищный акцент, но вместе с тем и неплохое знание русского, — но подозреваю, что подвергаюсь очередным оскорблениям. Чего еще ждать от дикарей?

С этими словами пленник замкнулся и смотрел только на догорающие обломки своего корабля.

Лодка ткнулась в борт когга. Сверху спустили импровизированную люльку, гордость инженерного гения гоблинской тусовки. На нее положили раненого. Следом отправили Шона, который взлетел вверх со словами:

— А этого флотоводца — своим ходом.

— Всенепременнейше, — пообещал Соболевский.

Действительно, Шлиппенбах самостоятельно вскарабкался наверх, тут же безошибочно определил капитана и «сдался» ему в плен по благородному обычаю.

— Кажется, мы знакомы, — приподнял бровь Роде. — Не вы ли собирались пройти по Неве и штурмовать крепость Ореховец?

— Я имел такой приказ свыше, — солидно кивнул пленник, — Как вы намерены поступить со мной и другими пленниками?

— По-хорошему, — вмешался в разговор ангмарец, — следовало бы всех вас вздернуть на мачте.

— Это отчего же у москвитов такие кровожадные намерения по отношению к представителям нейтральной державы?

— Согласно морскому праву, — заметил назгул, — нападение ваше является самым настоящим актом пиратства. А с разбойниками поступают сурово во всех морях и океанах, не так ли?

— И от кого я слышу это? — всплеснул руками Шлиппенбах. — От каперов! Корсаров! Пиратов и бандитов!

— Уберите этого человека, — брезгливо сказал Карстен Роде, — пока я собственноручно не свернул его гусиную шею. Раненому окажите помощь, остальных держать под охраной.

Назгул отрядил Хоббита для присмотра за свенами. Басманов предпочел не вмешиваться в происходящее. Роде убедился, что лодки вернулись и на второй когг, махнул рукой рулевому и поднес рог к губам.

— Идем искать остальных свенов? — спросил князь.

— И их, и наши собственные корабли. Это займет немало времени.

— Печально, наше дело не терпит отлагательств. Кстати, капитан, мне нужно с вами поговорить.

Опричник и датчанин отошли подальше от Шлиппенбаха.

— Когда мы подойдем к датской деревушке, где держат в заточении Магнуса, — прошептал Басманов, — этих свенских разбойников не должно быть на борту.

— Что мне с ними делать?

— Мне все равно. Выбросьте за борт, разрежьте на куски и скормите корабельным крысам, высадите на берег… Кстати, отчего бы нам, действительно, не высадить их где-нибудь?

— Корабли потрепаны, а вокруг — ганзейские воды. Еще одной баталии нам не выдержать. Подходить к берегам опасно.

— А если встретим торговый. корабль, нельзя ли их удалить с борта?

— Это мысль. Только все разумные купцы, увидев на горизонте подобную бурю, поспешили укрыться в портах и укромных гаванях. Будем искать.

Корабль, вступившим первым в бой с флагманом Шлиппенбаха, оказался сильно поврежден. Команду Булавы и его самого отправили на этот когг. Посудину Роде отослал назад, в Нарву, опасаясь, что она не перенесет дороги до Дании и обратно.

Двое суток мотались по волнам когги, пока не натолкнулись на покинутый остов второго шведского корабля. Роде лично сел в лодку и обследовал останки. Велел перегрузить на флагман мешки с огненным зельем, по-хозяйски собрал мотки крепкой веревки.

— Команда погибла, или была снята проходящим купцом, — сказал он Басманову. — Какая жалость, что мы не застали их на месте.

На слендующий день на горизонте мелькнул парус третьего когга.

— Три корабля из пяти, — ворчал Роде. — Полгода я ходил вдоль ливонского берега во главе эскадры, которой не постыдился бы сам адмирал Дориа. А сейчас вынужден опасаться столкновения с ганзейцами!

Посчастливилось им после небольшого шквала, налетевшего словно бы ниоткуда. Впередсмотрящий заметил небольшой купеческий корабль, нырнувший на песчаную косу, силясь спастись от шторма. Три капера широкой дугой двинулись к берегу.

Купеческая посудина показалась из-за косы, замерла и попыталась улепетнуть на весельном ходу, лавируя между каменьями.

Роде велел дать пушечный залп. Ядра взрезали воду слева и справа от торговца. На посудине намек поняли и остановились.

Ежка Соболевский со своими штурмовиками двинулся к замершему купцу на трех лодках.

— Вы русские пираты, — послышалась с борта весьма скверная немецкая речь. — Мы торговцы из Англии. Идем к вашему Ореховцу, что лежит на реке Нева.

— Какой груз? — поднявшись по спущенному канату, спросил Соболевский у дебелого капитана.

— Ничего особенного: личные вещи двоих путешественников, паруса, железные скобы. Вы конфискуете товар?

— С какой стати? — удивился Соболевский. — В России все это нужно. У нас к вам просьба: доставить в Ореховец пленников.

Англичанин приуныл.

— Мы и так опасаемся витальеров из Ливонии, Польши или из Скандинавии. Если и был у нас шанс откупиться, то имея на борту военных пленников…

— Вы предпочтете, чтобы мы конфисковали товар и ссадили вас на этом негостеприимном немецком берегу?

Торговец, понятное дело, согласился. Правда, с оговоркой — высадить свенов в Нарве.

— Годится, — согласился Соболевский. — Надеюсь, им понравятся тамошние казематы.

Шлиппенбах гордо перешел на британское судно, напоследок пообещав ангмарцу найти его и стереть в порошок.

— До встречи, — помахал ему рукой назгул. — Доселе каждое наше свидание заканчивалось посрамлением для вас лично, а в вашем лице, и для самого шведского льва!

Скрипнув зубами, неудачливый завоеватель Ореховца покинул борт когга.

— Теперь можно спокойно следовать в Данию, — объявил Роде. — Более нам никто не помешает.

Глава 23. Башня в ночи.

— Подходить ближе к данским берегам я бы не рискнул, — сказал Карстен Роде, — Мои соотечественники не зря когда-то именовались «вепрями морей». Кораблей в здешних водах множество. Огненного зелья хватает…

— Но нам нельзя подавать вида, что возле Дании крутится русская эскадра… — Назгул мрачно возился со своим шлемом, от которого отлетело одно из так нравившихся ему крыльев. — Сможем мы замаскироваться?

— А под кого? Под англичан? Боюсь, даны пустят ко дну английскую посудину с ничуть не меньшим удовольствием, чем русскую. Под ливонцев? Так нет у них флота.

— Если оставить два когга в открытом море, а на одном подойти поближе, под тевтонскими знаменами? Может же оказаться у Кестлера боевой когг?

— Но что мы скажем датчанам? Наверняка к нам направится какой-нибудь их корабль? Да и откроется обман со временем, ведь сухопутное сношение Ордена с Европой не прервано.

— Но идти к берегу на лодках — чистое самоубийство.

— Иного пути нет.

Басманов выслушал их и впал в мрачные раздумья.

— К рыбачьей деревушке на лодках подобраться можно. Но рисковать особой Магнуса…

— Иного пути нет, — твердо повторил датчанин. — Придется принцу потерпеть вместе с воинами.

Дождавшись сносной погоды, флагман подошел как можно ближе к датским берегам и спустил на воду кожаные лодки. В них разместились полтора десятка воинов Легиона, абордажная команда Соболевского и Аника. Тяжелые доспехи решили не брать, оставили на когте и тяжелые щиты, и длиннодревковое оружие, и пищали.

— Случись нам столкнуться с серьезным сопротивлением, — грустно сказал ангмарец, — и от отряда останется мокрое место.

— Вот тебе и лишний резон не лезть на рожон, — резонно заметил Шон, берясь за весла. — Главное найти ту самую укромную бухточку…

— И не пойти на корм Морской Девке, — в тон ему откликнулся Черный Хоббит. — А как не зажжет огонь на башне наш неизвестный друг? Ночь — хоть глаз выколи.

— Аника приведет нас к берегу, не беспокойся.

С тихими всплесками весла опустились в темную воду, и десант заскользил в сторону датского берега.

Погода благоприятствовала походу. Ярко горели звезды, лунная сабля освещала путь, мерцая меж редких облаков.

— Не так трудно нам до берега добраться, — рассуждал гоблин, усердно ворочая веслом, — сколько назад вернуться. Как мы найдем в море флагман? А если разгуляется шторм наподобие того, что принес на нашу голову Шлиппенбаха?

— Не каркай, — оборвал его Аника, пристально вглядываясь в небесные светила. — Кривая вывезет.

— Вот-вот, — продолжал ворчать «солдат Саурона». — Вместо навигационных приборов и радиомаячков — «кривая вывезет»…

— А ругаться в походе басурманскими словами негоже.

Гоблин покосился на казачьего атамана, прыснул в кулак и приналег на весла.

Несколько часов гребли могут утомить кого угодно. Болтовня и перешептывания утихли, слышался только плеск весел да ритмичное дыхание.

— А вон то уже не звезда, правильно, Аника? — обратился назгул к казаку, когда их лодки сблизились.

— Это сигнальный огонь и есть. Правь на него.

— По крайней мере, — подмигнул Шон ворчливому гоблину, — мы не гребем в Атлантику, промахнувшись на пару кабельтовых.

Утренний прилив быстро нес лодки к темному берегу, постепенно проступающему сквозь уходящую на покой ночь.

— Здорово Карстен все рассчитал, — похвалил назгул датчанина. — Успеем до рассвета укрыться в бухте.

И все же одна из лодок перевернулась, лавируя меж прибрежных крупных валунов, способных пропороть хрупкое днище.

На заросшем кустарником и мхами каменистом берегу Соболевский и ангмарец пересчитали людей. Пока потерь не было, если не считать шестерых продрогших до костей легионеров, у которых зуб на зуб не попадал. Аника, не ведающий жалости, велел им снять одежду, заставил бегать и перебрасываться камнями. Потом позволил выпить вина. Несчастным дали сухие плащи.

— Огня бы! — простонал один из легионеров. — Может, в яме разведем?

— Огня не будет, — отрезал Аника. Посовещавшись с Соболевским, казак выбрал двоих охотников и направил в дозор. Отряд укрылся среди каменной россыпи.

Медленно наступало хмурое утро. По рукам пошли полоски вяленого мяса, сухие лепешки и бурдюк с вином.

Вернулись разведчики.

Действительно, деревня находилась совсем неподалеку. Там были собаки, которые могли легко учуять пришельцев.

— Башня торчит, — говорил шепотом абордажник, — словно палец сатаны. Огонь наверху погас.

— Вооруженных людей видел? — спросил Соболевский.

— Двоих, они как раз шли в сторону рыбачьих хибар. Алебарды на плечах, из доспеха — только на одном шлем. Видно, не ждут они лиха.

— Надо послать дозор на дорогу, — сказал ангмарец. — Когда мы начнем заваруху в башне, нужно сделать так, чтобы ни одна живая душа не могла проскользнуть и поднять тревогу среди кавалеристов. Если подоспеют верховые — нам конец.

— Эх, Тору бы сюда с Майей — и никто бы по дороге не ушел, — мечтательно сказал Шон, но тут же спохватился: — Впрочем, мы правильно их оставили на флагмане. Уж больно дело рискованное.

Вновь заговорил охотник, ходивший в дозор:

— Мы когда назад шли, заприметили вход в пещеру в красной скале. Может статься, там теплее, и огонь можно развести.

Аника быстро поднялся.

