Полицейская история.

1.

— Борниш, зайдите ко мне.

В трубке раздается щелчок, за которым следуют короткие гудки.

Некоторое время я продолжаю с недоумением смотреть на телефонную трубку, затем медленно опускаю ее на рычаг, стараясь угадать, почему обычно вежливый и медоточивый Толстый разговаривает со мною таким резким и раздраженным тоном.

Я встаю и снимаю со спинки стула пиджак, критически его осматриваю, так как Толстый требует от всех сотрудников безукоризненной, я бы даже сказал элегантной, выправки. Я поправляю перед зеркалом галстук и выхожу из кабинета. Широкими шагами иду вдоль пахнущего мастикой коридора. Я подхожу к двери кабинета № 522, робко стучу и жду ответа, устремив взгляд на дневального, расхаживающего взад-вперед по коридору.

— Войдите.

Старший комиссар полиции Вьешен с круглым, гладким и розовым лицом, в темно-синем элегантном костюме на плотном теле, с зачесанными назад черными волосами сидит за письменным столом из букового дерева. Его карие глаза, обычно с мягким взглядом, выражают озабоченность. Он не предлагает мне сесть и продолжает неподвижно сидеть на своем месте, изучая телеграмму, которую держит в своих толстых пальцах с ухоженными ногтями. Наконец он поднимает голову и переводит взгляд на меня.

— Бюиссон и Жирье бежали из тюрьмы, — говорит он, протягивая мне телеграмму.

Я беру ее в руки и читаю текст:

«В ПРЕФЕКТУРУ ПОЛИЦИИ, ДИРЕКЦИЮ СУДЕБНОЙ ПОЛИЦИИ, ВСЕМ ПОЛИЦЕЙСКИМ СЛУЖБАМ, НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ И ЖАНДАРМЕРИИ. ОБЪЯВЛЕН РОЗЫСК ЭМИЛЯ БЮИССОНА, ПРОЗВАННОГО МСЬЕ ЭМИЛЬ, РОДИВШЕГОСЯ 19 АВГУСТА 1902 ГОДА В ПАРЕ-ЛЕ-МОНЬЯЛЕ (ДЕПАРТАМЕНТ СЕНА И ЛУАРА). ПОСТОЯННОГО МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА НЕ ИМЕЕТ. РОСТ — 1,60 М, ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ ХРУПКОЕ, ГЛАЗА И ВОЛОСЫ ЧЕРНЫЕ. БЮИССОН, НАПРАВЛЕННЫЙ В ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ ЛЕЧЕБНИЦУ ВИЛЛЬЖЮИФ НА ОБСЛЕДОВАНИЕ, 3 СЕНТЯБРЯ В 10 ЧАСОВ УТРА ОСУЩЕСТВИЛ ПОБЕГ ИЗ ЭТОГО МЕДИЦИНСКОГО УЧРЕЖДЕНИЯ СОВМЕСТНО С ДРУГИМ РЕЦИДИВИСТОМ, ЖИРЬЕ РЕНЕ, ПРОЗВАННЫМ РЕНЕ ТРОСТЬ, РОДИВШИМСЯ 9 НОЯБРЯ 1919 ГОДА В УЛЛЕНЕ (ДЕПАРТАМЕНТ РОНЫ), БЕЗ ПОСТОЯННОГО МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА. ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: РОСТ — 1,80 М, ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ КРЕПКОЕ, ГЛАЗА СВЕТЛЫЕ, ВОЛОСЫ КАШТАНОВЫЕ, ВОЛНИСТЫЕ. ОБА ПРЕСТУПНИКА ОПАСНЫ И МОГУТ БЫТЬ ВООРУЖЕНЫ. В СЛУЧАЕ ОБНАРУЖЕНИЯ ПРЕСТУПНИКИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ НЕМЕДЛЕННО ЗАДЕРЖАНЫ, О ЧЕМ НЕОБХОДИМО БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ СООБЩИТЬ В ПРЕФЕКТУРУ ПОЛИЦИИ, В ДИРЕКЦИЮ СУДЕБНОЙ ПОЛИЦИИ, ПАРИЖ, НАБЕРЕЖНАЯ ОРФЕВР, 36. ПОДПИСЬ: БАДЕН, ЗАМЕСТИТЕЛЬ ДИРЕКТОРА ПОЛИЦИИ».

Я кладу телеграмму на стол. Вьешен откидывается на спинку стула, выставляя вперед круглый живот и сунув большие пальцы рук в жилетные карманы, и говорит мне, отчеканивая каждое слово:

— Я хочу… Вы слышите меня, Борниш? Я хочу, чтобы вы нашли мне их обоих раньше префектуры, раньше жандармерии, раньше кого бы то ни было. Я хочу им всем доказать, что Национальная безопасность существует, и что набережная Орфевр[1] и жандармерия не обладают монополией на уголовные дела. Хочу вам дать один совет, Борниш: остерегайтесь Бюиссона, это опасный убийца.

Толстый утыкается носом в дело и выпроваживает меня из кабинета со словами:

— Не забудьте, Борниш. Я сказал, что вы должны найти их раньше кого бы то ни было.

* * *

Я снова оказываюсь в кабинете № 523, моем собственном, прямоугольной каморке четыре метра в длину и три в ширину, на обстановку которого администрация не слишком разорилась: два стола и два деревянных стула, две корзины для бумаг да один телефон, который я делю со своим коллегой Идуаном.

Когда я открываю дверь, он стоит в одних кальсонах. Каждое утро, приходя на работу, он переодевается: снимает свои жокейские сапоги, твидовую куртку и натягивает просторный костюм кирпичного цвета — свою рабочую одежду. Он объяснил мне еще в самом начале нашей совместной работы, что одевается под жокея, чтобы эпатировать девиц в метро. Идуан — высокий костлявый брюнет с тонкими чертами лица и живыми, веселыми глазами. Внешне он ничем не напоминает полицейского. В минуты сильного волнения он выталкивает языком наружу вставную верхнюю челюсть, которую затем ловким движением водворяет на место. Я много раз пытался объяснить ему, что это отвратительное зрелище, но Идуану так и не удалось избавиться от скверной привычки.

Натянув брюки, он спрашивает меня:

— Зачем Толстый тебя вызывал?

— Из-за Бюиссона.

Идуан с удивлением спрашивает:

— А кто такой Бюиссон?

— Понятия не имею. Сегодня я впервые услышал это имя, но Толстому очень хочется, чтобы мы нашли его раньше префектуры полиции. Он произнес передо мной настоящий спич по этому поводу. Я думаю, что Бюиссон необходим ему, чтобы продвинуться наверх. Надеюсь, ты слышал, что скоро состоится назначение семи дивизионных комиссаров?

Идуан утвердительно кивает в ответ.

— Да, — вздыхает он, — все ясно. Прощай, спокойная жизнь и электронный бильярд.

Надо признать, что в этой игре Идуан был виртуозом, непревзойденным мастером, не проигравшим до сих пор ни одной партии.

Я достаю из ящика стола две зеленые карточки и в верхнем левом углу каждой из них пишу СП/1, что означает судебная полиция, 1-й отдел. На одной из них я записываю имя, фамилию и дату рождения Бюиссона, а на другой — Рене Жирье.

— Если меня будут спрашивать, — говорю я Идуану, — то я в архиве…

— Хорошо, — отвечает он.

* * *

Все начинается с архива. Он занимает на пятом этаже здания Национальной безопасности, как раз над моим кабинетом, просторное помещение, окна которого выходят во внутренний двор, где стоят автомашины крупных функционеров с сидящими в них скучающими шоферами, от безделья заплывшими жиром.

В выдвижных ящиках огромных шкафов находятся миллионы карточек, расположенных в алфавитном порядке. На каждой карточке занесено гражданское состояние индивидуума, могущего стать объектом розыска, а также номер его дела: административного, уголовного или личного.

В центральной картотеке находятся карточки невиновных граждан, то есть тех, кому выдан паспорт, удостоверение личности или охотничий билет. Эти карточки находятся здесь, потому что полиция разумно считает, что невиновные в один прекрасный день могут стать виновными, поэтому желательно знать о них все заранее. Сведения об этих людях можно найти в административных делах. Что касается виновных, то их биграфия, фотоснимки, приговоры и перевод из одной тюрьмы в другую занесены в личные дела, а их преступления и преступления их сообщников зафиксированы в уголовных делах.

Всей этой картотекой управляют сотни инспекторов — архивариусов в серых халатах. Их шеф, старший инспектор Роблен, высокий худой человек с серебристыми висками, вежливый и педантичный, всегда немного посмеивается над моей юношеской горячностью. Три года назад, при нашей первой встрече, он спросил меня:

— Молодой человек, сколько вам лет?

— Двадцать пять, господин старший инспектор.

— Понятно. Мне сорок два года, и для тебя я старый пень. Ничего, скоро ты немного остудишь свой пыл, вот увидишь. Несколько раз поскользнешься о банановую кожуру и так ушибешь свой зад, что не сможешь часами просиживать в архиве…

Он бросает взгляд на мой запрос о выдаче дел и морщится:

— Бюиссон? Мерзкая тварь. Его уголовное дело самое толстое. Что он еще натворил? Я думал, что он в тюрьме…

— Сегодня утром он бежал оттуда с неким Жирье.

— Да? И ты его ищешь?

Я киваю головой. Роблен задумчиво смотрит на меня, затем произносит:

— Не дай ему выстрелить первому, Борниш, это не человек, это зверь.

Взяв обе мои зеленые карточки, старший инспектор скрывается с ними в лабиринте стеллажей. Неожиданно меня охватывает чувство сомнения и бессилия. Я знаю, что префектура полиции спустила уже всех борзых. Комиссар Пино, шеф уголовной бригады, направил по следу Бюиссона самых лучших ищеек — Куршана и Пуаре; общая численность их групп составляет около двухсот человек. И комиссар Кло, шеф летучей бригады, улыбаясь в изысканные тонкие усы, держал военный совет со своим заместителем, старшим инспектором Мореном, и отдал своим людям тот же приказ: найдите мне Бюиссона! В его распоряжении более ста человек. Кроме того, есть жандармерия с ее мобильными и территориальными бригадами…

Нас же, в Национальной безопасности, только двое: я и Идуан, не считая, конечно, Толстого, который последнее время чувствует себя гораздо уютнее в своем кресле, чем на улице. Таким образом, мы с Идуаном должны вступить в единоборство с другими полицейскими службами, приняв участие в охоте на Бюиссона, закоренелого и опасного преступника. И в этой охоте преуспеть должны мы и никто другой.

— Держи, в этих томах ты найдешь описание всех героических подвигов Мсье Эмиля, — говорит мне Роблен, кладя на стол кипу дел. — Ты увидишь, что он малый не промах, во всяком случае, не похож на других.

— Почему?

— Потому что он умен, черт возьми, и, кроме того, мелочный, недоверчивый, скрытный и смелый. Ты знаешь, чем он наводил на всех ужас?

— Нет.

— Тем, что он брал с собой на прогулку не только свою пушку, но и носил в кармане гранату, чтобы подорвать себя вместе с полицейским, который его возьмет. Ты будешь читать дела здесь или возьмешь их с собой?

— Я забираю их.

Роблен заговорщицки подмигнул мне:

— Ты прав, малыш. Таким образом ты первый узнаешь, что в них. А если они еще кого-нибудь заинтересуют, тому придется подождать.

Я возвращаюсь в свой кабинет, держа под мышками картонные папки. На столе я нахожу записку от Идуана, который уведомляет меня о том, что отправляется в «Санта-Марию», американский бар на улице Соссе.

Я открываю первое дело.

2.

21 декабря 1937 года. На улицах Труа очень холодно. Высокий мужчина, втянув голову в плечи и сунув руки в карманы толстого, хорошего покроя пальто, входит в сопровождении закутавшейся в меховое пальто женщины в магазин на улице Колонель-Дриан. Владелец магазина господин На ждет их. Мужчина снимает шляпу, расстегивает пальто и представляет свою спутницу:

— Это мадам Филип, о которой я говорил вам на прошлой неделе. Она хотела бы снять вашу лавку.

Господин На почтительно приветствует мадам Филип, молодую, красивую брюнетку, собирающуюся открыть свой салон-парикмахерскую. Она вручает ему аванс — полторы тысячи франков. Выходя из лавки, она изящным движением оборачивается назад и спрашивает:

— Господин На, я хотела бы прислать из Парижа рабочих, которые должны отделать помещение. Чтобы избежать расходов на отель, они будут жить в задней лавке. Вы не будете возражать, если они поставят там кухонную плиту, некоторую утварь и разложат матрацы?

Не в силах отказать своей новой очаровательной жилице, господин На соглашается.

Мужчина и женщина покидают лавку, торопливыми шагами проходят улицу Колонель-Дриан и выходят на бульвар Виктора Гюго. Пройдя около четырехсот метров, они сворачивают на боковую улицу, где их ждет припаркованный у тротуара черный «хочкисс» с включенным мотором. Мужчина садится рядом с шофером, а женщина — на заднее сиденье. Машина тотчас же трогается и берет направление на Париж.

— Все в порядке? — спрашивает сосед женщины.

Это невысокий черноволосый мужчина с выдающейся вперед челюстью. Он съежился в углу автомобиля, подняв воротник серого пальто. У него внешность мелкого служащего, только черные и проницательные глаза выдают в нем человека сильной воли. Это Эмиль Бюиссон.

— Да, все в порядке. Можно занять лавку в любое время.

— Хорошо, а теперь помолчим. Мне нужно подумать.

Голос у Бюиссона слабый, но властный, в нем легко улавливается бургундский акцент.

* * *

29 декабря. Трое инкассаторов Лионского кредитного банка, Леон Форестье, Луи Шевалье и Луи Декомб, выходят из Банка Франции с большой суммой денег — восемнадцатью миллионами франков.

Выйдя на улицу, Леон Форестье вынимает из жилетного кармана часы, смотрит на них и ворчливо брюзжит:

— Без десяти пять! А на улице уже почти ночь!

— Не ворчи, Леон, — смеется Шевалье, подбрасывая сумку с деньгами. В такой темноте нас не увидят даже гангстеры, если захотят напасть на нас.

При этих словах нервный Декомб сует правую руку в карман пальто и сжимает пальцами рукоятку пистолета.

Трое служащих пересекают бульвар Виктора Гюго и выходят на улицу Колонель-Дриан. До Лионского банка остается всего несколько шагов, когда прямо на них выскакивает банда из пяти человек, уперев в грудь каждого из них дуло пистолета.

— Сумку, быстро!

Голос маленького человека, отдавшего приказ, действует парализующе. В нем слышится смертельная угроза. Инкассаторы не двигаются с места. У Форестье опускаются руки, сумка выпадает из рук Шевалье, Декомб не осмеливается спустить курок своего пистолета. Агрессоры грубо опрокидывают их на мостовую и запрыгивают в подъехавшую черную машину. Когда инкассаторы встают на ноги, черный «хочкисс» уже сворачивает на Бельгийский бульвар. Форестье, Шевалье и Декомб вынимают пистолеты и стреляют. Из автомобиля раздаются ответные выстрелы.

Объявлена тревога. Окрестность Труа, и в частности дорога на Париж, с поразительной скоростью блокируются заграждениями. В темную ночь, когда весь город ужинает за спущенными жалюзи, никто не замечает пятерых мужчин, проскользнувших один за другим в лавку господина На, железные жалюзи которой уже опущены.

Когда банда в полном составе собирается в задней комнате, мужчины освобождаются от пальто и курток, складывают оружие на этажерку, в пределах досягаемости, и с удовлетворением осматриваются по сторонам.

Бюиссон с легкой улыбкой, демонстрирующей его ослепительно белые зубы, приказывает:

— Мило, принеси шампанского!

Мило Куржибе — мужчина среднего роста, с зачесанными назад по последней моде волосами, с зелеными и мягкими глазами. Женщины находят его столь же привлекательным, как и Жана Габена. Мужчины называют его Беглецом, потому что ему удалось бежать с каторги в Кайенне, где он отбывал срок за убийство любимой женщины. На протяжении последних шести лет оба Эмиля, Бюиссон и Куржибе, работают вместе. Они оба умны, решительны и смелы, но их отличает друг от друга одна существенная деталь. Бюиссон может убить человека не моргнув глазом, в то время как Куржибе не выносит крови. Он предупредил своего друга: «Никогда не проси меня стрелять». Бюиссон согласился.

Беглец возвращается с несколькими бутылками шампанского; Летят вверх пробки, наполняются бокалы. Пятеро мужчин праздкуют легкую победу.

— Отсидимся десь несколько дней, — говорит Бюиссон, — пусть легавые рыщут… в Париж вернемся поодиночке.

Шмуль ставит бокал на пол.

— А если кто-нибудь постучит к нам, что будем делать, Мимиль? Пришьем его? — спрашивает он.

Бюиссон поворачивается к нему лицом и пожимает плечами.

— Карл, ты был и остаешься эльзасским дураком, — говорит он. — Здесь у нас прекрасное укрытие. Вот что я решил: днем напялим на себя спецовки маляров и будем делать вид, что работаем. А сейчас давайте есть.

В то время как пятеро мужчин пируют, сидя на полу и попивая шампанское, полицейские сбились с ног в поисках черного «хочкисса». Именно поэтому Абель Соти, сидя за рулем «ситроена» кремового цвета с пуделем на коленях, беспрепятственно проезжает мимо семи поставленных заграждений. Около десяти часов вечера он приезжает в Париж, сбрасывает с колен пуделя, поднимает сиденье и достает из-под него сумку с деньгами.

Комиссар Белен, которому поручен розыск налетчиков, чувствует себя в полном отчаянии из-за нападок прессы. Ему не только не удается выйти на след преступников и опознать их, но более того: банда безнаказанно продолжает орудовать.

Шестеро вооруженных налетчиков врываются однажды вечером в центральный магазин Сен-Дени. Управляющему, господину Кабану, пришлось расстаться со значительной денежной суммой и ценными бумагами.

Неподалеку от моста Ножан в Фонтене-су-Буа шестеро вооруженных бандитов останавливают фургон, в котором перевозилась денежная сумма в размере одного миллиона франков. В то время как один из бандитов прокалывает шины фургона, невысокий человек с черными проницательными глазами вырывает из рук инкассатора сумку с деньгами…

Комиссар Белен, тот самый, который напал на след Ландрю[2], вынужден был признать, что каждый налет был тщательно продуман и прекрасно организован. Преступники действовали с точностью, рассчитанной до секунды. Во всех случаях потерпевшие указывали на присутствие невысокого человека хрупкого телосложения, одетого в темную одежду, который тряс перед ними револьвером. Все говорили о его черных глазах, горящих такой ненавистью, от которой в жилах стыла кровь.

«Еще немного — и наша страна превратится в огромный Чикаго», — сокрушался комиссар Белен.

3.

Я закрываю первое досье, тяжело вздыхаю и закуриваю сигарету. Да, такой тип, как Мсье Эмиль, разгуливающий на свободе, может причинить еще много неприятностей.

Странно, но наряду с горечью я испытываю чувство некоторого ликования.

Если Бюиссон — король воровского мира, то я — охотник, ищейка. Я люблю искать, вынюхивать след, расспрашивать, чтобы найти наконец вход в дыру, ведущую в логово зверя. Я никогда не ношу в карманах ни револьвера, ни наручников. Я работаю голыми руками. Я нападаю на свою добычу и обхватываю ее сзади, зажимая в «кольцо». Это моя страсть. Именно поэтому я и выбрал профессию полицейского, непопулярную и плохо оплачиваемую. Разумеется, я люблю женщин и люблю друзей, но больше всего я люблю свою работу…

В юности я мечтал стать артистом. У меня были к этому все данные: темперамент, выразительная мимика, голос с разными модуляциями, вокальные способности. Я начал исполнять эстрадные песни под псевдонимом Роже Бор.

У меня было все, кроме контрактов. Директора зрительных залов относились к моему таланту скептически. Некоторые из них давали мне, правда, шанс, предоставляя свою сцену, а сочувствующие зрители одаривали меня жидкими аплодисментами. Разумеется, мне не хватило времени, чтобы проявить себя и раскрыть свой талант по-настоящему — ведь я оставался на сцене всего несколько минут, однако до чего же это были прекрасные минуты! Я твердо верил в то, что однажды слава придет ко мне. Я был в этом абсолютно уверен и спокойно ждал ее прихода.

Однако вместо славы пришли немецкие солдаты. Я провел жутких три года в бесславной армии маршала Петена, а после демобилизации поселился в одном обшарпанном отеле на Монмартре. Я слонялся по городу в поисках работы, голодный, без денег, и был на грани нравственного падения, едва не оказавшись по другую сторону, в лагере преступников. Судьба человека решается именно в такие моменты. Я никогда не забывал об этих страшных днях своей жизни, которые впоследствии помогли мне лучше понимать тех, кого я преследовал.

Прочитав объявление в «Франс суар» о том, что магазину «Прентан» требуются продавцы и служащие, доставляющие товар на дом, я отправился на улицу Прованс. В тот момент я был согласен на любую работу, которая бы кормила меня.

Поскольку у меня был хороший рост и крепкое сложение, меня направили в спецслужбу магазина. Я подписал контракт и стал частным сыщиком на службе у дирекции магазина.

Первые дни были кошмарными. Ко мне приставили мадемуазель Ким, которая должна была посвятить меня в секреты сыскного дела. Напрасно я таращил по сторонам глаза: я ничего не видел и не мог поймать вора с поличным. Меня лишили премии, но и это не помогло: у меня просто не было чутья.

Тем не менее однажды я одержал маленькую победу. Я долго следил за одной клиенткой и с внутренним торжеством заметил, как она сунула в сумочку пару перчаток. Я спокойно пошел за ней следом, дал ей выйти из магазина и остановил ее уже на тротуаре:

— Полиция, мадам. Следуйте за мной. Отрицать бесполезно, лучше верните мне перчатки.

Но это было короткое торжество. Женщина достала перчатки и протянула их мне. Это были довольно потрепанные перчатки, ее перчатки!

После этой неудачи меня определили на ночную охрану товаров, хранившихся в бесконечно длинных подвалах.

— Ночью, — объяснил мне Фантомас, шеф сторожевой службы, — склады превращаются в настоящий улей. Кого там только нет: столяры, маляры, электрики, водопроводчики. Смотри за ними в оба.

Я бродил по ночам между ящиков и стеллажей, накрытых брезентом. Мне удалось поймать одного водопроводчика, укравшего три домашних халата, когда меня вызвали в дирекцию магазина и сообщили, что мое имя фигурирует в списке отправляемых на принудительные работы в Германию.

Я был в отчаянии. Я готов был на все, лишь бы избежать этой участи, даже на работу в полиции. Эту идею мне подкинул один приятель, которого я случайно встретил на улице в тот самый день, когда продавшийся немцам врач признал меня годным для принудительных работ.

— Полицейских не отправляют в Германию, — сказал мне приятель.

Перспектива отправиться в третий рейх, сотрясаемый бомбами союзников, вызывала во мне внутренний протест. Я не колеблясь подал заявление на прохождение конкурса на должность инспектора Национальной полиции. 16 декабря 1943 года меня вызвали в Сорбонну для сдачи экзаменов. Я никогда не забуду первый письменный вопрос по истории: «Что Вы знаете о возникновении Первой империи». Я знал об этом все и был принят. Мне было тогда двадцать четыре года.

1 мая 1944 года я получил назначение в 5-ю полицейскую бригаду Национальной безопасности города Орлеана. Меня сфотографировали, выдали удостоверение и пару новых наручников и определили в политический отдел, который занимался вылавливанием участников Сопротивления. Не успел я приступить к исполнению служебных обязанностей, как мне сунули в руки автомат и заставили стеречь человека, пристегнутого за запястье руки к батарее. Едва ли то, что от него осталось, можно было назвать человеком…

У него было распухшее от побоев лицо, и он не мог даже пить бульон, который я неловким движением пытался влить ему в рот.

— Это коммунист, то есть пропащий человек, — сказал с отвращением шеф моего отдела.

Ночью заключенного допрашивали немцы, а днем его охраняла французская полиция. Мне очень хотелось что-нибудь сделать для него… Однажды он исчез, и я не знаю, что с ним стало.

Мой отдел должен был перейти к активным действиям против партизан. Первая наша вылазка успеха не имела. Во время второй я помог уйти двум макизарам[3]. В благодарность семья одного из них прислала мне посылку: килограмм сливочного масла и шесть яиц.

19 мая 1944 года я дезертировал и в свою очередь разыскивался полицией в Париже, где скрывался. Меня спасли высадка союзников, и освобождение Парижа.

Я снова решил попытать счастья на сцене, но мне никак не удавалось заключить контракт. 2 сентября 1944 года я получил письмо следующего содержания:

«Господин Борниш, постановлением от 19 августа 1944 года вы восстановлены в должности инспектора полиции и причисляетесь в этом качестве к судебной полиции в Париже. Просьба явиться с этой повесткой 3 сентября 1944 года в девять часов утра к дивизионному комиссару, возглавляющему полицейскую региональную службу, который решит вопрос о вашем назначении».

Я в сотый раз отутюжил свой единственный изрядно поношенный костюм из штапельного волокна и отправился по повестке в полицию, чтобы вторично занять место в ее рядах.

* * *

В 1-й летучей бригаде в Париже мне вручили револьвер с семью пулями, посоветовав не тратить зря. Я получил полицейскую бляху из позолоченного металла, полицейское удостоверение, пересеченное трехцветными полосами французского флага и украшенное моей фотографией. Кроме того, мне выдали еще бесплатный проездной билет на метро и автобус. И, конечно же, наручники!

— А ключи от наручников? — спросил я у Данса, заведующего секретариатом.

Он даже не оторвал носа от бухгалтерских книг.

— Они утеряны. Придумай что-нибудь.

Я придумал. Моя первая миссия привела меня в Версаль, где я должен был провести расследование о деятельности группы врачей, делавших подпольные аборты. Мне не понадобились ни ключи, ни наручники. Моим патроном был в то время один старший инспектор, для которого я составлял рапорты. Я извлек из этого своеобразную пользу.

Мой кабинет превратился в настоящую амбулаторию: медицинские зонды, контрацептивы, хирургические зеркала, которые я конфисковал во время расследования. Я составлял бесконечные рапорты, складывая их кипами на пол, где они дожидались отправки в канцелярии судов.

Соседний кабинет занимала «полицейская элита»: недавно назначенный комиссар с группой молодых и энергичных инспекторов, специализирующихся на репрессиях против так называемых антинациональных элементов. После Освобождения ничто не изменилось в этих стенах: ни методы, ни декорация.

Однажды я вошел в этот кабинет, так как дверь, вопреки обыкновению, была открыта. Услышав крики, я толкнул ее ногой и оказался невольным свидетелем гнусного, отвратительного зрелища. Посередине комнаты стоял совершенно голый мужчина, колени которого были связаны ободом велосипедного колеса. В вытянутых руках он держал тяжелые ботинки. Стоявший перед ним комиссар в рубашке с закатанными рукавами бил несчастного по рукам палкой, оставляя на коже фиолетовые полосы. Носком ботинка комиссар ударял в обод, вызывая в коленных чашечках неизвестного нестерпимую боль, от которой тот неистово вопил.

— Что вам здесь надо? — спросил комиссар, захлопнув дверь перед моим носом.

— Пора вам уже к этому привыкнуть, — посоветовал мне мой шеф. — Это коллаборационист[4], а значит, плохой француз.

Несмотря на добрый совет, привыкнуть я так и не смог. Некоторые из моих коллег вызывали у меня откровенное омерзение своей жестокостью, посредственностью и трусостью. Что касается меня, то я отождествлял полицию с правосудием. Разумеется, я был слишком молод и беспросветно глуп. Мне поручали самую неблагодарную работу, и с каждым днем я все больше и больше деградировал и опускался. Я начал задыхаться в этой атмосфере…

* * *

Я написал прошение об отставке. Я снова собирался по собственному желанию уйти из полиции. Стояла зима 1945 года, декабрь. В моей комнате затрещал телефон.

— Борниш? Быстро спускайтесь вниз.

— Слушаюсь, господин старший инспектор.

Когда я вошел в кабинет Рене Камара, нормандского гиганта в толстых роговых очках, робкого и всегда угрюмого, он смерил меня долгим взглядом и сказал:

— В Сен-Ном-ла-Бретеш обнаружен труп неизвестной женщины. Берите фотографа, шофера и отправляйтесь на место происшествия. Я хочу посмотреть, на что вы годитесь.

Час спустя, окруженный жандармами, я стоял перед трупом женщины, которая, вероятно, при жизни была красивой. Она лежала с окровавленной головой в лесу, на земле, покрытой мокрыми листьями.

Наверное, именно тогда во мне проснулся охотничий инстинкт. Я не знал, какие методы используют для поисков убийцы, но мной овладела пламенная страсть: во что бы то ни стало поймать его.

Следствие было долгим и кропотливым. Я жил на нервах. Днем и ночью я думал только об этом деле, и наконец однажды утром поиски привели меня к убийце. Им оказался двадцатилетний Клод Карели. Я обнаружил его в небольшом отеле на улице Фонтен. Я уже собирался войти в его номер, когда он неожиданно появился в амбразуре двери, держа под руку молодую женщину. Они поцеловались, и она ушла. Клод на минутку замешкался, и эта секунда оказалась для него роковой. Я прыгнул на него, крепко схватив его рукою за плечо и одновременно произнося:

— Полиция! Не двигайтесь!

Я быстро надел на него наручники. Боже, до чего же это был прекрасный момент! Я упивался восторгом, видя его испуганный взгляд и дрожащие руки. Не знаю, может быть, мною овладело тогда дурное чувство, но я испытывал такое наслаждение впервые.

Клод Карели был первым обезвреженным мною преступником. Благодаря ему я познал надежду и разочарование, радость и горечь, страх и ликование. До сих пор я был только мелким чиновником, теперь же я стал полицейским, я стал легавым.

Я разорвал свое прошение об отставке. Несколько дней спустя меня перевели в группу комиссара Приу, занимающуюся расследованием уголовных дел. Теперь я был в своей стихии.

* * *

С самого начала полицейской карьеры я твердо усвоил, что полицейский ничего не стоит и ничего не может без информаторов, поэтому по вечерам вместо того, чтобы развлекаться, я слонялся по барам с сомнительной репутацией. Я изучал повадки завсегдатаев этих заведений, я выучил воровской жаргон, одновременно запечатлял в памяти физиономии всех этих мошенников, которые со скучающими минами играли в покер, мусоля кончиком языка мундштуки и сдвинув на затылки шляпы.

С некоторыми из них мне случалось позднее встретиться в моем кабинете. Легко идя на компромисс, я оказывал им небольшие услуги в обмен на предательство. Сводники и сутенеры навели меня таким образом на налетчиков, а те в свою очередь на убийц. Эта работа требовала большого терпения и выдержки, но и того и другого оказалось у меня предостаточно.

Когда во время прочесывания местности мы задерживали проститутку, ее сутенер тут же звонил мне и в отчаянии умолял:

— Господин Борниш! Если полиция нравов не отпустит ее, я разорюсь!

Я хлопотал, чтобы проститутку отпустили, если на ее совести не было другого, более тяжкого греха. Благодарный сутенер снабжал меня за это именами налетчиков, недавно совершившими нападение, либо адресом сбежавшего из тюрьмы бандита. Постепенно моя сеть информаторов расширялась. В обмен на полученные сведения мне приходилось время от времени выдавать или продлевать разрешение на пребывание в Париже, закрывать глаза на условное осуждение или расплачиваться наличными из «черной кассы» Толстого, под начало которого я вскоре перешел. Между полицейскими и мошенниками существовали отношения дашь на дашь, но по неписаному правилу полицейский всегда давал меньше. Значительно меньше. А иногда и ничего.

Много работая и мало отдыхая, стараясь быть понятливым и в то же время строгим, я терпеливо плел свою паутину.

На моем счету уже были десятки арестов опасных преступников, и я стал «любимчиком» Толстого, который с удовлетворением отмечал, что мои методы отличались от методов других полицейских.

В префектуре полиции, в уголовной и летучей бригадах на меня поглядывали косо, обвиняя часто в том, что я сую нос в чужие дела. Преступления и правонарушения, совершенные на территории департамента Сены, считались исключительной компетенцией префектуры полиции. Это был ее хлеб. Мы же, в Национальной безопасности, не должны были вмешиваться в их дела. В нашем ведении была вся остальная Франция.

Но у Толстого было на этот счет свое мнение. Возможно, им двигало честолюбие, а может быть, он просто сводил старые счеты. Во всяком случае, когда нам с Идуаном удавалось обойти наших коллег, Толстый торжествовал победу, самодовольно потирая руки, и выписывал нам премию либо угощал аперитивом в бистро. Все средства были хороши, лишь бы одержать верх над нашими конкурентами. Война между различными полицейскими службами была в полном разгаре. Комиссар Кло называл нас «похитителями голов» мошенников. Профессиональные успехи кружили мне голову, помогая забывать о тяготах жизни: о том, как мне приходилось крутиться, чтобы купить рождественский подарок моей подружке Марлизе, о моей скромной трехкомнатной квартирке на улице Лепик, на Монмартре, где я вынужден был мыться на кухне.

Я ловил мошенников, а Толстый получал медали и официальные поздравления. Меня тоже награждали бесконечными рукопожатиями, иногда премией и неизменными обещаниями о присвоении звания старшего инспектора полиции.

Сегодня я начинаю охоту на Бюиссона.

После удачного ограбления инкассаторов в Труа преступник совершил еще несколько подобных нападений.

Я открываю второе досье.

4.

Его Величество Случай вывел комиссара Белена на след маленького человека с черными проницательными глазами. Комиссар возвращался домой всегда на автобусе. Однажды вечером, после напряженного дня в судебной полиции, он решил пойти домой пешком, чтобы немного проветриться. Неожиданно к нему подходит на улице несколько смущенный и улыбающийся человек. Это Типом ле Стефануа, доносчик, которому Белен продлил разрешение на пребывание в Париже в обмен на информацию. Оба мужчины входят в бистро и заказывают аперитив.

— Тебе ничего не известно о налетчиках, нападающих на инкассаторов? — спрашивает информатора комиссар Белен, закуривая сигарету.

Ле Стефануа отрицательно качает головой, глядя на комиссара честными и преданными глазами. Белен чувствует, что осведомителю что-то известно.

— Жаль, — вздыхает он, допивая аперитив и глядя в голубые глаза мошенника. — Очень жаль. Что ж, наслаждайся Парижем, тебе недолго осталось здесь жить…

Ле Стефануа, потягивавший аперитив, поперхнулся:

— Что вы имеете в виду, господин комиссар?

— Я имею в виду, дорогой, что мой директор не согласен со мной. Он не одобряет твое возвращение в столицу. Сегодня утром он сказал мне: «Напрасно вы доверяете этому человеку, Белен. В Париже он непременно примется за старое. В наших общих интересах выслать его в провинцию».

— Но вы не допустите этого, господин комиссар? — спрашивает ле Стефануа испуганным голосом.

Белен пожимает плечами:

— Мой бедный друг, как я заставлю его поверить в то, что ты действительно исправился? Какое я могу представить ему доказательство твоей доброй воли? Никакого!

Застегивая серый плащ, комиссар снова вздыхает:

— Вот если бы я мог выйти на след этой банды и сказать ему, что это ты навел меня на него…

— Можете не утомлять себя, господин комиссар. Я все понял. Благодаря вам я стал мразью, доносчиком. Я предаю друзей. Одним больше, одним меньше, теперь мне уже все равно…

— Ну? — просто спрашивает Белен, пытаясь скрыть нетерпение человека, потратившего одиннадцать месяцев впустую.

— Советую вам поискать их у Деграншана.

Шарль Деграншан был глупым и одновременно опасным преступником. Нужно было обладать поистине необычайной глупостью, чтобы сдать свою квартиру на авеню Жанны д’Арк другому мошеннику, Аркею, в то время как полиция разыскивала его уже в течение трех лет за попытку убийства лионских полицейских.

Подобная глупость и полное отсутствие здравого смысла привели к тому, что ни одному полицейскому даже не пришла в голову мысль направить свои поиски в этом направлении. Однако эта мысль пришла в голову комиссару Белену. Этим и отличается полицейский, преданно исполняющий свой долг, от одаренного полицейского.

* * *

Однажды утром Деграншан выходит из дома, по обыкновению держа обе руки в карманах и сжимая пальцами рукоятки револьверов. Он оглядывается по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, медленно направляется к своей машине. Он едва удостаивает взглядом двух механиков, копошащихся в моторе стоящего неподалеку «рено». В этом была его роковая ошибка, так как «механики» бросились на него сзади, и Шарль Деграншан ничего не смог сделать. Его нейтрализуют одним приемом, освобождают от оружия и надевают наручники.

В кабинете комиссара Белена Шарль Деграншан все отрицает: и то, что знаком с Бюиссоном, и свои отношения с бандой.

— Хорошо, — говорит Белен. — Хорошо.

И добавляет свое заветное слово, то самое, от которого мутнеет разум мошенников и сердце сжимается в груди:

— Жаль!

И это слово необъяснимым образом оказывает магическое действие на Шарля Деграншана.

— Почему «жаль»? — спрашивает он настороженно.