— Схожу проверю. А вы новых охотников к деревне пустите. Свенских ратников нельзя выпускать из вида.

Четверо легионеров во главе с Шоном двинулись к дороге, отрезая деревеньку от вероятной подмоги. Двое направились наблюдать за башней и поселком. Остальные по-прежнему мерзли средь камней.

Вскоре вернулся Аника, довольный, рот до ушей.

— Действительно, пещера! Там гнилые рыбачьи сети, летучие мыши и крабы. Одним словом — нам подойдет.

— А как насчет костра?

— Щелей полно, ветер дым унесет, — решил казак, глянув на посиневшие губы воинов с перевернувшейся лодки. — Нужно только посудины спрятать.

Подходящего места найти не удалось. Пришлось вытаскивать плоскодонки на сушу и закапывать в мокрый песок.

— Теперь мы быстро отплыть не сумеем, — печально заметил назгул. — Остается или победить, или умереть.

Отряд группами по двое-трое перебазировался в пещерку. Здесь не было пронзительного балтийского ветра, оказалось относительно сухо, а разведенный Аникой крошечный костерок вообще вселил веру в завтрашний день.

Ближе к вечеру, когда сменили наблюдателей у деревни, ангмарец сказал:

— Долго скрывать свое присутствие мы не сможем. Надо действовать. Пока все идет по плану, даже лучше. Про пещеру-то мы ничего не знали…

Опрос наблюдателей выявил такую картину.

В деревне живет человек пятнадцать разного возраста. Ратники из башни выходят частенько, двери, судя по всему, изнутри кто-то запирает.

— Предлагаю захватить тех, кто ходит в деревню, — сказал Хоббит, — переодеться в их платье и заставить открыть ворота. А как ворвемся, начнем метелить направо и налево. Непохоже, что они готовы к неожиданному нападению.

— А если готовы? Если держат пяток человек в кирасах в каком-нибудь караульном помещении? — спросил Соболевский. — Тогда не избежать форменного сражения, с жертвами и неясным результатом.

— Самое главное, — подытожил Аника, — мы не знаем в точности, там ли Магнус. Много ли будет проку, если мы уничтожим гарнизон башни и выясним, что его перевели в другое место.

— А как насчет нашего приятеля, который разводил огонь на башне? Как нам его опознать и не пристукнуть ненароком? Вот бы его сюда вытащить и расспросить…

На эти слова назгула Аника только плечами передернул.

— Ничего о нем не знаю: ратник он, или просто человечек, убирающий за воинами и следящий за лошадьми… А может — дочка свенского офицера.

Ситуация, однако, стала проясняться к вечеру. Рыбаки из деревни погрузились на баркас, пройдя в нескольких шагах от пещеры, отбыли куда-то.

— А что они ночью ловить собрались? — спросил ангмарец.

— На торг поехали, не на добычу, наверное. Может, путь неблизкий… — Анику рыбаки совсем не занимали. — Главное — они собак с собой прихватили. Теперь можно подобраться к башне поближе.

Вскоре наблюдателям удалось увидеть пленника. В едва обозначившихся сумерках двое дюжих молодцов, одетые в бархатные колеты и вооруженные гизармами, вывели щуплого молодого человека из башенных ворот. Пленник прошелся взад-вперед, набрал горсть камней и принялся кидать со скалы в море, напевая какую-то песенку.

Спустя определенное время он заговорил с охранниками. Один из них вернулся в недра башни, вскоре возвратившись с деревянным потешным мечом. Пленник проделал с оружием ряд движений, разминаясь после долгого сидения взаперти, но эта забава ему быстро наскучила.

Когда багровое солнце начало тонуть в западной части моря-океана, знатному пленнику вынесли ужин. Опрятная девица в ярком чепце разложила на плоском камне скатерку, расставила снедь. Пленник с видимым удовольствием принялся за еду, вызвав в животах наблюдавших за ним легионеров протестующее урчание. Выказав демократичность свою и простоту в общении с подлыми людьми, принц датский пригласил выпить с собой одного из стражей.

Уже в полной темноте его сопроводили в башню…

Выслушав доклад, ангмарец возбужденно заметался по пещере.

— Это и есть наш шанс. Всего двое мужланов с гизармами! Мы аккуратно положим их стрелами, возьмем Магнуса за хобот и бегом отступим к лодкам. Суденышки необходимо предварительно выкопать из песка и приготовить к ретираде… Пока группа захвата отступает, остальные сдерживают выбегающих из ворот данов, что будет не очень трудно…

— Дурной план, — возразил Черный Хоббит. — Я насчитал в башне пять бойниц, выходящих на площадку для прогулки. В каждой из них может оказаться, и наверняка окажется по арбалетчику или аркебу-зиру. На верхней площадке совершенно точно тусуется лучник. Они выкосят любую группу захвата, да еще и пристрелят Магнуса.

— Дело даже не в этом, — давешний ворчливый гоблин, как раз ходивший в дозор, также обескуражил ангмарца. — Кто сказал, что Магнуса выведут хотя бы еще один раз? Может статься, такая прогулка выпадает ему раз в неделю. Или случилась по причине его дня рождения. Станем сидеть и ждать повторения сегодняшней ситуации?

Назгул обреченно согласился.

— Первоначальная идея остается самой наилучшей. — Хоббит выложил камнями контур деревни, обозначил отдельные лачуги сухарями, вместо башни воткнул в пол пещеры веточку. — Прихватить ратников, идущих в деревню, переодеться и попытаться ворваться внутрь.

— Страшная может получиться резня.

— А куда денешься? По крайней мере, есть шанс навязать бой накоротке, нейтрализовав арбалетчиков и лучников. В узких коридорах не очень-то постреляешь.

Аника высказался в том же духе. Соболевский предлагал выждать и убедиться, что Магнуса не выводят по два раза на дню. В последнем случае стоило попробовать незаметно умыкнуть его и отступить к лодкам.

— А ведь я говорил щиты с собой взять, — проворчал гоблин. — Как нельзя лучше бы сгодились… Теперь что — прикажете стрелы зубами ловить?

— Дождемся Шона, посмотрим, что он скажет, — решил ангмарец.

Ирландец явился с дороги усталый и взъерошенный, немедленно набросился на еду, слушал невнимательно. Хлебнув вина, дорисовал к схеме Хоббита дорогу.

— Вот сюда дважды доезжал верховой патруль, рыл эдак с дюжину. Принца датского стерегут по полной программе. В случае заварухи они могут и во фланг нам ударить, и тревогу поднять в городке. А скорее всего, сделают и то, и другое.

— Конные ночью не опасны, — заметил Аника-воин, не подавая вида, что встревожен известием Шона. — Да и навряд ли они катаются по дороге в сплошной темени. Лошади ноги себе переломают в этих каменных россыпях.

— Но ночью с башни легче подать огненный или световой сигнал тревоги. Наверняка ее видно из расположения кавалерии.

Назгул начал нервничать. Задача усложнялась, а каждый час, проведенный в Дании, увеличивал риск для отряда и для флота, барражирующего вдоль берега на почтительном удалении.

Соболевский поднялся, вытащил из ножен саблю, стал крутить ею, разминая кисть.

— Панове, — сказал он так, словно выступал в сейме, — придется всю ночь пристально наблюдать за недругом как в башне, так и на дороге. А завтра решим, в темноте отважимся мы на приступ, или засветло.

Аника кивнул Шону:

— С тобой пойду, хочу приглядеть за дорогой.

Ночь выдалась омерзительная. Моросил дождик, кинжальные ветра завывали в скалах. Наблюдатели продрогли, один из гоблинов бился возле костра в приступе неприятного сухого кашля. Все без исключения хлюпали носами и валились с ног от усталости.

Аника с удивлением обнаружил, что конный разъезд продолжает патрулирование и в ночном мраке. Всадники спешивались и вели коней под уздцы. Видимо, не великого ума был тот датский начальник, кто придумал такой способ охраны.

Сам собой родился простой план. Но для его выполнения требовалось еще понаблюдать за неприятелем.

Утром Магнуса вновь вывели на прогулку. Принц кутался в меховой плащ и выглядел неважно. Завтракать на свежем воздухе отказался и быстро слинял внутрь. На этот раз с ним было трое ребят с гизармами. В бойницах насчитали как минимум троих лучников.

Казачий атаман, даром что еле на ногах держался, потребовал себе двоих сопровождающих.

— Тут за скалами есть покинутые лачуги, — сказал он. — Мы аккуратно снимем несколько дощатых дверей. Сойдут вместо щитов. Князь велел Магнуса живым доставить…

После полудня назад вернулся один из баркасов с деревенскими. Из замка вскоре появились двое ратников в сопровождении важного до невозможности офицера в блестящем шлеме-саладе.

— На рыбку потянуло, — проворчал наблюдающий за ними Хоббит. — Кажется, маршрут у них всегда один и тот же, мимо вон той, весьма примечательной скалы.

Действительно, башня нависала над деревенькой, от нее вниз сбегала петляющая тропинка, изобилующая участками, не просматривающимися ни из амбразур, ни со стороны рыбаков. Одно из таких мест и заприметил легионер.

Аника, в таких делах доверяющий только себе, сползал туда на брюхе, Хоббита похвалил:

— Можно взять в оборот датчан, тихо и незаметно.

Шон мучительно размышлял, как нейтрализовать конный патруль. Казалось очевидным — необходимо обстрелять их в темноте, зажав в узкой каменной теснине. Однако ночью из башни никто в деревню не ходил, а к утру патрульных хватятся.

— Стоп, — оборвал раздумья ирландца грубый голос назгула. — Наша задача не перебить как можно больше датчан, а украсть претендента на местный престол. Ты лучше думай, как шугануть их и не дать перехватить отступающих к лодкам.

— Легко сказать, — пробурчал ирландец, — когда всего три лука на всех!

— Ларчик просто открывается… — Ангмарец вновь подошел к импровизированной схеме и от избытка чувств пошевелил над ней тонкими пальцами. — Необходимо дождаться момента, когда совпадут два обстоятельства: офицер пойдет со своими ребятами за едой, а принца выведут на прогулку.

— Тогда уж давай ждать трех совпадений, — недоверчиво помотал головой Шон. — Когда конный патруль как раз отправится восвояси и не услышит лишнего шума.

— Так мы проторчим тут до Страшного суда, — согласился Хоббит.

— Пока торопиться нам некуда. Роде будет ждать нас целую седмицу. Кстати, и на море беспокойно, не случиться бы шторму. Утлые наши суденышки волнам на один кус.

— В готовности надо быть постоянно. — Аника подошел к заболевшему гоблину, протянул ему баклажку. — Возле деревни залягут пятеро. На дороге пятеро. Остальные — в наблюдатели или в резерв.

Гоблин вяло хлебнул из баклажки и вдруг испустил приглушенный вопль восторга:

— Огненная вода!

— У нас ее горелкой называют. — улыбнулся Аника. — Если пролить на ладонь — горит, но не обжигает. Я сам на травах степных настаивал. С собой таскаю для хворых.

— В тему, в тему я приболел, — осклабился гоблин, делая изрядный глоток. — Сейчас бы докторской колбасы, или чесночной, да теплую ванну…

Аника отобрал у него баклажку и спрятал в свой мешок.

— Если лихорадка начнется, не пить будешь, а станем в спину втирать. Но лучше, чтобы ты сам окле-мался. Ляг ближе к костру.

Захмелевший «солдат папы Сау» быстро забылся беспокойным сном.

Прошел день, за ним ночь.

Появился утром еще один баркас, выманив офицера и его сопровождающих. За ними из-за скал наблюдали недобрые глаза. Кажется, нехитрый порядок охранения они вскрыли полностью.

— Я придумал, как нам обтяпать это дельце, — сказал Шон, протягивая к жалкому костерку озябшие руки.

— Выкладывай, пора нам уже шевелиться… — Назгул присел рядом, поглядывая на казачий мешок, где лежала вожделенная водка.

— Баркасы подходят вдоль скалистого берега, так что их вряд ли видно с башни, не так ли?

— Ну, в море-то их явно успевают заприметить.

— А дальше из вида теряют. Нам нужно захватить баркас, переодеться в рыбацкое тряпье, выманить на себя прожорливого офицера. А дальше — как решили.

— Одна загвоздка!.. — Назгул говорил простуженным, лающим голосом. — Как ты заставишь вывести Магнуса на прогулку?

— Тут придется положиться на Маниту, как говаривали индейцы. Либо Гамлет наш окажется вне стен башни, и тогда мы подбираемся, переодетые солдатами, поближе, вырубаем парней с гизармами, прикрываем родственничка датского короля дощатыми щитами и тикаем к лодкам. Либо же заставляем открыть ворота и врываемся в башню. Тогда одна половина отряда начинает веселье внутри, а вторая обороняет дорогу.

Аника и Соболевский выслушали его без особого энтузиазма. Но обоим сделалось ясно — другого пути просто нет. Еще несколько суток в холодной пещере, и отряд сделается небоеспособен. Еще двоих бил кашель и начинало опасно лихорадить. К концу подходила снедь и вода…

Глава 24. Датский блицкриг.

Рискуя жизнью, Соболевский поднялся по почти отвесной стене и летучей мышью прилип к каменному зубцу, с которого отлично просматривалось море. По всем расчетам, один из баркасов должен был вскорости появиться… С башни маленькую фигурку поляка вряд ли кто смог бы рассмотреть, но все же Ежка старался шевелиться как можно реже. Обвив вокруг талии сыромятный ремень и перебросив его через петлю, он стиснул зубы и постарался обращать меньше внимание на резкие порывы ветра и холод равнодушного камня.

Баркас действительно мелькнул меж волнами, и поляк начал спускаться. Рыбаки шли медленно. Даже им, знавшим этот берег, как свои пять пальцев, было боязно наскочить на коварные подводные валуны, скрывающиеся в ложбинках между волнами.

Когда баркас вошел в пасть бухты, туда же скользнула лодка, ведомая ангмарцем.

В сущности, этот маневр назгул затеял для страховки. Данских рыбаков собиралась брать в оборот абордажная команда каперского флагмана. Но оставался риск, что им удастся ускользнуть и уйти морем. Тогда экспедиция окажется под угрозой срыва, а сам маленький десант попросту погибнет.

В туманной дымке кожаная лодочка неслышно скользила вслед за казавшимся громоздким и неуклюжим баркасом, словно щука за плотвой.

Но в азарте ангмарец увлекся чуть сильнее, чем следовало. Совершенно неожиданно баркас замедлил бег. Два суденышка опасно сблизились, ибо кожаная лодчонка продолжала двигаться по инерции.

Случилось непредвиденно. Опасаясь столкновения с подводным камнем, даны стали сдавать назад…

Маневрировать было поздно. Только ангмарец собрался отдать приказ об атаке, с баркаса послышался приглушенный крик. Их заметили.

У данов реакция оказалась отменной, не зря их предки наводили ужас на все северное побережье Европы! В следующий миг что-то прошелестело в воздухе и глухо ударило в русскую лодку. Один из легионеров, пронзенный китобойным гарпуном, рухнул на скамью без стона и крика, убитый наповал.

Двое легионеров продолжили грести, идя на сближение, остальные схватились за оружие. Хоббит поднялся на пляшущей лодке во весь свой гигантский рост и послал сулицу с силой метательной машины, мстя за гибель товарища. Один из вражеских гребцов свалился за борт. Следом полетели новые дротики, произведя страшное опустошение в рядах рыбаков.

Суда сблизились на критическую дистанцию, началась схватка.

Численность оказалась почти равной, доспех бойцов Чернокрылого Легиона остался на флагмане, а кинжалы и короткие мечи давали небольшое преимущество перед баграми, веслами и гарпунами. Сказывалась также и сноровка данов, настоящих детей моря. Схватка затягивалась, крики раненых и умирающих грозили долететь до башни.

К счастью, берег оказался совсем рядом, и там давно заметили, что игра идет совсем не по ранее утвержденному плану. Абордажная команда кинулась в воду и поплыла к баркасу. Ее появление и решило исход неожиданной и жаркой схватки.

Клинки вязли в человеческих телах, даже смертельно раненые даны продолжали полосовать ноги нападавших острыми рыбачьими ножами. Ни один из них и не подумал сдаться.

Ангмарец отвернулся, когда люди Соболевского начали добивать раненых.

«Ничего не поделаешь, — твердил он себе. — Если враг не сдается — его уничтожают, так, кажется, нас учили в далеком детстве добрые коммунистические дяденьки и тетеньки…».

Краснознаменная мантра помогала слабо. Назгул уже собрался дать сигнал к окончанию бойни, как вдруг его взгляд остановился на погибшем легионере, скорчившемся на дне лодки. Скрюченные пальцы, с нелепой татуировкой «Маша» пониже пястных костяшек, мертвой хваткой вцепились в злосчастный гарпун.

Ангмарец сжал зубы и промолчал.

Погиб еще один член Легиона — ему перебили шейные позвонки ударом весла, а также один из людей Соболевского, кажется, выходец из Новгорода.

Жизнь его оборвал нож, вскрывший артерию на бедре. От потери крови ратник потерял сознание. Когда ему кинулись оказывать помощь, было уже поздно.

Захваченный баркас выглядел страшно, словно мифологический корабль скандинавского бога Локки, спешащего на Рагнарёк, последнюю битву мира. Он был залит соленой водой и кровью, завален трупами и ранеными.

Действовать пришлось быстро, без лишних сантиментов.

Мертвецов скинули за борт, троих тяжело тяжелораненых сгрузили на берег в том месте, которое не просматривалось с башни.

Ангмарец не без внутреннего содрогания запахнулся в снятую с мертвеца штормовку из тюленьей кожи, нахлобучил на голову традиционную скандинавскую шапочку рыбака, прозванную реконструкторами «пингвиновкой» за странную и довольно нелепую форму. Еще шестеро воинов облачились в трофейные тряпки, взялись за весла.

Всего через несколько минут баркас, на большом расстоянии не вызывающий подозрения у сонных часовых, двинулся в сторону рыбачьей деревушки.

В это самое время Соболевский и четверо его лучших людей залегли на каменной тропинке, идущей со стороны каменной твердыни к лачугам.

Ангмарец и его спутники вытащили баркас на песок, принялись копаться в сетях, задыхаясь от густого рыбного духа, смешанного с запахом человеческой крови. Вскоре из башни появился офицер и оба примелькавшихся воина с гизармами на плече. В этот раз за ними шла и прислуживавшая Магнусу девица с корзинами.

Дождавшись, когда офицер поравняется с ним, Соболевский кинулся вперед беззвучно, словно росомаха. Кинжал ударил офицера точно под кирасу, пробив печень. Датчанин умер быстро, так и не осознав, кто и зачем на него напал.

Бросок сулиц не принес успеха, лишь ранив одного из оставшихся в живых врагов. Девица взвизгнула и бросилась наутек, но абордажник настиг ее и сшиб с ног, прижав к земле и выкручивая руки.

Соболевский едва успел обернуться, как на него сверху обрушилась гизарма. Он только и успел сместиться вперед, уходя от тяжелого лезвия. Древко ударило в голову, защищенную лишь подшлемником, укрепленным нашитыми стальными чешуйками. Поляк ухитрился сделать еще шаг и попытался достать неприятеля кинжалом, но тот легко уклонился. После этого Ежка потерял сознание.

Шедший замыкающим дан умудрился снести голову одному из нападавших и тут же оказался изрублен мечами.

Оставался оглушивший Соболевского воин…

Этот оказался настоящим мастером боя. Гизарма так и мелькала в воздухе, отгоняя врагов на почтительное расстояние. На дальней дистанции ничего поделать с даном было нельзя. Тот прекрасно понимал, что мечи и кинжалы короче его грозного оружия.

Подбежавший со стороны деревни ангмарец попытался поднырнуть под зубастое лезвие модифицированной алебарды, но тут же схлопотал по загривку обратной стороной древка и ткнулся лицом в землю. Дан тут же попробовал могучим пинком свернуть ему челюсть, но промахнулся буквально на волосок.

Абордажники отвлекли дана, и назгул сумел отползти в сторону на четвереньках.

Участь дана казалась предрешенной, но он впал в самое настоящее берсеркерское состояние. Хохоча во все горло, он сам бросался на врагов, дико вращая глазами и размахивая гизармой.

В итоге Черный Хоббит умудрился перерубить древко противника пополам, лишив того преимущества дистанции. Хотя кровь хлестала у врага из множества ран, он еще несколько мгновений продолжал отмахиваться обломками, пока конец его существованию не положил удар ангмарца.

— Крепкий парень! — прохрипел назгул. — Таким курганы насыпать надо…

— Таких собакам надо скармливать! — Хоббит с каким-то детским обиженным выражением рассматривал правый рукав суконной рубахи, быстро набухающий от крови. — Достал все же, стервец.

— Поставь свечку, что всю руку по плечо не оттяпал. Да заткните вы кто-нибудь эту девицу!

Абордажник выхватил из-за голенища нож и поднес к глазам женщины. Та осеклась на самой верхней ноте своего крика и замолчала.

— Не подняли ли мы тревогу? — спросил ангмарец.

В это время девица вдруг сказала:

— Вы за Магнусом? Московиты?

Назгул захлопал глазами. Потом догадался:

— Это ты огонь на башне зажгла?

— Я.

— А чего визг подняла?

— А кто не закричит, когда вокруг убивают, машут алебардами и мечами!..

Женщина оттолкнула в сторону своего пленителя, поднялась и принялась приводить в порядок платье.

— Как думаешь, в башне услышали шум схватки и крики? — спросил ангмарец, с тревогой глядя на то, как люди Соболевского спешно пытаются привести в чувство своего командира.

— Вряд ли. — Женщина с гадливым выражением отошла в сторону от мертвецов. — Далеко слишком.

— Но риск есть. — Ангмарец потеребил пальцем нижнюю губу. — Надо что-то придумать.

Спустя примерно пятнадцать минут лучник, выглянувший из бойницы, увидел мужчину в одежде датского ратника, с дикими воплями гоняющегося за женщиной.

По беспорядку в одежде, растрепанным волосам и иным признакам караульный безошибочно определил, что у товарища по оружию гормоны наконец-то взяли верх над воинской дисциплиной.

Лучник оглянулся, поискал глазами начальника охраны Магнуса, но тот как раз отправился почивать. Глаза солдата масляно заблестели. Он отставил в сторону оружие и покинул свой боевой пост. Из самой нижней бойницы он разглядел, что жертву настигли в районе россыпи белых камней, возле начала тропинки, ведущей в деревню.

— Пойду, гляну, что там за шум, — сказал лучник, всовывая голову в караульное помещение, расположенное на первом этаже. — Разомнусь немного.

Трое играющих в кости воинов даже не подняли голову, только одноглазый мечник, вечно занятый вдумчивой правкой своего клинка бросил вслед:

— Проснется Сигвальд — я тебя покрывать не стану.