— Потому что, видишь ли, мой бедный друг, — доверительным тоном отвечает Белен, — мне известно, что ты входишь в эту банду. Отрицать бесполезно. Нам все известно. Тебя будут судить, а твое упрямство обернется для тебя только лишним сроком. Последствия очевидны: чем дольше ты просидишь в тюрьме, тем меньше у тебя будет шансов снова увидеть свою любимую подружку.

— Не трогайте ее! — кипятится Деграншан. — Она здесь ни при чем, ей ничего не известно.

— Я не трону ни единого ее волоска, — обещает Белен. — Но я знаю, что тот, кого ты покрываешь, только и ждет момента, чтобы заменить тебя и поразвлечься с твоей курочкой.

Ловушка, разумеется, очень грубая, но она рассчитана на мозги Шарля Деграншана, которые ни по весу, ни по размеру не превышают мозги колибри. После долгого размышления, от которого на его висках вздуваются вены, ревность одерживает верх и Шарль раскалывается.

Таким образом Белен узнает имена Абеля Соти, Жюльена Берту, Люсьена Грансана, Карла Шмуля, Эмиля Куржибе, а самое главное — Эмиля Бюиссона. А кроме того, он узнает их адреса.

Эмиль Бюиссон поселился в скромном отеле в центре Лилля со своей постоянной в течение четырех последних лет спутницей Ивонной Пенделе, молодой смазливой брюнеткой, довольно вульгарной, очень опытной, смелой, а также весьма скаредной.

Белен отправляется ночным поездом в Лилль. В семь часов утра он выходит из вагона, выпивает на вокзале чашку кофе и съедает круассан[5]. Двадцать минут спустя, свежий и бодрый, несмотря на проведенную в поезде ночь, он входит в отель. Его круглая добродушная физиономия внушает доверие. Поэтому, когда он спрашивает у администратора, в каком номере остановился Мсье Эмиль, ему прямо отвечают:

— Второй этаж, комната три.

Любопытно, что всегда осторожный Бюиссон даже не запер дверь на ключ, и комиссару остается только слегка толкнуть ее рукою, чтобы войти внутрь. Эмиль и Ивонна безмятежно спят. Белен подходит на цыпочках к ночному столику, берет револьвер, затем дружески хлопает по плечу спящего.

— Мимиль, пора завтракать, — говорит он.

Бюиссон ворчливо отворачивается, не просыпаясь.

— Полиция, — добавляет Белен.

Бюиссон быстро вскакивает, ощупывая поверхность ночного столика. В этот момент он замечает свой револьвер в руке полицейского.

— Давайте, Мимиль, вставайте. Мы едем в Париж, — сообщает ему комиссар.

Под молчаливым взглядом Ивонны Бюиссон медленно одевается и безропотно подставляет Белену руки, который надевает на них наручники. Он совершенно спокоен, так как ему ничего не известно о признании Деграншана, и он рассчитывает, что дело будет закрыто за недостатком доказательств. Посасывая сигарету, он иронично наблюдает за инспектором, обыскивающим комнату.

— Кроме моей зубной щетки и трусиков Ивонны, вы не найдете ничего для вас интересного, — говорит он с улыбкой.

Белен почти в этом не сомневается. Откровенно говоря, он обыскивает комнату для проформы, так как уверен в том, что такой опытный преступник, как Бюиссон, не оставит против себя никаких улик и вряд ли в его вещах найдется хоть что-нибудь, что могло бы скомпрометировать его. Белен, почти развлекаясь, делает несколько резких движений, перехватывая взгляды Ивонны, устремленные на стоящий в углу комнаты зонт. Белен берет в руки зонт и открывает его. Оба мужчины удивлены в равной степени: из зонта выпадает пачка банковских билетов достоинством в тысячу франков.

Обычно сдержанный и отличающийся вежливым поведением, Эмиль не выдерживает и кричит:

— Дура! Дрянь!

Он абсолютно прав, так как Белен быстро обнаруживает, что все эти новехонькие купюры, относящиеся к серии X 50500, были похищены у банковских инкассаторов в Труа.

Ивонна забилась в угол кровати и, спрятав лицо в колени, громко рыдает:

— Прости меня, Мимиль, прости!

Но потрясенный, бледный, Бюиссон не намерен прощать.

— Когда ты это сделала? — вопит он.

— Ночью, Эмиль, когда ты храпел, — всхлипывает она. — Я вывернула твои карманы…

Таким образом благодаря ненасытной алчности Ивонны Пенделе, которой Бюиссон купил, между прочим, кафе на улице Сен-Николя в Лилле, комиссар Белен получил неопровержимые доказательства виновности маленького человека с черными проницательными глазами.

Это был горький урок для Бюиссона, научивший его никогда и никому не доверять: ни женщинам, ни мужчинам.

Сидя в камере предварительного заключения, Бюиссон ожидал суда, не обольщаясь в отношении своего будущего. В те годы правосудие не церемонилось с мошенниками, и Бюиссона ждала пожизненная каторга.

Но началась война, оказавшаяся спасительной для Мсье Эмиля. Именно в эти годы он достиг большого мастерства в своей профессии.

Когда в июне 1940 года немцы оккупировали Францию, было решено перевести наиболее опасных преступников в тюрьму Невера. Их оказалось семьдесят человек, но только двенадцати из них были надеты на ноги кандалы, так как в тюрьме кандалов больше не оказалось. Бюиссон был в числе этих двенадцати. В сопровождении эскорта из пятнадцати охранников и семи мотоциклистов группа отправилась пешком по этапу. Им предстояло пройти двести километров.

Когда процессия, звеня цепями и кандалами, начала свое долгое шествие, главный надзиратель прекрасно понимал, что ему не удастся довести всех злодеев до места назначения. Это был великий исход: вся Франция двигалась на юг. Все дороги были загромождены гражданскими и военными лицами, бегущими от армии третьего рейха.

При входе в городок Брейли группу настигли немецкие бомбардировщики и истребители. Когда вновь воцарилась тишина, тревожная тишина, в которой каждый с удивлением констатировал, что остался в живых, главный надзиратель выстроил всех в шеренгу, чтобы пересчитать людей. Из семидесяти заключенных, осужденных за уголовные преступления, осталось пятьдесят восемь. Семеро сопровождавших их мотоциклистов, получивших приказ стрелять в каждого, кто решится бежать, исчезли. Из двенадцати заключенных, на которых были надеты кандалы, на месте остались лишь четверо, двое из которых были ранены. Одним из них был Эмиль Бюиссон.

Прошло восемь месяцев.

Один из инкассаторов, Герен, сует руку в карман пальто. Этот жест стоит ему жизни. Тотчас же раздаются два выстрела, и Герен, схватившись руками за живот, падает на тротуар. Его товарищ убегает, скрывшись в первой подворотне.

Маленький человек подходит к тележке, поднимает брезент и проверяет в сумке наличие денег. Затем с флегматичной улыбкой наблюдает, как двое его сообщников загружают тележку в «ситроен».

Так Эмиль Бюиссон заявляет о своем присутствии в Париже.

5.

Скорый поезд Тулуза — Париж покидает вокзал Вьерзон и мчится к Орлеану. В одном из купе первого класса, задыхаясь от июльской жары, едут трое офицеров СС. Время от времени они бросают косые взгляды на маленького человека, спящего в углу, возле двери.

Бюиссон храпит. Он сознательно выбрал своих спутников, зная, что их присутствие спасет его от полицейского контроля. Некоторое время он провел в Марселе, скрываясь у своих корсиканских друзей, затем отправился в Тулузу, где раздобыл фальшивые документы, и сейчас он едет в Париж, чтобы разыскать там своих сообщников, участвовавших в нападении на инкассаторов на улице Виктуар: Абеля Дано, Жана-Батиста Шава и Жана Рокка-Серра.

Неожиданно на Бюиссона находит грусть. Он предается мрачным воспоминаниям о бурной ссоре с Эмилем Куржибе, сообщником по делу в Труа. Куржибе сказал ему тогда:

— Мне с тобой не по пути, Эмиль. Там, где ты, льется кровь. Я не хочу кончить жизнь на гильотине. Я беру свою долю и отправляюсь в Америку. Чао!

Бюиссон с горечью сказал ему:

— Мило, никто еще и никогда не говорил со мной таким тоном, и мне ничего не стоит пристрелить тебя…

Куржибе спокойно спросил его:

— Что же останавливает тебя, Эмиль?

— Ты был моим другом, и я любил тебя как брата. Теперь уходи, и лучше нам с тобой никогда больше не встречаться.

— Боишься выпачкать руки кровью?

Поезд неожиданно резко тормозит, отрывая Бюиссона от печальных воспоминаний. Он встает, моргает глазами, потягивается, затем берет куртку, чтобы достать из кармана расческу.

Однако жест оказался слишком порывистым. Из кармана выпала одна пуля, затем две, затем еще три, все девятимиллиметрового калибра. Пули сыпятся на скамейку, затем скатываются на пол. Бюиссон быстро соображает, что если немцы обыщут его, то тотчас же найдут оружие, которое он спрятал на животе, в специально сшитом для этого кармане. Окно в купе открыто. Решительным жестом Бюиссон вынимает маузер и выбрасывает его, в то время как скорый поезд на всех парах мчится дальше по равнине.

Трое офицеров СС колеблются лишь долю секунды. Затем один из них поворачивает ручку сигнала тревоги. Поезд грохочет тормозами и останавливается. Офицеры выталкивают Бюиссона на платформу и заставляют искать брошенное им оружие. На его руках нет наручников, и он мечтает лишь о том, чтобы, найдя маузер, выстрелить в толпу и быстро скрыться в соседнем березняке. Однако его мечте не суждено было сбыться. Два часа спустя Бюиссона приводят в здание гестапо в Орлеане.

Странно, что такие организованные и скрупулезные люди, как гестаповцы, проводят свое расследование самым халатным образом. В день слушания дела Бюиссон предстает перед немецкими судьями под вымышленным именем Метадье, и после скучного и утомительного процесса его приговаривают к одному году лишения свободы в тюрьме строгого режима.

Бюиссон не подает кассационной жалобы, зная, что очень легко отделался. После ареста в поезде он жил в постоянном страхе, что немцы обратятся за помощью к своим французским коллегам, и тогда он неминуемо будет опознан. Его передадут французским властям, а после совершенного им убийства на улице Виктуар в Париже он мог рассчитывать только на смертную казнь.

В камеру Орлеанской тюрьмы из суда возвращается успокоенный и даже довольный своей участью заключенный. Однако радость его была преждевременной. Однажды утром к нему приходит с визитом комиссар Белен.

— Очень рад снова видеть вас, — искренне говорит комиссар.

Несмотря на небрежно проведенное расследование, гестапо все-таки передало во французскую полицию фотоснимок и отпечатки пальцев арестованного. Судебная полиция тотчас же опознала разыскиваемого на протяжении пяти месяцев Бюиссона.

Эмиля водворили в тюрьму города Труа, но на этот раз в одиночную камеру.

* * *

Поведение Бюиссона в тюрьме безупречно. Луи Венсан, его охранник, говорит о нем как о послушном и почтительном заключенном, немногословном, не вступающем в контакт с другими обитателями тюрьмы. Эти мелкие мошенники без размаха его не интересуют. Он предпочитает одиночество. На дверях его камеры висит табличка: «Особо опасный преступник».

Венсан не спускает с него глаз. Он знает прошлое своего подопечного и считает, что Бюиссон только симулирует послушание, чтобы усыпить его бдительность.

Между охранником и заключенным начинается долгая игра в «кто кого», требующая большого терпения, в которой каждый пытается угадать намерения другого. Достаточно малейшего пустяка, косого взгляда или ироничной улыбки, чтобы увидеть под маской безобидной овечки волка.

Венсан терпеливо ждет. Это его работа, за которую ему платят жалованье. Однако он ничего не замечает за Бюиссоном и начинает верить в его искренность.

Он настолько в ней убежден, что однажды в столовой делится с другими охранниками:

— Мне жаль беднягу Бюиссона, хоть он и преступник. С ним очень легко: он всем доволен, никогда не ворчит, не спорит, ни одного грубого слова или жеста. Не понимаю, зачем они обыскивают его камеру каждый день; по-моему, это напрасные хлопоты.

* * *

Утром 5 июля 1942 года Эмиль чувствует себя очень плохо и непрерывно стонет, корчась от боли на своей лежанке. С искаженным от страданий лицом он жалуется одному из дневных охранников на нестерпимую боль в желудке.

— Что я могу для тебя сделать, бедняга? Может, отправить тебя в санчасть? — участливо спрашивает охранник.

— Не стоит, господин охранник, я немного потерплю, и все пройдет… Принесите мне только немного воды, господин охранник.

Надзиратель приносит ему воды. Бюиссон отказывается от еды и снова начинает стонать от все усиливающейся боли. Охранник приносит ему еще воды.

— Можешь лежать, я разрешаю, — говорит он.

Когда Венсан делает первый ночной обход, стоны Бюиссона становятся невыносимыми. Венсан открывает смотровое окошко и видит, как Бюиссон корчится на кровати. На его губах выступила пена.

Часы на площади бьют полночь. Бюиссон громко и непрерывно стонет уже в течение нескольких минут. Заключенные из других камер, которым стоны мешают спать, требуют тишины и выкрикивают ругательства. Луи Венсан направляется к камере Бюиссона. Он открывает окошко, включает свет и видит Эмиля, скрюченного на постели, с руками, зажатыми на животе, с лихорадочным взглядом.

— Эмиль, хочешь, я попрошу главного надзирателя, чтобы он отправил тебя в больницу?

Бюиссон отрицательно качает головой:

— Не стоит беспокоить его, господин охранник, пусть он спит.

Венсан задумчиво чешет затылок.

— Что я могу сделать для тебя, Эмиль?

— Воды, — стонет Бюиссон, — принесите мне воды. У меня внутри все горит.

— Хорошо, — соглашается Венсан. — Я принесу тебе кружку.

— Принесите мне кувшин, господин охранник. Я умираю от жажды. Кружки мне мало…

Венсан выглядит озадаченным.

— Не могу, Эмиль, — говорит он. — Кувшин не проходит в окошко, а ты прекрасно знаешь, что ночью я не имею права входить один в камеру.

— Умоляю вас, — стонет Бюиссон, — сжальтесь надо мною. Я никогда не доставлял вам неприятностей, разве не так?

Венсан колеблется. Он смотрит на несчастного страдальца, и жалость одерживает верх над предписанием. Как бы оправдывая себя, он думает, что ему нечего опасаться этого маленького и хрупкого человека, ему, такому сильному и большому.

Он отодвигает щеколду, поворачивает ключ, открывает дверь и подходит к стоящему возле кровати кувшину.

Вытянув руку, он наклоняется, чтобы взять сосуд. В этот момент Эмиль с молниеносной быстротой ударяет его по голове пустой поллитровой бутылкой, которую он получил накануне от одного заключенного в обмен на пачку табака. В следующую секунду он отбивает горлышко бутылки о железную кровать и вонзает в горло оглушенного охранника стеклянные зубья. Из горла потоком хлещет кровь. Удар нанесен с такой силой и с такой свирепостью, что два стеклянных зуба ломаются о нижнюю челюстную кость. Именно это спасает Венсану жизнь. Стекла не проходят внутрь и останавливаются в пяти миллиметрах от сонной артерии.

Бюиссон, спокойно перешагнув через лужу крови, склоняется над несчастным, чтобы взять ключи. Венсан хрипит, пуская изо рта розовые пузыри, но не теряет сознания. Собрав последние силы, он кричит…

Его крик слышит другой охранник, находящийся в противоположном конце коридора. Он тотчас же дает сигнал тревоги. На лестнице, ведущей в канцелярию, где Бюиссон рассчитывает найти ключи от тюремной двери, он сталкивается с охранником, взявшим его под прицел своего оружия.

Эмиль понимает, что игра проиграна, и поднимает руки вверх. Он медленно возвращается в камеру, едва взглянув на почти бездыханное тело Венсана.

Бюиссон подходит к стене, опирается о нее и с отсутствующим видом, словно все происходящее не имеет к нему никакого отношения, смотрит на охранников, направивших на него свои винтовки.

* * *

13 мая 1943 года Эмиль Бюиссон приговаривается к пожизненным каторжным работам. Его переводят в тюрьму Клерво, где он совершает новую попытку к бегству, окончившуюся неудачей. В ноябре 1946 года его переводят в тюрьму Санте в Париже. Судебный следователь, ведущий расследование по делу о вооруженном нападении на инкассаторов на улице Виктуар, обвиняет его в убийстве Герена.

Следствие продвигалось очень медленно, так как послевоенное судебное ведомство занято в основном делами по коллаборационализму, доносам и чисткам. Тем не менее Бюиссона каждую неделю возят на допросы во Дворец правосудия. Он знает, что рискует головой, но только в том случае, если следователь сможет доказать, что Герена убил он. Бюиссон, как обычно, все отрицает.

Напрасные старания! Абель Дано, арестованный в июле 1941 года, вскоре бежит из тюрьмы и, чтобы уйти от правосудия, поступает на службу во французское гестапо, к своим друзьям Бони и Лафону. После освобождения он находится в розыске: Жан-Батист Шав, тоже работавший в гестапо, был арестован и казнен в декабре 1944 года. Рокка-Серра, бежавший на Корсику, был убит бандитами при сведении счетов.

Следствие затягивается, и следователь постоянно натыкается на упрямое отрицание Бюиссоном своей вины.

— Советую вам признаться, — говорит следователь. — Мне все известно.

— Не думаю, — говорит Бюиссон. — Все известно только одному Господу Богу, но он никогда никого не выдает.

6.

Когда я закрываю последнее досье, на улице уже стемнело. В течение четырех часов я изучал прошлое Мсье Эмиля и теперь знаю, с кем имею дело. Я встаю из-за стола и направляюсь с папками к двери, мимоходом замечая, что цвета ржавчины костюм Идуана уже висит на вешалке. Погруженный в чтение, я даже не слышал, когда он вернулся из «Санта-Марии» и переоделся. Я представляю его в вагоне метро: широко расставившего ноги в ботфортах, предназначенных для соблазнения случайных попутчиц, вялых и усталых после рабочего дня, с несвежим цветом лица и расплывшимся макияжем. Я стучу в кабинет Толстого, но он тоже оставил стены Национальной безопасности и, вероятно, сидит сейчас где-нибудь в баре на улице Жи-ле-Кер.

Наконец я тоже выхожу на улицу и некоторое время стою в нерешительности на тротуаре, не зная, идти ли мне домой или зайти в бар «Бухта» на улице Кентен-Бошар. Наконец я склоняюсь в пользу бара, так как считаю, что аперитив мне не повредит. Это роскошное заведение, где каждый вечер собираются кинозвезды, журналисты, публицисты, промышленники и высокопоставленные чиновники. Одним словом, цвет нации.

Бар этот, конечно, мне не по карману, но время от времени очень приятно потереться возле сильных или знаменитых мира сего, вдыхая аромат дорогих духов и сигарет и любуясь нарядными и красивыми женщинами. Богатство и безмятежность других вселяют в меня надежду.

Кроме того, хозяин всегда выказывает мне радушие. Он безусловно догадывается, что я — полицейский, но тем не менее принимает меня в качестве своего клиента. Впрочем, я веду себя всегда скромно и с достоинством, ему не в чем меня упрекнуть.

Бар содержат двое корсиканцев, совершенно непохожих друг на друга. Одного из них все зовут Тото, но на самом деле он Антуан Росси, брат Тино, популярного и очень обаятельного певца. Тото невысокого роста, кругленький, с мягкими манерами и вечной улыбкой на лице.

Второй корсиканец высокий, худой и мускулистый. Ему всего двадцать восемь лет, у него красивые волнистые волосы каштанового цвета и голубые глаза. Улыбается он очень редко. Женщины, завсегдатаи бара, Вивиан Романс и Жанетта Леклерк, пожирают его глазами. Я порылся в архиве и навел о нем справки: после войны он был осужден за угон автомобилей, в остальном он чист. Этого добропорядочного гражданина зовут Франсуа Маркантони.

Сегодня вечером, когда я вхожу в бар, он приветствует меня, протягивая сильную и нервную руку, и тотчас же предлагает мне шампанское. Он наполняет мой фужер, затем, после некоторого колебания, наполняет бокал для себя, поднимает его и говорит:

— Чин-чин.

Пристально взглянув на меня голубыми глазами, он спрашивает:

— Все идет хорошо, господин инспектор?

— Да, — отвечаю я. — Но все было бы еще лучше, если бы я напал на след Бюиссона.

Я не могу сегодня не говорить о Мсье Эмиле. Мне кажется, он скрывается где-то в Париже, но где? Я хотел поговорить о нем с Идуаном или с Толстым, но, к сожалению, они уже ушли. Я понимаю, что молодому Маркантони хватает своих забот, но сегодня я не могу выкинуть Бюиссона из головы.

— Бюиссона? — спрашивает он, поднимая брови. — А кто это?

— Преступник, старина, и, кроме того, убийца. Сегодня утром он сбежал из тюрьмы.

— А! — вежливо сочувствует мне Маркантони. — Значит, на воле.

— Да, и скоро ему понадобятся деньги.

Маркантони снова наполняет мой фужер.

— Я думаю, вы сносите не одну пару сапог, прежде чем найдете его, — смеется он. — К счастью для вас, вы не один.

Нет, не к счастью, а к моему сожалению, у меня слишком много конкурентов.

— Не горюйте, господин инспектор, рано или поздно вы найдете его, — успокаивает меня Маркантони, — а пока наслаждайтесь жизнью. Посмотрите, сколько вокруг прекрасных женщин, они так же хороши, как и деньги.

Я поворачиваю голову к залу, но даже женщины не могут отвлечь меня сегодня от мыслей о Бюиссоне. Я расплачиваюсь, пожимаю сильную руку Франсуа и выхожу на улицу. Где-то сейчас отмечает свой побег и первый вечер на воле маленький человек с черными глазами. Но я знаю, что полицейские из уголовной и летучей бригад прочесали сегодня в поисках его весь Париж.

* * *

Тридцать минут спустя я вхожу в свою скромную квартирку на Монмартре. Не успел я войти, как слышу голос Марлизы:

— Это ты?

— Да, я.

Марлиза выходит из кухни, целует меня в щеку и сообщает:

— Посмотри, что натворила плита.

Я вздыхаю. Эта плита постоянно действует мне на нервы: то не работает печь, то горелка, то она дает течь, но новая плита стоит семь тысяч франков, а я получаю в месяц только тринадцать тысяч. Пока нам это не по средствам.

— Как же мне готовить ужин? — спрашивает Марлиза агрессивным тоном.

В течение часа я чувствую себя хирургом, пытающимся спасти безнадежного пациента, впавшего в коматозное состояние. Несмотря на все мои старания, плита не подает признаков жизни. В конце концов, измученные и побежденные, мы съедаем консервированного тунца, салат, сыр, после чего я принимаюсь за мытье посуды. Эта работа почему-то нравится мне. Марлиза тем временем наводит порядок в квартире. Утром у нее нет на это времени, так как в восемь часов она уже убегает на работу. Пока я мою посуду, я думаю о том, что, если мне удастся арестовать Бюиссона, меня назначат старшим инспектором, а это решит многие наши проблемы, и я смогу наконец купить Марлизе новую кухонную печь. До сих пор, когда я арестовывал мошенников, выгоду из этого извлекал только Толстый. Когда я арестовал бандитов, ограбивших друга датского консула, когда я обезвредил гангстерскую банду Чокнутого Пьерро, когда я обнаружил похитителей драгоценностей мадам Муано, кто продвинулся по службе и получил премии? Патрон.

Заканчивая мытье посуды, я твердо решаю, что на этот раз Толстый меня не проведет. Общественный враг номер один — Эмиль Бюиссон будет моей добычей и моей гарантией перемены к лучшему.

Марлиза входит в кухню и, зевая, начинает вытирать посуду. В промежутке между зевками она говорит мне:

— Ты знаешь, Роже, я больше не хочу прикасаться к этой плите. Я все время боюсь, что она взорвется. Ты представляешь, что будет, если я останусь обезображенной?

Меня начинает все это страшно раздражать, но все-таки я пытаюсь успокоить ее.

— Не расстраивайся, — говорю я, — я постараюсь починить ее.

— Да, конечно, — скептически соглашается Марлиза.

Я нежно обнимаю ее за плечи и увлекаю в нашу спальню. Лежа в темноте на кровати, я рассказываю ей о Бюиссоне и о тех надеждах, которые возлагаю на его арест. Я с увлечением описываю ей плиту, которую мы купим, самую современную, сверкающую хромом… Я обещаю ей путешествие в Туке, на берег моря с белым песчаным пляжем, где мы досыта наедимся омаров и устриц, запивая их белым вином. Чем больше я говорю, тем больше увлекаюсь. Ничего не поделаешь, я — романтический полицейский.

— Что ты об этом думаешь? — спрашиваю я Марлизу.

Она ничего не отвечает. Моя муза спит.

На следующее утро в мясной лавке на улице Лепик, прислонившись к прилавку и читая газету, я узнаю о подробностях побега Бюиссона и Жирье.

7.

Бюиссон быстро понял, что единственная возможность для побега может представиться ему, только пока он находится в парижской тюрьме Санте. Он должен попытать счастья по дороге во Дворец правосудия, куда его возят на допросы. Здесь, в Париже, у него есть семья и друзья, которые помогут ему укрыться. Чтобы избежать перевода в центральную тюрьму, где он должен был отбывать наказание, он решил, в случае если его виновность в убийстве на улице Виктуар не будет доказана, взять на себя другие преступления, которые он не совершал, и тем самым затянуть следствие.

Эмилю достаточно было нескольких часов сна, чтобы восстановить силы. Ночью он ходил по камере из угла в угол, обдумывая свой дерзкий план.

Стук его каблуков о цементный пол мешал уснуть заключенным в соседних камерах. Неожиданно в ночной тишине раздался яростный крик: «Да он просто спятил, надо отправить его в психушку!» Эмиль криво усмехнулся и подумал, что он действительно идиот, если такая простая мысль не пришла ему в голову раньше. Решение было найдено. Он будет симулировать сумасшествие, чтобы его перевели в психиатрическую лечебницу, а оттуда он легко сможет бежать.

Бюиссон с каждым днем становился все более странным. Он умывался баландой, дико смеялся во время прогулки, разговаривал сам с собою и с жадностью лизал стены и пол в камере. На смену этому веселому периоду пришел период мрачный, когда у него начались галлюцинации: ему виделись страшные чудища, от которых он защищался либо прятался. Он поочередно кричал, плакал, стонал, бился в конвульсиях, отбивался от злодеев, пытавшихся его душить, укусить или убить.

Он звал на помощь охранников и, когда они входили к нему в камеру, бросался в их объятия и начинал лизать им лицо.

Однажды утром за ним пришли двое надзирателей и повели его в санчасть. Он отбивался, попытался укусить врача, поцеловал одного из надзирателей, затем встал на четвереньки и принялся лаять. Молодой врач кивнул надзирателям, и они надели на Эмиля смирительную рубашку и повезли его в Вильжюиф. В клинике его уложили на кровать в стеклянной клетке и заперли дверь, на которой старший инспектор повесил табличку: «Буйно помешанный».

Бюиссон исподтишка изучал новое место пребывания и его рутинную жизнь. Дважды в день, утром и вечером, больных выводили на часовую прогулку во двор тюрьмы. Во время прогулок почти ежедневно между больными неожиданно, без видимых причин, вспыхивали ссоры, и драки. Двое санитаров, сопровождающих больных, с трудом усмиряли их.

Эмиль был маленького роста и тщедушным, поэтому старался держаться в стороне от остальных, но сумасшедшие были злыми, хитрыми и порочными, а главным образом непредсказуемыми. Эмилю пришлось в этом убедиться, когда его впервые повели в общие душевые кабины. Тридцать обнаженных жестикулирующих мужчин стояли в большом зале под струями то горячей, то холодной воды, в зависимости от желания санитара. Эмиль спокойно намыливал тело, когда почувствовал сбоку теплую струю, направленную на него. Один сумасшедший, осклабившись, мочился ему на ногу. Эмиль не стал выяснять с ним отношений, а просто отошел в сторону.

После душа группа душевнобольных поднималась по лестнице, ведущей в стеклянные камеры. Неожиданно Эмиль почувствовал острую боль в бедре и вскрикнул. Сумасшедший, который мочился на него в душе, яростно вцепился в него зубами. Эмиль резким движением освободил ногу, но чокнутый не унимался. Тогда Эмиль со всего размаха пнул его ногой прямо в лицо, которое тут же окрасилось кровью. Больной повалился назад, увлекая за собой тех, кто шел следом за ним. Началась суматоха, гвалт, вопли. В следующее мгновение безудержный гнев больных готов был уже обрушиться на Бюиссона, которому ничего не оставалось, как спасаться бегством. Расталкивая локтями толпу, работая кулаками и ногами, Бюиссон спустился по лестнице со скоростью метеорита и оказался в больничном дворе.

Он остановился, чтобы перевести дух, но приближавшийся топот дал ему понять, что он еще не ушел от опасности. Оглядевшись по сторонам и не найдя никакого укрытия, он стал карабкаться на дерево.

Выбежавшие во двор сумасшедшие решили последовать его примеру. Бюиссон пинками отбивался от них. Сумасшедшие не сдавались. Они принялись раскачивать дерево, пытаясь вырвать его с корнем из земли. Надзиратели, скрестив руки, стояли, опершись о стену, в ожидании конца свалки.

Эмиль, ухватившись за ветви, с трудом удерживался на раскачивавшемся дереве. Ему все это начинало уже основательно надоедать, и он решил наконец навести порядок. Он вытянул вперед руку, требуя тишины. Как ни странно, сумасшедшие неожиданно умолкли. Довольно неуверенным голосом Бюиссон крикнул:

— Друзья мои, я хочу поговорить с вами о политике!

Сумасшедшие молча смотрели на него.

— Франция спасена одним человеком. Этот человек — Шарль де Голль! Да здравствует генерал!

Группа чокнутых хором выкрикнула:

— Да здравствует генерал!

— Но есть другой человек, который думает о счастье народа, — продолжал Бюиссон. — Да Здравствует Морис Торез!

Сумасшедшие снова подхватили хором:

— Да здравствует Морис Торез!

После этого сумасшедшие повторили за ним: «Да здравствует папа, да здравствует Черчилль, да здравствует Сталин и да здравствует Мао Цзэдун». Однако все испортилось, когда Бюиссон крикнул:

— Да здравствует Гитлер!

Одни сумасшедшие восторженно поддержали его, другие же стали протестовать. Больные разделились на два враждебных лагеря, и между ними снова началась свалка.

Воспользовавшись этим, Бюиссон спрыгнул с дерева и опрометью бросился бежать в свою стеклянную клетку, где его запер один из санитаров.

* * *

С этого дня Бюиссон почти отказался от гуляний. Едва выйдя во двор на прогулку и сделав несколько шагов, он взбирался на дерево, усаживался на ветку и сверху взирал на все происходящее внизу. Один сумасшедший прилежно собирал камни, внимательно рассматривал их, вытирал о рукав, затем начинал их сосать. Другой бегал от стены к дереву и обратно, укладывая воображаемых противников очередью из воображаемого автомата. Затем, поднимая голову к Бюиссону, он сообщал ему с дебильной улыбкой на лице:

— Сегодня я уложил еще семерых.

Это был молодой человек с тонким, романтическим лицом и вьющимися каштановыми волосами. Его звали Рене Жирье, но в воровской среде у него было прозвище Рене Трость.

Однажды утром, сидя во время прогулки на ветви, Эмиль мрачно смотрел на сумасшедших, столпившихся под деревом. В отчаянии он неожиданно воскликнул:

— Господи, до чего же мне опостылели все эти психи! Боже, дай мне сил, я больше не могу…

Стоявший под деревом с воображаемым автоматом Рене Жирье поднял голову вверх. Глядя на Эмиля ясными и грустными глазами, он спокойно сказал:

— Мне тоже до смерти надоели все эти психи.

Таким образом Бюиссон и Жирье обнаружили, что они двое нормальных среди прочих свихнувшихся. Начиная с этого дня они стали самыми верными и пылкими посетителями часовни, расположенной при лечебнице. Они не пропускали ни одной заутрени, обедни или вечерни, исповедуясь и молясь с неиссякаемым рвением. Охранники и санитары привыкли видеть их бок о бок с опущенными головами, шепчущими свои молитвы. На самом же деле это были не молитвы, а обмен информацией, обсуждение возможных планов побега.

Все началось с того воскресного дня, когда санитар вызвал Бюиссона в приемную. Эмиль, ошарашенный, последовал за ним, пытаясь догадаться, кто бы это мог прийти к нему на свидание. Его ждала женщина, которую он не знал. Она была хорошо сложена и недурна собой, только вульгарно накрашена. «Шлюха», — подумал про себя Бюиссон. Она назвалась сестрой Бюиссона и, улыбаясь, наблюдала за ним. Ее звали Ивонной Бернету, но Бюиссон этого не знал. Она сказала ему:

— Поцелуй меня для проформы. Я подруга Нюса.

Нюс! При этом имени у Бюиссона сердце запрыгало в груди. Нюс был его старшим братом, высоким, крепким и отважным. На самом деле его звали Жаном-Батистом. Это он обучил подростка Эмиля взламывать и открывать замки, воровать, а позднее он научил его вскрывать сейфы и обращаться с оружием. Сначала они работали вместе. Именно тогда, а это было еще до войны, они заключили пакт о взаимовыручке: если кто-либо из них попадет за решетку, другой должен сделать все возможное, чтобы помочь ему бежать.

Нюс сдержал свое слово.

Эмиль поцеловал женщину, после чего они оба смутились. Ивонна пробыла у него всего десять минут, но успела передать ему, что Нюс и его друзья готовят побег Эмиля.

— В скором времени ты узнаешь об этом более подробно, — выдохнула Ивонна.

Неделю спустя Бюиссона снова вызвали в комнату для свиданий. На этот раз к нему пришел посетитель. Надо сказать, что для Эмиля это был настоящий сюрприз, причем совершенно непредвиденный. Сидевший перед ним мужчина был в хулиганской клетчатой кепке, а в петлице его пиджака красовался орден Почетного легиона. Невысокий, коренастый, с квадратной челюстью, приплюснутым носом и жестким взглядом. Звали его Роже Деккер. Эмиль познакомился с ним в тюрьме Клерво, где отбывал наказание за грабеж и где Деккер был его единственным другом в течение трех лет. Когда надзиратель отворачивался, Деккер едва слышным голосом сообщал Эмилю о проекте Нюса. Это были сведения, перемежавшиеся семейными новостями, о которых говорилось громким голосом.

— У твоей сестры Жанны все в полном порядке, а ее жених очень мил с ней.

— Жених?

— Да. Это Поль Брюто. Огромный детина, очень забавный. Они хорошо спелись. Просто удовольствие смотреть на них. (Затем шепотом: — Ты будешь уходить через кладбище.) А ты ничего не знал про Жанну? Тебе никто не говорил?

— Да, я кое-что слышал, — кивал головой Бюиссон.

— Ты знаешь, что Жанна полностью оглохла на одно ухо? (Затем шепотом: — Мы принесем лестницу.).

— Оглохла? А как это случилось?

— Это было в сорок втором, когда моряки взорвали свою посудину, чтобы она не досталась фрицам. Жанна жила тогда в Тулоне, на берегу моря. И барабанная перепонка не выдержала: что ты хочешь, был адский грохот!

— Эти моряки полные идиоты, — возмущенно заметил Бюиссон.

— Ничего, у Жанны, слава Богу, два уха, и второе слышит. (Затем шепотом: — Готовься, это будет очень скоро, мы сообщим тебе.).

Эмиль вернулся в камеру, думая о Роже Деккере и о предстоящем побеге.

* * *

Роже Деккер тоже сдержал слово. В тюрьме Клерво Эмиль как-то сказал ему:

— Если нас разлучат, а тебе удастся удрать, поезжай в Париж к моему брату Жану-Батисту, он живет в предместье Сен-Мартен, дом номер десять. Мой брат поможет тебе.

В июне 1947 года Роже Деккер бежал из тюрьмы и первый месяц жил у своей любовницы Сюзанны Фурро, на улице Биша.

Выждав, когда легавые угомонятся, он отправился с визитом в Сен-Мартен, к брату Эмиля.

В небольшой двухкомнатной квартире Нюс был не один. Помимо Ивонны Бернету, жарившей на кухне отбивные, в квартире находился мужчина с вздернутым носом и с недоверчивыми глазами. Его бледный цвет лица и бритая голова успокоили Деккера, признавшего в нем брата по несчастью.

— Это Франсис Кайо, бретонец, крутой парень, он только что из тюрьмы Фресн, — представил его Нюс.

Франсис славился нечеловеческой силой и таким же упрямством, типичным для жителей Бретани. Он мог один поднять автомобиль, но в воровской среде его уважали главным образом за то, что он всегда «расплачивался один», то есть никогда не предавал сообщников.

Мужчины пожали друг другу руки. Ивонна поставила на стол рюмки и бутылку анисовой водки.

— Ну что ж, — сказал Нюс, — пора избавить моего брата от общества сумасшедших. Вы не откажетесь помочь?