Лучник приоткрыл дверь и засеменил к белым камням.

— И кто это тут милуется? А как же старый Гюнтер, стосковавшийся по женской ласке…

Незадачливый дан опешил, нос к носу столкнувшись с ангмарцем и целой толпой людей с оружием. Он даже не пытался бежать.

Дана оглушили, связали и бросили прямо на тропинке. При этом между собой легионеры переговаривались отрывистыми фразами на немецком, как заранее условились с Басмановым.

Когда очи нерадивого часового сомкнулись, ангмарец недовольно закрутил башкой:

— Где этот мохнатоногий? Хоббит, чтоб тебя волколаки взяли, иди сюда!

Появился виновник шума. Судя по его виду, притворная погоня не на шутку его распалила, и он не прочь был продолжить спектакль до логического конца. Шпионка, кажется, тоже.

Хмыкнув, ангмарец указал на лежащие в куче вещи данов:

— Надевай шлем и кирасу, сойдешь за офицера. Тот тоже был верстой коломенской.

Вскоре трое человек, одетых в данские обноски, подошли к воротам.

Игра в кости имеет свойства полностью поглощать внимание. С ней, как говорят знатоки, может сравниться только заточка доброго меча…

Никто из находившихся в караульном помещении не поднялся, чтобы закрыть за лучником ворота. Из бойниц если кто и видел приближение Хоббита и его спутников, то особо вглядываться не стал.

Хоббит ввалился в караулку спиной вперед, бормоча какую-то ахинею из немногих известных ему данских и немецких слов.

— Что за дьявол? Напился, Эйрик? — только и успел спросить тот, у кого в руке находился стаканчик с игральными костями.

В следующий миг в воздухе прошелестел кинжал и ударил его в сердце.

Хоббит резко повернулся и пинком ноги опрокинул стол на занятого правкой клинка воина.

— Хальт! — заорал он, выхватывая свой укороченный по руке фальшион. — Доннерветтер, но пасаран!

Смелость города берет, а наглость — второе счастье. Расправиться с караулом удалось очень быстро и бескровно. В дальнейшей схватке Хоббит участия не принимал, ибо нанесенная гизармой травма начала обильно кровоточить, и он только и мог, что бороться с подступающим обмороком.

Ангмарец, легионеры и абордажная команда бегом ринулись ко входу. Наверху успел отреагировать только какой-то шибко бдительный дан. Стрела с сочным хрустом впилась в самодельный неуклюжий щит, который несли гоблины.

Внутри башни началась схватка с выскакивающими из ниш и комнатушек данами. По счастью, им также был не чужд германский педантизм и любовь к порядку. Кольчуги и кирасы, равно как шлемы и алебарды оказались аккуратно сложены в караулке. Посему сражение шло на равных — в основном, кинжалами против кинжалов.

Ангмарца шатало после удара, полученного древком гизармы. Он умудрился дважды пропустить несильные выпады; от тяжелых увечий его спас только кожаный панцирь, надетый под толстой рыбачьей штормовкой. Шаг за шагом назгул продвигался к подвальному помещению, где, по словам шпионки, держали Магнуса.

Прямо перед командиром Легиона возник начальник охраны с кошкодером в одной руке и мизерикор-дией в другой.

— Стоять! Именем короля!

Назгул обозвал его по-немецки ослом, потом собакой, потом кенгуру.

— Ко мне! — крикнул дан, собираясь поймать ролевика на старый, как мир, прием и вселить в его душу панику. — Руби негодяев!

— Шнапс и бекон! — провозгласил назгул и ринулся вперед, намотав на левую руку штормовку.

Кинжал милосердия он парировал, удар кошкодера принял на обмотку и латную рукавицу, после чего ударил головой точно в переносицу неприятеля.

У дана оказалась решительно каменная голова. Ангмарец едва не нокаутировал сам себя. Но результат оказался налицо — забыв про воинский долг, дан выпустил оружие и осел на пол.

Рукояткой его собственного кинжала ангмарец оглушил главаря гарнизона башни и двинулся вниз по винтовой лестнице. Найдя дверь, закрытую снаружи засовом, он отворил ее.

…Принц датский, брат короля и прочая и прочая представлял собой весьма жалкое зрелище. Вооружившись скамьей, он забился в угол и всем своим видом пытался показать, что дорого продаст свою жизнь воображаемым заговорщикам.

Но назгул наметанным глазом определил — принц близок к самой настоящей бабской истерике. Игнорируя скамью, ангмарец подошел к нему, взял за руку и, многозначительно покачав перед носом кинжалом, повел к выходу.

В центральной части башни схватка также подходила к концу. Успевшие приготовиться к отпору даны отступили в верхнее помещение и накрепко забаррикадировали дверь.

— Придется их огнем выкуривать, — шепнул гоблин своему собрату по «породе».

Тот покрутил пальцем у виска:

— Вот это эльфы и называют «тупая солдатня Саурона». Дыма-то сколько будет! Как потом прикажешь отбиваться от конницы?

— Так что же, оставим их?

— Завалим вход и оставим. Пока еще выберутся…

Что орки во все века действительно умели хорошо, так это ломать. Используя алебарды из караулки, они споро обрушили одну из стен, подперев дверь камнями кладки. В ход пошли также скамьи, бочонки, сундуки и прочая рухлядь.

— А теперь уходим, — объявил довольный делом своих рук гоблин. — Пора рвать когти.

Напоследок он прокричал какой-то дурацкий стих про смерть Розы Люксембург, выученный в школе на уроках немецкого.

Ангмарец и раненый Хоббит, бледный от потери крови, ждали их внизу. Тут же была и шпионка Басманова, и перепуганный принц.

— Прикройте его щитами, — велел ангмарец. — И ходу отсюда!

Они плотной группой рванулись прочь от башни. Две стрелы ударили в доски, наконечник одной из них оцарапал гоблинское плечо, а третья попала точно между лопаток шпионки.

Назгул остановился было, но по пустым глазам женщины, так и оставшейся для них безымянной, понял, что уже ничем ей не поможет.

— Поднажми, братва!

Скоро они оказались далеко за пределами выстрелов и остановились.

Магнус, начав понимать, что оказался отнюдь не в руках своих кровожадных родственников, принялся задавать вопросы.

— Толмача не взяли… А может, это и к лучшему. Ну что я ему скажу? Пусть Басманов высокую политику разводит.

Ангмарец подошел к месту, где они оставили пришедшего в себя Соболевского. Тот сидел и тряс головой, словно похмельный медведь.

— Идти сможешь, пан? До баркаса?

— Смогу! — Гордый шляхтич резко поднялся и тут же схватился за плечо ангмарца, чтобы не упасть. — Вина бы хлебнуть…

— После такого нокаута горячительные напитки употреблять не следует, — наставительно сказал Хоббит. — Я точно знаю, у меня с десяток сотрясов в активе имеется…

— Оно и видно, — проворчал назгул. — Идем к лодкам. Гоблиньё, кто-нибудь из вас должен добраться до Шона и Аники. Пусть бросают эту чертову дорогу и отступают. Передай — принц уже у нас.

Тут он уставился на башню и прохрипел:

— Ну и будь после этого гуманистом!

Не сумев нанести урон отступающим, даны развели на самой верхотуре дымный огонь.

— Надо было всех подчистую перебить, — заметил Хоббит.

— Они крепко засели, мы бы до вечера возились. Пусть себе сигналят, — беспечно отмахнулся оставшийся на месте гоблин. — Шон и Аника скоро подтянутся, уйдем в море, и пусть подоспевшая конница гарцует по пляжу…

— Наверняка, у них поблизости есть корабли или лодки. На воде нас тоже догнать можно.

А на дороге между тем также происходило форменное сражение.

Патруль заприметил дым. Один из данов тут же повернул коня, другие ринулись вперед. На полном галопе они завернули за каменную россыпь и увидели свежесрубленные деревья, лежащие поперек тропы крест-накрест.

— Стоять! Спешиться! — успел скомандовать командир разъезда, когда стрела, пущенная Аникой, навылет пробила ему горло. Еще два седла мгновенно опустели, прежде чем даны успели спрятаться от бьющих почти в упор лучников за конскими крупами.

Шон потянул из ножен кинжал, намереваясь отдать своим ирландцам сигнал к атаке.

— Зачем? — спросил у него Аника, указывая рукой на дымные клубы, поднимающиеся с верхушки башни. — Даже если мы их всех положим, конница данов будет здесь очень скоро.

— И что делать? Мы же не остановим несколько сотен панцирников?

— Отводи своих, оставь только лучников.

Шон попытался возразить, но Аника уже отвернулся, выцеливая врага.

Ирландцы двинулись за гряду, поминутно оглядываясь. С Аникой остались двое стрелков. Даны, словно почувствовав слабину, попытались перейти к активным действиям. Прикрываясь щитами, подобрались к завалу, начали растаскивать бревна.

Аника методично опустошал колчан, посылая стрелу за стрелой в малейшие щели между стальными тарчами, которые служили слабой защитой от его убийственной стрельбы.

Остальные лучники тоже не отставали. Пока один охотился на людей, второй принялся за коней. Взмыло на дыбы и рухнуло на дорогу великолепное боевое животное, которым гордился бы любой кавалерист. Следом забилась и рванулась прочь раненая кобылица, стоптав одного из данов и нарушив строй.

Аника выпустил последнюю стрелу, уложив рослого детину, который уже умудрился прикрутить веревку к дереву, мешающему проходу, и даже приторочил ее к седлу.

— Теперь и вы уходите, — велел атаман. — Бегите к лодкам и отчаливайте. Кавалерия уже идет по дороге.

— А ты как же, Аника?

Ирландцы переглядывались, не решаясь бросить казака в одиночестве против пяти или шести врагов.

— Убивали меня не раз, да как-то до сих пор не прибили, — усмехнулся тот. — Бегом к лодкам, я сказал!

Люди Шона, выпустив по лошадям последние стрелы и побросав колчаны, ринулись между камнями к берегу. Аника вытащил из ножен короткую черкесскую саблю, любовно провел ладонью по зеркальному лезвию.

— Ну, булат, выручай, — молвил он, словно обращался к живому существу.

В следующий миг воин прыгнул вперед с диким криком «гойда»…

Несколькими минутами позже к завалу домчалась первая кавалерийская сотня. Пока кнехты растаскивали бревна, командир оглядывал место побоища.

— Будто дракон пировал, — заметил он изумленно.

Наконец древесные стволы убрали прочь, и даны ринулись к башне. Быстро осмотрев ее, глава данского отряда оставил людей вызволять бойцов, забаррикадировавшихся на верхнем этаже, и галопом двинулся к бухте.

Здесь он нашел только следы лодок, которые волоком тащили по песку, а чуть дальше, у деревни — рыбачий баркас с пробитым дном.

Ни одного мертвого нападавшего не удалось обнаружить ни в пещере, где таинственные похитители принца Магнуса устроили себе логово, ни в заброшенной деревне. Только неподалеку от башни нашли убитую стрелой женщину, служанку опального королевского родственника.

Разъяренные даны быстро послали нарочного в ближайшую гавань, и в море вышли боевые корабли, по широкой дуге охватывая место предполагаемого нахождения призраков, которые говорили по-немецки со странным акцентом.

Когда оснащенный новенькими бомбардами и мортирами когг «Пять Святителей» взял курс в открытое море, никто не заметил человека в изорванном и окровавленном платье, который умудрился прицепиться к веревкам, свисающим с устремленного к горизонту бушприта.

Аника прикрутил себя кушаком к носу данского судна, перетянул, как смог, многочисленные раны и забылся в тяжелой дреме, полагаясь на Бога и казачью удачу…

Глава 25. Погоня.

Мелкая волна и встречный ветер изрядно мешали плоскодонкам, в то время как данские когги, идя галсом, постепенно набирали скорость. Когда на западном горизонте мелькнул один парус, ангмарец только скрипнул зубами, а, заприметив к северу еще один, безнадежно бросил весло.

— Не уйти нам.

— И что прикажешь делать? Сдаваться? Подозреваю, не станут даны брать нас в плен. Разве только этот принц им очень надобен.

Магнус сидел на корме головной лодки и со странным выражением лица разглядывал своих освободителей. Он уже смекнул, что перед ним московиты, но из спеси или в силу незнания языка в общение ни с кем не вступал, храня гордое молчание.

— Поднажми на весла, ангмарец, партизаны ведь не сдаются, так?

Назгул выругался и вновь принялся яростно грести, то и дело сбиваясь с ритма, когда оглядывался.

Погоня приближалась неотвратимо, ветер крепчал. Лодки начало подбрасывать на высокой волне, то и дело норовя перевернуть. В один момент, когда их утлый челн оказался вознесен довольно высоко, ангма-рец разглядел на востоке два знакомых паруса.

— Роде, Роде идет! — закричал он как безумный. — А ты приуныл, — рассмеялся Шон, — Где наша не пропадала.

И затянул песню:

Покрепче викинг сжимай топор,
Месть идет по пятам,
Чужих драккаров сомкнулся строй,
Как Локки, бесится ярл…

Пение подхватили. Весла слитно вспенили воду, унося беглецов от погони.

Однако ни музыка, ни стихший внезапно ветер не могли бы помочь, не случись каперской эскадре проходить мимо.

Когда впередсмотрящий заметил данские корабли, даже не успев обнаружить едва возвышающиеся над водой плоскодонки, каперский адмирал смекнул, что настал его черед поучаствовать в похищении датского принца. И корабли устремились вперед…

Как и предположил седой ветеран, лодки Легиона находились как раз между сближающимися коггами.

— Хватит ли у них ума отгрести в сторону? — кусал он губы. — Во время боя я не смогу поднять их на борт. А вот картечью случайно посечь — это запросто.

Но Соболевский доказал, что не зря плавал в последние годы бок о бок с Карстеном.

— Меняем курс, — сказал он, кривясь от звуков собственного голоса и держась за висок, в котором багровым цветком распускалась боль. — Левее, левее надо идти.

— Так они нас только быстрее нагонят!

Ангмарец грешным делом решил, что поляку отбило мозги топорищем гизармы.

— Данам до нас уже дела нет. Они видят наши корабли и идут на сближение. Надеются победить и потом взять нас посреди моря голыми руками.

Назгул не стал спорить, справедливо полагая, что Соболевский больше него смыслит в морском деле.

Басманов тем временем мерил торопливыми шагами палубу флагмана.

— А никак нельзя уклониться от боя? Мне нужен Магнус, а не очередные пущенные на дно посудины.

— Как тут уклонишься? Они или на нас бросятся, или начнут лодки таранить.

— Ни к чему эта баталия, — волновался опричник. Он был в нескольких шагах от успеха и не мог совладать с эмоциями.

— Ничего страшного, и не таких бивали, — заметил Роде.

Но на этот раз все получилось не так легко, как обычно.

На одном из данских судов стояли новенькие мортиры, пушки навесного огня, и к ним оказался приставлен толковый канонир. На дистанции, недоступной русским орудиям, датчане открыли огонь.

Роде быстро понял, что проигрывает толком не начавшийся бой подчистую. Палуба оказалась проломленной в нескольких местах, снесло переднюю мачту, а враг не получил еще ни одного повреждения.

— Придется идти в прямую атаку и полагаться на абордаж, — заметил Роде. — А сама абордажная команда как раз болтается на дурацких лодках! Неужели фортуна, девка гулящая, от меня отвернулась?

Противный визг мортирных ядер, отвесно падающих с неба, заставлял Басманова бледнеть. Лишь чувство боярского достоинства не позволяло ему показывать окружающим, как он не хочет умирать именно сегодня.

— Магнус, королевский брат, сколькими кораблями и жизнями мы еще заплатим за тебя? И окупится ли эта страшная плата?!

…Соболевский, привстав на скамье, наблюдал за боем, поминутно рискуя свалиться в воду. Лицо его делалось все мрачнее и мрачнее.

— У датчан какие-то новые пушки. Они расстреляли флагман до того, как тот сблизился настолько, чтобы ответить. Не знаю, как дотянет Роде до Нарвы. Да что там думать об обратной дороге, когда его вообще могут пустить на дно!

— Что, так плохо? — спросил ангмарец удивленно.

Он-то давно уверовал в полную непобедимость каперского адмирала.

— Такие пушки надо будет заказать для наших кораблей, — заметил Соболевский, наблюдая, как мортиры крушат теперь второе русское судно. — Они созданы для бомбардировок крепостей и дальнего боя.

— Что там делает Карстен? Неужто отступает?

— Наоборот, рванул вперед, собирается идти на абордаж. Какими силами? Сам с маврами и Басмановым будет на борт карабкаться?

Меж тем датчане, не знавшие о малой численности экипажа русского корабля и почувствовав свое преимущество в орудийной стрельбе, стали уклоняться от сближения.

Второй русский когг, не получивший таких повреждений, как флагман, оживленно перестреливался с не снабженным мортирами данским судном. Тут дело шло совсем не в пользу потомков викингов.

Аника, разбуженный пальбой, некоторое время наблюдал за происходящим, болтаясь под бушпритом. Ему приходилось ходить на татар по Дону на казачьих стругах, что самую малость меньше иных морских судов, потому он быстро разобрался в нюансах баталии.

— Попал Роде в переплет, — сказал себе под нос атаман. — Ну что, Аника, будем своих выручать?

Ответ лихому атаману был очевиден, и потому он стал медленно подтягиваться наверх. Пару раз он едва не свалился, когда ядра от вступивших в действие каперских бомбард ударяли в датские борта. Упади он в воду, и тяжелый корабль на всем ходу раздавил бы его насмерть…

Посланный на нос датский матрос намеревался закрепить особый парус, что должен был поспособствовать маневру. Не успел он взяться за канат, как перед его глазами мелькнула смуглая рука, и моряк очутился в соленой воде, не помня полета и падения.

Аника выскочил на палубу.

Здесь царила обычная для боя суматоха, никто не вертел головой по сторонам, стараясь выполнять команды пузатого капитана, впившегося во флагман Роде колючими глазами.

— Руль налево, я кому говорю! Если витальеры сумеют перебросить хоть одну абордажную кошку на наш борт, я начну привязывать парусных матросов к мортирам!

Аника прошмыгнул мимо капитана, углядел пороховые бочонки и стал к ним подбираться.

— Эй ты, усатый, подавай ядра. Ты что же, спрятаться от пиратской стрельбы хочешь? Плохое укрытие выбрал, это же огненное зелье… Стой, а ты кто такой?

Аника выхватил саблю и отделил от тела самую наблюдательную и умную голову на датском корабле.

Рванувшегося к нему ратника он опрокинул ударом ноги, выхватил из рук аркебузу.

— Капитан! — крикнул он. — Ложись в дрейф, а не то я разнесу твою посудину!

Может быть, слов датчанин и не понял, но красноречивые жесты атамана говорили сами за себя. Понурив голову, моряк отдал нужное приказание.

Роде, облаченный в кирасу и с абордажной саблей в руках замер, глядя на данское судно.

— Он что же, решил принять ближний бой? Я бы на его месте улепетывал и бил из пушек… Нет, что-то тут не то. Наверное, готовит ловушку!

— Точно, — заметил Басманов, также приготовившийся к бою. — Вон и знаки подает, дескать — сдается.

— Продолжаем идти к нему… Всем приготовиться! Крючья забрасываем, какие бы знаки он ни выкидывал…

Меж тем Аника упустил из виду одного из датчан, как раз тащившего стальное решетчатое ведро с каменными ядрами к мортире. Понимая, что казак его не видит, датчанин стал подбираться к атаману сзади, медленно высвобождая нож из-за кушака.

Капитан судна, видя это перемещение за спиной невесть откуда взявшегося московита, принялся громко браниться и жестикулировать и сделал шаг вперед.

— А ну, охолони, — мрачно велел Аника, на миг перецелив аркебузу с порохового запаса на капитана.

Этого оказалось достаточно.

Матрос прыгнул, метя отточенным ножом в казачью шею. В последний миг Аника успел почувствовать неладное и обернуться. Но поздно… Сталь чиркнула по сонной артерии, и хотя приклад аркебузы проломил голову матросу, тот сделал свое дело.

Капитан и еще пятеро дюжих датчанин рванулись вперед.

Атаман не успел ни выхватить саблю, ни произвести выстрел. Хрипя разорванным горлом, из которого фонтаном била кровь, он упал на палубу, сбитый с ног ударом кулака.

Его принялись жестоко пинать, потом бросили умирать в луже крови.

Флагман русских каперов стремительно приближался. Датский капитан принялся истошно командовать, стараясь спасти положение…

В это время холодеющие пальцы Аники нащупали откатившийся от аркебузы запальный фитиль.

По счастью, Роде отвернулся от вражеского корабля, намереваясь упросить Басманова не участвовать в предстоящей схватке, когда громыхнул взрыв. Тучи щепок и головешек обрушились людям на головы, когг тряхнуло, вспыхнул порох, подожженный искрами.

— Что за черт?! — Басманов метнулся к борту. Датское судно на глазах превратилось в груду пылающих обломков.

— Поворачивай назад! — тут же нашелся Роде, переступив через корчащегося на палубе матроса, которому щепой выбило глаз. — Вместе с супостатом сгорим!

Флагман в последние мгновения отвернул в сторону и, пройдя сквозь дымное облако, очутился сбоку от второго датского судна, ведущего огневую дуэль с потрепанным русским кораблем. Роде быстро развернул когг и дал залп правым бортом.

Датчанин, видя гибель своего соседа, попытался скрыться бегством. Однако и он имел уже изрядные повреждения. Роде методично расстрелял его и пустил ко дну.

Потом он принялся выискивать среди волн лодки со своей абордажной командой и Магнусом. Когда датского принца подняли на борт, Басманов рукавом оттер пот со лба.

— Что не делается, все слава Богу, — сказал он и сердечно обнял опешившего брата датского короля. — Приветствую тебя, будущий владыка здешних вод и земель.

Роде, убедившись, что Соболевский жив, велел принести себе грога.

— Потери большие? — спросил он у назгула.

— Большие, по нашим меркам. И главное — Аника.

— Сгинул, значит, Аника-воин… — услышал его слова опричный воевода. — А мне казалось… Впрочем, неважно.

И он опять вернулся к беседе с Магнусом. Роде указал рукой, в которой была зажата чаша с пуншем, на догорающую посудину:

— Не пойму, отчего взорвался этот красавец? Бывает, конечно, что картечь попадает в пороховые запасы… Но в тот момент мы не стреляли, ожидая абордажа.

— Очень хорошо, что вы не дождались рукопашной, — заметил Соболевский. — Куда же вы без меня?!

— Это верно, — хмыкнул датчанин. — Больше ни за что не отпущу тебя на берег.

— Идем домой? — спросил Шон.