Оба мужчины были согласны. Нюс продолжал:

— Я разговаривал с адвокатом, и он пообещал мне сделать два пропуска в лечебницу. Сначала Эмиля навестит Ивонна, а потом кто-нибудь из вас.

— Я пойду, — сказал Деккер.

— Нет, не стоит, — возразил Нюс. — Ты в розыске…

— Вот именно. Легавым никогда в голову не придет искать меня в психушке. Я приколю орден Почетного легиона, чтобы иметь вид почтенного буржуа.

— А твоя бритая башка?

— Я надену кепи.

Так замышлялся один из самых поразительных побегов из тюрьмы в послевоенную эпоху.

* * *

В черном «ситроене» Нюс, Деккер и Кайо обогнули огромное четырехугольное здание, в котором размещалась психиатрическая больница Вильжюиф. В северной его части находился флигель, предназначенный для опасных преступников. Глубокие рвы и высокие изгороди отделяли эту часть здания от спортивной площадки, примыкающей к муниципальному кладбищу. Флигель соединялся с основным зданием мостиками, перекинутыми через рвы.

Нюс передал бинокль Деккеру, проворчав, что дело будет непростым. И тем не менее побег должен быть совершен именно в назначенный день: 3 сентября, утром.

Накануне побега в восемь часов Деккер приехал к Нюсу, потягивавшему кофе в обществе своего приятеля Андре Лиотара, прозванного Деде Спятившим.

— Все в порядке, — сообщил Деккер, — я угнал машину и спрятал ее во дворе. Она в прекрасном состоянии. Собирайся скорее, нам нужно еще заехать за лестницей.

Выходя из квартиры, Деккер неожиданно спросил Лиотара:

— Ты умеешь водить?

— Еще бы! Я гоняю с такой скоростью, что меня прозвали Спятившим.

— Хорошо, поедешь с нами…

На строительной площадке в Вильжюиф, неподалеку от лечебницы, друзья нашли лестницу высотою шесть метров. Они спокойно, словно она им принадлежала, закрепили ее на крыше угнанной «альфа-ромео». Обогнув клинику, они приставили лестницу к стене со стороны улицы Стад. Отсюда им была видна часть двора и два рва глубиною три метра.

После обеда Франсис Кайо неожиданно почувствовал себя плохо. Он был бледен, его тошнило и рвало. Нюс был вне себя от ярости, обвиняя мясника в том, что тот продал им несвежие свиные эскалопы, и угрожая пристрелить его.

— Я этого так не оставлю! — гремел он. — Отравитель! Убийца! Он за это ответит!

У Нюса и Деккера тоже страшно урчали животы, но тем не менее они были на ногах, в то время как Франсис, лежа на кровати Нюса, стонал от боли, несмотря на теплую грелку и лекарства, которые ему принесла Ивонна.

— Надо найти ему замену, — предложил Нюс.

Они отправились в бар «Этап», где встретили Анри Рюссака, зашедшего выпить аперитив. Рюссак познакомился с Эмилем в Санте. Он присоединился к группе.

В полночь из остановившейся перед стеной тюрьмы «альфа-ромео» вышли Нюс, Деккер и Рюссак, приставили к стене лестницу, поднялись по ней на стену и перебросили ее на другую сторону.

Спустившись по лестнице вниз, они оказались на дне первого рва. Точными движениями они приставили лестницу к другому отлогому склону и, миновав это препятствие, проникли за тюремную ограду. Притянув лестницу к себе, они установили ее у стены второго рва, спустились в него и спрятались под одним из мостиков. Лежа неподвижно в траве на дне оврага, они ждали рассвета.

8.

Наступило утро 3 сентября 1947 года. Два санитара выходят из флигеля и вкатывают на мостик тележку с котелками для завтрака. В ту же минуту Эмиль выходит во двор на утреннюю прогулку. Спустя полчаса санитары возвращаются назад с полными котелками, пересекают мостик и останавливаются перед калиткой внутреннего дворика флигеля, чтобы открыть ее ключом. Как только они открывают калитку, из рва выскакивают Деккер и Рюссак и бросаются на них с револьверами. Нюс остается внизу, чтобы сторожить лестницу.

Подняв руки вверх, оба санитара входят во внутренний дворик. Навстречу своим освободителям летит Эмиль.

— Держи, — говорит Деккер, протягивая ему оружие.

Бюиссон секунду колеблется. Он смотрит на стоящих лицом к стене флигеля санитаров и с досадой отмечает, что среди них нет того, который неделю назад украл у него банку с гусиной печенью, отправленную ему сестрой Жанной. Тогда Эмиль поклялся, что пристрелит его, когда будет уходить.

— Ты идешь или нет? — с нетерпением спрашивает Деккер.

Бюиссон молча направляется к калитке, сопровождаемый Жирье и еще одним заключенным, настоящим сумасшедшим, с которым его выпустили сегодня утром на прогулку.

Рюссак запирает калитку, в то время как мужчины спускаются на дно рва. Под свист охранников они быстро переносят лестницу во второй ров. Наконец шесть человек оказываются перед стеной, отделяющей их от свободы. Первым взбирается по лестнице Бюиссон. Поднявшись на вершину стены, он оглядывает сверху флигель и двор, в котором так боялся остаться до конца своих дней. Вторым поднимается Жирье. Когда все шестеро оказываются на стене, лестницу перекидывают на внешнюю сторону стены, выходящую на улицу Стад.

— О черт! — с яростью цедит Нюс сквозь зубы.

И действительно есть от чего прийти в ярость. В нескольких шагах от них около дюжины саперов-пожарных проходят учения. Услышав свистки охранников, они пытаются вмешаться в события. Четверо мужчин из шестерки молча, без единого слова, направляют четыре револьвера в молодые мускулистые тела безоружных саперов-пожарных. Не теряя времени, беглецы и их сообщники устремляются к кладбищу, расположенному метрах в тридцати от стены. Группу прикрывает Рюссак.

— Из огня да в полымя! — ворчит Нюс, заметив могильщиков, копающих могилы. — Они что, назначили здесь все свидание с утра пораньше?

Могильщики в свою очередь решили воспрепятствовать побегу, выставив вперед лопаты и заступы. Однако им пришлось ретироваться при виде револьверов. Один из рабочих даже указывает преступникам на отверстие в изгороди кладбища, что позволяет беглецам выиграть время.

В машине их ждет Лиотар. Рюссак и Жирье садятся рядом с ним, Бюиссон, Нюс и Деккер устраиваются на заднем сиденье. Оставшись один на тротуаре, сумасшедший загрустил, видя, что такие веселые ребята бросают его одного.

— Возвращайся назад! — советует ему Рюссак.

Машина трогается с места, берет направление на Иври-сюр-Сен, пересекает Сену по мосту Конфлан и стремительно выезжает на авеню Либерте. В этот момент Бюиссон приказывает Лиотару остановить машину.

— Ты выйдешь здесь, Рене, — говорит он Жирье. — Наши пути расходятся. Если тебе понадобится помощь, приходи к Нюсу.

Жирье берет тысячефранковый банкнот, протянутый ему Рюссаком, и, не оборачиваясь, удаляется. Машина едет дальше.

* * *

— Куда мы едем? — спрашивает Бюиссон.

— К подружке Роже, — отвечает Нюс, — на улицу Биша.

Эмиль не спускает глаз с зеркала заднего вида, но их никто не преследует. Машина сворачивает на улицу Биша и останавливается перед госпиталем святого Людовика.

— Это здесь, — говорит Нюс, — дом номер пятьдесят семь, четвертый этаж. Поднимаемся по очереди. Я пойду первым.

Он выходит из машины и направляется к дому номер пятьдесят семь с облупленным фасадом. Следующим идет Эмиль, за ним — Деккер.

На лестничной клетке четвертого этажа в открытых дверях стоит Нюс рядом с некогда красивой женщиной.

— Сюзанна, — просто представляет Нюс.

Эмиль улыбается женщине и входит в квартиру, состоящую всего из двух скромно обставленных комнат и кухни.

— Вы будете спать на этом матрасе, — говорит Сюзанна, указывая ему на лежащий прямо на полу матрас. В комнате лежат еще три матраса для Роже, Рюссака и Нюса.

Нюс тоже решил остаться здесь, так как легавые нанесут ему визит в первую очередь.

— А как Ивонна? — спрашивает Бюиссон.

— Не беспокойся. Я отправил ее в деревню, к старикам, в Овернь.

Эмиль одобрительно кивает головой, затем подходит к столу, на котором стоят рюмки и бутылка анисовки.

— А где остальные? — спрашивает он.

— Они должны избавиться от машины, — объясняет Нюс. — Не волнуйся, они скоро вернутся.

И действительно, не проходит и получаса, как Лиотар и Рюссак возвращаются. Все пьют за успех блестяще проведенной операции. Первым уходит Лиотар. Он оказал помощь друзьям, но он не хочет иметь никаких общих дел с бандой. Это его право. После Лиотара выходит Сюзанна. Ей нужно сделать кое-какие покупки, и, чтобы не привлекать внимания, она предпочитает делать их в других кварталах.

* * *

Первый день свободы Эмиль проводит в беседах со своими друзьями. Он чистит и приводит в порядок оружие. Вечером в квартире появляется еще не совсем выздоровевший Франсис Кайо, но тем не менее готовый выпить за удавшийся побег друга. Эмиль встает из-за стола и, скрестив руки за спиной, начинает ходить по комнате из угла в угол. Наконец он говорит:

— Хорошо.

По одному этому слову, по тону, каким оно произнесено, становится ясным, кто здесь главный.

— Хорошо, — повторяет Эмиль. — Пора приниматься за дело.

ПЕРВЫЙ РАУНД.

9.

Сегодня утром у Идуана плохое настроение. Как и я, он узнал из газет о подробностях побега Бюиссона и Жирье и во время бритья порезал себе подбородок. Но в отличие от меня, могущего похвастаться белыми зубами, Идуан забыл дома свою вставную верхнюю челюсть. Прикрывая рукою рот, он шепеляво спрашивает меня:

— Что будем делать, Роже? У тебя есть какая-нибудь идея?

Я не успеваю ему ответить, так как в этот момент звонит телефон. Толстый вызывает меня к себе, и по его тону я понимаю, что его настроение тоже оставляет желать лучшего. Сегодня на нем строгий фланелевый костюм, в котором он похож на министра. Он сразу переходит к делу.

— Что вы собираетесь делать, Борниш? С чего вы начнете?

— Откровенно говоря, господин комиссар…

— Что «откровенно говоря»? У вас есть какая-нибудь идея или нет?

— Начнем традиционным образом, — осторожно говорю я. — Вчера я изучил досье Бюиссона и его семьи…

— И что же? — нетерпеливо перебивает меня Толстый.

— Я думаю, что нужно начать с поисков брата Бюиссона, Жана-Батиста. Я уверен в том, что Нюсу известно, где скрывается Эмиль.

Толстый нацепляет на нос очки в роговой оправе.

— Вы знаете, где его искать? — спрашивает он.

— Не имею понятия, — отвечаю я и тут же добавляю, чтобы не рассердить патрона: — В нашем архиве только устаревшие данные, я хотел бы наведаться в архив префектуры полиции, на набережную Орфевр.

Толстый барабанит пальцами по столу, несколько секунд размышляет и наконец говорит:

— Мне кажется, вы правы, Борниш, нужно начать с его брата. И Жирье.

— Буду действовать в этом направлении.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

— Очень сожалею, — говорит мне архивариус с нервным тиком на лице, — но досье вчера было выдано.

— Жаль, — вздыхаю я. — А можно узнать, кто его взял?

— Куршан, из уголовной бригады.

Куршан поступил с досье Эмиля Бюиссона точно так же, как это сделал я в архиве Национальной безопасности. Он забрал его домой. Теперь мне ничего не остается, как обратиться к нему и слезно умолять его позволить мне взглянуть на перечень подвигов, совершенных Нюсом на протяжении его жизни.

Но я не обольщаюсь в отношении результата своей просьбы. Я хорошо знаю Куршана. Это крепкий коренастый мужчина с густыми черными волосами, одетый всегда в коричневую вельветовую куртку и бежевые брюки. Он всегда улыбается, и у него совершенно безобидная внешность, в действительности же это очень трудолюбивый и упрямый человек. Узнав, что у него восемь детей, я прозвал его «плодовитым Фредди». Узнав об этом, он сказал однажды:

— Этот Борниш плодовитый глупец.

Я представляю себе, как он будет реагировать на мою просьбу, и мне становится не по себе. Мне кажется, что я слышу уже его голос:

— Зачем ты лезешь в это дело, Борниш? Тебя оно не касается. Это дело префектуры полиции.

И он будет прав. Бюиссон действительно совершил побег в парижском регионе, вотчине префектуры полиции. Национальная безопасность снова топчет клумбы на набережной Орфевр! Удрученный, я поднимаюсь по лестнице, изъеденной временем, на четвертый этаж и направляюсь к кабинету руководителей групп, который Куршан разделяет со своими коллегами Дюкурталем, настоящей ищейкой, способным не спать неделями, и Пуаре, арестовавшим печально известного доктора Петьо. Когда я вхожу, в кабинете сидит только Куршан. При виде меня он закрывает дело, которое только что читал, встает из-за стола и на этот раз смотрит на меня недоверчиво, без улыбки.

— Что тебе здесь надо? — спрашивает он, прежде чем я успел открыть рот.

— Добрый день, — вежливо здороваюсь я.

— Добрый, — нелюбезно отвечает он. — Что тебе надо, Борниш?

— Я хотел бы взглянуть на досье Жана-Батиста Бюиссона. Мне сказали, что оно у вас.

— С какой стати ты интересуешься им? — спрашивает меня Куршан, на этот раз улыбаясь.

— Мне нужны кое-какие сведения, — говорю я небрежным тоном. — Так, рутина, например где он живет, с кем водит знакомство и прочее.

— Послушай меня, Борниш, — говорит Куршан, подчеркивая каждое слово. — Дело Бюиссона тебя не касается. Забудь о нем. Ты меня понял?

— Не надо нервничать, — говорю я. — Я считаю, что если убийца гуляет на свободе, то вся полиция должна ловить его. Мне кажется, что это очевидно, логично и служит интересам общества…

— Не утомляй себя, Борниш, — перебивает меня Куршан, — и не волнуйся за общество. Впрочем, я постараюсь тебя быстро успокоить, тебя и твоего патрона. Я сам занимаюсь Нюсом. Не пройдет и нескольких часов, как Нюс будет в наших руках вместе со своим братцем. Так что послушайся моего совета, Борниш: не лезь в это дело и не мешай мне. Понял?

— Понял.

Куршан не блефует. Зная его репутацию, я охотно верю, что он может сдержать свое слово. От этой мысли я покрываюсь холодным потом. Прощай повышение, прощайте все мечты…

Спустившись во двор префектуры полиции, я принимаю решение. Единственным шансом для меня выйти на Нюса остается слежка за Куршаном. Поскольку он отказался дать мне адрес Нюса, мы пойдем туда вместе, один следом за другим. Я решил подождать его. спрятавшись в тени колонны внутреннего двора.

* * *

Два часа спустя Куршан наконец появляется во дворе, не подозревая о моем присутствии. Он идет по коридору, связывающему набережную Орфевр с Дворцом правосудия, проходит Сент-Шапель и выходит на бульвар.

Нас разделяют метров тридцать, и я стараюсь не упускать из виду его широкую спину. Куршан направляется прямо к автобусной остановке. Что делать? Не могу же я сесть в тот же автобус: он сразу заметит меня. Я ищу глазами такси. Удача улыбается мне. К остановке почти одновременно подъезжают два автобуса № 38, первый набитый до отказа, второй почти пустой. Естественно, Куршан, работая локтями, втискивается в первый автобус. Я сажусь во второй и на каждой остановке выворачиваю себе шею, чтобы убедиться в том, что Куршан не провел меня.

Он выходит из автобуса на остановке Сен-Дени и быстро смешивается с толпой на тротуаре. Я выскакиваю следом за ним, верчу головой по сторонам, но нигде не вижу его. Придя в полное отчаяние, я неожиданно замечаю его, направляющегося в сторону предместья Сен-Мартен. Я снова оказываюсь сзади него и на этот раз твердо решаю не упускать его из виду, так как чувствую, что мы приближаемся к цели.

Пройдя метров сто, я с ужасом обнаруживаю, что Куршан испарился. Его нет. Стоя посередине тротуара, я не могу понять, куда мог деться мой коллега, не подозревающий о слежке. Значит, он вошел в какую-то подворотню, но в какую? В этом конце улицы только два магазина и один жилой дом. Перед одним из магазинов стоит крытый брезентом грузовик. Если бы Куршан вошел в магазин или в дом, я бы заметил это. Значит, он забрался в грузовик? Мне остается только ждать. Если он исчез в этом секторе, рано или поздно он снова здесь появится. Я смотрю на часы: ровно полдень. Я знал, что ждать мне оставалось недолго, так как приближалось время обеда, а для Куршана оно было священным.

* * *

Стоя в подворотне, я переминаюсь с ноги на ногу, чтобы ноги не затекли. Время от времени подступает тошнота, так как мой наблюдательный пост находится неподалеку от мусорного ящика. Чтобы не дышать зловонием, я достаю из кармана пачку «Филип Моррис» и закуриваю сигарету.

Неожиданно я вижу, как брезент, прикрывающий грузовичок, приподнимается и из-под него появляется голова Куршана. Он что-то говорит сидящим в машине людям, спрыгивает на землю и направляется к воротам Сен-Мартен. Я с облегчением вздыхаю. Во-первых, я снова вижу своего соперника, а во-вторых, я знаю теперь, где прячутся люди из уголовной бригады. Кроме того, мне известно теперь, на какой улице живет Нюс, правда, я не знаю номера его дома.

В нескольких шагах отсюда находится бар «Этап», куда я решаю зайти, чтобы выпить аперитив. Я хорошо знаю этот бар. Я провел в нем долгие часы, выслеживая несколько месяцев назад Пьерро Чокнутого. Я как будто бы снова вижу в дверях кошачий силуэт Жо Аттия и крупную фигуру Жоржа Бухезайхе, в то время как шофер Мустик нетерпеливо поджидает их, сидя за рулем краденой машины. Я снова вижу Жанно, хозяина бара, высокого белокурого мужчину с широкими, как весла, руками.

Зажав зубами сигарету и сунув руки в карманы, я спокойно подхожу к стойке бара. В баре почти пусто, но я не могу сказать, что появление такого клиента, как я, радует хозяина. Я заказываю аперитив, и он молча подвигает ко мне графин с водою, направляясь к кассе.

Я делаю несколько глотков, затем ставлю стакан на стойку и говорю:

— Что-то сегодня здесь пахнет, как на птичьем дворе.

Он косо смотрит на меня, в то время как я указываю ему подбородком на стоящий напротив магазина грузовик. Я знаю, что поступаю не самым лучшим образом в отношении Куршана, но он сам дал мне повод сегодня утром. На войне как на войне.

Морщины на лице Жанно разглаживаются, он подходит ко мне и с улыбкой говорит, глядя на улицу:

— Они там уже со вчерашнего вечера.

— Им нужен Нюс, — небрежно бросаю я.

Я оплачиваю аперитив и направляюсь к двери. Взявшись за ручку, я оборачиваюсь и перехватываю взгляд белокурого гиганта, который, видимо, задает себе вопрос, кто я такой.

— Я хотел бы кое-что передать ему, — говорю я Жанно, подмигивая. — Ты увидишь его сегодня?

Жанно пожимает плечами.

Я продолжаю:

— Ладно, пойду суну ему под дверь записку. Это четырнадцатый дом?

Жанно осторожно поправляет меня:

— Точно не помню, то ли десятый, то ли двенадцатый.

Я киваю головой и выхожу.

* * *

В подъезде дома № 10 пахнет капустой и грязными носками. Из дверей квартир доносится непрерывный детский плач и окрики матерей. Консьержка пьет, видимо для того, чтобы не слышать всего этого. Когда она открывает мне дверь своей будки, она едва держится на ногах. Это женщина лет сорока, с бледным, отекшим лицом и рыбьими глазами.

— Если вы налоговый или полицейский инспектор, то можете убираться, — говорит она икая.

— Мне нужен Нюс, — объясняю я, сделав шаг назад, чтобы не чувствовать ее дыхания.

— Нюс? Кто это?

— Его зовут Жан-Батист Бюиссон.

— Его нет, — говорит она зевая. — Скорее бы возвращался, а то его собаки воют днем и ночью.

— А что, у него много собак?

— Два боксера. Вообще-то они спокойные, но он их запер, вот они и воют. А так они вполне сносные…

— А когда вы его видели в последний раз?

— Вчера вечером… или позавчера… не помню… он вывел собак на улицу, вернулся с ними, а потом снова уехал.

— Он не сказал, когда вернется? Мне нужно срочно увидеть его.

— Он никогда ничего не говорит.

Между тем консьержка оглядывает меня с головы до ног, улыбается мне и икая говорит:

— Мне нравятся парни вроде тебя. Может, зайдешь на минутку, выпьешь рюмочку?

Я вежливо отказываюсь и пячусь к двери.

* * *

Я остаюсь на своем посту до самого вечера, пока меня не сменяет Идуан. Он в дурном настроении, так как обещал жене пойти с ней в кино. И та обиделась на него за внезапное изменение планов на вечер. Идуан сообщает мне:

— Толстый ждет тебя в баре «Две ступени». Он хочет обсудить с тобой ситуацию.

«Две ступени» — это бар-ресторан на улице Жи-ле-Кер, где каждый вечер собираются полицейские из уголовной и летучей бригад и мы, из Национальной полиции, чтобы выпить аперитив и поделиться друг с другом ложной информацией. Сюда приходят также за сведениями мошенники, которых не разыскивает полиция, и затем они передают новости скрывающимся от правосудия приятелям, которые ждут их в бистро и барах квартала Сен-Мишель.

Я вхожу в длинный зал, на стенах которого висят портреты императора[6], старые охотничьи ружья и большие мушкетоны.

Хозяина зовут Виктор Марчетти. Это корсиканец с густой гривой черных волос. Его анисовка самая лучшая в Париже по той простой причине, что он сам ее готовит. Это очень деликатная работа, настоящая алхимия.

В начале его экспериментов у Марчетти что-то не получилось и произошел взрыв, разбудивший весь квартал и полицейскую службу безопасности. Естественно, самые влиятельные чиновники попытались замять это дело, и Марчетти продолжает угощать своих клиентов, а те угощают его, так что за вечер он выпивает в среднем до пятидесяти рюмок, но никто ни разу не видел его даже захмелевшим.

Когда однажды вечером я немного опьянел, он сказал мне:

— Если ты хочешь пить и не пьянеть, достаточно принять перед алкоголем ложку оливкового масла. Таким образом алкоголь проскальзывает вниз, не попадая в кровь.

Я так и не воспользовался его советом. Каждый раз, когда я вспоминал об оливковом масле, было уже слишком поздно.

Когда я вхожу в зал, в нем уже висит густой табачный дым от сигарет и трубок, смешанный с ароматом анисовки. Вьешен сидит в обществе Кло, своего конкурента. У обоих раскрасневшиеся лица. До меня доносится голос Кло.

— Впрочем, — говорит шеф летучей бригады, — если вы в Национальной безопасности и добиваетесь успеха, то это не в силу вашего профессионализма, а благодаря экипировке и численности личного состава!

— Численности личного состава? — переспрашивает потрясенный Вьешен.

— Вот именно. Вас ведь около тысячи, на улице Соссе.

Толстый разражается громким смехом. На его глазах даже выступают слезы, и он достает носовой платок, чтобы протереть их.

— Если я вам скажу, сколько нас, вы ни за что не поверите мне.

В этот момент он замечает меня и спрашивает:

— Все в порядке?

— В порядке.

Это все. Больше он ничего не говорит мне.

Виктор наливает мне рюмку анисовки, которую я залпом выпиваю, и я заказываю следующую. С рюмкой в руке я подхожу к Долорес, подруге Виктора, чтобы узнать, что сегодня на ужин. Ее хорошенькое личико расплывается в улыбке, и она сообщает мне меню на вечер:

— Сегодня вечером у нас потроха по-корсикански, петух в вине и отбивные из говядины.

— Я бы не отказался от потрохов по-корсикански, — говорю я.

В этот вечер я побил свой рекорд: анисовая водка, красное корсиканское вино и коньяк. В три часа утра лица Толстого и Кло стали двоиться у меня в глазах. Мне кажется, что на меня обрушивается потолок, и я закрываю глаза, чтобы не видеть этого ужаса. Извиняясь, я с трудом встаю из-за стола и направляюсь к двери.

— Может быть, заказать тебе такси? — участливо спрашивает Долорес.

Я качаю головой и пошатываясь выхожу на улицу. Я возвращаюсь на Монмартр пешком, чтобы немного проветриться.

Это довольно далеко. Кроме того, дорога все время идет в гору. Господи! Ради чего я так нажрался? И ведь помимо всего прочего на Голгофе меня ждет крест в лице Марлизы. Я представил ее в ночной рубашке, с растрепанными волосами, осыпающую меня справедливыми упреками. Сцена закончится, вероятно, угрозами и слезами. Я думаю о том, что жизнь — это удивительная чехарда: мошенники боятся меня, я боюсь Марлизу. Идя вдоль темных фасадов домов, я недовольно ворчу про себя. Если ей не нравится, пожалуйста, может собрать чемодан и уйти от меня. Я говорю это для храбрости, но я прекрасно знаю, что не могу жить без ее зеленых глаз, без ее белокурых локонов и розовых губ, без ее стройного и гибкого тела. Я останавливаюсь на безлюдной улице и громко говорю:

— Да, она красива, но она дрянь!

Опустив голову, я продолжаю свой путь до улицы Лепик. В подъезде я трусливо снимаю с себя ботинки и стараюсь бесшумно подниматься по лестнице. Дойдя до своей лестничной площадки, я с ужасом отмечаю, что по дороге выронил ботинок из рук. Перед дверью я перевожу дыхание и даю себе последние советы:

— Тихо, Роже, не шуми. Главное — не разбудить ее.

С трудом вставив ключ в замочную скважину, я поворачиваю его, открываю дверь и на цыпочках, как воришка, направляюсь в спальню. Все тихо, Марлиза спит. И в этот момент трезвонит телефон.

— Роже? Это Реймон. Извини, что разбудил тебя, но здесь один тип вывел боксеров на прогулку.

Мне с трудом удается удержать трубку в руке, но безжалостный Идуан продолжает:

— Послушай, это не Нюс, он на него абсолютно не похож. Это здоровый малый с выпирающим животом и бычьей шеей.

Я с трудом ворочаю языком:

— Это ничего не значит. Нюс мог растолстеть.

— Да нет, это не он, говорю тебе, — возражает Идуан. — Я видел фото Нюса, этот тип на него не похож. Он просто выгуливает его псов.

— Ты прав, — говорю я зевая.

— Что мне делать, Роже? Ты меня слышишь?

— Да, прекрасно. Не упускай типа из виду. Я сейчас приеду и сменю тебя.

В этот момент в коридор выходит выспавшаяся, отдохнувшая и готовая к битве Марлиза. Я рад, что обстоятельства вынуждают меня уйти.

— Ничего не поделаешь, долг, — объясняю я ей с порога.

Она называет меня негодяем, других слов я уже не слышу. Спускаясь по лестнице, я думаю о том, что к вечеру она остынет.

Мои ботинки стоят там, где я их оставил: у входной двери.

Я прошу его остановиться у ворот Сен-Мартен, оплачиваю проезд и выхожу из машины. Я иду по пустынной улице, прячась в тени домов, стараясь не попасть в поле зрения моих коллег, укрывшихся в грузовике. Я останавливаюсь в тени дома, стоящего напротив дома Нюса, и жду. Пять часов утра. Марлиза еще спит, а Толстый уже, видимо, проснулся. Я же едва не засыпаю, стоя на ногах. Проходит минут пятнадцать, когда до меня доносится звук шагов. Идуан не замечает меня и проходит мимо, я тихо окликаю его.

— Как дела? — спрашиваю я.

— Он наколол меня.

— То есть?

— От отвел собак, спустился по лестнице, вышел на улицу и направился в сторону бульвара Севастополь. Я шел за ним на расстоянии сорока метров. Дойдя до кинотеатра, мой клиент сел в машину и укатил. Борниш, это от тебя так несет алкоголем?

Я немного отстраняюсь от него и спрашиваю:

— Что дальше?

— За рулем сидел другой тип. Такси рядом не оказалось. Машина была далеко, и я не смог разглядеть номера.

Я понимаю, что испытывает сейчас Идуан. Уже не впервые мы ощущаем недостаток экипировки, транспортных средств и прочего. Когда мы читаем в прессе или слышим по радио об успехах ФБР, мы умираем от зависти к мощи и богатству этой полицейской службы США, чувствуя себя по сравнению с ними нищими и беспомощными.

Однажды вечером, в бистро, Толстый посвятил нас в свою полицейскую философию:

— По большому счету нас только трое, но мы должны обеспечить безопасность национальной территории. Если мы хотим выиграть в битве, которая разворачивается между различными полицейскими службами, мы должны научиться работать иначе, чем они. В уголовной и летучей бригадах большой численный состав, позволяющий им проводить слежку, розыски, устраивать засады, то есть вести полицейское расследование, как это делается во всем мире. У нас ничего этого нет, поэтому численность и оборудование мы должны заменить чем-то иным, чего нет у них.

— Чем же? — спросил я.

— Информаторами, Борниш. Мы должны организовать разветвленную сеть осведомителей, добровольно или по принуждению поставляющих нам необходимые сведения.

Уверяю вас, что хороший информатор стоит двадцати полицейских!

Начиная с этого вечера я увеличивал число своих личных информаторов, но до сих пор ни один из них не объявился, а у меня нет времени нанести им визит. С другой стороны, Бюиссон был еще довоенным преступником, неизвестным в воровской среде послевоенного периода.

В течение пяти дней мы с Идуаном посменно ведем наблюдение в предместье Сен-Мартен. Мы не досыпаем и живем в каком-то сомнамбулическом состоянии. Мы уверены, что нас уже давно вычислили в квартале и что мы напрасно теряем время.

10 сентября я сплю глубоким сном в своей постели, рядом с Марлизой, когда в 7 часов утра раздается телефонный звонок.

— Борниш? Это Вьешен. Я жду вас в кабинете в восемь часов. Есть новости.

И, не дожидаясь моего ответа, он вешает трубку.

10.

Ресторан «Арбуа» — один из самых элегантных в квартале, примыкающем к площади Звезды. Его интерьер свидетельствует о роскоши и хорошем вкусе. Выдрессированные официанты бесшумно снуют между столиков, за которыми сидят клиенты, принадлежащие к международному высшему свету. Драгоценные украшения женщин сверкают в свете хрустальных люстр.

Эмиль Бюиссон выбрал этот ресторан, чтобы в гордом одиночестве отметить в нем свой побег из тюрьмы. Ему очень к лицу дорогой темно-синий костюм, который он купил на следующий день после обретения свободы, и он носит его с изысканной небрежностью. В его одежде все безукоризненно: черные туфли и носки, фетровая шляпа с полутвердыми полями, тоже черная, белая сорочка, темно-синий шелковый галстук.

Метрдотель почтительно встречает его и провожает до столика, расположенного в глубине зала. Бюиссон не спеша надевает очки и подробно изучает меню, время от времени задавая метрдотелю вопросы, которые выдают в нем знатока хорошей кухни и тонких вин. Бюиссон принимается за ужин. Никто в зале не обращает на него особого внимания, принимая его за богатого провинциала, проездом оказавшегося в Париже. Никто не замечает того, что маленький, с достоинством держащийся человек что-то записывает в блокнот четким каллиграфическим почерком.

На следующее утро Бюиссон просыпается в прекрасном настроении. В то время как Сюзанна Фурро убирает постели, Бюиссон в халате и тапочках отправляется на кухню, где уже пьют кофе Нюс, Деккер и Рюссак. Эмиль садится на свое место за столом. Сюзанна подает ему паштет, сыр, бутылку бордо и чашку кофе.

Выпив кофе, Нюс закуривает «Голуаз» и говорит:

— Эмиль, ты на мели. Похоже, что скоро нам придется вывесить черный флаг.

Продолжая жевать, Эмиль шутливо отвечает:

— На заводе «Рено» требуются рабочие. Можете наведаться туда.

При этих словах губы троих мужчин растягиваются в улыбке. Им хорошо известно, что если Эмиль шутит, значит, у него созрел какой-то план.

— Вчера вечером я отлично поужинал, — говорит Бюиссон. — Устрицы были свежайшие, а стек просто таял во рту. Что же касается сыров, то вы знаете, что в чем, в чем, а в них я понимаю толк. Так вот, сыры были безупречными. Я охотно съел бы и больше, но в тюрьме мой желудок уменьшился в размере.

— Как это грустно, — заметил Деккер. — Просто плакать хочется.

Бюиссон вздыхает, затем, не говоря ни слова, встает из-за стола, идет в комнату и минуту спустя возвращается с блокнотом в руке, который он кладет на стол.

— Вот, — говорит он, — во время ужина я хорошо осмотрел место. Я отметил здесь, — сказал он, указывая на блокнот, — расположение столиков и число официантов. Черный ход находится со стороны кухни, довольно далеко…

Эмиль замолкает, закуривает сигарету, делает затяжку, выпускает дым и по очереди окидывает взглядом троих мужчин.

— Это опасно, — говорит наконец Нюс. — Квартал площади Звезды всегда кишит полицейскими.

— Вот именно. Предприятие должно удаться именно потому, что это опасно. Никому не придет в голову, что мошенники, скрывающиеся от полиции, осмелятся появиться в волчьем логове. Я никого не принуждаю участвовать в этом деле, но сегодня вечером я отправляюсь в «Арбуа» не на ужин, а на работу. Поверьте мне, игра стоит свеч. Клиентура очень богатая: не считая бумажников в карманах мужчин, чего стоят украшения на женщинах! Да это просто ювелирные витрины!

— Я иду с тобой, — говорит Деккер.

— Я тоже, — говорит Нюс.

— И я, — заключает Рюссак.

— Хорошо, — подытоживает Бюиссон. — Сегодня днем отправляемся на улицу Люзюер, чтобы осмотреть место еще раз и спланировать ход операции с учетом времени. А сейчас, Роже, отправляйся к Франсису и предупреди его.

— Ты думаешь, он согласится? — спрашивает Рюссак.

— Уверен. Впрочем, ты должен помочь ему в угоне автомобиля.

* * *

Десять часов вечера. Четверо мужчин спокойно входят в ресторан. Навстречу им спешит предупредительный метрдотель:

— Господа заказывали столик?

Неожиданно улыбка исчезает с его лица, искаженного гримасой страха. Четверо мужчин одновременно распахивают полы плащей и вынимают оружие. Метрдотель начинает медленно пятиться назад.

Бюиссон делает два шага вперед и кричит в зал:

— Всем встать! К стене!

Над залом повисает гнетущая тишина. Клиенты один за другим встают из-за столиков, не спуская испуганных глаз с четырех налетчиков. Они понимают, что при малейшем неосторожном движении раздадутся выстрелы, поэтому послушно выстраиваются у стены, готовые распрощаться со своими деньгами и украшениями. Мужчины и женщины одинаково убеждены в том, что глупо и непростительно умереть, будучи богатым и в добром здравии.

Каждому из четверых хорошо известна его роль. Роже Деккер сидит за рулем автомобиля, не выключая мотора. Франсис Кайо остается в дверях, держа в руках автомат. Нюс наблюдает за кухней, чтобы воспрепятствовать поварам поднять тревогу. Револьвер Рюссака направлен на официантов и клиентов. Бюиссон, переложив револьвер в левую руку, с ледяным хладнокровием начинает сбор.

Мужчины не причиняют им никакого беспокойства, добровольно протягивая бумажники, чтобы поскорее покончить с этой унизительной процедурой, происходящей на глазах их спутниц. Женщины насмерть перепуганы, но вместе с тем в восторге от того, что переживают такую удивительную авантюру. С наигранным безразличием они освобождаются от своих колье, браслетов, серег, колец. Карманы мошенников раздуваются от добычи.

Подойдя к последней жертве, Бюиссон замечает, что несчастной женщине, несмотря на все усилия, не удается снять с пальца кольцо с бриллиантом величиною с маслину.

— Мадам, так у вас ничего не выйдет, — говорит ей Бюиссон вежливым тоном. — Прошу вас пройти со мной в туалет. Немного мыла, и кольцо легко соскользнет с пальца.

Властным жестом он берет женщину под локоть и увлекает за собой. Не проходит и двух минут, как они возвращаются. Бюиссон легонько подталкивает даму к стене и, сделав несколько шагов, оказывается перед кассой. Он перекладывает содержимое ящиков в карманы куртки и, бросив последний взгляд в зал, приказывает:

— Уходим!

Ему приходится повторить приказ Рюссаку, который не может оторваться от банки с черной икрой, с наслаждением опустошая ее ложкой. Взгляд Эмиля становится жестким. Рюссак пока не догадывается, во что ему обойдется эта икра.

— Уходим, — повторяет Эмиль ледяным тоном.

— Уходим, Франсис, — бросает Рюссак, проходя мимо Кайо, которому поручено прикрытие группы.

* * *

В Министерстве внутренних дел на площади Бово налет на ресторан «Арбуа» производит эффект разорвавшейся бомбы. Директор кабинета созвал шефов различных полицейских служб, чтобы сообщить им о той досаде, которую он испытал, узнав об этой новости.

Из первой полученной в комиссариате информации стало известно, что главарем банды был невысокий черноволосый и черноглазый человек. Несмотря на то что налет прошел блестяще и бандиты оставались в ресторане не более десяти минут, потерпевшие успели хорошо их разглядеть. Таким образом стали известны приметы преступников, а также имя одного из них, Франсис, произнесенное мимоходом его сообщником.

Подробное описание нападения стало известно Толстому благодаря телеграмме, отправленной префектурой полиции в Министерство внутренних дел. Ему удалось каким-то образом устроить дела так, чтобы ежедневно получать копии рапортов, отправляемых нашими коллегами из префектуры на площадь Бово. Таким образом служба Национальной безопасности, то есть мы, оказывается в курсе всех дел наших конкурентов.

В восемь часов утра мы с Идуаном входим в кабинет Вьешена.

Посвятив нас в подробности этой истории, Толстый закуривает сигарету и, выпуская дым, продолжает:

— Бесспорно, что налет осуществил Бюиссон. Не прошло и шести дней после побега, как он уже сколотил банду и принялся за дело. Если бы он не был преступником, я бы выразил ему свое восхищение. Несколько десятков миллионов за десять минут! Необходимо опознать некоего Франсиса, имя которого называют свидетели. Им должен быть, скорее всего, кто-нибудь из товарищей Бюиссона по тюрьме Труа, Клерво или Санте. Надо поискать, имя не столь уж распространенное. Держу пари, что Нюс тоже участвовал в операции. После побега Эмиля мы не можем напасть на его след: он словно испарился. Итак, работы у нас достаточно, но я уверен, что мы выиграем матч.

Толстый умолкает, гася окурок о пепельницу. После короткой паузы, положив руку на блокнот, он добавляет:

— Братья Бюиссон — опасные преступники, при случае безжалостно и хладнокровно убивающие жертву. Впрочем, им уже все равно, так как они не могут рассчитывать на милосердие правосудия. Эмиль знает, что его ждет гильотина, поэтому он пойдет по трупам.

Толстый быстро просматривает свои записи и говорит важным тоном:

— Я расскажу вам о событиях, последовавших за нападением в «Арбуа», чтобы вы поняли, до какой степени эти типы опасны.

11.

Машина мчится по авеню Ваграм, затем по бульвару Курсель и сворачивает наконец на улицу Кардине, где в это время суток движение не слишком интенсивное. Но именно здесь нос к носу она наталкивается на заграждение, образованное из полицейских машин.

Резко затормозив, Роже Деккер едет напролом, пробираясь между автомобилями на бешеной скорости, виртуозно манипулируя тормозами и акселератором, в то время как полицейские разбегаются в разные стороны.

Вдогонку за преступниками устремляется на мотоцикле Деро, инспектор префектуры полиции. Его товарищ Лорен следует в ста метрах от него.

Бюиссон, сидящий на заднем сиденье между Рюссаком и Кайо, с беспокойством смотрит на приближающуюся мотоциклетную фару. Он с яростью берет в руку револьвер тридцать восьмого калибра, тот самый, который Нюс вручил ему в день побега. Позднее, обмывая удачный исход операции, Бюиссон вольет в дуло оружия шампанское со словами:

— Я нарекаю тебя Спасителем. Отныне ты крещен.

Ударом рукоятки Бюиссон вдребезги разбивает круглое заднее окошко, берет мотоциклиста под прицел и разряжает в него всю обойму. Мотоциклиста резко заносит в сторону, он делает головокружительный пируэт, после чего распластывается на шоссе.

— Один готов, — с удовлетворением бросает Бюиссон, глядя на лежащего на мостовой полицейского.

* * *

Однако радость Бюиссона оказалась непродолжительной. На дороге появляется второй мотоциклист. Расстояние между ним и автомобилем быстро сокращается. Его отделяют от заднего бампера всего несколько метров.

— Тормози! — приказывает Бюиссон Деккеру.

Деккер резко тормозит. Мотоциклист отдает себе отчет в том, что ему не удастся избежать столкновения. В отчаянии он поворачивает руль вправо, мотоцикл делает пируэт, заднее колесо отскакивает, и полицейский оказывается подмятым под мотоцикл. Он хочет высвободиться, но с ужасом видит бегущего навстречу ему человека, выпрыгнувшего из машины: это Бюиссон.

На бегу он кричит своим спутникам:

— Изрешечу его, как сито!

Револьвер Бюиссона разряжен. Он хватает английский автомат и устремляется к полицейскому, безуспешно пытающемуся вынуть пистолет. Бюиссон направляет в голову Лорена черный ствол автомата. Лорену остается жить всего несколько секунд.

Палец Бюиссона нажимает на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Бюиссон начинает нервничать. Он трясет автоматом, снова нажимает на спусковой крючок. Оружие молчит.

— Иди назад! — кричит ему Деккер, высунув голову из машины.

Бюиссон упрямо нажимает указательным пальцем на спусковой крючок. Безрезультатно. В ярости он бежит к машине и садится в нее.

— Идиот! Что ты там застрял? — взрывается Деккер.

Голос Эмиля дрожит от досады и бессильной злобы.

— Что это за автомат?! Сколько я ни давил, ничего не получилось.

Рюссак берет в руки «стен» и изучает его.

— Надо было просто оттянуть затвор назад.

— Я плохо разбираюсь в современном оружии, — ворчит Бюиссон. — В тюрьме нас этому не обучали.

— Жаль, — вздыхает Рюссак, — нельзя отставать от своего времени.

Перезаряжая своего «спасителя», Бюиссон бросает на Рюссака косой взгляд, но ничего не отвечает.

Когда автомобиль подъезжает к воротам Клиши, Эмиль снова видит первого мотоциклиста, продолжающего погоню. Деро на секунду задержался, чтобы помочь Лорену высвободиться из-под мотоцикла, и тот успел ему сказать, чтобы он не подъезжал близко к машине, так как разобьется насмерть, когда она неожиданно затормозит…

Деро вскакивает на мотоцикл и отправляется следом за преступниками. Когда его отделяют от бандитов каких-нибудь двадцать метров, Деккер повторяет уже проверенный прием. Но Деро удается вовремя остановиться, спрыгнуть, лечь на землю и открыть огонь.

Кайо и Бюиссон выскакивают на шоссе. Франсис дает автоматную очередь, чтобы отвлечь внимание мотоциклиста, в то время как Бюиссон идет прямо на полицейского, направив на него дуло своего «спасителя».

* * *

Неожиданно за спиной Бюиссона раздается выстрел, и в ту же секунду он чувствует жжение в подбородке.

— Уходи! — кричит ему Нюс.

Нюс в свою очередь выскакивает из машины и стреляет в едва различимый силуэт, вырисовывающийся в отверстии окна соседнего дома.

Из окна стрелял участковый инспектор квартала, пришедший на помощь полицейскому. Его выстрелы метки, и пули со свистом проносятся рядом с Эмилем, которого он взял под прицел.

Бюиссон понимает, что партия проиграна и если они промешкают, то будет слишком поздно. С минуты на минуту может появиться полицейское подкрепление. Мсье Эмиль опустошает обойму и приказывает:

— Уходим!

Банда садится в машину, ревет мотор, и машина на бешеной скорости скрывается в ночи.

Автомобиль пересекает кольцевую дорогу и несется по прямой пустынной магистрали. Бюиссон подносит руку к горящему подбородку, по которому течет кровь. Когда он вынимает носовой платок, Рюссак восклицает:

— Смотрите! Мотоциклист!

Эмиль резко оборачивается.

— Дерьмо! Пора кончать с ним! — цедит он сквозь зубы.

— Что будем делать? — спрашивает его Деккер.

Бюиссон задумывается.

— Поезжай вдоль кладбища, потом свернешь в переулок. Постараемся уйти от него, а потом выехать на кольцевую.

Автомобиль едет вдоль кладбищенской стены, сворачивает на улицу Буа-де-Кор, затем на улицу Тулуза Лотрека, а с нее — в темный переулок. Неожиданно машина упирается в фасад выросшего перед ними дома.

— Черт побери! — ругается Нюс. — Мы заехали в тупик.

* * *

Эмиль оборачивается назад и видит фару мотоцикла, свернувшего за ними в тупик. Не теряя времени, Деккер разворачивает машину и возвращается назад.

Деро отделяют от бандитов пятьдесят метров. Он останавливается, чтобы достать револьвер, и, к своему удивлению, обнаруживает, что машина на полной скорости несется на него.

Его ослепляют фары. В отчаянии он падает на шоссе, увлекая за собой мотоцикл, и стреляет наугад. Из-за опущенных стекол автомобиля на полицейского обрушивается град пуль.

— Дай задний ход, — приказывает Бюиссон, — надо раздавить эту гадину!

Скрежещет коробка передач, машина отъезжает назад и затем наезжает на переднее колесо мотоцикла, в то время как Нюс и Франсис Кайо поливают пулями неподвижное тело.

Наконец Бюиссон дает команду к отходу, машина выезжает из тупика и направляется в сторону Монмартра. Деро приподнимается, удивляясь тому, что остался цел и невредим.

Бюиссон вынимает наконец из кармана носовой платок, чтобы вытереть кровь с подбородка, капающую ему на сорочку.

— Перед этим полицейским я все же снимаю шляпу, — говорит он. — Это гнусное общество не заслуживает таких защитников. Либо он герой, либо дурак.

— Куда мы едем? — спрашивает Деккер.

— В «Хижину», — решает Бюиссон. — Выпьем шампанского и приведем себя в порядок.

* * *

«Хижина» — небольшой бар, расположенный на улице Бюрка, хозяином которого был Фредо, никогда не задававший никаких вопросов, но всегда готовый оказать любую услугу. Его постоянную клиентуру составляют в основном сутенеры. Если в баре появляется незнакомое лицо, его без лишних церемоний выставляют за дверь.

Около полуночи четверо мужчин входят в бар. Деккер несколько задержался, чтобы отогнать машину в квартал площади Аббесс.

Мужчины занимают столик в глубине зала, заказывают шампанское и отправляются в туалетную комнату, чтобы почистить костюмы и причесать волосы. Они выкладывают в раковину деньги и драгоценности, похищенные в ресторане «Арбуа». Мсье Эмиль моет лицо и руки и надевает чистую сорочку, одолженную у хозяина бара. После этого все четверо возвращаются к столу. Рюссак садится последним и говорит:

— Наконец-то мы выпьем за наш успех.

Рюссак — высокий брюнет, самый высокий из всей банды. У него правильные черты лица, взгляд с поволокой, он уверен в себе и хорошо изъясняется. Но он плохой психолог. Поэтому, когда он берет в руки первую бутылку шампанского, он не замечает холодного взгляда Бюиссона, смотрящего на него с затаенной враждебностью.

«У него слишком красивая рожа, которая нравится женщинам, и он очень боится испортить ее», — думает Бюиссон.

Когда они пьют пятую бутылку шампанского, часы бьют два часа ночи. Нюс начинает зевать. Опершись о спинку стула, он говорит охрипшим голосом:

— Я думаю, мы можем закругляться. Полицейские уже наверняка сняли заграждения.

Бюиссон согласно кивает головой. Он оплачивает счет и встает из-за стола. Остальные следуют его примеру. Мужчины не торопясь доходят до площади Бланш, садятся в такси и просят высадить их неподалеку от улицы Биша.

Поднявшись в квартиру, мужчины усаживаются за столом на кухне.

— Поделим все, — говорит Бюиссон.

Все начинают выворачивать карманы, выкладывая на стол украшения и деньги. Кайо непрерывно повторяет:

— До чего же красиво… Господи! До чего же это красиво…

Он произносит это так искренне, что остальные начинают смеяться. Все, кроме Бюиссона. Его взгляд останавливается на добыче Рюссака, и он обнаруживает, что не хватает одного бриллианта. У Эмиля феноменальная память, и он видел, как в ресторане Рюссак с восхищением присвистнул, взяв бриллиант, после чего сунул его в карман.

Но на столе этого бриллианта нет. Это означает, что красавец-брюнет хочет надуть его, Эмиля. Бюиссон мельком смотрит на смеющегося Рюссака, но ничего не говорит. Он придвигает к себе банкноты и начинает делить добычу.

— Здесь сто три тысячи франков, — говорит Бюиссон, — каждому по двадцать тысяч и три тысячи Сюзанне. Что касается побрякушек, то Нюс отнесет их завтра в надежное место. А сейчас спать.

12.

После налета в. ресторане «Арбуа» прошло уже больше двух недель, а префектура полиции топчется на месте. Правда, за это время ей удалось арестовать Рене Жирье. Инспектор Куршан из уголовной бригады и Морен из летучей бригады допросили его и даже немного потрясли, но он утверждает, что ему неизвестны сообщники Бюиссона. Жирье снова отправлен в Санте, в одиночную камеру.

Гильзы, подобранные на улицах Парижа, где имела место перестрелка, отправлены на экспертизу в лабораторию.

Толстый довольно потирает руки, считая, что время работает на него. Он надеется, что у двух вьючных животных, Идуана и Борниша, с каждым днем увеличиваются шансы напасть на след Бюиссона.

Однажды утром он вызывает меня к себе и говорит:

— Борниш, в ближайшие дни вы должны нанести визит судебному следователю Гольти. Вы попросите у него разрешения на посещение Санте и поговорите с Жирье. Может быть, вам повезет больше, чем вашим коллегам. А пока у меня есть для вас другая срочная работа. Читайте.

Он протягивает мне рапорт, поступивший из жандармерии департамента Конфлан — Сент-Онорин. Я читаю:

«26 сентября в лесу Ла Фэ в Андрези обнаружен труп неизвестного мужчины. Документов, удостоверяющих личность, при нем не обнаружено. Пришлите инспекторов полиции на помощь жандармам Пети и Эрпрото».

— Надеюсь, в этом деле вам больше повезет, чем с Бюиссоном, — с иронией бросает Толстый. — Возьмите с собой Коканя, Крокбуа и отправляйтесь.

Я возвращаюсь в свой кабинет, с некоторым удовольствием думая о том, что мне не повредит подышать немного свежим воздухом и отвлечься от дела Бюиссона. В нескольких словах я объясняю ситуацию Идуану, натягиваю плащ цвета хаки, купленный по дешевке у американского офицера, и предлагаю ему:

— Хочешь поехать со мной?

— Куда?

— В лес Л а Фэ. Заодно прочистим немного свои легкие.

— Как бы не так! Возясь с трупом…

— Не дури, Реймон. В полдень мы с ним разделаемся и будем уже сидеть в ресторане «Рыбак» в Конфлане. Я знаю это заведение, там хорошая кухня и недорогая.

— Хорошо, едем.

Я предупреждаю по телефону Коканя и Крокбуа, чтобы они готовились к выходу. Кокань — это наш фотограф, сорока пяти лет, за очень высокий рост прозванный Мачтой. У него прекрасное, золотое сердце и луженый желудок. Он без всякого отвращения фотографирует трупы в разных положениях, переворачивает их, снимает с них отпечатки пальцев. Его не смущает ни степень разложения трупа, ни исходящее от него зловоние. Он находит в себе силы даже для юмора, но я плохо слышу его, так как держусь от трупов на приличном расстоянии. За время работы в полиции я так и не смог к ним привыкнуть, и их вид неизменно вызывает у меня тошноту.

Крокбуа — наш шофер. У него всегда тщательно уложены волосы, он строен и очень аккуратен, пользуется большим успехом у женщин. Когда мы с Идуаном спускаемся вниз и выходим на улицу, они оба уже сидят в машине с включенным мотором.

— Ты доволен, что отправляешься на лоно природы? — спрашиваю я Крокбуа.

— Еще бы! Ничто так не заряжает темперамент, как кислород, — отвечает он.

Ко мне подходит жандарм Пети:

— Карманы были вывернуты, господин комиссар.

— Инспектор, — поправляю я. — Вы не обнаружили ничего, заслуживающего внимания?

— Нет. Абсолютно ничего.

Я поворачиваюсь к Коканю:

— Давай, старик.

Фотограф уже установил свой аппарат на деревянном треножнике. Он накрывается черным сукном, наводит фокус со словами: «Прошу не шевелиться» — и нажимает на грушу. Раздается щелчок. После этого Кокань меняет позицию и снова снимает. Удовлетворенный, он подходит к трупу и переворачивает его, как матрас: к волосам и пиджаку прилипли грязные листья, на вороте сорочки видны коричневые засохшие пятна.

— Убит пулей в затылок, — констатирует Идуан, осмотрев череп трупа.

Для этого ему пришлось раздвинуть слипшиеся от крови волосы. Кокань снимает крупным планом затылок, измеряет сантиметром руки, ноги и торс убитого и записывает данные в маленькую черную книжку. Достав из сумки ватный тампон, он пропитывает его спиртом и протирает им пальцы и руки трупа.

— Я скоро закончу, дети мои, и мы отправимся обедать. Что вы скажете о хорошем рагу из баранины?

Я смотрю на него с отвращением.

В этот момент на место происшествия прибывают прокурор, судебный следователь, секретарь суда и судебный эксперт. Все вместе мы ищем в траве улики, в то время как жандармы увозят труп в госпиталь Конфлана для вскрытия.

Ко мне подходит судебный следователь:

— Что вы можете сказать?

— Тот факт, что при убитом не оказалось документов, заставляет думать о сведении счетов между бандитами.

— Я такого же мнения, — роняет он, протягивая мне лист бумаги.

Это официальная бумага, подтверждающая мое назначение для проведения расследования данного дела.

Судебный следователь пожимает мне руку, после чего удаляется к машине.

— Ну что, идем? — спрашивает Кокань. — Я умираю от голода.

Меня немного подташнивает, но ничего не поделаешь, мы едем в ресторан «Рыбак», заказываем анисовую водку, салат, индейку с жареным картофелем и грибами, сыр, торт и божоле. Крокбуа куда-то удаляется с официанткой. Я закуриваю сигарету, мечтая купить себе на зиму пальто у Макса Эвзелина, какие носят сейчас все кинозвезды. Я бы предпочел, чтобы оно было темно-серого цвета, маренго, неброского и немаркого, но Марлизе хотелось бы видеть меня в бежевом пальто, как у всех киноартистов.

Мои размышления прерывает приход жандарма. Он достает из кармана конверт, открывает его и кладет на стол латунную пулю.

— Ее обнаружили в голове убитого, — объясняет он. — Судебный эксперт утверждает, что стреляли снизу, с расстояния пятидесяти сантиметров. Должно быть, убийца был намного ниже ростом, чем его жертва.

* * *

Утром следующего дня я еду во Дворец правосудия. В портфеле я везу пулю и листы бумаги с отпечатками пальцев убитого. Я поднимаюсь на третий этаж, где располагается служба антропометрических данных о преступниках. Здесь собрано четыре миллиона отпечатков, и я бы очень удивился, если бы среди них не оказалось интересующих меня. Специалисты по баллистике также без затруднения смогут назвать мне вид оружия, из которого была выпущена эта пуля. Я вхожу в дактилоскопический зал, где проводится идентификация отпечатков. Дежурный инспектор отрывается от микроскопа и вопросительно смотрит на меня.

— Привет, — говорю я, протягивая ему бумагу. — Борниш, из Национальной безопасности. Мне нужно опознать труп.

Служащий в белом халате берет у меня бумажные листы, смотрит на них и, покачивая головой, спрашивает:

— Твоя работа?

— Нет, это Кокань, профессионал. Он взял их на месте.

Служащий ничего не отвечает. Он кладет отпечаток под линзу микроскопа, изучает его и делает какие-то пометки. Я спрашиваю его:

— Что это за цифры ты записываешь?

Он, не оборачиваясь, объясняет:

— Это код. Каждый отпечаток имеет свою форму, которую я выражаю цифрами. Затем, если в картотеке есть карточка с этим номером, я достану ее и сообщу тебе имя преступника.

Он берет приставную лесенку, подходит к картотеке, поднимается на третью ступеньку и достает из выдвинутого ящика прямоугольную картонную карточку.

— Держи, — говорит он, опускаясь. — Рюссак Анри, родился пятого декабря тысяча девятьсот пятого года в Шарантоне, имеет несколько судимостей, не так давно вышел из Санте.

Я смотрю на снимок, анфас и в профиль, приклеенный к картонке. Да, это действительно неизвестный из леса Ла Фэ. Я спрашиваю:

— У тебя нет еще одного снимка, в полный рост?

— Нет, но в архиве ты найдешь все, что тебе нужно.

Он возвращается к своему микроскопу, а я направляюсь в баллистический зал, надеясь получить там такой же скорый результат, как и с отпечатками. Мне пришлось, однако, разочароваться.

— Приходите завтра, — говорят мне в канцелярии.

Я выхожу из Дворца правосудия и направляюсь в свой кабинет на улице Соссе. Дойдя до почты, я звоню Идуану.

— Реймон, сходи в архив и принеси досье Рюссака Анри. Я буду через полчаса.

Повесив трубку, я достаю еще один жетон и звоню в тюрьму Санте. На этом этапе дело кажется мне простым: с полученной информацией и с той, которую я получу в скором времени, я быстро смогу выйти на след убийцы.

— Что? Повторите, что вы сказали?

— Делил камеру с Эмилем Бюиссоном, с тем, который недавно смылся от сумасшедших. Но я не могу вам сказать, насколько они были друзьями. Перезвоните завтра. В момент освобождения он оставил адрес: предместье Сен-Мартен, дом номер десять. Это все.

Я вешаю трубку и машинально закуриваю, пытаясь понять, какая могла быть связь между Рюссаком, Бюиссоном и Нюсом. Я не верю в совпадения, для этого я уже слишком хорошо знаю мошенников. Если Рюссак оставил в канцелярии адрес Нюса, то, значит, ему дал его Бюиссон. А Нюс (я в этом ни минуты не сомневался) организовал побег Бюиссона. По всей видимости, Рюссак был одним из его сообщников.

Я поднимаюсь в свой кабинет. Идуана нет, но он оставил на моем столе досье Анри Рюссака с его антропометрической фотографией. Я звоню Марлизе и предупреждаю се о том, что задержусь, после чего звоню в гараж и прошу Крокбуа быть готовым к выезду.

— Черт, скоро обед, — ворчит он.

Я бегу к лифту, но он неисправен. Я кубарем скатываюсь вниз по лестнице.

— Куда едем? — спрашивает Крокбуа, убирая в карман расческу.

— В Вильжюиф, в психиатрическую лечебницу.

По дороге я молю Бога, чтобы застать на месте охранника или санитара, дежурившего в день побега Бюиссона. Мне везет: оба охранника и санитар, которому Бюиссон угрожал револьвером, на месте.

Я показываю им фотоснимок Рюссака, и они сразу узнают в нем сообщника Бюиссона. Это он прикрывал побег.

— Один — ноль в мою пользу, — говорю я, думая о своих конкурентах из префектуры полиции.

13.

— Господин комиссар? Это Борниш.

— А! Откуда вы звоните?

— Из Дворца. Я немного задержусь. Мне нужно получить результаты баллистической экспертизы.

— Хорошо, — бурчит под нос Толстый и вешает трубку.

Я направляюсь в кафе Дворца правосудия, беру чашку кофе и два круассана и усаживаюсь за стойкой с газетой в руках.

Двадцать минут спустя я вхожу в баллистический зал. Человек в белом халате встает и направляется к длинному столу, на котором лежат кипы папок. Порывшись, он вытаскивает одну из них и подходит ко мне.

— Официальный рапорт еще не готов, — говорит он гнусавым голосом. — Мы завалены работой. Отчет будет готов не раньше чем через две недели. — Он кладет папку на стол, открывает ее и добавляет:

— Стреляли из револьвера тридцать восьмого калибра, из того самого оружия, гильзы от которого и пули были найдены после нападения в ресторане «Арбуа» и перестрелки.

— Понятно, — говорю я. — Убийца и тип, стрелявший в полицейского, — одно и то же лицо.

— Не делайте поспешных выводов, молодой человек. Я этого не говорил. Я сказал только, что речь идет об одном и том же оружии. Что же касается его владельца, то его должны найти вы. Это ваша работа.

Он продолжает поиски в более ранних ящиках и достает две карточки на имя Рюссака.

— Вот твой субъект. Держи.

Я беру карточки и записываю адреса: улица Прешер, 10 и улица Сен-Дени, 17, а также дату прибытия, чтобы проверить в регистрационных журналах гостиниц, останавливался ли Рюссак там один во время своего пребывания.

— Отели сомнительной репутации, — заметил архивариус с презрением. — Вряд ли тебе там удастся что-нибудь узнать.

* * *

Проверка в обоих отелях ничего не дала. Весь день мы с Идуаном ломаем себе голову над тем, у кого мог жить Рюссак. Сидя за столом напротив друг друга, мы составляем список адресов, которые мы выудили из его досье, делим его пополам и отправляемся каждый в своем направлении расспрашивать консьержей. Это нудная и утомительная процедура, но мы должны ее выполнить для очистки совести.

Вечером Марлиза готовит ужин, а я сижу на стуле, опустив распухшие ноги в таз.

Я пытаюсь ответить на вопросы: за что убили Рюссака? И кто его убил? Бюиссон? Или другой сообщник?

Пока у меня нет ответа ни на один из этих вопросов.

14.

У Маги высокая и крепкая грудь, длинные ноги и ангельское личико с короткими белокурыми волосами. Она была швеей, но ей надоело гнуть спину и тратить молодость и красоту на ничтожный заработок, и она стала проституткой. Однажды на воскресном балу она познакомилась с очень красивым парнем. У него были холеные, не знавшие труда руки: это был сутенер, изменивший ее жизнь. После него у нее были и другие «покровители»…

Маги — мой информатор. Я решил, что если у Рюссака и была подружка, то она могла быть только шлюхой, а значит, Маги могла ее знать.

Я отправляюсь на улицу Блондель, на углу которой Маги поджидает своих клиентов. Прогуливающиеся мужчины критически осматривают достоинства продажной плоти.

Маги стоит на тротуаре. На ней короткая, кричаще-зеленого цвета юбка и облегающая кофточка, красная в белый горошек, с огромным вырезом впереди. Она стоит в вызывающей позе с сигаретой в руке. Увидев меня, она кричит, подмигивая:

— В объятиях Маги вы забудете обо всех своих проблемах! Ты идешь со мной?

Я киваю ей головой и следую за ней в отель, принадлежащий Лулу ла Креветту. Мы поднимаемся по узкой лестнице наверх. Маги идет впереди, покачивая бедрами.

Горничная открывает нам дверь комнаты, и я говорю ей:

— Принесите нам два двойных коньяка.

Маги садится на кровать, закинув ногу на ногу и устремив на меня свои блудливые глаза. Входит горничная с коньяком, я расплачиваюсь, она выходит и закрывает за собой дверь.

Я рассматриваю фотообои с изображением луга, на котором увядают красные розы.

— Ты долго еще будешь любоваться пейзажем?

Маги разлеглась на кровати, расстегнув корсаж и закинув руки за голову.

— Я пришел поговорить с тобой.

— Я в этом не сомневаюсь. Но не стоя же разговаривать. Ты можешь присесть, не бойся, я тебя не изнасилую.

Я беру рюмки, протягиваю ей одну и сажусь на край кровати. Мы пьем.

— Что ты хочешь узнать, мой милый полицейский?

Я ставлю рюмку на столик и говорю:

— Мне нужны сведения об одном типе, которого звали Анри Рюссак.

— Звали?

— Да, он умер. Но до смерти, я думаю, с учетом его внешних данных, у него непременно должна была быть женщина, подруга. Может быть, кто-нибудь из твоих «коллег» знавал покойника?

Маги облокотилась на подушку и залпом осушила рюмку. Ее лицо стало напряженным.

— Да, я знаю подружку Анри. Это я. Я не видела его уже несколько недель. Недавно я узнала, что он участвовал в организации побега одного или двух типов из тюремной больницы, а также об его участии в налете на ресторан. Это все, что мне известно.

— Да, но как ты узнала об этом? Тебе рассказал сам Рюссак?

— Нет, я не видела его уже почти месяц. Мне рассказала об этом одна приятельница, она тоже работает на улице, но последнее время я ее почти не видела. Несколько дней назад я ее снова встретила и спросила шутя, не получила ли она наследство. Она сказала, что получила, и сразу от четверых, которые скрываются у нее дома. Два брата, очень крутые парни, Анри и ее собственный дружок.

— Как зовут твою приятельницу?

— Сюзи… Сюзанна Фурро.

— А как зовут ее дружка?

— Кажется, Роже, но я не уверена.

— И последний вопрос, совершенно идиотский: почему Лулу не починит третью ступеньку на лестнице, она уже давно шатается.

— Он се еще не скоро починит. Дело в том, что когда ты наступаешь на нее, то в кабинете Лулу звенит звонок. Его секретарша смотрит в невидимый для тебя глазок, чтобы узнать, кто из девушек поднимается, и подсчитать, сколько у каждой из нас было за день клиентов. Это для бухгалтерии.

— Хорошо, — говорю я, вставая. — Спасибо за сведения, Маги. Если будут новости или неприятности, звони мне.

— Договорились, мой полицейский.

Я уже закрывал дверь, когда Маги спросила меня:

— Как он умер? Он сильно страдал?

— Нет, Маги, он умер легко, даже не успев осознать этого.

Я возвращаюсь в контору и докладываю обо веем Толстому. Он ликует:

— Завтра, Борниш, у вас будет все необходимое для ведения наблюдения. Мы возьмем грузовик и отправимся туда все вместе: вы, Идуан и я. Если мы их не схватим, то будем круглыми идиотами.

На следующее утро, просматривая в мясной лавке газету «Паризьен либере», я узнаю о том, что мы круглые дураки.

15.

Нюс чувствовал себя несчастным человеком. Он устал спать на матрасе, на полу, отчего у него ныло все тело. Ему не хватало комфорта, не хватало двух его боксеров, не хватало Ивонны, которую он отправил в Овернь.

Они сидели в бистро и играли в покер.

— Ты совершенно спятил со своими псами, — заметил Пузатый, зять Нюса. — Я делаю все для них: покупаю мясо, вывожу на прогулку, варю им овощи, даю витамины, пою их водой из соски. Что ты еще хочешь? Чтобы я сводил их в кино или в цирк?

— Но ты не даешь им любви и нежности, в которой они так нуждаются! — вздыхает Нюс. — А собака без любви чахнет, как цветок без воды.

— Хорошо, — соглашается Пузатый, — в следующий раз я их полью.

— Чего бы я только не отдал, чтобы сейчас быть с ними, чтобы ласкать их!

— Ты спятил… кругом одни легавые…

Однако любовь Нюса оказалась сильнее страха и осторожности. Обнаружив, что грузовик с легавыми исчез, он купил первосортного мяса и бисквиты и отправился к себе домой.

Когда он возвращался назад на улицу Биша, за ним увязался хвост. Это был инспектор из летучей бригады, случайно оказавшийся в квартале и узнавший Нюса. Проводив его до улицы Биша, он позвонил своему шефу, комиссару Кло.

Некоторое время спустя неподалеку от дома Сюзанны Фурро остановился грузовик, набитый вооруженными полицейскими.

* * *

Наступил вечер. Сюзанна готовит на кухне ужин. Сидя за столом, Бюиссон, Нюс и Деккер молча потягивают анисовку.

Последние дни в отношениях между Деккером и Бюиссоном возникли напряженность и враждебность. Это началось в конце сентября, когда в квартале появился сияющий Франсис Кайо. Он распахнул полы плаща, сунул руку в карман брюк и вынул из него кольцо с большим бриллиантом, которое он с осторожностью, словно это было яйцо, положил на стол.

— Откуда оно у тебя? — подозрительно спросил его Бюиссон.

— Ты мне не поверишь! — ответил Франсис, опускаясь на стул. — Представь себе, что я зашел в «Хижину» пропустить стаканчик. Неожиданно меня подзывает хозяин и протягивает мне его со словами: «Держи, прошлой ночью вы оставили это в туалете, в раковине».

Франсис вздохнул и добавил:

— И как только мы могли заподозрить Анри!

Деккер побледнел. Бюиссон оставался невозмутимым. Накануне под предлогом похищения картин из замка он заманил Рюссака в лес Ла Фэ, и Деккер стал свидетелем расправы.

После ухода Франсиса между Деккером и Бюиссоном вспыхнула ссора. Нюсу с трудом удалось унять их. Начиная с этого дня мужчины испытывали друг к другу жгучую ненависть.

* * *

Сюзанна открывает окно, чтобы проветрить помещение, и неожиданно замечает во дворе прыгающие лучи света карманных фонариков. Она быстро закрывает окно и кричит мужчинам:

— Уходите! Полиция!

Первыми бросаются к двери Нюс и Деккер. Слишком поздно! На лестничной площадке уже раздаются шаги полицейских. Эмиль открывает окно, перешагивает через подоконник и смотрит на водосточную трубу соседнего дома, находящуюся в пяти метрах от него. Он колеблется. В этот момент раздается сильный стук в дверь, сопровождаемый властным возгласом:

— Полиция! Откройте!

Эмиль решается на прыжок. Несколько коротких секунд свободного падения кажутся ему вечностью.

Его пальцы впиваются в трубу с нечеловеческой силой. От удара у него потемнело в глазах, но он не разжимает пальцы, несмотря на адскую боль в суставах. Из квартиры Сюзанны, через открытое окно, до него доносятся мужские голоса. Эмиль осторожно подтягивается на руках и распластывается на крыше. С кошачьей ловкостью он переползает за высокую трубу. Как нельзя вовремя: через секунду черепицы крыши освещаются лучом света электрического фонаря и Эмиль слышит ворчливый и раздосадованный голос:

— Черт! Не мог же он в самом деле спрыгнуть с крыши. Он где-то здесь…

Полицейские продолжают поиски всю ночь: снуют по квартирам, осматривая каждый угол, заглядывая в каждый чулан…

Бюиссон неподвижно сидит за трубой. Час спустя он перебирается на крышу соседнего дома, фасад которого выходит на набережную Жеман. Разбив оконное стекло, он спрыгивает в мансарду, взламывает замок, открывает дверь и выходит на улицу. На берегу канала сидит рыбак, не спускающий взгляд с поплавка. Бюиссон спокойным шагом доходит до площади Республики и спускается в метро.

ВТОРОЙ РАУНД.

16.

— У вас неприятности, господин Борниш? — спрашивает меня мясник.

Я убираю газету, из которой только что узнал об арестах, произведенных на улице Биша, и о побеге Бюиссона.

— Да, неприятности, — отвечаю я. — Знаете, я очень спешу. Не могли бы вы отнести это мясо Марлизе?

Поразительно, что я спешу получить головомойку, в то время как по всей логике мне следовало бы оттянуть этот момент. Более того, несмотря на то что сейчас конец месяца и я, как всегда, на мели, я беру такси.

На протяжении всего пути я думаю р том, что меня ждет в кабинете Толстого. Не успеваю я переступить порог, как он набрасывается на меня.

— Прекрасная работа, Борниш! Поздравляю! — гремит он. — Браво! На этот раз вы превзошли самого себя. Продолжайте в том же духе, и вы очень скоро станете старшим инспектором.

Я пытаюсь защищаться:

— Но вчера вечером, господин комиссар, вы сказали…

— А вы мне сказали, что наши друзья из префектуры полиции окопались на улице Биша!

— Но их там не было!

— Не было? Это потому что они не крикнули вам «ку-ку» из своего грузовика?

— Послушайте, патрон. Судя по газете, полицейских было более двадцати, не считая участковых. Они оцепили весь квартал. Что же я мог сделать один? И тем не менее они упустили Бюиссона!

— Да, это верно, — неожиданно смягчается Толстый. — Что вы собираетесь теперь делать?

Я думал об этом по дороге, поэтому мой ответ готов:

— Я нанесу визит судебному следователю Гольти и попрошу у него разрешения на допрос Деккера и Нюса.

— Мое почтение, господин следователь.

— А! Борниш, садитесь, дружище.

Гольти резким жестом выпроваживает адвокатов, запирает дверь на ключ и возвращается на вращающееся кресло.

— Что вас привело?

— Мне нужно разрешение, господин следователь. Я хотел бы допросить сам Деккера и Нюса, которых передала в ваше распоряжение префектура полиции.

— Но, Борниш, ваша служба не имеет никакого отношения к их аресту. Это не в вашей компетенции.

— Я знаю, господин следователь, но я веду расследование убийства одного мошенника, Анри Рюссака, сообщника Деккера и Нюса.

— У вас есть доказательства?

— Рюссак был убит из пистолета тридцать восьмого калибра. Из этого же оружия стреляли во время перестрелки после совершения налета в ресторане «Арбуа». Следовательно, убийца является сообщником Рюссака в вооруженном ограблении.

— Убедительно, Борниш, — одобрительно кивает головой судья, протягивая мне пачку «Голуаз».

— Спасибо, но я курю только «Филип Моррис», — говорю я и добавляю: — Это тем более убедительно, господин следователь, что одна проститутка, подружка Рюссака, сообщила мне о том, что последнее время он жил на улице Биша, у Сюзанны Фурро. Таким образом, если мне удастся заставить говорить Деккера или Нюса, то я смогу закрыть свое дело.