— Домой, — подтвердил каперский адмирал, задумчиво вперив взор в тонущие суда. — Хватит с нас чудес.

Глава 26. Цирк на конной тяге.

Так уж повелось еще чуть ли не с античных времен, что комедианты и актеры часто берут себе звучные, зачастую ничего не обозначающие псевдонимы. В этой связи кого могло удивить прозвание хозяйки балаганчика, звучавшее как Галадриэль?

Указанный балаганчик, состоящий из двух возов, влекомых понурыми лошадками, как раз пересекал местность, издревле служившую поводом для распрей между известным польским маршалом и ливонской комтурией.

Дрель сидела внутри крытого возка и внимательно следила за манипуляциями Николаса с куклой. Руки у этого парня были действительно золотыми. Фигура оживала прямо на глазах. Во власти Николаса над неживым истуканом эльфийке чувствовалось что-то пугающее, почти инфернальное.

Парень появился в ее «хозяйстве» сразу же после того, как сицилийский театр отправился в сопровождении стрельцов в Москву. Николас попросту сбежал от алчного и вечно пьяного хозяина, оказавшегося еще и содомитом. Последнее обстоятельство отчего-то заставляло Дрель особенно жалеть и привечать смешливого курносого паренька.

Николас давно собирался дать деру, но не знал, как добраться до своей островной родины без денег и маломальских познаний в географии. Из дома его увезли в столь нежном возрасте, что он толком ничего и не помнил о Сицилии, только запах маслин и вкус апельсинов. И еще обычай выкидывать в дни карнавала мебель прямо в окна…

Эльфийка с удивлением опознала в тирзенской ярмарочной толпе знакомого паренька, за искусством которого в обращении с куклами она часами наблюдала по воле Басманова, и позвала парня.

В первый раз тот сбежал…

Второе свидание состоялось в лавке сукновальщика, куда Дрель зашла по каким-то хозяйственным надобностям. Огромный, похожий на гориллу хозяин и два его сына как раз лупцевали Николаса почем зря. Беглый кукольник забрался в распахнутое окно и собирался что-то стянуть, когда его почуяла мерзкая хозяйская собаченция и подняла лай.

Дрель за весьма скромную плату выкупила парня из рук пылающих жаждой мести тирзенцев и привела к своей недавно собранной походной кибитке.

— Вот, Кормак, полюбуйся, — сказала она. — Этот тип наверняка отбился от своих, или, может, сбежал. Возьмем к себе?

— А на фиг он нужен? — спросил Кормак, неприязненно рассматривая незадачливого воришку. — Его еще кормить придется.

— Забыл, как он с куклами обращается?

— Разве только это…

— А ты думал, он мне для любовных утех?

Словом, остался Николас при новоявленном балаганчике.

Очень быстро он освоился, стал ухаживать за лошадьми и вообще выполнять всяческую работу. Вот только дрова рубить не любил. Его тонкие и чуткие пальцы существовали в своей отдельной вселенной, в мире, где не существовало грубых топоров и иных подобных штуковин.

Поскольку Кормаку и Дрели приходилось спешно обучаться общению с европейцами, дело с появлением Николаса пошло быстрее. Тот разучивал певучие русские обороты, взамен поправлял произношение московитских варваров.

В состав бродячего балагана вошли еще два конюха — не поймешь, ляхи, русские или немцы, из той особой породы, что именовалась сервами.

— Как мы втроем спектакли будем разыгрывать? — сокрушался Кормак. — Видала, сколько у итальяшки персонажей кукольных?

— Но чем ты раньше думал, если только сейчас эта мысль в башку запала? — поинтересовалась ехидная эльфийка и добавила: — Ерунда, подойдем к репертуару творчески, сократим две трети персонажей и четыре пятых реплик.

— А прокатит? Все же существуют каноны, правила, взыскательная публика…

— Так кто нас просит сразу идти к взыскательной публике? Для сельской местности сойдет и так, а потом вырастим себе артистов.

— Воровать детей на большой дороге начнем? Откуда возьмем мы людей?

— После первого ознакомительного турне, — солидно сказала Дрель, — вернемся в Россию. А наша страна, как ты знаешь, никогда не оскудевала талантами.

Около месяца они стояли в Тирзене, изучая европейскую разговорную речь, изобретая постановки, переводя стихи Ариосто.

Давно ушла уже из лагеря армия Серебряного. Флот Карстена Роде вел бои у датского берега, а в жизни маленькой труппы ничего не менялось.

Время от времени приходил кривоглазый мастер и приносил очередную куклу. В мастерской стал пропадать и Николас, который, как выяснилось, никогда не видел, как изготовляют его собственный «рабочий инструмент».

Комплект фигур сицилийцы возили с собой, редко обновляя, отдавали в починку мастерам из своей гильдии и никогда не выбрасывали. Случалось, что набор «Роландов» и «Карлов Великих» переходил из поколения в поколение до полного износа.

— Нам такой хоккей не нужен, — заявила Дрель. — Кукол требуется много и разных.

— Давай телепузиков закажем, — рассмеялся Кормак. — Тогда нам и гильдия никакая не понадобится. Свою артель организуем, в историю искусств войдем.

— В какую-такую историю ты можешь войти с этими монстрами? На костер инквизиции ты взойдешь с рогатыми бесенятами, если вздумаешь разыграть такое где-нибудь в Италии или в той же насквозь католической Польше.

Вскоре они решили, что пора опробовать себя. На тирзенской площади, так сказать, не отходя от кассы, разыграли представление. Пока еще не Ариосто, а опять что-то из серии «новых приключений Буратино и его друзей».

Как ни странно, публике понравилось. Денег насобирали уйму. Правда, нашелся тощий и подслеповатый субъект с руками, запачканными чернилами от бесконечной писанины, каковой олицетворял собой ту самую «взыскательную публику», — устроил форменный скандал, кричал о падении нравов и требовал канонического театра. По счастью, рядом оказались стрельцы, которые и прогнали «искусствоведа» копейными древками и пинками.

— Раз уж и первый блин не комом… — протянула Дрель, с легким благоговением глядя на книгу Ариосто, — стоит попробовать уже и по-взрослому.

Через неделю состоялась премьера «Неистового Орландо» а ля рюс. К удивлению Кормака и Галадриэли, публика приняла дебют вполне благосклонно, вот только недавние спасители-стрельцы с площади рассосались сразу же, как заслышали латинские реплики…

На радостях Кормак отправил Николаса за медовухой.

— И все же чего-то нам не хватает, — протянула Дрель. — Какой-то изюминки…

— Тут все дело как раз в отсутствии изюминок. Чем ближе к канону, тем и лучше. А модернизм ограничим буратиной.

— Поняла, — хлопнула себя по лбу Дрель. — Музыки нет!

— Кстати, да! — Кормак прихлебывал мутноватый желтый напиток из глиняной корчаги, закатывая глаза от блаженства. — У сицилийцев с этим был полный порядок.

— Музыкантов придется заводить уже в Европе. Не знаю я тут ни одного толкового.

— А что, много искала?

Но Дрель оказалась права. Кроме фланговых барабанщиков в стрелецких сотнях да немецкого забулдыги с ярмарочной площади, что играл на жалком подобие губной гармошки, иных талантов в Тирзене не наблюдалось.

— Ничего, Польша — страна культурная, там и найдем себе аранжировку. Ну что, Кормак, пора и в путь?

— Пора, иначе Басманов решит, что мы денежки его прокутили…

Прекрасным днем они тронулись в путь, простившись с городом Тирзеном.

Так начались их странствия по Польше.

Пришедший от князя Басманова человек велел им к середине зимы явиться в Краков, по определенному адресу, и получить инструкции. Разумеется, он выразился несколько иным языком, но смысл сказанного, до боли знакомый из бульварных книжек про разведчиков, был очевиден. Во всем остальном балаганчику предоставлялась полная свобода действий. Никто даже не требовал от них наблюдения за перемещением польских хоругвей вдоль границы. На то имелись особые казачьи секреты и разъезды.

…Потянулись спектакли, порой и по нескольку раз в каждом мелком поместье, замке и даже деревне, где всегда находилось с десяток мающихся бездельем лоботрясов, готовых «приобщиться к культуре».

Дважды их пытались грабить на большой дороге. Один раз спас подоспевший уланский разъезд, патрулировавший мосты и переправы, второй раз пришлось расстаться с большей частью заработанного. С той поры Дрель не отставала, пока Кормак не выдолбил в тележной оси особое место для золота и серебра.

— Может, нам еще и контрабандой заняться? — спросил он, любуясь своей работой.

— А что продавать-то? Подержанных холодильников и наркотиков еще не придумали.

— Отсталое время, что и говорить…

И вот нежданно-негаданно в местечке со смешным названием Лисий Лужок их нагнал посланник опричного ведомства. Все было честь по чести: показал личный перстень Басманова, нужные слова назвал…

— Так встреча в Кракове отменяется? — спросила Дрель у невзрачного мужчины в простых и неприметных одеждах.

— Каком еще Кракове? Не знаю я ничего ни о каком Кракове… И вообще, девица, читала в Писании: язык твой…

— Враг мой, — докончила за него Дрель неприязненным тоном. — Выкладывай, служилый, что тебе надо, и вали отсюда. Не мешай репетиции.

Посланец крякнул от досады, но ничего не сказал. Вышел из комнатки постоялого двора, где нашел троих комедиантов, сходил на конюшню. Долго возился с навьюченными на лошадь тюками со всяким хламом, потом принес бережно завернутый в промасленную кожу сверток.

— Что это? — спросил Кормак, не притрагиваясь к подарку.

— Работа того же мастера, что и ваши куклы, — пояснил гость. — Руки у вас, как говорят, золотые, быстро освоитесь. А с чего начать, я покажу.

Мужчина взял фигурку «орландо», под негодующим взглядом Дрели принялся вертеть ее и тормошить, потом резким движением дернул правую руку «артиста».

Послышался механический щелчок, и предплечье неистового паладина отделилось от остального тела.

— Ты что же творишь, кромешник, — навис над ним Кормак с занесенным кулаком. — Эта фигурка стоит больше, чем корабельная бомбарда!

— А вот эта, — указал посланец Басманова на сверток, игнорируя готовый обрушиться на него кулак, — дороже, чем целая лойма с товаром.

Он разрезал невесть откуда возникшим ножом пеньковую веревочку, размотал кожу… Кормак заинтересованно склонился над чудом средневековой механики.

Это было точно такое же предплечье, которого лишился «орландо», только в разобранном виде. И еще кое-что. Вместо пустотелой трубки, скатанной из железного листа, глазам комедиантов предстал стальной механизм маленького стреломета.

— Этот арбалет очень силен, — заметил княжеский посланец, ловко собирая творение тирзенского Левши. — Прошу убедиться…

С едва слышным щелчком хитрая машинка выплюнула стрелу не более пальца длиной. Болт с внушающим уважение стуком прибил к дощатой стене шапку Николаса.

— Замечательная штука, — сказал Кормак. — И что, мы ее должны приделать к Роланду?

Мужчина кивнул.

— Стреляет арбалет не дальше, чем на пять шагов, но прицельно и убойно. На случай особой важности я должен передать вам еще вот это…

Он с опаской вытащил из особого деревянного футляра каменный флакончик, из тех, в которых знатные немки хранили драгоценные благовония из восточных стран.

— Яд, — догадалась Дрель. — Стрелы смазывать.

— Именно так, потрава. Свалит даже Индрика-зверя, если он решит удумать на государя. Но с ним следует аккуратно обращаться. Зловонные пары сей микстуры могут сгубить здоровье.