Фердинан Гольти стряхивает пепел и задумывается.

— Борниш, я дам вам разрешение на допрос, только я очень сомневаюсь, что кто-нибудь из них заговорит. Ваши коллеги из префектуры уже допрашивали их, и довольно усердно, но без видимых результатов. Нюс сказал, что не видел своего брата уже в течение нескольких лет. Что касается Сюзанны Фурро, она признала только, что Роже Деккер был ее любовником.

— Из газет я узнал, что на улице Биша обнаружен целый склад оружия. Я надеюсь, что инспектора летучей бригады отправили его на экспертизу?

— Да, — подтверждает Гольти, — но я еще не получил заключения баллистиков. Когда у меня будут на руках результаты, я смогу выдвинуть против преступников обвинение в покушении на полицейских.

— Нет лк среди этого арсенала револьвера тридцать восьмого калибра?

— Дайте вспомнить… Да, мне кажется, есть.

Я с облегчением вздыхаю. Мне не понадобится ждать результатов экспертизы для допроса Деккера и Нюса. Я буду блефовать.

* * *

В три часа я выхожу из кабинета Гольти с разрешением в кармане. Полчаса спустя я нажимаю на звонок у огромных ворот тюрьмы Санте. Окошко приоткрывается, и я протягиваю свое удостоверение:

— Инспектор Борниш из Национальной безопасности.

Ворота распахиваются. Я иду по длинному коридору и останавливаюсь перед стеклянной перегородкой, за которой находится охранник. Я показываю полицейскую бляху. Повернув ключ в двери, охранник пропускает меня в мощеный двор, я пересекаю его и, поднявшись по каменной лестнице, попадаю в канцелярию тюрьмы, где снова показываю свое разрешение охраннику, сидящему за застекленной дверью. Он долго изучает его, затем записывает в регистрационную книгу мое имя, должность, ведомство, после чего я прохожу в зал для свиданий, в который ведут несколько застекленных дверей. Я выбираю кабину № 3. Тряся связкой ключей, охранник открывает мне дверь, и я усаживаюсь за деревянный стол. Первым я прошу привести ко мне Деккера, находящегося в одиночке.

Чтобы убить время, я начинаю рассматривать серые стены комнаты, затем мой блуждающий взгляд падает на молодую светловолосую адвокатессу, сидящую в кабине напротив и поджидающую своего клиента.

— Что, недурна? — подмигивает мне охранник.

В этот момент в кабину входит невысокий, крепкого сложения мужчина. Роже Деккер. У него густые волосы, толстые губы и газа навыкат. На левой щеке большой кровоподтек. Судебный следователь Гольти был прав: инспектора летучей бригады очень усердствовали. Охранник запирает дверь на ключ и удаляется.

— Садись, — предлагаю я.

Деккер не спеша садится, искоса поглядывая на меня.

— Деккер, я не из префектуры, — начинаю я, — поэтому нападение на ресторан «Арбуа» меня не интересует. Я пришел по другому, гораздо более серьезному делу.

Деккер иронично улыбается и ждет продолжения.

— Ты понимаешь, о чем я говорю?

Он молчит, но я знаю, что мне понадобится большое терпение, чтобы вывести его из апатии.

— Хорошо, ты предпочитаешь молчать и имеешь на это право. Я составляю протокол, — говорю я, вынимая из портфеля листы официальных бланков. — Я буду задавать тебе вопросы, и, если ты будешь молчать, я помечу, что ты отказался отвечать. Потом ты подпишешь протокол, и мы распрощаемся.

Я беру два листа бумаги и перекладываю их копиркой.

— Тебя зовут Роже Деккер, и ты родился второго октября тысяча девятьсот пятнадцатого года в Париже?

Он кивает головой, и я продолжаю:

— Ты был приговорен к семи годам лишения свободы за кражу, затем к четырем месяцам за мошенничество, затем к пятнадцати месяцам за кражу?

Он снова утвердительно кивает. Я улыбаюсь ему и, не спуская с него глаз, начинаю рыться в своем портфеле и наконец достаю из него снимки Рюссака, сделанные Коканем. Сначала я кладу перед ним снимок, на котором крупным планом изображен череп Рюссака, затем второй с изображением лежащего на траве трупа и, наконец, третий, запечатлевший лицо Рюссака с остекленевшими, широко открытыми глазами.

Деккер продолжает молчать, но я замечаю дрожание его пальцев.

— Он был твоим другом?

Деккер отворачивается.

— Я пришел к тебе из-за Рюссака, Деккер, и у меня есть все основания считать, что убил его ты.

Его глаза округляются:

— Я?

— Да, ты. Дело в том, что извлеченная из головы пуля была выпущена из того же оружия, из которого выпущены пули, найденные на улице Биша и на улицах города после перестрелки с полицейскими на мотоциклах. Одна из этих пуль попала в фару, а другая — в шину мотоцикла. Речь идет о револьвере тридцать восьмого калибра.

— Вы издеваетесь? — спрашивает Деккер хриплым голосом. — Не стоило из-за этого беспокоить меня. Я возвращаюсь в свою одиночку.

Он начинает барабанить в стеклянную дверь, чтобы привлечь внимание охранника. К счастью, тот занят созерцанием белокурой адвокатессы. Я встаю со стула.

— Как угодно, Роже, — я намеренно называю его по имени. — Я передаю дело в суд, и там разберутся, но жаль, что ты тянешь за собой Сюзанну…

Деккер резко поворачивается ко мне:

— При чем здесь Сюзанна?

— Месяцев через шесть, когда Гольти переведет ее в Понтуаз, она подтвердит, что револьвер тридцать восьмого калибра принадлежал тебе, и Нюс, я думаю, тоже подтвердит это…

— Сомневаюсь.

— В чем ты сомневаешься?

— В том, что Сюзанна что-нибудь вам скажет. Кроме того, она ничего не понимает ни в револьверах, ни в калибрах.

— Она, может быть, и нет, но служба антропометрических данных в них разбирается, можешь мне поверить. Мы располагаем гильзами, пулями, отпечатками… не считая двух свидетелей. Вполне достаточно.

— Может быть, — уступает Деккер. — Но какие у вас доказательства того, что пушка принадлежит мне? Она может принадлежать также и Нюсу, и его брату, но это еще не означает, что я был с ними, когда…

— А отпечатки пальцев?

— Я мог их оставить, когда просто брал револьвер в руки, чтобы поиграть им. Вы знаете, я обожаю оружие.

— Хорошо, я запишу твои показания. Значит, ты признаешь, что играл с оружием, из которого был убит Рюссак?

— О, не так быстро.

— Ладно, Роже, не глупи, я не могу опустить это в протоколе. Впрочем, я читал твое досье в архиве, и я уверен в том, что Рюссака убил не ты. Однако не строй себе иллюзий: братья Бюиссоны глазом не моргнут, чтобы повесить это убийство на тебя, тем более что на револьвере твои отпечатки.

— Не исключено.

— Пойми, Деккер, ты должен сам себе помочь.

— Но что вы хотите от меня?! Что я должен вам сказать?! — кричит Деккер.

— Как это произошло. Соберись с мыслями и расскажи обо всем спокойно и обстоятельно. Я запишу твои показания в протокол, ты подпишешь его, и я уйду.

— До чего же вы, легавые, напористые! А вам не приходит в голову, что вы меня подставляете?

Деккер задумывается. Он знает, что полиции понадобится еще много времени, чтобы найти Бюиссона. Я угадываю его мысли и подбадриваю его:

— Допустим, что ты предстанешь перед судом до того, как схватят Бюиссона. В таком случае все повесят на тебя. Допустим, что Бюиссона обнаруживают мертвым. В таком случае, если ты начнешь обвинять его, тебе никто не поверит, так как все будут думать, что ты сваливаешь вину на мертвого.

— Дайте мне сигарету, — просит Деккер.

Я протягиваю ему пачку американских сигарет и зажигалку. Он вынимает одну, прикуривает ее, затягивается и кашляет.

— Гадость!.. Курево для педерастов, — ворчит он. — Хорошо, слушайте, как было дело. Эмиль терпеть не мог Рюссака по трем причинам: во-первых, Рюссак был высоким, обаятельным и красивым, то есть полная противоположность ему; во-вторых, выходя из ресторана «Арбуа», Рюссак произнес имя Франсиса, и, в-третьих, скучающий Рюссак волочился за Сюзанной.

— Твоей женщиной?

— Да. Он ходил с ней на рынок, помогал ей на кухне, мыл посуду. Эмиля это приводило в бешенство.

— А тебя?

— Мне было наплевать. Я не влюблен. Сюзанна мне приятна, мне нравится с ней спать, но не больше того. Кстати, она подрабатывает проституцией на улице Блондель. Поэтому Рюссак или кто другой, какая мне разница? Ну вот, утром двадцать первого сентября Эмиль предлагает мне и Рюссаку выгодное дело: двадцать тысяч за картины в замке Андрези. Мы отправляемся в путь в краденом автомобиле. Когда мы подъезжаем к лесу Ла Фэ, Эмиль приказывает мне остановиться. Мы выходим из машины, и Эмиль направляется к высокой ограде, в которой есть лаз. Он пролезает в него, и мы с Рюссаком следуем его примеру. Неожиданно Эмиль останавливается под деревом и расстегивает ширинку. Рюссак делает то же самое. Это была ловушка. Одним прыжком Эмиль подскакивает к нему и приставляет дуло револьвера к его затылку. Он стреляет, и Рюссак падает на землю с расстегнутой ширинкой. Я говорю это не для того, чтобы выпутаться. Эта история окончательно убедила меня в том, что Эмиль — конченый человек, убийца, который может хладнокровно пустить пулю в приятеля, помогшего ему бежать из Вильжюир. После выстрела он подул в дуло револьвера, убрал его в карман и сказал мне: «Ты видел, как хлынула кровь? Такая же струя бывает, когда режут свинью. Я отскочил назад, но тем не менее у меня перепачканы все брюки».

Деккер делает паузу и продолжает:

— Когда мы вернулись, Сюзанне пришлось стирать его брюки. Она была в ужасе. Так что Сюзанна — это мой самый надежный свидетель. Если бы Рюссака убил я, то в крови была бы моя одежда, а не Бюиссона. Брюки, наверное, еще и сейчас у нее. Что до отпечатков, то возможно, что я касался револьвера, не помню, все оружие лежало в одной куче.

— Последний вопрос, Роже: кто такой Франсис?

Он пожимает плечами, давая мне понять, что не знает. Настаивать бесполезно. Я протягиваю ему протокол и ручку. Он подписывает его, не читая. Я убираю все в портфель и встаю. Прежде чем позвать охранника, я спрашиваю Деккера:

— Трудно сидеть в одиночке?

Он снова пожимает плечами.

— Послушай, если ты захочешь мне что-нибудь сообщить, дай знать. Я отвезу тебя для допроса на улицу Соссе.

В его взгляде блеснул огонек. Я догадываюсь, о чем он думает. Отныне все его мысли будут сосредоточены на возможном побеге во время переезда из Санте на улицу Соссе, что ему уже однажды прекрасно удалось, когда он бежал из тюрьмы Клерво.

Я покидаю Санте. Завтра я отправляюсь в другую тюрьму, Фресн, чтобы допросить Нюса.

С убийством Рюссака все прояснилось, но на свободе остаются еще двое преступников: Эмиль Бюиссон, которого я никогда не видел, и этот Франсис, которого я должен идентифицировать, потому что он может вывести меня на след убийцы.

17.

Из всех тюрем я предпочитаю тюрьму Фресн. Здесь чисто, светло и спокойно. Кроме того, это великолепная загородная прогулка. Автобус пересекает сначала Монруж, затем Кашан и выезжает наконец на авеню Либерте. Я выхожу из автобуса и иду по длинной аллее, ведущей к центральным воротам тюрьмы, в которые меня впускает улыбающийся охранник. Я пересекаю просторный двор и вхожу в центральное здание. Паркет в коридоре блестит как зеркало.

Я вхожу в зал и подхожу к длинному, покрытому зеленым сукном столу, за которым возвышается высокое кресло. Перед столом стоят ряды стульев. Я сажусь на стул и жду, когда любезный охранник приведет ко мне Нюса.

Сегодня утром у меня хорошее настроение. Накануне я рано лег спать и хорошо выспался. Марлиза была очень нежна со мной ночью, и утром я вознаградил ее, принеся ей кофе в постель.

Я думаю о том, как я построю допрос Нюса. Буду блефовать с отпечатками пальцев, как я это уже проделал с Деккером.

Дверь открывается, и в зал входит в сопровождении охранника Жан-Батист Бюиссон. Он подходит ко мне и садится напротив. Он среднего роста, и у него хорошая, крепкая фигура. У него прямой, почти аристократический нос и красиво очерченный, чувственный рот. Но его взгляд, то ироничный, то жесткий, и квадратная челюсть свидетельствуют о большой энергии и сильной воле. В целом он больше похож на офицера запаса или инженера, чем на преступника.

Контраст с Деккером просто поразительный. Насколько тот держится скованно и недоверчиво, настолько Нюс расслаблен и открыт.

Я раскладываю на столе бланки протокола, перекладываю их копиркой, достаю ручку, но меня не оставляет предчувствие, что все это мне не понадобится. Несмотря на строгий режим, в котором содержится Нюс, он не утратил ни своей воли, ни уверенности в себе. Он в прекрасном настроении и смотрит на меня насмешливыми глазами, в которых больше апломба, чем вызова. Он кладет на стол руки, прочищает горло и первым начинает разговор:

— Как тебя зовут, легавый?

Откровенно говоря, я несколько теряюсь:

— Почему тебя это интересует?

— Видишь ли, — говорит он, — я люблю знать, с кем имею дело. Если человек со мной откровенен, разговор получается, а если нет, то салют!

Я понимаю, что нельзя идти у него на поводу, но тем не менее отвечаю:

— Борниш.

— Странное имя! — говорит Нюс, поморщившись. — Хорошо, Борниш, что ты хочешь?

Не знаю почему, но мне не удается говорить ему «ты», словно он навязал мне дистанцию и уважение.

— Я хочу поговорить с вами об убийстве Рюссака. Отрицать что-либо бесполезно, потому что Деккер все рассказал, и я пришел сюда только для проформы.

— У тебя не будет сигареты, Борниш? — спрашивает Нюс, протягивая руку.

Я достаю ему пачку «Филип Моррис». Нюс подмигивает мне, берет три сигареты, убирает две в карман пиджака, а третью вставляет в рот.

— Я выкурю их позже, думая о тебе, — объясняет он. — А огонь у тебя найдется?

Я протягиваю ему зажигалку. Нюс откидывает голову назад, с наслаждением делает несколько затяжек, пуская дым в потолок. Неожиданно он спрашивает:

— А кто такой этот Деккер?

Он видит, что я готов взбеситься от его вопроса, поэтому он не дает мне времени что-либо сказать.

— Послушай, малыш Борниш. Похоже, ты славный парень, к тому же не выглядишь дураком, поэтому я буду с тобой откровенен. Мне пятьдесят лет, и если бы мне давали тысячефранковый банкнот за каждую беседу с легавым, то я бы уже давно был рантье. Я не знаю ни Деккера, ни Рюссака. Ты можешь выколоть мне глаз или подвесить к потолку, но больше я тебе ничего не скажу. Ты знаком с таким понятием, как срок давности? Так вот, я охотно поговорю с тобой обо всем, что было до тридцать седьмого года. Но после… извини, потеря памяти…

Он смотрит на меня откровенно насмешливым взглядом, и я понимаю, что настаивать бесполезно и что если мы и дальше будем продолжать игру в кошки-мышки, то мышкой буду я.

Я убираю в портфель листы бумаги и делаю последнюю попытку:

— Поступая таким образом, вы вредите своему брату, так как подозрение падает на него.

Он разражается громким смехом:

— Если ты думаешь, что Эмиль не в состоянии постоять за себя, ты заблуждаешься, мой дорогой Борниш.

Я смотрю на часы: без двадцати десять. Наша беседа закончилась, едва начавшись. Но мне хочется немного поболтать с Нюсом, так как он интригует меня.

— Из вашего досье мне известно, что вы совершили кругосветное путешествие. Разумеется, до тридцать седьмого года.

— Это правда, малыш, — снисходительно говорит Нюс, гася сигарету о зеленое сукно. — Это было после моего побега из Милузы. Я, как всегда, был осужден без всякой вины… Эмиль находился на свободе и устроил мой побег…

— В чем, в чем, а в неблагодарности вас нельзя обвинить, ведь вы тоже помогли ему бежать из Вильжюиф.

— Мой дорогой Борниш, не валяй дурака. Мы договорились не касаться событий, произошедших после тридцать седьмого года.

— Хорошо. Вы были приговорены к восьми годам лишения свободы за кражу и попытку убийства, не так ли?

— Верно. Но я был невиновен, поэтому я не хотел сидеть в тюрьме и решил перебраться в больницу. Однажды ночью Эмиль и Куржибе должны были приехать за мной на тачке. Побег был назначен на двадцать первое ноября тридцать четвертого года. Ты понимаешь, что в тот день я нервничал. Эмиль раздобыл для меня фальшивый паспорт, чтобы я смог уехать за границу. Чтобы попасть в больницу, мне пришлось сломать ногу: ничего лучшего я не смог придумать. Я сел на стул, положил правую ногу на кровать, взял в руку табурет и поднял его как можно выше. Я ударил по ноге так, что из глаз посыпались искры, но кость оказалась невредимой. Я повторил процедуру несколько раз, ударяя по одному и тому же месту. Я был весь в поту и на грани потери сознания… Наконец раздался сухой треск, и я полностью отключился. Когда я пришел в себя, я лежал на больничной койке, а моя нога была в гипсе. Я выиграл.

Ночью сестра принесла мне снотворное, и я сделал вид, что проглотил таблетку. Я спросил у нее, который час. Было без десяти двенадцать. Эмиль должен был подъехать к воротам в полночь. Я забыл тебе сказать, что в палате нас было четверо. Я встал с кровати и допрыгал до кровати соседа, чтобы взять его костыли. Он начал вопить, так что мне захотелось оглушить его графином. Он заткнулся. Я вышел в коридор в пижаме и на костылях. Мне повезло: дежурный охранник куда-то отлучился. Медсестра, проходившая мимо, улыбнулась мне и указала в сторону туалета. Я спокойно дошел до входной двери, никого не встретив. Эмиль разговаривал с ночным сторожем, чтобы отвлечь его внимание. Основания костылей были обшиты резиновыми подушечками, так что я вышел на улицу совершенно бесшумно. Сидевший за рулем Куржибе вышел из машины, чтобы поддержать меня. Немного погодя в машину сел Эмиль, и мы поехали. Дай мне еще одну сигарету, Борниш.

Я протягиваю ему пачку, он вынимает сигарету, прикуривает ее и откидывается на спинку стула, устремив взгляд в свое прошлое.

— В Гренобле мы бросили машину, после чего полицейские потеряли наш след. Нас разыскивали в Швейцарии, в Германии, в Австрии, в Италии. В это время мы были уже в море. Эмиль, его подружка Ивонна Пенделе, Куржибе и я. Мы сели в Генуе на пароход, взявший курс на Шанхай. Знаешь, Борниш, Китай в то время был настоящим раем. Разбогатеть там ничего не стоило; конечно, для этого требовались мозги. У нас ума была палата. Не теряя времени, Эмиль купил отель-бар «Фантазио» с игорным залом и комнатами для свиданий. Работать приходилось двадцать четыре часа в сутки! Это был улей, завод! Парням, белым и желтым, хотелось праздника. Японцы к тому времени уже захватили Маньчжурию, но они были ненасытными гурманами: им хотелось еще и Кантона, и Пекина, и Шанхая, и Нанкина… Как всегда в таких случаях, были предатели, китайцы, ведущие двойную игру или просто помогавшие японцам. Им нужно было оружие, и Эмиль решил стать торговцем.

— Как ему это удалось?

— Очень просто, Борниш. Мы покупали оружие в регулярной китайской армии и доставляли его на купленном нами самолете, который пилотировал один американец. У тебя есть еще сигареты, Борниш?

Ошарашенный, я смотрю, как он прикуривает сигарету, затем убирает пачку в карман. Закинув ногу на ногу, Нюс задумчиво пускает кольца дыма.

— Мы действительно разбогатели. У нас была уйма денег, одни доллары. Но везение однажды кончилось, и самолет зарылся носом в землю. Пилот погиб, а Эмилю пришлось очень долго идти пешком. Он захватил с собой кольцо, деньги и серебряные часы американца.

С оружием было покончено, но мы не унывали. Мы занялись торговлей наркотиками. Однако это оказалось гораздо сложнее, чем торговать оружием.

— Почему?

— Подумай сам, Борниш! С оружием тебя не могут надуть. Тебе приносят ящики, ты проверяешь их содержимое, и все в порядке. Но с наркотиками… нет, в этом деле надо быть профессионалом, иначе тебе легко могут подсунуть муку.

Он смеется и продолжает:

— Однажды с нами такое произошло. Один-единственный раз. Знакомый американец хотел купить товар, а знакомый китаец хотел продать свой. Мы были посредниками. Заключили сделку. Американец дает свои доллары, а китаец — товар. Мы получаем комиссионные, и жизнь кажется нам прекрасной.

Но неожиданно американец возвращается рассвирепевший: товар оказался мукой. Янки угрожает. Вскоре появляется рассвирепевший китаец и тоже угрожает. Доллары оказались фальшивыми.

Эмиль был разочарован. Он не любил нечистой игры. Он всегда был честен в делах. Я понял, что он этого так не оставит, и спросил, не нужна ли ему моя помощь. Он отказался.

Я так и не узнал, что же произошло. Но однажды утром, несколько дней спустя, в реке был обнаружен труп китайца, к шее которого был привязан пакет со свинцом и мукой. Накануне был обнаружен повешенный на дереве американец; из его глазных орбит торчали свернутые рулоном фальшивые доллары.

Подозрение пало на Эмиля. Даже в таком прогнившем городе, как Шанхай, не следовало переходить границы. Против нас восстало все общество: мошенники, торговцы, проститутки и легавые. Пришлось срочно срываться с места.

Эмиль отправил Ивонну в Париж, Куржибе в Испанию, а сам отплыл в Южную Корею. Там его вскоре обвинили в убийстве одного торговца зерном, и он снова отправился морем в Японию. Я остался в Шанхае, чтобы закрыть дело и продать «Фантазио»…

— Куда он поехал из Японии?

— В Барселону, в Испанию, где тогда шла гражданская война: повсюду лужи крови, виселицы, непрерывные казни… Там Эмиль снова начал торговать оружием.

Когда я тебе сказал, что Куржибе уехал в Испанию, я ошибся. Он уехал в Италию, в Геную. Эмиль нашел его и предложил работать вместе.

Все шло хорошо, только Эмиль не питал доверия к песетам. Ему нужны были доллары, в противном случае он угрожал прекратить поставки. Однажды его чуть было не арестовала группа вооружённых людей, но Эмиль разрядил в них свой автомат. Их было семеро, и они были франкистами.

Кто-то донес на Эмиля, и его арестовали. Он оказался в одной камере с коммунистом Марти. Коммунист был славным парнем. От скуки он научил Эмиля читать и писать. Считать Эмиль умел всегда.

В конечном счете испанцы передали Эмиля французским властям, и на границе он узнал о том, что срок действия вынесенного ему заочного приговора по обвинению в соучастии в организации моего побега истек. Ему больше нечего было бояться, он был свободен. Эмиль вернулся в Париж, разыскал там Куржибе и его приятелей, и вот мы уже на пороге тридцать седьмого года.

Жан-Батист умолкает. Он смотрит на меня блестящими, черными, насмешливыми глазами, но я чувствую, что мыслями он очень далеко, в своем прошлом. В зале слышно только тиканье настенных часов, висящих над дверью. Почти одиннадцать… Мне не хочется уходить, я готов часами напролет слушать этого странного человека, но мне нужно бежать во Дворец правосудия, куда я вызван в качестве свидетеля по делу прошлогодней давности. Я еще вернусь к Нюсу…

— А что стало с Куржибе? — неожиданно для самого себя спрашиваю я.

Жан-Батист тут же опускается на землю и говорит, пожимая плечами:

— Он порвал с нами. Он решил начать новую, честную жизнь. Это с его-то прошлым! Он уехал в Америку, и с тех пор мы ничего о нем не слышали. Кто знает? Может быть, он работает и у него есть жена и дети. Куржибе, мой дорогой Борниш, не был рожден мошенником, он всегда мучился угрызениями совести…

Я выхожу из тюрьмы Фресн совершенно потрясенный. Я получил урок, но ничего не узнал.

18.

Мишлин Боржо некрасива. Даже очень некрасива. В сорок лет у нее дряблая и жирная кожа, тяжелые, нависшие веки, несколько подбородков и очень тонкие губы. Но зато у нее ровные и белые зубы, хотя они не могут скрыть ее природной неказистости. На своих толстых, коротких ногах она ходит, переваливаясь с боку на бок, как такса. Ее дед Огюст кончил свои дни под ножом гильотины за убийство полицейского. Ее отец и дядя умерли от болезни на каторге.

Мишлин не пришлось стать проституткой, потому что даже в юности ее некрасивость оттолкнула бы любого клиента. Поэтому она продает цветы неподалеку от ворот Сен-Клу.

Природа все же вознаградила Мишлин, послав ей дочь Шанталь, тонкое личико и хрупкий силуэт которой волнуют многих парней в квартале. Шанталь двадцать лет.

Каждое утро Мишлин берет в руки корзину с цветами и выходит из своей квартиры, расположенной на улице Пари, 140. Антуан, ее муж, спокойный, крупный малый, еще спит… Он приворовывает в магазинах, торгует крадеными номерами автомашин, замазывает картины. Его доход вполне позволяет ему отправляться по вечерам в бар «Две ступени» к своему старому другу Виктору.

Мишлин, Антуан и Шанталь живут в небольшой трехкомнатной квартире в старом, облупленном пятиэтажном доме.

У Антуана есть друг, Деде Картерон, мошенник. Он смелый, красивый, элегантный, и его карманы всегда набиты деньгами. Единственный его минус — это больное сердце. Деде сорок шесть лет.

* * *

Деде сидит, как обычно, в бистро на улице Монтрей и читает газету, когда хозяин зовет его к телефону. Это Эмиль, старый приятель, оказавшийся в затруднительном положении после побега с улицы Биша. Сухим и властным голосом Эмиль поручает Деде найти для него укрытие.

— Перезвони мне через двадцать минут, — говорит Деде.

Картерон набирает номер Антуана Боржо, живущего напротив. В этот утренний час он попивает кофе, макая в него круассан. Выслушав Картерона, Антуан пытается возражать:

— Нет, Деде. Дело слишком рискованное.

Картерон настаивает:

— Всего на два или три дня. Если бы мой дом в Бане отапливался, я бы отвез его туда. Я думаю, что пятьдесят тысяч тебе не повредят…

Антуан сдается. Таким образом Эмиль Бюиссон появляется в доме № 140 на улице Пари. Едва войдя в квартиру и пожав Антуану руку, он говорит:

— Я иду спать. Передай Деде, что я хочу его видеть в пять часов.

* * *

Когда во второй половине дня Бюиссон просыпается, Картерон уже сидит в комнате и курит.

— Привет, все в порядке? — спрашивает Эмиль, вставая. — Прежде всего передай Франсису, что я здесь и хочу его видеть.

— А где мне ловить его?

— У Гастона, на улице Леон-Фро.

— Хорошо, — отвечает Картерон, удивленный оказанным ему холодным приемом. — Больше тебе ничего не нужно?

— Револьвер.

* * *

Когда на следующий день, вечером, Картерон появляется на улице Пари, он застает все семейство за ужином. Деде сразу замечает, какое внимание оказывает Эмилю Шанталь, но не делает никаких замечаний по этому поводу.

— Итак? — спрашивает Бюиссон.

— Франсис будет ждать тебя завтра в два часа дня в Ботаническом саду, возле ямы для медведей.

— Хорошо, — говорит Бюиссон, — а как насчет остального?

Картерон расстегивает пальто и пиджак, засовывает руку за пояс брюк и достает кольт с запасной обоймой.

Бюиссон отодвигает тарелку, берет оружие и делает вид, что прицеливается. Затем он разбирает кольт, снова собирает и только после этого кладет его на стол.

— Все в порядке? — спрашивает Картерон.

— В порядке, — отвечает Эмиль, придвигая к себе тарелку.

* * *

Комиссар Кло не может смириться с провалом на улице Биша. Напрасно каждый новый день готовит ему очередные кражи, налеты и ограбления, напрасно его инспектора ежедневно приводят к нему новых преступников, комиссар Кло безутешен: ему нужен Эмиль Бюиссон. Только он один может рассеять грусть и тоску комиссара Кло, избавить его от черной меланхолии. Бюиссон нужен ему любой ценой — живой или мертвый.

Шагая из угла в угол по своему кабинету, чтобы размять затекшие ноги, комиссар Кло часто останавливается у окна и подолгу смотрит на Сену, приглаживая тонкую полоску усов и размышляя о том, где может находиться общественный враг номер один.

Поэтому, когда однажды утром в его кабинете раздается телефонный звонок и информатор сообщает ему о том, что Бюиссон и Кайо должны встретиться в два часа в Ботаническом саду, комиссар Кло воодушевляется, видя в этом перст судьбы. Укрывшись в автомобилях и фургонах, его люди наблюдают за каждым входом в сад. И начинается долгое и томительное ожидание. Информатор сообщил, что приятели встречаются в два часа дня. Сейчас уже четыре часа, но они не появились. В отчаянии комиссар Кло решает прочесать сад, пока окончательно не стемнело.

В течение часа полицейские рыщут по всем аллеям и закуткам сада. Напрасный труд.

— Хорошо, — говорит Кло. — Возвращаемся. Они не появились… Кое-кто мне за это заплатит…

Полицейские уезжают.

Наступила ночь. Из медвежьей ямы осторожно высовываются две головы.

— Они исчезли, — шепчет одна голова другой. — Ты иди направо, а я пойду налево.

Невидимые в темноте, мужчины разбегаются в разные стороны, прячась за деревьями. Один одет в комбинезон механика и утепленную куртку; это Франсис Кайо. Другой очень элегантен в темно-синем костюме и пальто такого же цвета; это Эмиль Бюиссон. У каждого в руке револьвер.

У решетчатой ограды, выходящей на набережную, они снова встречаются. Франсис широко расставляет ноги, чтобы удержать равновесие, когда Эмиль использует его как лестницу. Через секунду он оказывается по другую сторону сада и, просунув руки через решетку, скрещивает их, чтобы Франсис в свою очередь мог опереться на них, как о ступеньки.

Прежде чем расстаться, Кайо шепчет:

— Хотел бы я знать, какая гнида нас выдала!

— Выбрось это из головы, — говорит Бюиссон, — второй раз он этого не сделает. Я сам им займусь.

Направляясь к вокзалу Аустерлиц, Бюиссон вспоминает о своем разговоре с Картероном. Когда Деде сообщил, ему о часе и месте свидания, он спросил его, кто еще в курсе дела.

— Никто, — ответил Картерон. — Когда я пришел к Гастону, у него сидел Мишель Адвокат, но за него я ручаюсь…

— Посмотрим, — заметил Бюиссон.

Идя быстрым шагом, Эмиль размышляет. Гастон вне подозрений, он доказал это в разных ситуациях, а вот Мишеля Адвоката он не знает, и, несмотря на хорошую рекомендацию и поручительство Деде, он уверен, что у этого типа не бывает неприятностей с полицией. Сомнений нет, это он настучал.

— Он у меня разучится говорить, — вслух произносит Эмиль.

У вокзала Аустерлиц Бюиссон останавливает такси:

— Улица Монтрей.

Здесь находится штаб-квартира Деде Картерона, кафе, где он днями напролет играет в покер. Заметив в дверях Эмиля, он встает и устремляется к нему:

— Ты что, спятил? Зачем ты сюда явился?

— Мне нужен адрес Мишеля Адвоката, — говорит Бюиссон непринужденным тоном. — У меня есть для него работа. Мы обсудили это с Франсисом.

Час спустя тело Мишеля Адвоката обнаружено в номере отеля, где он жил. Он был убит выстрелом в лицо, между глаз. Инспектор Бунгю зашел к нему, чтобы передать от имени своего патрона, комиссара Кло, что тот ждет его у себя в кабинете завтра утром по «делу, его касающемуся».

19.

Необходимо срочно обезвредить Бюиссона.

Судя по рапортам, отсылаемым из префектуры полиции в Министерство внутренних дел, судя по сообщениям прессы и показаниям потерпевших, маленький вооруженный человек с черными глазами не сидит сложа руки. Его энергия находит выход в совершении одного нападения в неделю.

После ареста Нюса и Деккера Эмиль сколотил новую бригаду. Несмотря на объявленный розыск преступника, полицейским никак не удается напасть на его след. Да это и понятно: после убийства Адвоката информаторы проглотили языки.

Опросив почти всех жильцов дома на улице Биша, я выхожу ни с чем и в дурном настроении. Мое внимание привлекают освещенные окна бистро, находящегося напротив. Я быстро соображаю: в квартире Сюзанны Фурро не было телефона, значит, Бюиссон мог звонить только из кафе. Я направляюсь туда.

Патрон, лысый и краснолицый мужчина, говорит мне, протирая губкой стойку бара:

— Вы знаете, господин инспектор, Сюзанна звонила очень редко, а что касается Бюиссона, то, во-первых, для нас он был никто, а во-вторых, он тоже звонил редко и не сообщал нам, кому именно.

— Но вы могли случайно услышать оброненное имя, фамилию…

Он мотает головой, берет бутылку анисовки и две рюмки и подходит ко мне.

— Нет, господин инспектор, — говорит он, наполняя рюмки. — Нам не до того: слишком много клиентов, которых надо обслуживать. А ваша жена? Сейчас позову ее. Вам разбавить водой? Да, конечно. А я никогда не разбавляю, — говорит он и, залпом выпив рюмку, наливает себе другую и кричит: — Жермена!

Из кухни доносится женский голос:

— Иду, иду!

Женщина появляется в халате и с бигуди на голове.

— Господин инспектор спрашивает, не слышали ли мы какого-нибудь имени, когда отсюда звонила Сюзанна или тот маленький брюнет.

Жермена сосредоточенно думает, наморщив лоб:

— Подождите… Однажды Сюзанне позвонил какой-то мужчина, но я не расслышала его имени и попросила, чтобы он повторил его. Я запомнила его имя, потому что мой отец, который раньше жил в колониях, говорил мне, что так они называли метисов: Картерон[7]. Сюзанна положила трубку и пошла за Бюиссоном, а когда тот в свою очередь взял трубку, он сказал: «Привет, Деде».

— Вы говорили об этом моим коллегам, мадам?

— Нет, у меня это совершенно вылетело из головы. Я только сейчас вспомнила.

Вернувшись на улицу Соссе, я поднимаюсь в архив. Взяв мой запрос, инспектор Роблен исчезает в лабиринте стеллажей. Вскоре он возвращается, держа в руках тонкое досье, содержащее только сведения о гражданском состоянии: Андре Картерон, прозванный Деде ле Стефануа. Родился 24 июня 1901 года в Сент-Этьенне. Профессия: не имеет. На обороте карточки я читаю: «Человек сомнительной репутации и морали. Задерживался полицией в баре «Этап» при проверке документов. Удостоверившись в подлинности документа, полиция отпустила его».

Это уже кое-что. Если Картерон посещал бар «Этап», завсегдатаями которого были Нюс и Рюссак, значит, он тоже связан с Эмилем Бюиссоном.

* * *

Я записал адрес Картерона, который он оставил в полиции: 11-й округ, проезд Бонн-Грэн, 32. Несмотря на поздний час, я отправляюсь туда и обнаруживаю, что номера 32 вообще не существует. Нумерация заканчивается двадцатым номером. Постучав к консьержке дома № 20, я показываю ей фотоснимок Картерона. Она никогда не видела этого человека и советует мне обратиться в кафе напротив.

Хозяин кафе смотрит на фото и задумчиво чешет затылок:

— Это парень с «ситроеном»?

Я пожимаю плечами:

— Возможно. Этот человек не любит работать и живет за счет проституток.

— А, вспомнил! — хлопает он себя ладонью по лбу. — Это тот тип, который наведывается к Люсьенне, он приходил к ней почти каждый день.

— А больше не приходит?

— Нет, учитывая, что Люсьенна… Люсьенна Эрбен переехала год назад, не оставив адреса.

Я снова в тупике. Меня бесит то, что каждый раз, когда я приближаюсь к цели, я захожу в тупик.

— Дайте мне жетон, патрон, и налейте нам анисовки.

Я набираю номер Лелу, инспектора полиции нравов, и спрашиваю, нет в ли в его любовной картотеке карточки на Люсьенну Эрбен. Я жду всего несколько минут, и Лелу сообщает мне ее адрес: подружка Картерона живет на улице Маршала Фоха, в Банье.

* * *

Днем практически невозможно остаться незамеченным на тихой улочке предместья. Переходя от дома к дому, я чувствую на себе любопытные взгляды обывателей, прильнувших к окнам.

— Мы здесь как на витрине, — говорю я Идуану. — Завтра я замаскируюсь.

На следующий день я напяливаю старую бесформенную шляпу, старое широченное пальто, которое я одолжил у консьержа, черные очки. Я ставлю в ногах деревянную плошку, беру в руки аккордеон и изображаю слепого уличного музыканта. Наступает вечер. Я промерз до костей, и у меня онемели пальцы. Я с отвращением поднимаю миску и считаю монеты, брошенные сердобольными прохожими. Не густо: всего тридцать два франка.

Я наблюдаю за виллой уже в течение трех дней. Время от времени за мной приходит Идуан, мой поводырь, чтобы проводить меня в ближайшее кафе, где я отогреваюсь, после чего снова возвращаюсь на свое место на улицу и сажусь на складной стульчик, устраивая на коленях аккордеон. К великому сожалению, я должен признать, что вилла необитаема.

— По всей видимости, — говорит мне однажды утром Толстый, — вы вышли на ложный след. Вы запустили работу, совершенно не появляетесь в Доме[8], нет, Борниш, так дальше не может продолжаться.

Вечная неблагодарность Толстого. Отныне я наблюдаю за виллой по вечерам, после рабочего дня. Я приезжаю в Банье на велосипеде то под видом художника, то налогового инспектора. Вилла по-прежнему погружена в темноту. Просунув руку между прутьями решетки, мне удается открыть почтовый ящик: он пуст. Прежде чем оставить наблюдение, я делаю последнюю попытку.

Я вкладываю в конверт проспект одной фирмы и отправляю его по адресу Картерона. На следующий вечер я обнаруживаю, что конверт лежит в почтовом ящике. Но вечером третьего дня конверта в ящике уже нет, значит, кто-то был на вилле и вынул его.

Я хочу убедиться в этом. Я достаю из коробки кусочек воска и опечатываю им дверь внизу. Я вырываю волос из головы и натягиваю его между двумя восковыми шариками. Если дверь откроют, то волос оборвется. Я проделываю то же самое с дверью гаража.

Проходит несколько дней. Мои волоски по-прежнему на месте в дверях. Но вот однажды ночью, около полуночи, когда я уже собираюсь возвращаться домой, я замечаю на улице медленно движущийся «ситроен» с погашенными фарами. Он останавливается перед виллой Люсьенны.

Из автомобиля выходит рослый, довольно плотный мужчина и направляется к дому. В доме зажигается свет. Подойдя к решетке виллы, я вижу его силуэт сквозь щели опущенных жалюзи. Неожиданно свет гаснет, мужчина выходит из дома и запирает дверь на ключ.

В следующую секунду я чувствую себя так, словно меня поразила молния. Картерон закрывает калитку (а я не сомневаюсь в том, что это именно он) и осторожно поправляет волосок.

Когда на следующее утро я рассказываю об этом Толстому, он прищуривает глаза и говорит мне:

— Продолжайте наблюдение, Борниш, и возьмите с собой Идуана. Вы столкнулись со «знатоком», старина, а это хороший знак.

Сидя в машине Крокбуа, остановившейся на углу улицы, мы снова ведем санкционированное наблюдение за виллой. Чтобы поддержать свои бренные тела, мы питаемся консервами и пьем кофе из термоса. Мы завернулись в теплые пледы, но тем не менее на вторую ночь мы начинаем кашлять и сморкаться. Наконец на третью ночь Картерон возвращается.

Когда он снова покидает виллу и уезжает на своем «ситроене», Крокбуа следует за ним, держась на расстоянии ста метров.

Мы молча проезжаем Монруж и оказываемся у ворот Шатийон, откуда сворачиваем на кольцевую дорогу. В Булонь-Билланкуре я прошу Крокбуа приблизиться к «ситроену».

Неожиданно нам перерезает дорогу выскочивший на красный свет сумасшедший грузовик. Крокбуа едва успевает увернуться.

— Кретин! — кричит Крокбуа шоферу.

Когда мы наконец разъехались, «ситроен» исчез.

Подавленные, мы возвращаемся домой.

— Вот невезение! — вздыхает Идуан. — Что за гнусная профессия.

На следующее утро я докладываю о нашем промахе Толстому.

— Жаль, Борниш, — говорит он. — Я навел справки: Андре Картерон является другом Деграншана, арестованного комиссаром Беленом после налета в Труа. Я уверен, что он связан с Бюиссоном, но он слишком осторожен, чтобы укрывать его у себя. Он переправил его к кому-нибудь из друзей. Необходимо разыскать его.

— Я это знаю, но как?

* * *

Проходят дни.

Я только что закончил одно несложное дело о краже ювелирных украшений, и мне хочется немного развеяться. Я отправляюсь в кафе «Две ступени». В дверях я сталкиваюсь с двумя мужчинами в канадских куртках, подбитых мехом. Я застываю на месте: один из них — Картерон, другой — неизвестный мне крупный детина. Приятели, громко смеясь, сворачивают на улицу Жи-ле-Кер.

Я вхожу в кафе, снимаю пальто и пожимаю руку Виктора.

— О, — говорю я, — твои друзья невежливы, они толкнули меня и даже не извинились.

Виктор с удивлением смотрит на меня:

— Какие друзья?

— С которыми я столкнулся в дверях.

Виктор легко ловится на удочку:

— А, эти! Деде и Антуан… Не сердись, старик. Они порядком выпили и просто не заметили тебя. Тебе анисовки?

— Да.

Я не могу прямо спрашивать Виктора; он непременно передаст о нашем разговоре своим друзьям.

Во всяком случае, удача мне улыбнулась, и я узнал, что Виктор знаком с Картероном. Я вернусь на улицу Жи-ле-Кер, чтобы разыскать его и установить за ним слежку.

Три дня спустя я снова встречаю Антуана в «Двух ступенях». Он сидит с Виктором за столиком напротив стойки бара. Оба мужчины выглядят расстроенными. Я подхожу к ним:

— Что-нибудь случилось? У вас у обоих похоронный вид…

— Самое подходящее выражение, Роже, — говорит Виктор. — Он умер.

Антуан крестится.

— Да, — тяжело вздыхает он. — Деде умер.

— Умер? Как? — спрашиваю я, думая о сведении счетов, положившем конец бурной жизни Андре Картерона.

— В постели Люсьенны, — добавляет Антуан. — У него было очень больное сердце!

Нить, связывающая меня с Бюиссоном, снова обрывается.

20.

Никогда нельзя отчаиваться.

На следующий день, спрятавшись за могильными плитами, я присутствую на похоронах Андре Картерона на кладбище Иври. Сюда съехался весь воровской мир, из чего я делаю вывод, что Андре Картерон был человеком влиятельным. В первом ряду друзей стоит Антуан, вытирая слезы большим, как салфетка, носовым платком.

После завершения траурной церемонии, забившись в машину Крокбуа, я веду слежку за автомобилем Антуана.

По авеню Верден мы доезжаем до ворот Шуази, сворачиваем на кольцевую дорогу, переезжаем Сену по виадуку Отей, выезжаем к воротам Сен-Клу и оттуда сворачиваем на улицу Турелль. Неожиданно Крокбуа цедит сквозь зубы:

— Черт! В прошлый раз на этом месте на нас наехал грузовик…

Я смотрю в окно: мы уже приехали в Булонь и следуем по улице Пари. Я тоже узнаю место, где мы потеряли из виду Картерона.

Я кладу руку на плечо Крокбуа:

— Смотри.

Антуан тормозит перед своим домом и въезжает во двор. Минуту спустя он возвращается, чтобы закрыть деревянные ворота.

В тот же день мы с Идуаном осторожно начинаем опрашивать жильцов дома. Мы быстро узнаем, что Антуан живет с женой, цветочницей, и дочерью Шанталь.

Владелица химчистки сообщает нам, что последнее время у Антуана живет один родственник.

— Вот оно что! — весело улыбается Идуан. — А вы его случайно не видели?

— Да, один раз. Он редко выходит из дома и не любит болтать. Он невысокий брюнет, и у него живые черные глаза.

— Он у нас в руках, — оживляется Толстый, которому я докладываю новость по телефону. — Но его нужно брать на улице, неожиданно, иначе это будет бойня.

* * *

Февраль в этом году выдался холодный. Мы с Идуаном, по очереди сменяя друг друга, ведем наблюдение за домом либо из машины, либо из бистро напротив, но до сих пор нам ни разу не удалось увидеть Бюиссона.

Обеспокоенный, я начинаю подозревать, что он сменил свое убежище либо официантка из кафе предупредила Антуана о нашем присутствии.

24 февраля Толстый вызывает нас в свой кабинет.

— Я уверен, что Бюиссон скрывается у Антуана, который был лучшим другом Картерона, — говорит он. — Но мы должны в этом удостовериться. Мы находимся в секторе префектуры полиции, и, если мы совершим оплошность, они пожалуются министру. Я думаю, что нам следует продолжать наблюдение. Как только Бюиссон выйдет на улицу, хватайте его.

— Это может произойти не скоро, патрон, — бросает на ходу Идуан.

— Работа есть работа.

— Разумеется. Но мы можем простудиться…

— Вы получите медаль посмертно.

* * *

Продрогший от холода инспектор Фредди Куршан поднимает голову, чтобы посмотреть на номер дома, после чего входит в грязный подъезд и решительно стучит в дверь будки консьержки.

— Шанталь Боржо на каком этаже?

— На первом.

Фредди Куршан спокойным шагом направляется к двери. Он проводит расследование по делу об убийстве Кристиан Червонки, красивой блондинки, одежду которой обнаружили на набережной Парижа, а тело — в шлюзе Марли. Инспектор Фредди Куршан, расследующий обстоятельства смерти девушки, узнал, что накануне трагедии Кристиан Червонка, прозванная Крикри, была на балу со своей подругой Шанталь Боржо, которую инспектор Куршан пришел допросить.

Подойдя к двери, полицейский прислушивается. Ему кажется, что он слышит вздохи, стоны и прерывистое дыхание. Он стучит в дверь, и вздохи тут же прекращаются. Инспектор снова стучит. Он слышит приближающиеся шаги, и дверь наконец открывается. На пороге стоит растрепанная девушка в халате и смотрит на него грустными глазами. Инспектор начинает догадываться о причине стонов.

— Сожалею, что беспокою вас, — говорит он, бесцеремонно переступая порог.

Быстрым взглядом он окидывает комнату и видит на кровати завернувшегося в простыню человека. Куршан подходит к нему и приказывает властным тоном:

— Вставай! Быстро одевайся, и чтоб духу твоего здесь не было! Мне нужно поговорить с твоей подружкой тет-а-тет.

— Хорошо, господин.

Сопровождаемый насмешливым взглядом инспектора Фредди Куршана, маленький черноглазый человек с молниеносной быстротой вскакивает с кровати, натягивает одежду и, даже не зашнуровав ботинки, хватает пальто и шляпу и бежит к выходу.

— Ты ничего не забыл? — смеясь спрашивает его инспектор Куршан, когда Эмиль уже захлопывает дверь.

Мсье Эмиль забыл одну вещь — свой кольт, спрятанный на кухне в японской вазе.

ТРЕТИЙ РАУНД.

21.

Время, удача и терпение — это три оружия полицейского. Мне остается ждать.

Арест Поля Диама, специализирующегося на кражах драгоценностей, отвлек меня более чем на два месяца от охоты на Бюиссона.

Сначала Диам упорно все отрицал, и только неожиданное обнаружение бриллианта в пять каратов в голове тряпичной куклы решило его судьбу.

Из прессы и рапорта префектуры полиции я узнаю, что 10 мая 1948 года двое служащих социального обеспечения из Дравея были атакованы вооруженными бандитами, которые отняли у них семьдесят тысяч франков и кольт. Среди гангстеров был неизменный маленький человек с черными глазами.

27 мая 1948 года Толстый отправляет меня в судебный отдел Вильнева, чтобы выслушать свидетельские показания двух полицейских, подвергшихся нападению: комиссара Приу и инспектора Вигуру.

Комиссар Приу, которого я знаю еще по 1-й бригаде, штаб-квартира которой находилась на улице Бассано, и под началом которого я работал несколько месяцев, оказывает мне радушный прием.

— А! Борниш, мой друг, если бы пуля прошла на сантиметр ниже, сегодня мы бы с вами уже не разговаривали. Надо признать, что стреляют метко.

Он встает из-за стола, подходит к вешалке, снимает шляпу и сует ее мне под нос: она насквозь продырявлена на уровне ленты. Приу бросает ее на стул и, вернувшись на место, набивает трубку табаком и начинает ее раскуривать.

— Если бы я знал, с кем мы имеем дело, то, поверьте мне, мой дорогой Борниш, я поступил бы иначе, но мы ни о чем не догадывались.

— Как же так, господин комиссар?

Приу собирает со стола крошки табака и продолжает:

— Все началось самым банальным образом: со звонка информатора. Он сообщил нам, что узнал от своей знакомой о том, что на вилле Шарля Бутона скрываются два гангстера. Это в Вине, на улице Прери. На самом деле речь шла об одном рогоносце, который не мог простить своей сожительнице, что она изменяет ему с Бутоном, который, кстати, совсем не похож на соблазнителя. Однако об этом мы узнали позже. Короче, участковый, которому позвонили, сказал нам, что речь идет о двух типах, Фриссоне и Вайо.

Мы проверили фамилии по нашей картотеке, но их там не оказалось. Тогда мы с Вигуру решили провести обычную проверку и отправились на улицу Прери, ничего не подозревая. Калитка была заперта, на звонок никто не отвечал. Вигуру перелез через забор и направился к двери виллы. Дверь была приоткрыта, но он все же постучал.

Никакой реакции. Тогда Вигуру открыл дверь, и в тот же миг раздался выстрел. Вигуру едва успел отскочить назад, как раздался второй выстрел. Результат вы видели, — говорит комиссар, указывая на шляпу. — Мы с Вигуру спрятались за колонной и в свою очередь открыли огонь. Но в доме неожиданно стало тихо. Мы входим и что же видим? Хорошенькую молодую женщину, стучащую зубами от страха. Преступники ушли через заднюю дверь, выходящую на пустырь. Вот и вся история, мой дорогой Борниш!

Приу делает глубокую затяжку, выпуская голубоватый дым, поднимающийся к потолку. Я спрашиваю его:

— А что говорит женщина?

— Ничего. Она отказалась отвечать, но в кармане ее пальто мы нашли удостоверение личности. Это супруга некоего Кайо.

— Как вы сказали?

— Кайо. Франсис Кайо, бежавший из тюрьмы Фресн. Мы быстро идентифицировали его. В конечном счете она признала, что компаньоном ее мужа был небезызвестный Эмиль Бюиссон.

Приу откидывается на спинку кресла, не догадываясь, какое значение имели для меня его слова. Итак, Франсис, разыскиваемый после нападения на ресторан «Арбуа», наконец-то опознан, и у него появилась фамилия. И все это благодаря ревнивому рогоносцу! Случай — это действительно бог полицейских.

Я прошу Приу, чтобы он привел свою пленницу. Мне хочется поговорить с человеком, который всего несколько часов назад находился в обществе Мсье Эмиля.

Сев на стул, предложенный ей Приу, она с любопытством смотрит на меня.

— Мадам, — говорю я мягким тоном, — вас, без сомнения, ждет обвинение в соучастии по очень серьезному делу. Ваш муж и Бюиссон стреляли в представителей порядка.

Жена Франсиса Кайо опускает голову.

— Я знаю, господин, — выдыхает она.

— Я понимаю всю сложность вашего положения, но, к сожалению, ваш муж связался с убийцей, которого мы должны обезвредить. Вы понимаете?

Она продолжает смотреть на носки своих туфель. Я продолжаю:

— В ваших интересах, мадам, а также в интересах вашего мужа помочь нам. Я уверен, что вы можете рассчитывать на милосердие правосудия при условии, что будете искренни. Прошу вас ответить мне только на один вопрос: где, по-вашему, они могут быть?

Женщина поднимает голову, и в ее взгляде я читаю искренность, смешанную с ужасом.

— Я не знаю, господин, я не знаю.

Она ждет следующего вопроса, глядя на меня чистыми, ясными глазами. Своей растерянностью она вызывает во мне сочувствие.

— Хорошо, мадам, — говорю я, — у меня больше нет к вам вопросов. Комиссар передаст вас в распоряжение судьи Корбея, больше ему ничего не остается. Однако прежде я хотел бы кое-что уточнить. Скажите, как они скрылись?

Она колеблется, раздираемая противоречивыми мыслями. С одной стороны, ей хочется сказать правду, но, с другой — она боится навредить мужу, направив полицию по его следу.

— На велосипеде, — решается она. — Они сели на велосипеды и уехали.

— Они вооружены?

— Да, они взяли с собой автоматы.

Я представляю себе этих «велосипедистов», которые энергично крутят педали на дорогах предместья, перекинув через руль автоматы.

Однако, несмотря на установленные заграждения, их не заметил ни один полицейский.

22.

Когда я звоню в кабинет Толстого, уже наступил вечер. Трубку снимает Полетта, его секретарша.

— Патрон на месте?

— Нет.

— Где он?

— Не знаю. Возможно, в «Двух ступенях».

Я вешаю трубку, прощаюсь с Приу и ухожу.

— Куда едем? — спрашивает меня Крокбуа.

— К Виктору.

По дороге я начинаю раскаиваться в своем решении. Я чувствую усталость, а если я еще выпью, боюсь, что меня это окончательно свалит с ног. Тем не менее я вхожу в кафе Виктора Марчетти, дав себе слово не задерживаться там, тем более что меня ждет Марлиза.

В большом зале полно народу: туристы, мошенники и коллеги из префектуры полиции. Все пьют, смеются, едят.

Опершись локтем о стол, Толстый играет в наперстки с Виктором и другим молодым корсиканцем, невысоким, сдержанным, с длинными черными волосами, зачесанными назад.

— Вы знакомы с Жанно? — спрашивает меня Толстый, тряхнув наперстки, зажатые в кулаке.

— Нет.

Жанно протягивает мне руку, и я пожимаю ее.

— Я кузен Виктора, — объясняет он низким приятным голосом, — меня зовут Жан Орсетти.

Я окидываю его быстрым взглядом.

— Вот как! А чем вы занимаетесь?

Вместо него отвечает Толстый:

— Жанно у нас сводник, не так ли? — шутливо спрашивает он, повернувшись к корсиканцу.

Виктор оставляет Жанно и Толстого продолжать партию, а сам наливает мне рюмку.

— Малыш — настоящий мужчина, — говорит он мне, кивая в сторону своего родственника. — Несколько лет назад он оказался в тюрьме в Риоме, вы знаете, такое случается… Один из охранников был тоже корсиканцем, и через некоторое время они подружились. Болтали о жизни, смеялись…

— Понятно…

— Так вот, однажды охранник говорит Жанно: «Если ты дашь мне честное мужское слово, что не будешь глупить, то время от времени я буду брать тебя с собой в веселый дом. Немного выпьешь, поразвлекасшься с бабой, а потом мы вернемся назад». Жанно дал ему слово, и корсиканец сдержал свое. Однажды вечером они вышли вместе, потом стали выходить довольно часто. У Жанно были деньги, и он мог себе это позволить. Но вот однажды в Риоме появляются двое мошенников, знающих Жанно. Они входят в бар и видят там сидящего Жанно, одного. Охранник в это время находился в соседнем зале, в бильярдной. Мошенники говорят Жанно: «Мы на тачке, давай, быстро уходим». И знаете, что им сказал малыш?

— Нет.

— Так вот, он сказал им «нет». Он просто отказался. «Я дал слово, и я сдержу его», — добавил он. Приятели назвали его дураком и ушли. Жанно — настоящий корсиканец, он никогда не предаст.

Между тем Толстый и Жанно закончили игру, и я делаю знак патрону, что мне нужно поговорить с ним. Я выхожу на улицу, и вскоре следом за мной выходит он. Я сообщаю ему о том, что Франсис идентифицирован.

— Хорошо, — говорит он, — продолжайте в том же духе.

Мы возвращаемся в кафе.

Виктор берет бутылку анисовой водки, наливает нам, себе и Жанно Орсетти.

— Надеюсь, дела идут хорошо, господин комиссар?

— Прекрасно, Виктор.

Мы с Жанно начинаем новую партию.

К нам, смеясь, подходят две молодые и недурные собой англичанки. Я отрываюсь от игры и демонстрирую им различные фокусы с картами. Они восторженно визжат. Вокруг меня образовывается небольшой круг, и я все больше увлекаюсь фокусами, в то время как Виктор продолжает подливать мне анисовку.

Жанно смотрит на часы и говорит:

— Черт, у меня кончились сигареты.

Я предлагаю ему свои, но он отказывается.

— От американских я кашляю, — объясняет он. — Сбегаю куплю пачку и быстро вернусь.

— Не задерживайся, — говорит ему Виктор. — Надо помочь Долорес.

* * *

Орсетти быстрым шагом сворачивает с улицы Жи-ле-Кер в проезд Ирондель, выходит на площадь Сен-Мишель и входит в табачный киоск. Купив сигареты, он выходит на улицу и осматривается по сторонам, открывая пачку и закуривая сигарету. Нет, за ним никто не увязался, хвоста не видно. Он быстро переходит площадь и на углу набережной Гранз-Огюстен входит в «Харчевню».

Не обращая внимания на вышедшего к нему навстречу метрдотеля, он живо поднимается на второй этаж, окидывает взглядом столики и, протискиваясь между ними, подходит к столику у окна, за которым сидит невысокий мужчина в темном костюме.

Орсетти садится напротив него.

— Привет, Эмиль.

— Привет, Жанно. Ты будешь ужинать?

— Некогда. У Виктора много народа, и он рассчитывает на мою помощь.

— Бокал шампанского?

— Охотно, Эмиль, но я очень спешу.

Бюиссон делает знак официанту. Тот обслуживает Орсетти и удаляется.

— Ты что-нибудь нашел? — нетерпеливо спрашивает Эмиль.

— Да. У меня есть на примете один итальяшка.

— У… — морщится Бюиссон. — Не люблю я их.

— Я тоже, но нужно признать, что мошенники они классные, а парень, о котором я говорю, очень крутой.

— Кто он?

— Дезире Полледри. Скоро год как он бежал с каторги, с острова Ре.

— Хорошо, — говорит Бюиссон, ставя на стол фужер, — приходи с ним завтра около полудня. Я представлю его Франсису.

— Договорились. А сейчас мне пора возвращаться к Виктору.

Орсетти встает и пожимает Бюиссону руку. В окно он видит импозантное здание префектуры полиции, расположенное напротив, на другом берегу Сены, на набережной Орфевр.

— Скажи, Эмиль, а у тебя отсюда прекрасный вид.

— Да, — соглашается Бюиссон, криво усмехаясь. — Легавым никогда в голову не придет, что я нахожусь в двухстах метрах от них.

— И все-таки это рискованно: тебя могут встретить случайно и опознать.

— Не волнуйся. Снимок, который у них имеется, десятилетней давности, а с тех пор никто не видел меня вблизи.

Орсетти уходит. Бюиссон заканчивает ужин, расплачивается и спокойно направляется во Дворец спорта.

Сидя в комфортабельном кресле напротив ринга и посасывая огромную сигару, он искоса поглядывает на префекта полиции, сидящего в нескольких метрах от него.

Мсье Эмиль не меняет своих привычек: всякий раз, когда он уходит от полиции, он угощает себя хорошим ужином, после чего отправляется на ринг.

23.

В течение следующих девяти месяцев я полностью оторвался от дела Бюиссона.

Эмиль за это время наверняка сколотил себе новую банду, так как его особые приметы повторяются в рапортах префектуры полиции после каждого очередного налета.

Но мне было не до него. В конце июня я арестовал семьдесят семь преступников, принадлежащих к банде Пьерро Чокнутого. Я получаю бесконечные поздравления, но, увы, я не получил никакого повышения: ни в звании, ни в окладе. В конце июля, на рассвете, я арестовываю наконец самого Пьерро на крыше здания по улице Шарло. В сентябре я арестовываю Луи Оторванное Ухо, правую руку Пьерро. В марте 1949 года я задерживаю четырех вооруженных преступников, совершивших ограбление квартиры друга директора Института Пастера в Париже. Мне снова пожимают руку и награждают улыбками, но это все.

Мне везет. Одна удача сменяется другой. Я становлюсь признанным профессионалом в глазах коллег. У меня появляются новые друзья и завистники.

Однако материальные награды от всех моих головокружительных успехов перепадают Толстому. Теперь он ласково называет меня «малыш Борниш», клянется моим именем, с жадностью читает мои рапорты и слушает меня, как оракула.

Марлиза называет меня полицейским Тарзаном. Мое имя наводит ужас на мошенников. Но денег по-прежнему нет.

На редкие премии я покупаю Марлизе модное пальто и электрический чайник. Она так восхищается мной, что согласна выйти за меня замуж и носить мое имя, которым пестрят газеты. Напрасно я пытаюсь ей внушить, что не заслуживаю с ее стороны ни такого восхищения, ни такой жертвы.

* * *

И неожиданно в мою жизнь снова входит Эмиль Бюиссон.

Однажды вечером полицейские агенты из комиссариата Вань, совершающие объезд в Исси-ле-Мулино, сталкиваются с автомобилем, едущим по левой стороне, как в Лондоне. Несмотря на свистки полицейских, в которых нарушители едва не врезались, они удваивают скорость и продолжают гонку, выписывая на дороге зигзаги. Полицейский автомобиль разворачивается, догоняет машину нарушителей и останавливает ее. Когда полицейские выскакивают из машины, на шоссе раздаются выстрелы. Раненые полицейские падают на мостовую. Через несколько секунд стрелявший преступник обезоружен, а после короткой схватки обезврежен шофер, гигант с седыми висками. Однако двум другим бандитам удается бежать и скрыться в темных узких переулках. В комиссариате оба арестованных подвергаются допросу с применением физической силы. Менее чем через десять минут их лица распухают и покрываются кровоподтеками.

В конечном счете полицейские узнают, что одного из задержанных зовут Франсис Кайо, а другого — Анри Болек.

Несмотря на бьющий в глаза прожектор и методичные удары по голове, Кайо упорно молчит.

Болек оказывается более покладистым. Благодаря ему полицейские с горечью узнают, что ускользнувшие из рук преступники — это Эмиль Бюиссон и Дезире Полледри.

Но ставить заграждения уже слишком поздно.

* * *

Мне поручили новое дело: на всей территории Франции свирепствует группа гангстеров, на счету которой уже восемьдесят семь ограблений кожевенных цехов заводов и торговых точек.

Министр внутренних дел был вызван в палату депутатов, где получил головомойку за бездеятельность полиции.

Толстый поручил мне положить конец деятельности злоумышленников:

— Вы получили подкрепление, Борниш, и наши дела пойдут теперь веселее.

Мое подкрепление зовут Лораном Пуаре. Это молодой инспектор, только что получивший назначение. Огромного роста малый, наделенный не только недюжинной физической силой, но и беспросветной глупостью.

Я убедился в этом во время допроса Альфреда Гемара, прозванного Фредо Ювелиром. Фредо упорно отрицал свое настоящее имя и делал это так искренне, что я немного растерялся. Он утверждал, что его зовут Альбером Ложье, на имя которого были выданы все его документы: удостоверение личности, паспорт, водительские и охотничьи права.

Я допрашивал его уже в течение шести часов. Время от времени меня сменял Идуан. Я играл роль доброго и мягкого полицейского, довольно шутоватого. Чтобы рассеять его внимание, я показывал ему фокусы с картами и монетами, пряча их в рукавах и сопровождая свои манипуляции смешными историями. Идуан играл роль свирепого полицейского: он стучал кулаком по столу, угрожал, кричал. И снова на смену ему приходил я и говорил сладким голосом:

— Ты не прав, Фредо. Не стоит отрицать. Мой коллега хотя и груб, но он неплохой парень. Однако если ты и дальше будешь продолжать запираться, то я за него не поручусь! Подумай, Фредо: ты скажешь мне правду, я запишу твои показания, ты подпишешь их, и я замолвлю за тебя словечко перед судебным следователем. Ты получишь наказание легкое, как перышко.

— Меня зовут Альбер Ложье, господин.

«Сволочь, — думаю я про себя, — последняя сволочь».

Фредо продолжал упираться, цепляясь за свое фальшивое имя с аристократическим достоинством, словно в нем была приставка «де». Его не поколебало даже присутствие Толстого, пришедшего прочитать ему мораль.

Неожиданно мне пришла в голову великолепная мысль.

Фредо сидел напротив меня. За его спиной стоял Идуан, а Пуаре оперся о косяк двери. Я медленно выдвинул ящик письменного стола и достал удостоверение личности, выданное на имя Альфреда Ложье. Я осторожно отклеил фотографию, время от времени поднимая глаза на наблюдавшего за мной Фреда. При этом я интригующе сказал ему:

— Я приготовил для тебя сюрприз, Фредо, великолепный сюрприз. Сейчас увидишь.

В конечном счете фото отклеилось, и я перевернул снимок обратной стороной. Я с силой хлопнул ладонью по столу и воскликнул:

— Так и есть! Сожалею, Фредо, но твои документы липовые, и у меня есть доказательство.

— Что вы хотите сказать? — спросил он испуганным голосом.

— Очень просто, старина. На обороте снимка стоит штамп фотографа и дата: «седьмое декабря сорок восьмого года», а удостоверение выдано девятнадцатого августа сорок восьмого года, то есть четыре месяца спустя. Объясни мне, как это произошло. Выходит, что ты не Ложье… Ты согласен со мной?

— Да, — выдохнул он.

И в этот момент Лоран Пуаре полностью проявил свои способности. Потрясенный моим интеллектом, он подошел к столу и, взяв в руки фото, долго вертел его, переворачивая, после чего изрек густым басом:

— А где ты увидел дату, Борниш? Здесь ничего нет.

Благодаря ему Фредо отказался подписывать протокол.

С тех пор я не доверяю своему «подкреплению».

Изо дня в день я продолжаю розыск похитителей кожевенных изделий. Я выслушиваю потерпевших и свидетелей, пишу протоколы, еду на места преступлений, а по вечерам, возвращаясь домой, перекрашиваю спальню, так как Марлизе хочется, чтобы она была розовой.

Однажды вечером я отправляюсь в «Бухту», где уже давно не был. За стойкой бара стоит Франсуа Маркантони в сногсшибательном костюме в клетку и разговаривает с молодой женщиной, сидящей на табурете.

Я взбираюсь на табурет в конце стойки. Франсуа с улыбкой подходит ко мне, но я чувствую, что он внутренне напряжен. Пока он наливает мне шампанского, я оглядываю зал и вижу за одним из столиков Жанно Орсетти в обществе человека гораздо старше его по возрасту, элегантно одетого. Я приветливо машу Жанно рукой, но он отвечает мне весьма сдержанно.

— Как дела, инспектор? — спрашивает меня Франсуа. — Не хотите сыграть партию в наперстки?

— Не сегодня, Франсуа, я зашел ненадолго. У меня мало времени.

Откровенно говоря, я очень устал. Я заслушал сегодня дюжину человек, причастных к делу по похищению изделий кожевенной промышленности. Я проводил обыски, устраивал очную ставку, и поэтому, когда Франсуа предлагает мне второй фужер, я отказываюсь и расплачиваюсь. Натягивая пальто, я случайно задеваю рукой стоящего спиною ко мне человека. Я оборачиваюсь и вижу перед собой побледневшего Орсетти. Мужчина, которого я задел, невысокий, черноволосый и черноглазый. Я улыбаюсь ему:

— Извините меня.

— Пожалуйста, ничего страшного.

Немного смущенный, я распахиваю перед ним дверь и пропускаю его вперед. Маленький человек выходит первым, следом за ним — Орсетти, которому я на ходу говорю:

— Похоже, что у тебя не все гладко, приятель. Тебе нездоровится?

— Это правда, — говорит он сдавленным голосом. — Зато вы прекрасно выглядите.

Направляясь к станции метро «Этуаль», я размышляю над тем, какие неприятности могли произойти у Франсуа и Жанно.

Только на углу Елисейских Полей и авеню Георга Пятого Орсетти и его другу удается остановить такси.

— Ну и перепугался же я, Эмиль, — с облегчением говорит Жанно своему спутнику.

— А я нисколько. Я был готов продырявить твоего приятеля в любую секунду.

ЧЕТВЕРТЫЙ РАУНД.

24.

Утром в пижаме, облокотившись на кухонный стол и помешивая ложечкой кофе, я любуюсь грудью Марлизы. Она наклонилась над раковиной и моет шею и подмышки.

Семь часов тридцать минут. По радио начинают передавать последние известия, но я все равно не могу оторваться от созерцания прекрасного зрелища: что может быть красивее женской груди, если она удалась, если у нее безукоризненные геометрические пропорции и нет лишнего веса. Но как бы я ни был поглощен созерцанием, до меня доносится голос диктора:

«Рене Жирье, специалист по побегам, лишний раз доказал охранникам свое мастерство. Сегодня в пять часов сорок пять минут утра он бежал из тюрьмы Пон-ле-Эвек, где отбывал наказание с двадцать седьмого января. Побег удался благодаря соучастию неизвестного, поджидавшего Жирье, сидя за рулем автомобиля. Несмотря на все усилия полиции, поиски преступников пока остаются безрезультатными».

На смену приятному голосу диктора с хорошо поставленной дикцией приходит другой, мужественный и вместе с тем задушевный голос Ива Монтана. В моей голове целый рой мыслей. По логике вещей Жирье должен разыскать Эмиля Бюиссона, своего старого товарища, чтобы сколотить с ним банду. Я думаю, что Мсье Эмиль будет очень рад этому подкреплению, так как ряды его банды заметно поредели. Я думаю, что Нюс, соучастие в преступлении которого так и не было доказано, вернулся к себе домой (в то время как Деккер был приговорен к двадцати годам каторжных работ). Я думаю также о том, что Идуану, мне и Пуаре придется установить наблюдение за домом Нюса в предместье Сен-Мартен и что отныне Толстый снова начнет проедать мне плешь.

Мои нежные мысли о женской груди тут же улетучились. Я подхожу к раковине и отстраняю Марлизу:

— Мне нужно быстро умыться, я очень спешу.

Марлиза говорит обиженным тоном:

— Это побег Жирье так повлиял на тебя?

Я ничего не отвечаю. Я уже давно понял одну вещь: с женщинами никогда не следует вступать в дискуссию, все равно вы им ничего не докажете, потому что они не умеют слушать.

Итак, я быстро умываюсь, бреюсь, допиваю холодный кофе, одеваюсь и несусь к мяснику, чтобы сделать обычный заказ. В «Паризьен либере», самой ранней утренней газете, о побеге ничего не говорится. Я спускаюсь к площади Клиши, где, как обычно, сажусь в переполненный автобус.

Идет дождь. Поскольку в спешке я выбежал из дома, не захватив плащ, я прихожу на работу, промокнув до нитки. Гнусный день, ничего не скажешь. Вдобавок ко всему оба лифта сломались, и мне приходится подниматься пешком по лестнице на шестой этаж. На этаже я сталкиваюсь с Толстым, направляющимся к директору с досье под мышкой.

— А, Борниш! — говорит он в качестве приветствия. — Надеюсь, вы знаете, что вам нужно делать? Идуан и Пуаре уже на месте.

Да, я знаю, что делать. Прежде всего я должен позвонить в тюрьму Пон-ле-Эвек и навести справки. В кабинете я застаю переодевающегося Идуана и жующего сандвич Пуаре.

Увы, в тюрьму дозвониться невозможно: линия постоянно занята. Я звоню в жандармерию. Бригадир рассказывает мне о том, что в тюрьме Жирье постоянно демонстрировал благодушие и полное понимание. Благодаря своей уступчивости и услужливости он вскоре получил место парикмахера и с усердием стриг и брил заключенных и охранников. Эта работа позволила ему беспрепятственно перемещаться по зданию тюрьмы и составить ее план. Но, кроме того — и это самое главное, — ему удалось снять отпечатки замочных скважин на кусок мыла, который он постоянно носил с собой.

— Я хотел бы поговорить с начальником тюрьмы.

Заключенный молча закрывает дверь, разворачивается и, волоча ноги, направляется к канцелярии. Я следую за ним, еще не оправившись от того, что меня встретил заключенный, а не охранник. Я вхожу в канцелярию и буквально столбенею: за столом в небрежной позе сидит другой заключенный.

— Господин?

Я оглядываюсь по сторонам и вижу еще троих заключенных, склонившихся над столами. И ни одного охранника! Я спрашиваю:

— Шеф здесь или вы посадили его в камеру?

Сидящий за столом Мастодонт невозмутимо смотрит на меня маленькими серыми глазками.

— Вы по какому вопросу?

— Полиция, — говорю я с раздражением.

— А! Шеф в кафе напротив. Может быть, я смогу его заменить?

— Я хотел бы поговорить с шефом.

Первый заключенный снова открывает мне ворота тюрьмы и молча указывает рукой на кафе «Чаша», расположенное напротив тюрьмы.

В кафе их шестеро, все столпились у стойки бара: пятеро охранников и старший надзиратель, на фуражке которого две серебряные нашивки. Я подхожу к группе.