— Кормак, убери от меня подальше эту дрянь! Лучше всего — сунь в тележную ось…

Эльфийка подняла покалеченную куклу на руки и принялась укачивать ее, словно младенца, приговаривая:

— Бедненький, попал под каток истории, рыцарёнок мой ненаглядный.

Мужчина дважды показал Кормаку, как разбирается и собирается арбалет, как его заряжать и каким образом крепить к кукле.

— Представлениям вашим он вредить не будет, мастер божился, что на веревочках и палочках новая рука не скажется.

— И на том спасибо, — буркнула Дрель. — Это нам, полагаю, не для самообороны?

Посланец князя явно не понял ее слов и вновь вернулся к беседе с Кормаком:

— Держать смазанную ядом стрелу постоянно внутри руки не следует. Вы можете ослепнуть или вовсе умереть. Но накануне того, как направите ее на супостата, следует погрузить ее в пузырек. В теле этой стрелки есть особая пещерка, тоньше волоса…

— Все ясно, — оборвал его Кормак. — И зачем нам эта дрянь?

Мужчина набрал в легкие воздуха и тут же выпустил его сквозь сжатые зубы, словно его кто-то ткнул кулаком в живот.

В комнату вошел Николас, улыбнулся гостю, увидел приколотую шляпу к стене и рассмеялся весело и беззаботно. Как только он протянул руку к стрелке, Кормак и Дрель одновременно вскрикнули:

— Не смей!

Посланец торопливо сказал:

— Она не отравлена.

Кормак лично открепил шапку, спрятал в ладони стрелу и протянул шапку сицилийцу со словами:

— Сходи, проведай лошадей.

— Мы же не сегодня трогаем, — смешно коверкая слова, возразил Николас.

— Все равно — проверь. Тут народ жуликоватый, вечно норовят вместо овса сена насыпать в ясли.

Картинно пожав плечами и снова негромко рассмеявшись, Николас удалился.

Гость подождал, когда стихнет топот башмаков сицилийца, и продолжил:

— Может быть, вас пригласят на праздник, который дает известный в здешних краях пан Сапега. Если такое случится, вам надо постараться сжить этого душегубца со света.

— А что будет с нами? — поднял брови Кормак, сделавшись похожим на Пьеро, который узнал, что Мальвина вышла на панель, собираясь выкупить его у Карабаса. — Нас же казнят!

— В шахиды я не нанималась, — добавила Дрель.

— Ищи дураков в соседнем ауле.

— Князь просит попытаться, а вашей смерти он не ищет. Ну что может случиться с бедными артистами, если кто-то неизвестный каким-то образом всадит Сапеге в ногу иглу? Сей супостат обожает приглашать музыкантов на привал после охоты.

— Начинаю понимать, — кивнул головой Кормак. — Кругом лес, полянка, куча борзых собак и соколов. Ловчие, какие-нибудь девицы, полупьяные рыцари и обилие подвыпивших кнехтов, псарей, оруженосцев… На сцене идет спектакль, который никто не слушает… И вдруг — бац! Сапега начинает орать и прыгать на одной ноге.

— Вернее всего, — одобрительно закивал головой посланник князя, — кинутся прочесывать лес. А еще вернее — казнить кнехтов. Кому придет в голову, что такую маленькую иглу можно метнуть? Воткнуть-то куда легче. Наверняка подумают не на вас.

Кормак сел на лавку и скрестил руки на груди.

— Мне эта затея не нравится.

— Никому не нравится, — развел руками опричник. — Однако долг требует. Князь что ни день грех смертоубийства замаливает. Помолится и за вас…

— Вот спасибо, обнадежил!

Дрель с опаской потрогала ногтем смертоносную машинку, словно кошка полузадушенную мышь.

— Почему просто не послать хорошего стрелка и не застрелить Сапегу из арбалета с английским воротом? Очень мощная штука, продырявит насквозь вашего ворога, да еще и прошьет пару кнехтов.

— Таковой стрелок точно окажется осужден на лютую смерть. Да и не подпустит никто к Сапеге арбалетчика, охраняют его сущие волки матерые. А ваших кукол никто обыскивать не станет.

Кормак спросил вдруг:

— А если просто «забыть» в спальне Сапеги этот пузырек?

Гонец озадаченно замолчал.

— Пожалуй, — неуверенно сказал он. — Полетит черная душа супостата прямиком в ад…

— Такой способ сгодится?

— Сгодится службе государевой любая тропинка, которая Сапегу в ад приведет. Князь только задачу вашу облегчить хотел, да и на будущее дать вам тайное оружие.

— Остается только выяснить, как пузырек попадет в спальню Сапеги, — пробормотал Кормак и вдруг поднял глаза на Дрель.

Та незамедлительно влепила ирландцу звонкую пощечину.

— Я только прикидывал…

— Я тебе прикину, шонов выкормыш! — зло сверкнула глазами хозяйка балаганчика. — Уволю, пойдешь по Руси… то есть — по Польше, с сумой.

Тут лицо Дрели сделалось сосредоточенным.

— А есть у Сапеги любимая собака?

— Как не быть, да не одна, — пожал плечами опричник.

— Нет, самая-самая любимая. Которая у него в опочивальне спит.

— Огромный такой пес, кличка Витальер. В одиночку, говорят, раненого кабана берет.

Дрель с хрустом вывернула сплетенные пальцы.

— А на зверьё яд действует?

Опричник начал что-то соображать.

— Не знаю, девица, но можно попробовать.

Кликнули Николаса. Тот приманил на хлебную горбушку шелудивую собачонку. Дрель привязала флакон к песьей шее ремешком, потом отошла подальше и велела Кормаку:

— Открой, только нос зажми.

— Ну, не в помещении же…

Ирландец вынес собачонку на улицу, поднял ее повыше и провозгласил:

— Сим присовокупляется данная псина к длинному списку жертв науки. Да стоять ей рядом с Белкой, Стрелкой и прочими космонавтами на пьедестале… пьедестале чего, Дрель?

— На пьедестале кибернетики, — докончила эльфийка.

— Аминь, — произнес серьезно посланец, и у Кормака зародилось подозрение, что у опричника все в порядке с чувством юмора.

Собаку отпустили, и она тут же принялась заниматься обычными своими делами, то есть вычесывать блох, валяться на спине, подставив брюхо солнечным лучам и гоняться за утками, причем делала все это фактически одновременно.

— Как долго человек сопротивляется яду?

— Совсем недолго. Пора бы уж собачке помереть…

Мужчина выглядел удрученным.

— Даже если мы поймем, что на зверя яд не действует, — где я возьму второй пузырек?

— Ну, не знаю… — Кормак почесал в затылке. — Сгоняй в Россию, возьми там же, где и первый.

— Это долго, служивый.

— Ничего, мы потерпим.

— И все же из арбалета вернее.

— Из тяжелого арбалета с английским колесным воротом, — хохотнула Дрель. — Кормак, лови пса и затыкай флакон. Он не весь еще расплескал. Да и выветриться яд не мог.

Пса ловили долго и увлеченно. Забава собаке понравилась, и она вытворяла сущие чудеса, ныряя между телегой и стенкой, подлезая под коров и пытаясь проскочить в приоткрывающиеся двери изб.

Поймав паршивку, Кормак задержал дыхание, заглянул в пузырек и заткнул его особой каменной пробкой.

— Кажется, здесь еще на пару Сапег и одного Вишневецкого хватит.

Княжий посланец вскоре стал собираться.

— В другой раз к вам приедет иной человек, но покажет тот же перстень. Так что — прощайте, добрые люди.

В его устах выражение «добрые люди» приобрело особый, неповторимый оттенок…

Уже садясь на коня, он наклонился к Дрели:

— А ты девица, все же прикупи еще какого-нибудь яда, которым стрелы мазать сподручно. В Европах полно чернокнижников и алхимиков. Не все из них воры и обманщики, вовсе даже не все…

— Это ты к чему?

— Это я к Кракову, — сказал мужчина, поправляя шапку. — Есть такой красивый город у ляхов. Вино там отличное, и люди приятные. Очень, говорят, уважают театры и прочие срамные и пустые зрелища…

Когда опричник уехал, Кормак воскликнул:

— Ну, и как тебе? Ах, Басманов, меценат, блин, покровитель искусств!

— Ничего не поделаешь, этого следовало ожидать. Живем не в просвещенном веке, а в эпоху повальной грубости нравов. Кстати о грубости — зачем ты сел на Мальвину?

Ирландец поспешно вскочил.

— А как ты собираешься пришпандорить пузырек к собаке Сапеги?

— Если он действительно пригласит нас на охоту? Да запросто. Меня звери любят. Нужно только потренироваться это… пришпандоривать.

— А если найдут на шее у псины флакончик, не укажет ли все на тебя? Может, и впрямь арбалет вернее?

— Вернее было не ехать в Питере на фестиваль в честь Невской битвы, а смотреть «телепузиков», — проворчала Дрель. — Теперь же придется выбирать менее рискованный путь из двух отвратительных и смертельно опасных. Ладно, поглядим. Как карта ляжет…

В ответ на это, Кормак только хмыкнул и ничего не сказал. Собственно, и говорить было не о чем…

ГЛОССАРИЙ.

Асторокань — современная Астрахань. Наряду с Тьмутароканью, была областью наибольшего продвижения русских на юг.

«Время рогатки отмыкать…» — улицы крупных городов в военное, а на Москве — и в мирное время по ночам перекрывались рогатками и стрелецкими «блокпостами». Соответственно, утро именовалось военными людьми «временем отмыкания рогаток».

Гизарма — разновидность алебарды. Вместо топора с крюком для стаскивания всадника с коня, была снабжена особым стальным зубом, выступающим на широком копейном лезвии.

Губной староста — должностное лицо, заведовавшее «губой», т. е. исполнявшее судебно-полицейские функции на местах.

Засечники — название этой особой породы русских ратников идет от засек, засечных черт, отделявших Россию от Дикого Поля на юге. Оборонительные валы, поваленные бревна, завалы и укрепленные посты чередовались в них с секретами и разветвленной системой подвижных патрулей. Созданные вначале для обороны, засечные черты с успехом использовались русскими для наступления на Степь и дикие племена. Сейчас об этом мало кто помнит, однако именно засеки позволили Москве значительно расширить свои владения. Первые оборонительные линии тянулись едва ли не в десятках верст от столицы, а последние достраивал уже Суворов по Тереку, вдоль Кавказского Хребта. Такой способ продвижения на юг создал в течение столетий особую касту воинов, мало пригодных для регулярных полевых сражений, но являвшихся доками в полупартизанской войне. Чем-то подобным были и казаки, но они никогда не отличались безусловной верностью Короне. Вспомним: во времена Смуты, уже после смерти Иоанна Грозного, тысячи казаков не единожды входили в Москву вместе со всевозможными лжедмитриями и польскими оккупантами. А вот засечники всегда оставались верны царю и отечеству. Из этой среды впоследствии вышла знаменитая русская легкая пехота — егеря и пластуны.

Игра в кости — любимейшее времяпровождение солдат многих веков, известна, по крайней мере, с римских времен. На глиняных кубиках рисовались римские цифры, и игроки выбрасывали их поочередно, набирая очки и спуская золото, нажитое нелегким ратным трудом. Костяные игральные кубики известны и у скандинавов, так что есть по меньшей мере два пути, по которым игра в кости могла попасть на Русь: греко-античный, и викингский. Из иных азартных игр известен так же древнеримский вариант русской игры «орел или решка», именовавшийся в империи «голова или корабль». Через Византию игра попала на Русь и в слегка модифицированном виде дожила до наших дней.