— Инспектор Борниш, из Национальной безопасности, — представляюсь я. — Хочу, кстати, задать вам один вопрос: кто охраняет тюрьму в данный момент?

Старший надзиратель заговорщицки подмигивает мне и хлопает меня по животу.

— Очень рад знакомству, инспектор, — говорит он густым басом. — Вы пришли по поводу Жирье? (Он приподнимает фуражку и чешет свой череп.) Да, провел он нас, ничего не скажешь, обвел вокруг пальца. Зато остальные — настоящие охранники, правда, ребята?

Пятеро охранников одновременно кивают головами.

— Вы знаете, — продолжает начальник тюрьмы, — в остальных мы полностью уверены. Никто больше не сбежит. Лучше выпейте с нами сидру, инспектор.

Я выпиваю протянутый мне стакан, и мой желудок тотчас же начинает возмущаться. Пора прекращать пьянство.

— Послушайте, — говорю я, — мне некогда. Мне необходимо получить некоторые сведения и быстро найти Жирье, пока он не укрылся в недосягаемом месте. Что вам известно?

Начальник тюрьмы ставит стакан на стойку бара:

— Лично мне ничего. Охранникам, насколько я могу судить, тоже ничего.

— Хорошо, — говорю я, — а кто мог бы пролить свет на это дело?

Шеф задумывается на несколько секунд:

— Думаю, что Жорж Кюде что-то может знать, письмоводитель. Идемте к нему.

Мы пересекаем площадь, входим в здание тюрьмы и проходим в канцелярию. Мастодонт за письменным столом при нашем появлении встает и раболепно смотрит на главного надзирателя.

— Это Кюде, прозванный Рыжим, мое доверенное лицо, — представляет шеф. — Он был раньше библиотекарем, а теперь заменяет меня в мое отсутствие, так, Жорж?

Рыжий угодливо кивает. В течение двадцати минут я допрашиваю его, но мне не удается вытянуть из него даже ничтожной информации. Он ничего не знает и на все вопросы хныча отвечает:

— Я не дружил с Жирье, господин. Мы друг друга недолюбливали. Клянусь, господин, я ничего не знаю, клянусь жизнью моей матери.

Шеф тянет меня за рукав в угол комнаты. Он прикладывает рот к моему уху и шепчет:

— Ему можно верить, инспектор. Если он клянется жизнью своей матери, значит, он говорит правду.

От этой опереточной тюрьмы у меня голова идет кругом. Между одурманенными алкоголем охранниками и тихими заключенными существует такое согласие, что мне становится ясно, что я вряд ли что-нибудь вытяну из этой мафии. Я решаю наведаться в жандармерию города.

Открывая мне дверь, охранник-заключенный едва слышно шепчет:

— Рыжий над вами просто смеется. Он был лучшим другом Жирье и даже позволял ему звонить в Париж. Проверьте телефонные разговоры, и вы увидите.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что Рыжий постоянно заставляет меня чистить уборную.

Я не люблю, когда меня принимают за простофилю. Я снова возвращаюсь в канцелярию и под вопросительным взглядом шефа, оторвавшего от газеты голову, подхожу к столу Кюде.

— Покажи-ка мне телефонные квитанции, — говорю я безапелляционным тоном. — У вас здесь нет автоматической связи, поэтому все разговоры с Парижем регистрируются. Давай, быстро!

Кюде бледнеет. Он с ненавистью смотрит на «швейцара» и исполняет мой приказ. Он достает из картотеки картонный ящик, в котором свалены в кучу около сотни квитанций. Я беру ящик и вытряхиваю его содержимое на стол. В течение двадцати минут я сортирую квитанции. Чаще всего повторяется номер Министерства юстиции и два других парижских номера: Ришелье, 93… и Монмартр, 48… две последние цифры обоих номеров стерты.

Я обращаюсь к Кюде резким тоном:

— Что это значит? Почему последние цифры стерты?

Кюде отвечает сдавленным голосом:

— Не знаю… э…

Я вижу, что он лжет. Вопреки своим привычкам, я поднимаюсь со стула, хватаю его за шиворот и начинаю трясти. Главный надзиратель тоже встает со стула и испуганным голосом начинает увещевать меня:

— Успокойтесь, инспектор, не трясите его, он славный парень…

Я взрываюсь:

— Славный парень, который принимает меня за дурака! Если он не скажет все, что знает, он останется без зубов.

Начальник тюрьмы ласково говорит Кюде:

— Не дури, Рыжий, скажи инспектору всю правду. Скажи, кто стер цифры? Скажи ему все, и он отпустит тебя, в противном случае тебя переведут в другую тюрьму и ты больше не сможешь встречаться с женой. Ты ведь знаешь, что в другой тюрьме тебе никто не позволит принимать ее в камере. Давай, Жорж, не упрямься.

Кюде сглатывает слюну и говорит:

— Это Жирье приказал мне стереть цифры. Он звонил жене в отель.

— В какой отель?

— «Шанталь» на улице Ларошфуко. Однажды во время разговора она передала трубку его приятелю, Пуассонье. Я думаю, это он за ним приехал. Но только не говорите, что это я вам сказал…

— Дальше?

— Больше я ничего не знаю, правда.

Я выхожу из тюрьмы Пон-ле-Эвек в очень возбужденном состоянии. Рене Жирье уже наверняка находится в обществе Эмиля Бюиссона, за которым охотятся все полицейские службы Франции. Следовательно, идя по следу Жирье, я имею все шансы выйти на Мсье Эмиля.

25.

Управляющая отелем «Шанталь» без труда признает, что в течение 1948 года Жирье и его жена неоднократно останавливались в отеле. Она вспоминает также, что в декабре в отеле останавливались два друга Жирье, оба невысокие и коренастые. Она протягивает мне регистрационный журнал, и я читаю имена: Ив Морис, торговец рыбой, и Марк Жиральди, офицер в отставке.

— Почему здесь не указаны ни их адреса, ни номера удостоверений личности? — строго спрашиваю я.

— Вы знаете, господин инспектор, ночной дежурный не все записывал, сколько я ни напоминала ему об этом. Бедняга умер два месяца назад.

Она лжет с восхитительным апломбом.

* * *

— Твой торговец рыбой, Борниш, — говорит мне на следующее утро Пуаре, которого я отправлял в архив префектуры полиции, — очень странный коммерсант.

— То есть?

— Главный доход он получает не от торговли рыбой, а от торговли крадеными товарами. И ты знаешь, с кем он их крадет?

— Нет.

— С Жаком из Ниццы, Деде Итальянцем и… Эмилем Бюиссоном. Все сведения взяты из архива префектуры полиции.

— Что?

— Да, на их след вышла уголовная бригада. Четвертого марта в Булони совершено нападение на двух владельцев ювелирных лавок: Боде и Гено. Точно не установлено, кто стрелял, но результат налицо: двое раненых и миллион чистого дохода!

— Как ты узнал об этом?

— Очень просто. У меня есть приятель Тюйа в уголовной бригаде, который живет в отеле моей матери, на Монмартре. Я был у него в гостях, и он рассказал мне об этом. Видишь, не такой уж я дурак, как ты думаешь!

Простодушие Пуаре забавляет меня.

— На этот раз ты действительно превзошел себя, не иначе как выпил чего-нибудь. Но пока ты был там, ты мог идентифицировать Итальянца и Жака из Ниццы. Тебе не пришло это в голову?

— Представь себе, что пришло.

Пуаре достает из кармана разные предметы, и в том числе два антропометрических снимка.

— Смотри, Жак из Ниццы — это Жак Верандо, а Итальянец — это Дезире Полледри. Я взял их из досье префектуры полиции, я сделаю с них копии и верну их на место.

— Пуаре, — говорю я торжественным тоном, вставая со стула, — я угощаю тебя шампанским. Благодаря тебе мы знаем новых друзей Бюиссона. Браво! Молодец! А кто такой Жиральди, друг Жирье?

— Один корсиканец из Сартены. Крутой тип. Приговорен заочно к двадцати годам строгого режима. Я принесу тебе его досье, почитаешь.

Немного позднее я докладываю Толстому о том, как продвигается следствие. Он ликует:

— Борниш, сейчас или никогда. Вы понимаете, что от вашего успеха зависит, будете ли вы старшим инспектором или нет. Покажите наконец, на что вы способны. В сентябре сорок седьмого года префектура полиции взяла у нас из-под носа Жирье, возьмем реванш в сорок девятом! Впрочем, теперь это наша добыча, так как он бежал из провинциальной тюрьмы. Вы слышите, Борниш: мне нужен Жирье!

Я разочаровываю Толстого. Несмотря на сеть информаторов, несмотря на ночные вылазки в бары и кабаре на площади Пигаль, несмотря на угрозы Марлизы вернуться к матери, потому что я почти не уделяю ей внимания, несмотря на назидания Толстого, Жирье и его приятели остаются неуловимыми.

Первый луч надежды сверкнул мне, когда я узнал адрес Маринетты Жирье, на Монмартре. Но она ведет обычный образ жизни, спокойный и размеренный, таща за собой повсюду, куда бы она ни шла, целую эскадру полицейских из уголовной и летучей бригад.

* * *

Одним прекрасным майским утром в кабинет вбегает возбужденный и запыхавшийся Пуаре и сообщает мне:

— У меня сенсационная новость, Борниш. Похоже, что Бюиссон скрывается у одного из своих приятелей в Плесси-Робинсоне. ПП[9] пытается локализовать его.

— Ты получил сведения от Тюйа?

— Да, ты ведь знаешь, что он мне обо всем рассказывает. Надо что-то делать, Борниш.

— Он тебе все рассказывает, говоришь? А ты никогда не задумывался почему?

Пуаре моргает глазами.

— Это шантаж, Борниш! Но я умею маневрировать: либо он мне выкладывает все, что знает, либо я его выкидываю из отеля моей матери. Ты понимаешь, она ему сбавила цену и даже разрешает приводить шлюх. Хорошо, пойду разберусь с ним.

Пуаре исчезает в коридоре, а мне остается лишь молить Бога, чтобы он не дал моим коллегам из ПП обойти меня.

Моя мольба была услышана, но за это мне пришлось заплатить жизнью человека.

26.

Вечером 31 мая 1949 года один досадный случай приводит Эмиля Бюиссона в ярость. Его окружение хранит молчание: Жанно Орсетти, Адриан Шарме, специалист по угону автомобилей, и Дезире Полледри, виновник происшествия. Все знают, во что может вылиться ярость Бюиссона.

После удачного нападения в Сент-Уане, во время которого один человек был убит, и после ограбления ювелиров в Булони Эмиль Бюиссон разработал план налета в Кламаре: речь шла о нападении на начальника строительства, перевозившего в сумке двадцать миллионов франков.

В назначенный день банда затаилась неподалеку от конторы предприятия. За рулем угнанного Адрианом Шарме автомобиля сидел Морис Ив, друг Жирье. Ожидание затянулось на целый час, но оказалось напрасным: перевозчик денег не появился. Разочарованный и раздраженный, Эмиль отдает приказ об отходе и возвращается на виллу Шарме в Плесси-Робинсоне, где он нашел убежище. Морис Ив, торговец рыбой, и Деде Полледри, Итальянец, решили избавиться от краденого автомобиля.

За рулем сидел Морис. Сидевший на заднем сиденье Полледри попытался вынуть обойму из автомата. Вероятно, он не умел с ним обращаться, так как раздался выстрел. По трагической случайности пуля попала в голову Мориса, расколовшуюся, как арбуз. Ветровое стекло в ту же секунду было забрызгано кровью, мозговой тканью и кусочками костей. Оглушенному выстрелом Полледри чудом удалось остановить машину и выскочить из нее. На его счастье, Шарме, которому было поручено привезти назад сообщников, находился в двадцати метрах от него.

Полледри, без кровинки в лице, опустился на сиденье рядом с ним.

— Жми! — приказал он.

Не задавая вопросов, Шарме нервно тронулся с места. По дороге Итальянец дрожащим голосом рассказал ему о том, что случилось, и о смерти Пуассонье.

— Мне страшно, Адриан, — стонал Полледри. — Господи, до чего же мне страшно! Я боюсь, что Эмиль не поверит в то, что это был несчастный случай. Он еще подумает, что… О Боже!

Не спуская глаз с дороги, Шарме говорит:

— Да, скорее всего. Ничего более глупого я в своей жизни не видел!

* * *

Совершенно естественно, что Бюиссон приходит в неописуемую ярость, когда вспотевший и дрожащий Полледри, опустив голову, рассказывает ему, каким глупым образом он убил Мориса Ива. В какой-то момент, опасаясь худшего, Итальянец пытается найти себе оправдание.

— Он затормозил так неожиданно и как раз в тот момент, когда мой палец лежал на спусковом крючке.

Бюиссон пристально смотрит на него, и от этого взгляда по спине Полледри проходит волна ледяного холода.

— Адриан, — говорит Бюиссон, не спуская глаз с Итальянца, — он говорит правду? Пуассонье действительно притормозил?

Шарме, не колеблясь, отвечает:

— Не знаю, Эмиль. Я не видел.

— Подумай, Адриан. Дело очень серьезное.

— Не знаю, Эмиль.

«Дерьмо! — думает Бюиссон. — Гнусный лгун!».

И несмотря на то что Полледри на голову выше Бюиссона, тот без труда хватает его за горло, заставляя отступить к стене. Он истерично и с бешеной силой начинает бить его головой о стену. Полледри обмякает и соскальзывает на пол. Успокоившись, Бюиссон поворачивается к Шарме:

— Где это произошло?

— В Плесси, на бульваре де ла Тур.

— Это далеко?

— Нет, меньше километра.

Бюиссон размышляет, бросая время от времени свирепые взгляды в сторону Полледри, не осмеливающегося шелохнуться. Бюиссон медленно достает бумажник, вынимает из него несколько банкнотов и бросает их на стол:

— Держи, Адриан, это тебе.

— Что это значит, Эмиль?

— Это означает, что надо уходить. Через час весь квартал будет оцеплен полицией. Обнаружив труп Пуассонье и расспросив твоих соседей, они быстро доберутся до нас.

— Не думаю. Ты преувеличиваешь, Эмиль. Ты видишь полицейских повсюду, — говорит Шарме.

— Я должен быть начеку. Полицейские всегда появляются тогда, когда их меньше всего ждешь.

— Но, Эмиль, подумай сам, как они могут выйти на меня — ведь у меня даже не было судимости, и у них в картотеке нет моей карточки.

Бюиссон пожимает плечами и приказывает:

— Приготовь мой чемодан, Адриан, я ухожу.

Бюиссон поворачивается к потрясенному всем происходящим Жанно Орсетти.

— Уходим, Жанно, — говорит он, пытаясь улыбаться. — У тебя найдется для меня местечко?

— Да, — выдыхает Орсетти. — Можно потесниться.

— А что будет со мной? — жалобным тоном спрашивает Итальянец, все еще сидя на полу и опираясь спиной о стену. Его красивое лицо искажено страхом. Он сознает, что за последние несколько дней уже дважды вызвал недоверие и гнев убийцы, словно играя с огнем и искушая смерть.

Бюиссон не простил ему того, что Полледри в ночь с 8 на 9 мая участвовал с другими сообщниками в похищении в Пюто ста двенадцати миллионов марокканских банкнотов. Узнав об этом, Бюиссон сказал ему:

— Значит, ты подрабатываешь на стороне, Итальянец?

Тон был резкий и ядовитый. Полледри от всей души пожалел, что не предложил Бюиссону принять участие в этом сногсшибательном ограблении.

А теперь на его совести еще и смерть Мориса. С трудом проглотив слюну, Полледри думает о том, что Рюссак поплатился и за меньшую вину.

— Что будет со мной, Эмиль? — жалобно повторяет Итальянец.

Бюиссон задумчиво смотрит на него. Его взгляд лишен всякого выражения. Он думает о том, какую уготовит судьбу этому сидящему на полу человеку, потерявшему его доверие.

— Кажется, у тебя есть жена?

— Да, — отвечает Полледри, — Анриетта Сеген. В Альби у нее есть магазин трикотажных изделий.

— Ты поедешь к ней. Когда все утрясется, я вызову тебя, если понадобишься.

— Хорошо, — раболепно соглашается Полледри, щеки которого розовеют, а сердце вновь радостно стучит в груди.

— Уедешь сегодня вечером. Жанно проводит тебя на вокзал. Возможно, я тоже: я не доверяю тебе.

— Но это не… — начинает Полледри, снова побледнев.

— Что «не»?

— Не последняя прогулка? Скажи, Эмиль?

— Ты сядешь в поезд, Итальянец.

Полледри уехал из Парижа, а Эмиль поселился в однокомнатной квартире Жанно, неподалеку от сквера Рапп.

Когда на следующий день уголовная бригада врывается на виллу Шарме в Плесси-Робинсоне, в доме находится только он с женой.

После допроса на набережной Орфевр супружеская пара во всем признается. Шарме отвечает на все вопросы, кроме одного: где скрывается Бюиссон? Он действительно этого не знает.

27.

Иногда мне кажется, что в кабинете № 523 происходят странные вещи. Например, сегодня утром, 23 мая, Идуан показывает мне кальсоны в цветочек, которые он выторговал за полцены на американском черном рынке. Что же касается Пуаре, то он боксирует с невидимым противником, приговаривая:

— Не думай, что я такой дурак, каким кажусь! Вот увидишь, я их всех поймаю один!

Да, зрелище угнетающее, но я не делаю никаких замечаний. Я размышляю о рапорте ПП, который Толстый дал мне прочитать, и отмечаю, что если уголовной бригаде как-то удалось напасть на след Бюиссона, то Жирье в буквальном смысле улетучился.

У меня остается последняя надежда: идентифицировать абонента номера, который я получил от Жоржа Кюде: Ришелье, 93… После наведения необходимых справок мне удается установить имя и адрес абонента. Речь идет о баре «Фаворит», расположенном неподалеку от Опера-Комик[10], шикарном месте, владельцем которого по случайному совпадению оказывается корсиканец Мишель Варани.

* * *

Вечером, вернувшись домой, я говорю Марлизе:

— Приведи себя в порядок. Мы выходим в свет.

— О! Дорогой, как это мило с твоей стороны! — восклицает она. — Мы уже целую вечность не были в кино.

Немного смутившись, я целую ее и объясняю цель нашего выхода:

— Послушай, Марлиза, только, пожалуйста, не нервничай, но речь идет не о кино. У меня другой план.

— Какой именно? — недоверчиво спрашивает она.

— Видишь ли… мне нужно вести наблюдение в одном баре, и если я пойду туда один, то меня быстро вычислят, в то время как если мы пойдем туда вместе, как влюбленные, то…

Марлиза криво усмехается.

— Все понятно. Если бы ты знал, до чего мне надоела твоя работа, — вздыхает она, — и твой Бюиссон, и твой Толстый — все! Мы никуда не ходим, никогда не принимаем гостей. Я гожусь только в твои помощники.

Я пытаюсь убедить ее:

— Прошу тебя, Марлиза, окажи мне эту услугу, это очень важно. В последний раз.

Час спустя мы сидим в затемненном углу бара «Фаворит» и, изображая влюбленную парочку, потягиваем коктейль. Прильнув к Марлизе, я окидываю взглядом зал, но не замечаю ничего подозрительного.

Мы выходим с ней пять вечеров подряд, но все напрасно. Хозяин заведения, крупный седеющий мужчина, уже смотрит на нас как на завсегдатаев и улыбается Марлизе.

Я начинаю сомневаться в том, что Жирье действительно звонил сюда из тюрьмы Пон-ле-Эвек.

Пара не задерживается в баре более десяти минут. Мужчина о чем-то переговаривается с хозяином, и молодые люди уходят. Я с трудом сдерживаю желание отправиться следом за ними. Угадав мои мысли, Марлиза приходит мне на помощь.

— Я схожу за сигаретами, — громко говорит она.

Одарив ангельской улыбкой Мишеля Варани, она исчезает. Я с нетерпением жду ее возвращения. Несколько минут спустя Марлиза снова садится за столик.

— Номерной знак 2409 РН2, — шепчет она, протягивая мне пачку «Филип Моррис».

Я нежно притягиваю ее к себе. Как я ей благодарен! Выпив еще по коктейлю, мы встаем и направляемся к выходу.

В Париже сегодня теплый, мягкий вечер, и Мишель Варани стоит в открытых дверях, провожая взглядом редких женщин, проходящих по улице Мариво. Марлиза опирается на мою руку, смотрит на меня влюбленными глазами и глупо хихикает.

Мишель Варани заговорщицки подмигивает мне.

— До завтра, — говорю я, проходя мимо него.

— До завтра, — отвечает он густым басом.

* * *

Как только мы вышли на улицу, я задаю Марлизе мучающий меня вопрос:

— Ну?

— Все очень просто. Перед Опера-Комик их ждала машина «БМВ». За руль сел парень, ты сможешь установить его личность по номеру. Должна тебе признаться, что мне осточертело сидение в «Фаворите».

На следующее утро служба автоинспекции сообщает мне имя владельца «БМВ»: Матье Робийяр, портной, и адрес: улица Нотр-Дам-де-Лоретт, 26, 9-й округ Парижа. Кроме того, я узнаю, что Матье Робийяр, прозванный Нантийцем[11], был арестован несколько лет назад летучей бригадой вместе с Жирье. След мне кажется интересным.

Но когда я прихожу по полученному адресу, я узнаю, что Нантиец никогда там не жил и никому там не известен.

28.

8 июня загорелый и элегантный, в бежевом габардиновом костюме Полледри возвращается из Альби в Париж. Его страх исчез. Несколько дней, проведенных в обществе Анриетты, окончательно вылечили его. Накануне ему позвонил Эмиль:

— Как дела, старина? Отдыхаешь?

Приветливый тон Бюиссона окончательно успокоил Полледри, и он даже осмелился пошутить:

— Только с француженкой можно забыть о всех неприятностях.

— Хорошо, — сказал Бюиссон, — только не растрачивай в алькове всю свою энергию. Она еще пригодится. Есть интересное дело. Возвращайся.

— Когда? — спросил Полледри счастливым, но несколько недоверчивым тоном.

— Послезавтра я приглашаю тебя и Жанно на ужин в «Брестскую таверну»[12]. Восемь часов тебя устраивает? Ты знаешь, где это?

— Да, знаю. Я буду в восемь. Чао.

Полледри прибывает на вокзал Аустерлиц в семь часов. Погода была великолепной, и на улицах было много загорелых девушек в летних платьях. Радуясь жизни, Итальянец решает отправиться на свидание пешком, но затем передумывает: в такую жару он быстро вспотеет и натрет себе ноги в новых туфлях. Он находит телефонную будку и звонит своей приятельнице, работающей на тротуаре возле Ла-Мадлен**, и предлагает ей закончить вечер вместе. Он зайдет за ней около полуночи. После этого Полледри останавливает такси и называет шоферу адрес ресторана, где его ждет Мсье Эмиль.

Он входит в зал на четверть часа раньше, но Бюиссон и Орсетти уже сидят там, за стойкой бара. Заметив его, мужчины спускаются с табуретов и идут к нему навстречу. Орсетти искренне рад возвращению друга и бывшего сокамерника. Он обнимает его и хлопает ладонью по спине с чисто корсиканским радушием, затем ему энергично пожимает руку улыбающийся Бюиссон.

— Рад видеть тебя, Итальянец, — говорит он, — ты в полном порядке.

Полледри готов прослезиться от счастья. До чего же он рад встрече с друзьями! Его тревога улетучилась, и сердце эткрыто для дружбы.

— Как Анриетта? — спрашивает Бюиссон, увлекая его к стойке бара.

— Прекрасно, не считая того, что ее очень расстроил мой внезапный отъезд, но что поделаешь? Работа есть работа. А ты как, Эмиль? Как у тебя на любовном фронте?

— О, у меня сейчас очень милая подружка из Бретани, — отвечает Бюиссон, который обычно бывает очень сдержан в отношении своей интимной жизни. — Я тебе ее как-нибудь представлю.

— Двадцатилетняя красотка, принесшая свою молодость в жертву старику, — шутит Орсетти.

Мужчины весело смеются, осушают фужеры с шампанским, заказывают следующие и непринужденно беседуют.

* * *

Перебравшись в укромный угол зала и заказав ужин, Бюиссон переходит к делу.

— У меня есть один план, — говорит он, — если он удастся, то можно будет спокойно отойти от дел и жить беззаботно до конца дней.

Он умолкает, так как к столу подходит официантка и подает курицу с рисом. Когда она удаляется, он продолжает:

— Нам потребуются люди, но пусть вас это не смущает: в накладе никто не останется. Я связался с Жирье и Жаком Верандо.

— Черт! — восклицает Полледри. — Речь идет о Банке Франции?

— Почти, — улыбаясь отвечает Эмиль. — Речь идет о Лионском кредитном банке, а точнее — о бронированном фургоне, в котором перевозится большая сумма денег. Жирье познакомился в кафе, неподалеку от банка, с двумя инкассаторами, расхваливавшими патрону систему безопасности нового фургона. Жирье сказал, что не верит им, и тогда они пригласили его к себе, чтобы продемонстрировать работу системы на месте. Пока нам не хватает еще нескольких деталей, но как только все будет уточнено, сразу переходим к действию. Я думаю, что это будет не позднее чем послезавтра.

— А полиция? — спрашивает Полледри.

— Можно не волноваться, — заверяет его Орсетти. — Вчера вечером я был в «Двух ступенях» и видел их там в полном сборе. Уверяю вас, что префектура полиции и Национальная безопасность потеряли оба следа: и Бюиссона, и Жирье.

Подошла официантка, и пока она убирала тарелки, мужчины молчали.

— Остается решить еще один вопрос, — говорит Бюиссон, заказав следующее блюдо. — Ты должен что-нибудь сделать для жены Пуассонье, как только получишь свою долю.

— Все что угодно, Эмиль! — поспешно заверяет Полледри, у которого при упоминании имени друга все внутри сжимается.

— Хорошо, Итальянец, — говорит Бюиссон, довольный произведенным эффектом. — Хорошо, ты возместишь этой несчастной женщине ущерб за свою… неловкость.

— Разумеется, Эмиль, разумеется. За глупость надо расплачиваться.

— Хорошо. У тебя есть немного денег при себе?

Полледри молча сует руку в карман пиджака, достает бумажник и вынимает из него банкноты.

— Сколько? — спрашивает Бюиссон.

— Почти двести тысяч.

— Хорошо, дай мне сто девяносто, я передам их завтра вдове. Оставь себе на вечер десять тысяч.

— Спасибо, Эмиль, — вздыхает Полледри, — но если понадобится еще, скажи мне.

Бюиссон отрицательно мотает головой:

— Нет, этого хватит, сумма вполне значительная. Глупость стоит дорого.

Они переходят к сыру. Осушив две бутылки бордо, они разомлели. Неожиданно Полледри спрашивает:

— А сколько мы можем заработать?

— Около тридцати миллионов каждый, причем в старых купюрах, одним словом, все преимущества. Правда, надо будет выделить долю Матье Нантийцу, но это немного.

— Тридцать миллионов! — мечтательно повторяет Полледри.

— Что ты с ними сделаешь? — спрашивает Орсетти.

— Не знаю, — говорит Полледри. — Может быть, мы с Анриеттой купим ферму, где-нибудь далеко… Стану крестьянином…

— И заведешь детей? — спрашивает Бюиссон.

— Нет, детей не надо. С ними слишком много хлопот.

* * *

Оплатив счет, Эмиль присоединяется на улице к друзьям.

— Куда идем? — спрашивает Орсетти, которому хочется продолжать кутить.

Бюиссон равнодушно пожимает плечами и смотрит на часы:

— Почти десять. Пройдемся немного пешком, а потом, если хотите, зайдем в бар на Елисейских Полях.

— У меня в полночь свидание, — предупреждает Полледри, — она работает на тротуаре, возле Ла-Мадлен.

— Стоящая?

— Еще бы! Профессионалка высшего класса.

— Но ты ведь можешь выпить с нами рюмочку? — спрашивает Орсетти, немного завидуя успехам приятеля.

— Хорошо, но я зайду только на пять минут.

Трое мужчин пересекают улицу Сен-Доминик и доходят до угла проезда Ландрье, в который сворачивает Бюиссон.

— Куда мы идем, Эмиль? — спрашивает удивленный Орсетти.

— На другом конце, на улице Юниверсите, один мой приятель содержит пикантное кабаре…

— Странно. В таком изысканном квартале?

— А почему бы и нет? Буржуа тоже люди: они пьют, танцуют, любят… Поскольку у Полледри мало времени, заглянем для начала туда, а затем продолжим без него…

Бюиссон спокойно ныряет в проезд; друзья следуют за ним.

* * *

Пройдя сто метров, они слышат позади автомобильный гудок, требующий освободить проезд. Орсетти поднимается на тротуар с правой стороны, Бюиссон хватает рукой Полледри и увлекает его на узкий тротуар слева. Машина уже почти поравнялась с ними.

Внезапно Бюиссон с чудовищной силой толкает Полледри вперед, и через секунду в его руке блестит кольт. Раздается выстрел. Тело Полледри тяжело оседает на тротуар. Стоя перед своей жертвой с вытянутой рукой, Бюиссон делает еще пять выстрелов. В обойме остается последняя пуля. Бюиссон не спеша наклоняется над трупом, переворачивает его на спину, нащупывает окровавленный рот, открывает его, вытягивает наружу язык Итальянца и снова стреляет.

— Мразь, — цедит Бюиссон сквозь зубы. — Больше ты не сможешь уже проворачивать дела на стороне без меня.

Он с яростью смотрит на кусок языка, прилипший к его пальцам, взмахивает рукой и стряхивает его на середину улицы. После этого он прячет оружие за пояс и садится в машину Жака Верандо, которая тотчас же отъезжает.

29.

На следующий день, читая «Фигаро», Бюиссон с ужасом узнает, что Полледри с шестью пулями в теле был еще жив, когда дежурная полицейская машина перевезла его в госпиталь Бусико. Итальянцу оставалось жить еще два часа, показавшихся ему вечностью из-за неимоверных страданий. Перед смертью он открыл глаза и увидел перед собою лица двух полицейских, просивших его назвать имя убийцы. Но Полледри не мог говорить: его язык остался в проезде Ландрье.

На опознание его трупа у меня уходит не больше пяти минут. Протокол поручено вести Муссе, секретарю уголовной бригады. Он еще более тщеславен, чем я, и обожает видеть свое имя напечатанным в газетах. Я решаю воспользоваться его слабостью к дешевой популярности и звоню ему по телефону:

— Алло? Офицер полиции Муссе?

— Да.

— Это Робиш, репортер из «Вест-Франс».

— Очень приятно. Как ваши дела?

— Спасибо, прекрасно. Я звоню вам из Ренна. Я хотел бы уточнить кое-какие детали, относящиеся к сведению счетов в проезде Ландрье.

— Да, пожалуйста. Надеюсь, вы не забудете упомянуть обо мне…

— Разумеется.

— Очередной жертвой стал некий Полледри, Дезире Полледри, итальянец, бежавший с каторги, с острова Ре и разыскиваемый полицией за участие в вооруженном ограблении. Документы, обнаруженные при нем, оказались фальшивыми, выданными на имя Люсьена Сульти. Однако я моментально опознал его по отпечаткам пальцев.

Он выдерживает короткую паузу в ожидании моих поздравлений, и я не разочаровываю его:

— Браво! А кто его убил?

— Этого пока мы еще не знаем. Мой коллега инспектор Куршан только начал расследование. Очевидно, что речь идет о сведении счетов между бандитами, а значит, скорого результата ждать не приходится. Однако скажу между нами, что к этому вполне может быть причастен небезызвестный Эмиль Бюиссон. Надеюсь, вы помните об убийстве в автомобиле Мориса Ива? Я тогда долго допрашивал Шарме, и он сказал мне, что в тот день Бюиссон чуть не убил Полледри. Это все, что я могу вам сказать сегодня, но прошу ничего не писать о Бюиссоне, чтобы информацией не воспользовались наши конкуренты из Национальной безопасности.

— Хорошо, — лицемерно говорю я. — А это правда, что Бюиссоном занимается Борниш?

— Борниш! — с раздражением говорит мой собеседник. — Если он думает, что Бюиссона можно поймать на удочку, он ошибается. Бюиссон не станет размениваться по мелочам.

— Спасибо, господин инспектор!

Я вешаю трубку. По крайней мере теперь о двух вещах я знаю наверняка: об идентификации Полледри и оценке моих умственных способностей.

Мне остается только доказать коллегам из ПП, что я не такой дурак, как они думают.

* * *

Чем больше я на него смотрю, тем больше убеждаюсь в том, что он является стопроцентным двойником Пьера Дака. Тот же лысый череп, те же блестящие глаза, та же плотная комплекция. Дивизионный комиссар Поль Берлиа отвечает в Национальной безопасности за радиоэлектронную связь, а иначе говоря, за прослушивание телефонных переговоров.

В настоящий момент он читает вслух лаконичный запрос, составленный мной по приказанию Толстого:

«Ваш постоянный корреспондент просит вас подключить к абоненту Ришелье, 93… Прослушивание будет обеспечивать сотрудник моей службы. Подпись: Биже, директор судебной полиции».

Комиссар Берлиа переводит глаза на меня, потирая свой подбородок здоровой рукой.

— Это вы Борниш?

— Да, мсье. А может быть, Идуан или Пуаре…

— Гм… Пуаре?

— Он, разумеется, не гений, — говорю я, — но он вполне способен записать то, что слышит.

Берлиа демонстрирует свой скептицизм пожатием плеч, после чего поворачивается к стенным дощечкам, на которых установлены записывающие устройства.

— У него ничего не выйдет, если он будет слушать разговоры напрямую. Ваши сообщения, Борниш, будут записываться на магнитофонную ленту, я предоставлю в ваше распоряжение диктофон, чтобы вы могли спокойно прослушивать их в кабинете. Будете приходить за ними каждое утро. Вас это устраивает?

— Спасибо, господин дивизионный комиссар.

Берлиа протягивает мне ключ, благодаря которому я смогу пройти отсюда прямо в здание судебной полиции, чтобы не делать крюка по двору с кассетами в руках.

Я озираюсь по сторонам и вижу повсюду бесконечные электрические провода, измерительные приборы и прочую технику.

Инспектор в синем халате, которого я сначала принял за механика, предлагает мне сигарету и представляется:

— Дюран. Хочешь знать, как функционируют эти приборы?

— Право же…

Дюран объясняет мне, каким образом Национальная безопасность может подключиться к любой линии абонента, соединенной с центральной телефонной сетью. Благодаря простому ответвлению линии.

— Приходи завтра, — говорит он, — мы уже все подготовим.

* * *

На следующий день, надев на голову наушники, я смотрю на восковую бобину, вращающуюся под иглой диктофона, стоящего на моем столе. Идуан и особенно Пуаре, не веря своим глазам, поддерживают меня морально.

Прослушав множество бесполезной информации, поступающей по телефону в «Фаворит», я нападаю наконец на нечто стоящее.

— Матье? Привет, это Рене. Ты мне звонил?

От волнения я хватаю за руку Идуана, прильнувшего ухом к радионаушникам.

— Да. Нужно увидеться. Завтра сможешь?

— В котором часу?

— В семь тебя устроит? В баре «Терминус», у Венсеннских ворот, довольно спокойное место.

— Хорошо.

Я поворачиваюсь к Пуаре, почесывающему ногу:

— Послушай, приятель, окажи мне услугу. Вместо того чтобы чесать экзему, сбегай к своему дружку Тюйа, посиди в архиве и наведи справки о Матье Робийяре, а также о друзьях Жирье: Верандо и Жиральди. Узнай также имена осведомителей уголовной бригады.

— Понятно, Борниш.

— Встретимся завтра в семь часов вечера в «Терминусе». Возражения есть?

— Слушаюсь, шеф, — бросает с порога Идуан, уже переодевшийся в костюм соблазнителя.

За ужином я рассказываю Марлизе о планах на завтрашний вечер и надежде, которую возлагаю на это предприятие.

— Хорошо, — говорит она, — по велению долга я пойду с тобой. Это все-таки лучше, чем сидеть дома одной и слушать радио.

30.

Я люблю мечтать. Это отвлекает меня от реальности и к тому же ничего не стоит. Сидя в машине Крокбуа между Марлизой и Идуаном, я мечтаю о том, что в скором времени возьму верх над Бюиссоном, над Жирье, над Кло и Куршаном.

У меня есть все преимущества перед моими коллегами из ПП. Пока они разыскивают Жирье, я арестую его, и это позволит мне наконец осуществить свою мечту и стать старшим инспектором. А если я не арестую его, а дам ему уйти и он выведет меня на Бюиссона, то у меня будет двойной успех и я смогу рассчитывать на звание комиссара.

Я продолжаю мечтать: кто знает, не направится ли Жирье после своего свидания в «Терминус» прямо к Бюиссону? Кто знает, может быть, Жирье придет в «Терминус» с Бюиссоном?

В салоне машины очень жарко. У сидящего впереди Пуаре капли пота стекают по розовым щекам. Он храпит.

Мы остановились на бульваре Суль, напротив Венсеннских ворот, что позволяет нам держать в поле зрения оба выхода из кафе «Терминус», расположенного на бульваре Даву. Сейчас шесть часов вечера; через час мы определимся.