«Казаков, что хуже орд Гогов и Магогов, хуже мавров и сарацинов…» — русские (и не русские) казаки, действительно, наводили ужас на европейцев своей диковатой, бесшабашной храбростью и неприемлемой для рыцарства тактикой. Долгое время маститые католические богословы на полном серьезе спорили, не являются ли казачьи войска «ордами Гогов и Магогов» — демонов, которые должны вторгнуться в мир накануне Апокалипсиса. Легенда о демонах восходит корнями к монголам Чингисхана — уже в них крестоносцы увидели Гогов и Магогов. Впрочем, ее можно проследить и еще дальше, к временам Византии, когда считалось, будто Александр Македонский во время знаменитого своего восточного похода «на край света» усмирил и «посадил на цепь» некие злокозненные и могущественные демонические племена. Христиане, ожидавшие скорого конца света и Божьего Суда, верили, что накануне этих событий «падут оковы, наложенные Александром Македонским на племена Гога и Магога», и они придут с Востока, чтобы сокрушить христианский мир и приготовить путь Сатане.

Крылатые гусары, они же Золотые гусары — род тяжелой панцирной кавалерии в земле ляхов. Помимо серьезного и весьма продуманного доспеха и несомненной доблести, выделялись крыльями из птичьих перьев, закрепляемых на стальных полосах на задних доспешных пластинах. Атака гусар производила на неприятеля весьма грозное впечатление. Современники утверждают, что татары и турки испытывали перед этими воинами суеверный ужас.

Латинцы (также: латиняне, басурмане, папцы) — по большей части так в романе православные именуют католиков. Хотя, в действительности, к данному списку следовало бы прибавить еще целую череду вполне аутентичных и соответствующих эпохе непечатных и мало приличных кличек.

Ливонская война — историческим событием является «странная война», начавшаяся после взятия русской армией Нарвы и Дерпта. Вялое топтание по Ливонии закончилось оставлением нескольких гарнизонов и странным отступлением. В Москве и иных крупных городах началась смута. Заговорщики требовали прекращения «западной» политики Ивана Грозного и начала военной колонизации юга. С этим злом боролся узкий круг лиц, впоследствии известный как верхушка опричнины. Пока основная армия Курбского пропадала невесть где, ливонцы осмелели. Магистр Кестлер с десятью тысячами набранных по всей северной Европе воинов напал на маленький гарнизон в городке Ринген. Гарнизон пал после месячного ожесточенного сопротивления, нанес врагу потери в пятую часть состава и был поголовно истреблен. Кестлеру удалось уничтожить идущий на помощь отряд воеводы Репнина, но потери у немцев оказались таковы, что на этом контрнаступление и закончилось. Обеспокоенные активностью воспрянувшего из пепла Ордена, сторонники «западной» политики отбились от сторонников «юго-азиатского пути» и вновь вернули армию в Прибалтику.

Битва при Тирзене в 1559 году стала своего рода реваншем за гибель отрядов Русина и Репнина. Произошло сражение между войском Ливонского ордена под командованием рыцаря Фелькензама и русским войском во главе с воеводой Серебряным. Немцы потерпели сокрушительное поражение. Фелькензам и 400 рыцарей погибли в бою, остальные попали в плен или разбежались. После победы русское войско стало фактическим хозяином в Ливонии. Казаки и черкесские летучие отряды беспрепятственно совершали зимние рейды по землям Ордена до самой Риги, громя замки, обозы и мелкие отряды тевтонов. В феврале войско по тем же необъяснимым «политическим» причинам вернулось в Россию. Каперский флот Карстена Роде тем временем продолжал защищать новгородскую навигацию и нарушать коммуникации Ордена и его ганзейских союзников, громить корабли польских и свенских витальеров. В это же время Грозный начал разворачивать свой «запасной» план прорыва к студеным морям. В Вологду, сердце русских торговых путей, переселились многие опричники, там заложили каменный кремль. Началось активное общение с английским двором и освоение земель, много позже ставших архангельской областью. Так прорубалось второе окно в Европу, исправно прослужившее до времен Петра Первого и далее. И если планы России на Балтике казались многочисленным недругам Московии очевидными, то северный вариант остался вне поля зрения западных недоброжелателей. Сторонники «южной экспансии» продолжали давить на царя. К их партии откровенно начал льнуть Курбский. Самым печальным было то, что новгородские торговые люди также выступили против конфликта на Балтике. Новгородцев устраивало их исключительное положение единственных легальных торговцев с Европой. Им казалось выгоднее торговать с Ганзой и Орденом, чем воевать. В случае победы среди новых русских городов могли появиться конкуренты Новгороду, а в случае поражения купцы бывшего вольного города ничего не теряли. Группировка противников быстрой победы в Ливонской Войне увеличилась и сделалась влиятельной, как никогда. Весной 1559 года военные действия не возобновились, хотя Ордена был практически уничтожен. Смута внутри московского стана нарастала, давление на царя и его сторонников усиливалось. В мае Россия заключила с Ливонским орденом перемирие до ноября 1559 г. Ничего удивительного, что новая кампания началась очередным контрударом оправившихся ливонцев.

Оборона Дерпта и Лаиса (1559 год). Магистр Ливонского ордена Кестлер активно использовал данную ему передышку. Получив помощь из Германии и заключив союз с польским королем, магистр нарушил перемирие и в начале осени перешел в наступление. Ему удалось неожиданным нападением разбить близ Дерпта отряд воеводы Плещеева. В этой битве пало не менее одной тысячи русских солдат. Тем не менее, начальник дерптского гарнизона, воевода Катырев-Ростовский успел принять меры к обороне города. Когда Кестлер осадил Дерпт, русские встретили его войско орудийной пальбой и вылазкой. В течение десяти дней ливонцы пытались разрушить стены огнем пушек, но безуспешно.

Не решившись на долгую зимнюю осаду или на приступ, Кестлер был вынужден отступить. На обратном пути Кестлер решил овладеть крепостью Лаис, где стоял небольшой русский гарнизон под командованием стрелецкого головы Кошкарова (400 чел.) В ноябре 1559 г. ливонцы поставили туры, разбили стену, но не смогли ворваться в крепость, остановленные яростным сопротивлением стрельцов. Отважный гарнизон Лаиса в течение двух дней стойко отбивал приступы ливонского войска. Кестлеру так и не удалось одолеть защитников Лаиса, и он был вынужден отступить к Вендену. Неудачная осада Дерпта и Лаиса означала провал осеннего наступления ливонцев. С другой стороны, их вероломное нападение заставило Ивана Грозного возобновить военные действия против Ордена. Летом 1560 г. близ Витгенштейна войско князя Курбского (5 тыс. чел.) разбило немецкий отряд бывшего магистра Ордена Фирстенберга. При Эрмесе конница воеводы Барбашина полностью уничтожила отряд немецких рыцарей во главе с ландмаршалом Белем (уничтожено около 1 тыс. чел.), который пытался внезапно атаковать отдыхавших на опушке русских всадников. В плен сдалось 120 рыцарей и 11 командоров, в том числе и их предводитель Бель. Победа при Эрмесе открыла русским путь на Феллин.

Взятие Феллина (1560 год). — В августе 1560 г. 60-тысячное войско во главе с воеводами Мстиславским и Шуйским осадило Феллин (известен с 1211 г. ныне город Вильянди в Эстонии). Эту самую мощную крепость в восточной части Ливонии оборонял гарнизон под командованием бывшего магистра Фирстенберга. Любопытно, что зеркально повторилась история с Рингеном, но в данном случае поражение потерпели немцы. Пал и гарнизон, и войско, идущее на деблокаду. После того как артиллерийский огонь разрушил часть внешней стены и поджег город, защитники Феллина вступили в переговоры. Но Фирстенберг не желал сдаваться и пытался заставить их обороняться в неприступном замке внутри крепости. Гарнизон, не получавший несколько месяцев жалования, отказался выполнять приказ. 21 августа феллинцы капитулировали. Сдав город русским, его рядовые защитники получили свободный выход. Важных пленников (в том числе и Фирстенберга) отправили в Москву. Отпущенные воины феллинского гарнизона добрались до Риги, где были повешены магистром Кестлером за измену. Падение Феллина фактически решило участь Ливонского ордена. Отчаявшись своими силами защититься от русских, Кестлер в 1561 г. передал свои земли в польско-литовское владение. Северные районы с центром в Ревеле (до 1219 г. — Колывань, ныне — Таллинн) признали себя подданными Швеции. По Виленскому договору (ноябрь 1561 г.) Ливонский орден прекратил свое существование, его территория была передана в совместное владение Литвы и Польши, последний магистр ордена получил Курляндское герцогство. Свои претензии на часть орденских земель заявила и Дания, занявшая острова Хиума и Сааремаа. В результате русские столкнулись в Ливонии с коалицией государств, не желавших отдавать свои новые владения. В этой связи особую роль для Грозного стал играть принц датский Магнус. Посадив его на престол, русский царь надеялся вывести из войны одного из противников, получить подобие буферного государства, через которое можно было бы торговать с дальними странами — Англией, Испанией, Генуей.

Наруч — элемент доспеха, защищавший предплечье. Мог быть кожаным с нашитыми бляхами или стальными полосами, цельностальным или даже кольчужным. В сочетании с бронированной перчаткой, налокотником и наплечником являл собой часть полной брони для конечности тяжеловооруженного воина. Особняком стоят легкие кожаные и стеганые Н. лучников, защищавшие левую руку, удерживающую лук, от повреждений в области запястья со стороны весьма тугой тетивы.

«От самого Андронья не доскачешь…» — Андроников монастырь, основанный в 1360, служил восточным форпостом России. Выражение «услать в Андронье» было своего рода аналогом любимой присказки советских офицеров времен застоя: «дальше Кушки не пошлют». Однако Ермак Тимофеевич еще при живом Грозном присоединил к Руси изрядно восточных земель, превратив поговорку в архаичную бессмыслицу.

Ржечь Посполита — так долгие века звучало название польского государства. Происхождение его весьма туманно, однако автору приходилось встречать в трудах русских историков позапрошлого века следующую версию. Ляхи, будучи по их собственному мнению оплотом западной цивилизации на востоке, решили переплюнуть своих учителей и назвать страну Республикой. Однако известные особенности польского произношения превратили это слово в «ржеспублику». От этого слова все и пошло. По крайней мере, ни Ржечь ни Посполита не имеют внятного перевода ни с одного из европейских и славянских языков.

«Спасибо Александру Васильевичу…» — фраза «всяк солдат да знает свой маневр» принадлежит перу А. В. Суворову. Она служила ему вечной присказкой и вошла в известную «Науку побеждать».

Хауберг — своего рода кольчужный «капюшон», надевавшийся поверх подшлемника. Защищал только от легких сабельных ударов. Пользовался популярностью среди солдат, которые не могли раздобыть себе тяжелый шлем или предпочитали маневренный стиль сабельной сечи.

Хволынское море — тогдашнее название Каспийского моря.

Чернокрылый Легион — команда питерских ролевиков из клуба «Могульский Чернокрылый Легион», перенесенная в эпоху Ивана Грозного, вследствие неясного казуса со временем. Своего рода «белыми воронами» смотрятся среди них ирландцы Шона из военно-исторического клуба и «светлые эльфы» (Тора, Галадриэль и пр.), волею судеб объединенные в одну команду.