У меня непостоянный характер и быстро сменяющееся настроение: от безудержного оптимизма до самого мрачного пессимизма.

Вот и сейчас моя безмятежная мечтательность сменяется сильной тревогой. В телефонном разговоре речь шла о Рене и Матье, но какие у меня есть доказательства, что это будут Рене Жирье и Матье Робийяр? Я бурчу себе под нос:

— Может быть, это и не они.

Идуан, любующийся своими новыми кожаными сапогами, поворачивает ко мне голову:

— Ты уже говоришь сам с собой?

Я делюсь с ним своими сомнениями, но Марлиза философски изрекает:

— Скоро сам увидишь.

Пуаре продолжает храпеть, опустив подбородок на грудь, абсолютно безучастный к состоянию моей души. На этот раз, чтобы не привлекать внимания и оставаться незамеченным, он вырядился в спецовку маляра. Он действительно превзошел самого себя, захватив даже ведро, из которого торчат две кисти. В таком виде он отправится в нужный момент в «Терминус» выпить стакан вина и, не привлекая внимания, выяснит, что там происходит, а потом сообщит нам. Что же касается меня и Марлизы, то больше всего мы должны избегать встречи с Матье Робийяром, владельцем бара «Фаворит».

* * *

Время тянется слишком медленно. Без двадцати семь Идуан толкает меня локтем:

— Смотри!

Марлиза, Крокбуа и я одновременно поворачиваем головы в сторону «Терминуса». Пуаре широко раскрывает глаза, бормоча нечленораздельные звуки и не понимая, где он находится.

— Не туда, — говорит Идуан, — налево, сзади нас! Только не поворачивайтесь все сразу.

Но любопытство одерживает верх над осторожностью. Я поворачиваю голову, и мое сердце начинает бешено колотиться в груди: в десяти метрах от нас Рене Жирье спокойно переходит улицу. Я вижу его профиль, светлые волнистые волосы и очки в тонкой оправе. Под синим элегантным костюмом угадывается крепкое мускулистое тело.

— Красивый парень, — с восторгом шепчет Марлиза, — он совсем не похож на гангстера: у него тонкое лицо, интеллигентное лицо. Я приняла бы его скорее за инженера.

— Будем брать? — спрашивает Пуаре, собираясь открыть дверцу.

Искушение действительно велико. Вот он, Жирье, один, беззащитный, остановившейся посередине шоссе в ожидании, когда проедут автомобили. Он достает из кармана портсигар, вынимает из него сигарету и прикуривает ее со спокойствием человека с чистой совестью.

— Так мы его берем или нет? — повторяет с нетерпением Пуаре.

— Нет. Сначала посмотрим, что он будет делать.

— А, черт! — возмущается Пуаре. — Вас не поймешь… То ночи напролет стережете их, а когда находите, даете уйти. Ну что ж, мой дорогой Борниш, скажу тебе откровенно: я человек небогатый, но я охотно отдал бы тысячу франков, чтобы ПП увело его у нас из-под носа.

Загорелся красный светофор, и движение замерло. Жирье небрежной походкой переходит улицу и входит в кафе «Терминус». Я вижу, как его высокий силуэт удаляется за стеклом и скрывается в зале с правой стороны. Я смотрю на часы: без пятнадцати семь.

* * *

По мере того как время приближается к семи, мое напряжение возрастает, и я начинаю сожалеть о том, что не поставил в известность Толстого. В случае удачи нам пришлось бы разделить успех, а для чиновника это единственный способ сделать карьеру.

Кроме того, я знаю образ мыслей Толстого. Он не отличается деликатностью и постоянно повторяет мне: «Лучше держать, чем бежать». Я держу Жирье, но я не держу Бюиссона. Если первый не встретится со вторым и вдобавок его арестует ПП, я буду опозорен навеки.

После побега красавца Рене Толстый почти не вспоминал о Бюиссоне. Ему достаточно было одного Жирье. Мне кажется, что я рискую надолго еще остаться простым инспектором полиции. Голос Марлизы выводит меня из раздумий:

— Дорогой, приехал Матье, и он не один.

Движение мешает мне разглядеть машину, но вскоре я вижу, как Матье в свою очередь входит в «Терминус», сопровождаемый невысоким брюнетом.

— Черт, а кто это с ним?

Я хватаю с колен Идуана бинокль, но, пока я его настраиваю, маленький человек скрывается в кафе.

— Клянусь, это Бюиссон, — говорит Пуаре. — На этот раз нельзя упустить его. Я войду в кафе с одной стороны, а вы — с другой. Я подойду к Бюиссону и опрокину ему на голову ведро с краской, а вы возьмете под прицел двух других. Идет?

— Минутку, — говорю я. — Сначала надо удостовериться, что это действительно Бюиссон и что их там только трое. На разведку пойдет Идуан, а потом доложит нам обстановку. Меня и Марлизу знает Матье, мы останемся здесь, ты тоже пока побудешь здесь в качестве подкрепления.

— Разумеется, я всегда на последних ролях. Если я вам не нужен, то зачем вы взяли меня с собой? Мне это надоело, я ухожу.

И не успел я ему ответить, как он уже открыл дверцу машины и зашагал в сторону площади Нации, держа в руке яедро с краской. Я прошу Крокбуа вернуть его. Идуан в этот момент входит в кафе «Терминус». Десять минут спустя он возвращается назад.

— Они втроем сидят за столиком в глубине зала, — сообщает он. — Но маленький брюнет не Бюиссон. Он говорит с сильным корсиканским акцентом, и, по-моему, это Жиральди.

— Почему ты так думаешь?

— Проходя мимо них в туалет, я услышал, как Жирье называет его Марком. А где Пуаре?

— Он ушел, идиот. Крокбуа выбежал за ним, чтобы вернуть его, но опоздал. Его след уже простыл. Должно быть, он зашел в какое-нибудь кафе.

— Только бы он не наделал глупостей, — говорит Крокбуа, причесываясь перед зеркалом машины.

* * *

В двадцать часов Жирье, Робийяр и Марк выходят из «Терминуса» и, продолжая разговаривать, не спеша подходят к «БМВ». Матье открывает правую дверцу. Марк садится на заднее сиденье, а Жирье — на переднее, рядом с Матье, садящимся за руль. «БМВ» трогается с места.

— Мы в нокауте, — говорит Крокбуа, — они едут в сторону Троянской колонны, и я не смогу их догнать.

В отчаянии он поворачивает налево, перерезая дорогу встречным автомобилям, и мы выруливаем к площади Нации, когда загорается красный свет.

— Жми! — кричу я.

«БМВ» мчится впереди нас. Проехав метров двести, она несется на красный свет. Когда мы подъезжаем в свою очередь к светофору, нам перерезают путь машины, едущие в поперечном направлении. Крокбуа пытается прорваться, но пронзительный свисток полицейского заставляет его остановиться. Полицейский с перекошенным от ярости лицом подходит к нам. Создается пробка.

Приспустив стекло, я протягиваю ему удостоверение.

— Мы сидим на хвосте, — кричит Крокбуа.

Регулировщик властным жестом останавливает правый поток, и Крокбуа жмет на газ. Мы берем направление на Венсеннский замок, однако нам снова преграждает путь красный свет светофора. Когда мы подъезжаем к замку, «БМВ» и след простыл.

Я чувствую себя сломленным. Почему я не послушал Пуаре? Порой глупцы дают очень мудрые советы, важно лишь понять, в какой момент нужно их слушать.

* * *

— Что будем делать? — спрашивает Крокбуа.

У меня даже нет сил ответить ему.

Марлиза молча гладит мою руку, пытаясь утешить. Слава Богу, что можно еще продолжать прослушивание. А если поехать туда сейчас?

— Едем в Дом, — говорю я Крокбуа.

— В такое время?

— А почему бы и нет?

— Высади меня у Венсеннских ворот, — просит Идуан. — Мне оттуда недалеко до дома. Я устал от твоих выкрутасов.

В кабинете меня ждало новое разочарование: ничего интересного в записях не оказалось, и я со вздохом кладу наушники на стол. Марлиза отрывает глаза от газеты и говорит:

— Роже, уже половина десятого, где мы теперь поедим: все уже закрыто?

— Мне все равно, я не голоден.

— Зато я голодна! — кричит она.

И в этот момент звонит телефон. Я снимаю трубку и узнаю голос Пуаре:

— Давай, старина, жми на всех парусах в Бри-сюр-Марн, они все здесь.

— Что?

— Да. Потом все расскажу. Я стою на набережной Адриана Мантьенна, на берегу Марны. Возьми деньги, так как мне нечем расплатиться с таксистом. Я жду тебя в кафе, у Потье, это номер двести десять.

Я лихорадочно набираю номер гаража, чтобы вызвать дежурную машину, но мне отвечает голос Крокбуа.

— Ты еще там? — спрашиваю я.

— Я ухожу.

— Теперь не выйдет, есть новости. Жду тебя у дома номер одиннадцать.

Быстро спустившись вниз на лифте, я запрыгиваю в машину Крокбуа, называя ему адрес. «Ситроен» пересекает Венсеннский лес, Ножан, Ле Перре, и вот мы в Бри-сюр-Марн. Проехав еще немного, мы выезжаем к набережной, и Крокбуа останавливается перед кафе. Пуаре сидит за столиком в обществе таксиста. Заметив меня, он встает и идет мне навстречу.

— Семьсот франков, — говорит он, — не считая аперитива.

Я расплачиваюсь с таксистом, и тот, допив стакан, выходит из кафе. Пуаре объясняет мне:

— Когда я ушел от вас, мне страшно захотелось справить нужду, а потом я решил вернуться назад. Я увидел, как тройка вышла из кафе и села в «БМВ». Я остановил такси и попросил шофера не упускать их из вида, сказав, что выслеживаю любовника жены. Шофер оказался парень не промах, и вот я здесь.

— А дальше?

— Дальше, старик, они остановились перед домом номер двести двадцать четыре и отправились ужинать в «Птичью харчевню». Неплохое название для кабака, где едят фазанов и рябчиков?

Я пожимаю плечами.

— И они все еще там?

— Десять минут назад они были там. Это рядом, пойдем.

Мы идем вдоль набережной и вскоре останавливаемся перед рестораном, огни которого освещают берег Марны. В окно я вижу Жирье и обоих его компаньонов. «БМВ» стоит на набережной. Я говорю Пуаре:

— Беги к машине и попроси Марлизу подойти сюда.

Около часа мы сидим с Марлизой на траве неподалеку от харчевни, свесив ноги над водой. Наконец около полуночи тройка выходит из ресторана на улицу. Я слышу, как Жирье прощается с друзьями, после чего снова исчезает в харчевне.

«БМВ» разворачивается и удаляется в направлении Парижа. Я пытаюсь угадать, на каком этаже живет Жирье. Несколько минут спустя в одном из окон второго этажа загорается свет, и я вижу мужской силуэт: это Жирье.

Завтра Толстый будет доволен.

31.

Нет, я ошибся, Толстый недоволен. Сначала события вчерашнего вечера заинтересовали его, но затем он поднялся с кресла и стал нервно расхаживать по кабинету. Когда я перехожу к ужину в Бри-сюр-Марн, его лицо становится багровым, а когда я произношу имя Жиральди, он больше не в силах сдерживать себя.

— О Господи! Черт бы вас всех побрал! — вопит он.

Я смотрю на него удивленным взглядом, ничего не понимая.

— Вы понимаете, Борниш? — бросает он. — Вы даже не можете понять!

Он снова начинает ходить по кабинету из угла в угол.

Я пытаюсь успокоить его:

— Патрон, но мы возьмем Жирье, как только захотим, и, может быть, даже с Бюиссоном.

Повернувшись ко мне и выпучив глаза, он ревет:

— Плевать мне на Бюиссона и на Жирье тоже, вы слышите, плевать! Мне нужна эта тварь Жиральди, и немедленно! Он мне дорого заплатит!

— Да в чем, собственно, дело, патрон?

— В чем дело? Сейчас я вам объясню, Борниш, — говорит он.

Он возвращается к столу, садится в кресло, выдвигает ящик и достает из него досье зеленого цвета, что означает запрет на пребывание в данной местности.

— Борниш, — продолжает Толстый подавленным тоном, — если вам не удастся немедленно арестовать Жиральди, то я человек конченый. Я подписал ему собственной рукой разрешение на пребывание в Париже, с которым он разгуливает вот уже три месяца. Если ПП поймает его вместе с Жирье, я человек конченый. Теперь вы понимаете?

Теперь я прекрасно все понимаю. Толстый дал Жиральди разрешение на пребывание в Париже, не ознакомившись с его личным досье, то есть невзирая на заочный приговор к двадцати годам каторжных работ. Это в высшей степени неосторожно.

* * *

Я еще могу согласиться с тем, что каждая полицейская служба имеет своих осведомителей и ведет самостоятельную борьбу против бандитизма, порой подкладывая свинью своим коллегам из других служб. Это нелепо и противоречит здравому смыслу, но это так. Но допустить, что у Толстого есть свой личный, персональный осведомитель, работающий за нашей спиной, не лезет ни в какие ворота. Подобный макиавеллизм выше моего понимания.

Между тем я стою перед серьезной дилеммой. Если я арестую Жиральди, то Жирье может что-то заподозрить и исчезнуть. Если я арестую их обоих, то я боюсь, что уже не скоро выйду на Бюиссона. А если их арестует ПП, то у Толстого будут большие неприятности.

Я осторожно спрашиваю:

— Патрон, вы уже получили информацию от своего протеже?

— Нет, — вздыхает Толстый. — Он поклялся мне, что сообщит о Жирье, как только выйдет на него. Вчера вечером он позвонил мне, но, разумеется, ни словом ни обмолвился о своем рандеву в «Терминусе» и о своих контактах с Матье и Жирье.

— Может быть, он ждет более подходящего момента?

— Вы шутите, Борниш? В любом случае я больше не могу позволить ему разгуливать с моим разрешением в кармане. Я вызову его к себе и упеку за решетку на двадцать лет. Я покажу ему, как издеваться надо мной… Впрочем, ничего другого не остается.

Он вытирает платком вспотевший лоб и тяжело вздыхает. Нахмурив брови, он придвигает к себе досье Жиральди и открывает его. Он с яростью хватает копию разрешения на пребывание в столице, рвет ее на мелкие клочки и бросает в корзину.

— Пойдите выбросьте мусор, — приказывает он мне.

Когда я возвращаюсь с пустой корзиной, он говорит по телефону.

— Это он, — шепчет Толстый, прикрывая мембрану рукой.

Он спокойно и дружелюбно беседует с Жиральди, как со старым добрым знакомым. Толстый неподражаем, когда хочет усыпить бдительность противника. Но как только он вешает трубку, он снова дает выход своему гневу:

— Через час этот мерзавец будет здесь, и тогда мы посмотрим, на чьей улице будет праздник. Приготовьте мне протокол и приказ о взятии под стражу. Вы увидите, как я с ним расправлюсь.

* * *

Я возвращаюсь в свой кабинет, где Пуаре с ликующим видом ждет поздравлений.

— Патрон доволен? — спрашивает он меня.

— Еще бы. Он просто на седьмом небе от счастья.

Лицо Пуаре расплывается в широкой улыбке, и он с гордостью переводит взгляд на Идуана, склонившегося над кроссвордом. Я добавляю:

— Он также сказал, что в будущем, когда ты будешь знакомиться с досье преступника, тебе следует обратить внимание на то, имеет ли он разрешение на пребывание в данной местности. Жиральди, например, не имеет такого разрешения, но ты не обратил на это внимания.

Пуаре перестает улыбаться.

Я беру досье Жиральди, вставляю в пишущую машинку протокол и начинаю печатать приказ о взятии под стражу.

Ошеломленный Пуаре спрашивает меня:

— Вы хотите упрятать его за решетку?

— Да.

— Вот те на!

Я перечитываю извещение о заочном осуждении Жиральди в Марселе и неожиданно меня осеняет. Я снимаю телефонную трубку:

— Роблен?

— Да.

— Борниш. Мне нужна справка. Когда вы получаете извещение об осуждении, вы сразу пересылаете его или сначала передаете в группу Пети для обработки?

— Это зависит от обстоятельств. Почему тебя это интересует?

— Потому что в досье я не нашел печати отдела распределения, ни номера, ни даты, ничего.

— В каком досье?

— В досье Марка Жиральди.

— Секунду.

Минуту спустя я снова слышу голос Роблена:

— Дело в том, что это извещение не проходило через отдел распределения. Пуаре пришел за досье как раз в тот момент, когда мы получили извещение.

— Хорошо. Спасибо.

Едва повесив трубку, я несусь со всех ног в кабинет Толстого и сообщаю ему, что ПП ничего не известно о прошлом Жиральди.

— Так что вы можете не волноваться, патрон, — утешаю я его.

К Толстому моментально возвращается весь его апломб.

— Хорошо, — говорит он, — в таком случае мы отложим взятие этого мерзавца под стражу.

Охота за Жирье продолжается.

32.

«Птичья харчевня» — очень спокойное и тихое заведение, расположенное на берегу Марны. Зал ресторана просторный, заканчивающийся в глубине эстрадой, предназначенной для воскресных балов. Кухня превосходная, а комнаты отеля очень уютные.

Радушный хозяин спешит мне навстречу, когда я вхожу в сопровождении Марлизы. Я старательно заполняю регистрационную карточку, записав вместо своего имени имя одного известного журналиста из еженедельника «Пуэн де Вю» и оставив вымышленный адрес. Марлиза попросту не стала заполнять карточку, на что владелец отеля и ресторана отреагировал пожатием плеч и заговорщицким подмигиванием мне.

Очаровательная горничная по имени Моника провожает нас в комнату № 13. Марлиза поднимает жалюзи: открывается восхитительный вид на Марну. Марлиза озабоченно спрашивает:

— Скажи, дорогой, здесь есть комары?

Я этого не знаю, и мне на это плевать. Единственное, что меня интересует, в какой комнате живет Жирье и у себя ли он сейчас.

Неожиданно до меня доносится хлопанье дверцы автомобиля. Я подбегаю к окну в тот момент, когда Жирье удаляется от «ситроена», припарковавшегося справа от харчевни, со стороны внешней лестницы. Я быстро запоминаю номер машины: 8982-8М-01, после чего подхожу к двери и прикладываю ухо к замочной скважине. Я слышу раздающиеся в коридоре шаги, звук поворачивающегося в дверях ключа и захлопывающейся двери. Я выхожу в коридор и на цыпочках делаю несколько шагов. Мне показалось, что Жирье вошел в комнату № 3, но я в этом не уверен. Я возвращаюсь в свой номер, где Марлиза разложила на столе десятки номеров журнала, на который я якобы работаю. Таким образом горничная узнает о моей профессии, и хозяин не будет сомневаться в том, что я действительно журналист.

* * *

Половина седьмого вечера: я должен позвонить Толстому. Не рискуя звонить из кабины, расположенной рядом со стойкой бара, я отправляюсь в город.

— Пойдем прогуляемся, — предлагаю я Марлизе.

Толстого на месте нет: его вызвал шеф, и я звоню Идуану. Он ворчливо отвечает:

— Черт, почему ты не позвонил раньше! Я спешу на свидание. Ты делаешь все, чтобы усложнить мне жизнь.

Я сообщаю ему номер машины Жирье.

— Срочно наведи справки о техпаспорте, это очень важно.

Идуан бросает трубку на стол и удаляется, бурча что-то себе под нос. Три минуты спустя он снова выходит на связь:

— Машина угнана восьмого июля сорок девятого года у Андре Гразиани, промышленника. Это все?

— Да, — говорю я. — Не звони мне сюда, это рискованно. А как Пуаре?

— С ним все о’кей. Привет!

Идуан вешает трубку. Я беру Марлизу под руку, и мы возвращаемся в «Птичью харчевню». Заметив нас, Моника машет нам рукой, отчего Марлиза хмурится.

* * *

Мы входим в зал ресторана под приглушенные звуки сентиментального вальса. Мы садимся за указанный нам столик, у окна с видом на Марну.

Моника ставит на стол блюдо с различными сортами сыров и уходит. Я отрезаю ломтик «грюйера» и отправляю его в рот, но вместо ожидаемого наслаждения я чуть было не поперхнулся: на набережной я замечаю Толстого, прогуливающегося под руку с красивой женщиной! Он делает вид, что не замечает меня, но, пройдя несколько шагов, оборачивается и делает мне знак. Момент для выхода из-за стола очень неудачный, тем более что в зал только что вошел Жирье с портфелем в руке и сел за столик напротив меня.

В ожидании, когда ему принесут меню, он разворачивает «Франс суар» и начинает просматривать ее. Спустя несколько минут мы с Марлизой встаем и, сопровождаемые любопытным взглядом Жирье, направляемся, обнявшись, к набережной. При виде нас Толстый, разлегшийся на траве у ног молодой женщины, встает и подходит к нам.

— У меня есть новости, — начинает он, пожимая мне руку, — а у вас?

— Жирье здесь, но он один. Мне кажется, он занимает комнату номер три, рядом с моей.

— Хорошо, я поставлю «Харчевню» на прослушивание. Этим займутся Идуан и Пуаре.

— А как насчет «Фаворита»?

— Именно поэтому я и приехал сюда. Мы записали интересную информацию. Матье предлагает новое дело, очень рискованное: нападение на двух инкассаторов Патронного завода, на улице Бертен-Пуаре. Добыча — пятьдесят миллионов. Нападение должно состояться девятнадцатого июля. Жирье тоже должен участвовать в деле. Но Бюиссон колеблется. После обнаружения тела Полледри он стал очень осторожным. Кассиром на заводе работает зять Жиральди, он и навел бандитов на инкассаторов. Матье будет вести машину, а Жирье должен предоставить налетчиков. Я в отчаянии. Я не могу допустить свершения этого нападения, и мне придется арестовать Жирье, несмотря на то что он не вывел нас пока на Бюиссона.

— Послушайте, патрон, — говорю я. — Поскольку нападение должно произойти только через несколько дней, может, нам не обязательно арестовывать Жирье немедленно? А что, если он должен встретиться с Бюиссоном сегодня или завтра?

Толстый тяжело вздыхает.

— Хорошо, — говорит он, — но вся ответственность ложится теперь на вас, Борниш.

— Хорошо, патрон.

Толстый уезжает успокоенный. В случае удачи ему достанутся все лавры, а в случае провала козлом отпущения буду я.

* * *

Я возвращаюсь в «Птичью харчевню» и устраиваюсь на террасе, чтобы выкурить сигарету. Рядом со мной садится Жирье. Я улыбаюсь ему и протягиваю пачку сигарет.

— Спасибо, я курю только французские сигареты.

Первый шаг к сближению сделан. Чем больше я на него смотрю, тем больше он мне нравится. Просто невероятно, что такой привлекательный тип стал преступником. Марлиза роняет из рук газету. Жирье быстро наклоняется, поднимает ее и протягивает моей подруге.

— Вам здесь нравится? — упрашивает он.

— Мы приехали только сегодня, — отвечаю я. — Нам захотелось немного проветриться.

Мимо проходит Моника. Жирье провожает взглядом ее стройные ноги.

— Красивая девушка, — говорю я.

— Да, — соглашается Жирье, — недурна.

Он делает затяжку, стряхивает пепел и спрашивает меня непринужденным тоном:

— Значит, вы журналист?

Ему уже передали.

— Да, это очень увлекательная профессия, но миллионером она не сделает. Мы работаем по-американски, а получаем по-французски.

Он смеется. В течение часа мы беседуем с ним о разных вещах. Он сообщает мне, что занят бизнесом и что ему приходится часто отлучаться из дома. Я спрашиваю его:

— А как вы узнали, что я журналист? Я здесь ни с кем не знаком.

Он снова смеется, демонстрируя красивые зубы, но я замечаю, что с правой стороны у него не хватает одного зуба.

— Очень просто, — отвечает он с апломбом, — я часто перевожу в портфеле довольно значительные денежные суммы, поэтому прошу патрона передавать мне информацию о новых клиентах. Простая предосторожность, вы понимаете?

Еще бы! Я расплачиваюсь за ужин, и мы возвращаемся в наши комнаты. С Жирье я должен держать ухо востро и прежде всего следить за своими словами и жестами. Этот стреляный воробей легко может раскусить меня.

* * *

На следующее утро я звоню Толстому из кафе мамаши Потье. Он сообщает мне возбужденным тоном:

— Нападение назначено на девятнадцатое число. Они устраивают генеральную репетицию восемнадцатого в четыре часа дня. Я знаю теперь имена всех участников: Матье Робийяр поведет машину, Жирье и некто Мариус Пульнар будут исполнителями. Бюиссон отказался от участия, его заменят братья Луи и Андре Биро, которые, переодевшись жандармами, остановят на дороге банковские фургоны под предлогом проверки… Хороша компания, ничего не скажешь. Но мы им помешаем, мы возьмем их всех.

— Но, патрон, — говорю я со стоном, — тогда все наши планы полетят к чертям.

— Борниш, чтобы позволить вам выйти на Бюиссона, я не могу рисковать и допустить нападение на государственных служащих, да еще на автостраде. Если начнется перестрелка и погибнут люди, то вся ответственность ляжет на меня.

— И что вы собираетесь делать? — спрашиваю я упавшим голосом.

— Я арестую их. Сегодня они все собираются в баре «Фаворит». Я жду вас в своем кабинете в два часа дня.

— А Жирье?

— Насколько я понял, его в «Фаворите» не будет. Исполнителей приглашают только в последний момент. Пусть останется там. Кто знает, может быть, он еще свяжется с Бюиссоном?

* * *

В два часа дня я уже на улице Соссе. Я оставил Марлизу в обществе Жирье на пляже, где его красивое мускулистое тело привлекает взоры всех отдыхающих женщин. Толстый попросил подкрепления, и теперь мы можем рассчитывать на помощь комиссара Бури и инспекторов Бутейе и Гара.

В четыре часа дня я прохожу мимо бара на улице Мариво и отмечаю, что заведение кишит мошенниками. // В пять часов на улицу выходит Мариус Пульнар, высокий и стройный, держа под руку любовницу. Они идут по бульвару в направлении кинотеатра. Внезапно его останавливают полицейские, надевают ему на руки наручники и усаживают в одну из наших машин. Следующая очередь за братьями Биро и, наконец, за Марком Жиральди, который тотчас же предъявляет мне разрешение на пребывание в городе, подписанное Вьешеном. Я деликатно кладу его в карман и сигнализирую Толстому, что миссия выполнена.

К сожалению, не хватает Матье Робийяра: его упустили подоспевшие на подмогу инспекторы.

Когда вечером я возвращаюсь в Бри-сюр-Марн, предоставив своим коллегам допрос задержанных и проведение обыска в их домах, я застаю Жирье в прекрасном настроении. Он провел великолепный день в обществе двух обворожительных женщин — Марлизы и Моники, за которыми беззастенчиво волочился.

Вечером мы ужинаем за одним столиком, и он угощает нас шампанским.

— Если я выиграю послезавтра на бирже, — сообщает он, — то смогу удвоить или утроить свой капитал.

Я едва не поперхнулся шампанским, думая о том, что надо спешить. Как только Жирье узнает об аресте товарищей, он немедленно снимется с якоря.

Но я не могу звонить из отеля, а соседнее бистро уже закрыто ввиду позднего часа.

* * *

Когда на следующее утро я спускаюсь в зал ресторана, патрон сообщает мне, что наш друг вынужден был срочно уехать по делам и вернется не раньше чем дней через десять.

«Ситроен» исчез. Три дня спустя его найдут брошенным в двадцатом округе Парижа.

Жирье улетучился. Остается утешать себя только тем, что Толстый вернул компрометирующий его документ. Однако нить, связывающая нас с Бюиссоном, снова оборвалась.

33.

О сорванном нападении на фургоны Патронного завода было сообщено представителям прессы.

Комиссар Кло устраивает разнос своим подчиненным, которых оставили с носом на их территории сотрудники Национальной безопасности. Он вызывает своего заместителя Морена и, свирепо глядя на него, говорит:

— Морен, меня не устраивает, что я оказался в дураках. Жирье в Париже, необходимо во что бы то ни стало найти его, а уж он-то знает, где Бюиссон. Сколько у вас сейчас людей?

Морен быстро подсчитывает в уме, кто ушел в отпуск, а кто остался, и сообщает:

— Восемнадцать, господин комиссар.

— Этого больше чем достаточно, — заверяет его Кло. — Каждый из парней должен иметь минимум пять осведомителей в разных слоях общества. Я надеюсь, что вы возьмете Жирье до окончания каникулярного сезона. И Бюиссона тоже, Морен.

Морен выходит из кабинета патрона в мрачном настроении и в свою очередь вызывает к себе инспектора Буигю.

— Старина, — спрашивает он, — сколько у тебя людей?

Буигю, невысокий полный мужчина в неизменном баскском берете, отвечает, не подозревая ловушки:

— Шестеро.

Морен быстро подсчитывает в уме и говорит:

— Прекрасно, старина. Учитывая, что каждый из твоих парней имеет около пятнадцати осведомителей, ты должен арестовать Жирье и Бюиссона до окончания каникул.

Буигю широко открывает глаза:

— Как это пятнадцать осведомителей? Откуда ты взял эту цифру? Разве ты не знаешь, что у нас нет ни су, чтобы платить им?..

— Это твои проблемы, Буигю. Давай, валяй.

Инспектор Буигю в полной растерянности выходит из кабинета.

* * *

Я тоже нахожусь в непрерывных поисках Жирье. Однажды вечером, благодаря подслушиванию телефона в баре «Фаворит», я узнаю, что он должен встретиться в восемнадцать часов с Матье Робийяром в баре отеля «Терраса», на улице Коленкур.

Я довольно потираю руки, имитируя жест Толстого. Плевать на Бюиссона, мы возьмем Жирье, и в конце концов, может быть, он расколется и скажет нам, где скрывается Мсье Эмиль.

Мы выходим из машины Крокбуа и, соблюдая всевозможные предосторожности, направляемся к бару отеля «Терраса». Сейчас двадцать минут шестого, и мы с Толстым хотим осмотреться. Метрах в пятидесяти от входа мы видим, как Жирье и Робийяр выходят из отеля и, оживленно беседуя, садятся в машину.

Машина трогается с места, а мы, как идиоты, бежим за ней. Наконец, запыхавшись, Толстый останавливается, а я еще продолжаю бежать до угла улицы Лепик, надеясь, что машина там остановится. Машина исчезает за углом, и я возвращаюсь к Толстому. В висках у меня стучит, и мы оба белые как полотно.

* * *

На следующий день мы оказываемся в еще более смехотворном положении, узнав из «Паризьен либере» о том, что инспектор Морен из префектуры полиции арестовал Рене Жирье и Матье Робийяра на их квартире в Монфермей.

До чего же глупо! Префектуре удалось то, чего не смогли сделать мы!

Когда я прихожу в контору, Толстый вне себя от ярости:

— Вы превзошли себя, Борниш! Я вас поздравляю. Морен арестовал Жирье на нашей территории, в Бри-сюр-Марн! Я слишком либерален с вами и даю вам много свободы, вы же выставляете меня в смешном свете! Мерси за все!

Он умолкает, поправляет галстук и снова дает волю своему гневу:

— И все это по вашей вине! Вы не знаете, как им это удалось?

— Нет, — говорю я, — может быть, они выследили его благодаря жене?

Толстый садится в свое кресло и, не глядя на меня, выдвигает ящик стола.

— Неважно, — заключает он. — В любом случае я выгляжу болваном. Спасибо, Борниш, я этого никогда не забуду.

Согнув спину, я выхожу из кабинета.

Я погнался за двумя зайцами и не поймал ни одного.

* * *

Когда два дня спустя я вхожу в кабинет Кло, чтобы забрать Жирье, он сидит привязанный к креслу и уклоняется от ответов на вопросы, которыми засыпает его инспектор Лемуан, сидящий за пишущей машинкой.

Мой визит, оправданный следствием по делу о нападении на инкассаторов Патронного завода, не нравится моим коллегам из ПП, которые понимают, что это лишь предлог, а на самом деле я продолжаю охотиться за Бюиссоном. Но я не хочу рисковать и слишком долго оставлять Жирье в руках ПП. Кто знает, он тоже может проявить слабость…

Когда я вхожу в кабинет, Жирье окидывает меня сначала равнодушным взглядом, затем узнает меня и на его лице удивление смешивается со страхом.

— Гады! Они вас тоже арестовали?

Я успокаиваю его, после чего отвязываю от кресла и соединяю наручниками с запястьем Пуаре. В машине Крокбуа Жирье смеется:

— Ничего не скажешь, вы провели меня. Я вас действительно принял за журналиста.

Однако, оказавшись в моем кабинете, Жирье не проявляет больше никакого желания поболтать. Он уходит в себя, и я не могу вытянуть из него ни единого слова о том, что касается его отношений с Бюиссоном.

Когда я уже собрался уходить, он говорит мне:

— Единственное, чего я не могу понять, это как они на меня вышли. Уверен, что меня заложила какая-то сволочь.

Эта сволочь помогла префектуре полиции арестовать Жирье, а мне — другую сволочь, которая и приведет меня к Бюиссону.

Но кто же это? Ведь Мсье Эмиль работает только с надежными людьми. А при малейшем сомнении он стреляет…

ПЯТЫЙ РАУНД.

34.

Современные психологи сказали бы о Симоне Лубье, что он наделен интеллектом выше среднего. Разумеется, он мразь, но у него есть серое вещество, и он умеет им пользоваться.

Среднего роста, мускулистый, с быстрой реакцией, одутловатым лицом и курчавыми волосами, Симон Лубье не относится к людям, которых мучают угрызения совести. Он не терпит противоречий, для этого у него слишком деликатная нервная система. Как только события принимают неприятный оборот, Симон бледнеет, выходит из себя и находит утешение только в применении силы. Когда-то он был бухгалтером и ему прочили блестящее будущее, но он потерял место, избив заведующего отделом. Он находился под следствием по подозрению в убийстве коммерсанта, которого хотел ограбить, но за недостатком улик был отпущен на свободу. Тяжело ранив одного из сообщников, которого он подозревал в осведомительстве, он заслужил авторитет в воровской среде.

Последние дни Симон Лубье пребывает в мрачном и агрессивном настроении, так как у него сорвалось одно очень выгодное дело, а сейчас как никогда он нуждается в деньгах.

Именно в таком состоянии застает его Юг Грожан, сутенер, в баре на улице Вожирар.

— Возможно, у меня найдется для тебя дельце, — говорит Грожан другу.

— Пошел к черту со своими кассами бакалейщиков, — огрызается Лубье. — Разве ты можешь предложить что-нибудь стоящее?

— Как угодно, Симон. Но я знаю человека, которого мое предложение заинтересует. А тебе советую пока забыться в объятиях шлюх и успокоить нервы.

— Ладно, выкладывай, — снисходительно говорит Лубье.

Грожан пожимает плечами, выдерживает паузу, затем шепотом говорит:

— В Сен-Море у меня есть сосед, Жорж Дезалл, столяр, тихий, честный человек. Однажды, сидя в баре за рюмкой анисовки, он сказал мне, что работает в банке, который еще строится, но сейфы там уже установлены, и каждый вечер их набивают бабками. Утром приезжают два молодца и забирают деньги, чтобы выдавать их клиентам. Понял?

— А когда заканчиваются строительные работы? — спрашивает Лубье.

— Не раньше чем через неделю. Если дело тебя интересует, то надо спешить.

Лубье задумывается, взвешивает шансы на успех.

— Тебе известен маршрут инкассаторов?

— Еще бы! Я выслеживал их целых два дня. Все очень просто: стоит им только пересечь улицу, как их чемодан набит миллионами!

Загоревшись, Лубье решается.

— Хорошо, — говорит он. — Скажи мне название банка, адрес, расписание работы служащих, а также их маршрут.

Грожан криво усмехается:

— Не торопись, приятель. Сначала я должен узнать, сколько ты мне за это выделяешь.

— А ты на сколько рассчитываешь?

— На равную долю с теми, кто будет проводить операцию.

Лубье снова задумывается, затем, пожав плечами, уступает:

— Идет.

— Хорошо. Речь идет о Депозитном банке в Шампини, авеню Жана Жореса, восемьдесят семь. Оба конвоира отправляются оттуда каждое утро в восемь часов тридцать минут. Они пересекают дорогу, так как старый банк находится напротив, в доме номер восемьдесят восемь. Так что в твоем распоряжении будет не больше минуты.

— Не волнуйся, успею, — говорит Лубье, которого не смущают столь жесткие условия. — Встретимся завтра у тебя. Салют.

— Салют.

* * *

Только один человек может блестяще провести эту операцию, думает Лубье, идя вдоль улицы Вожирар. Этот человек — Мсье Эмиль. В воровской среде каждому известно, что большинство вооруженных нападений в Париже или его пригородах было делом его рук. Самые авторитетные мошенники мечтают о том, чтобы работать вместе с Мсье Эмилем. Однако здесь есть одна загвоздка: никто не знает, как выйти на него. Известно, что он посещает некоторые бары, в частности «Пирушку» на улице Льеж и «Фаворит» возле Опера-Комик, но эти посещения бывают редкими и непредсказуемыми.

В жизни многое зависит от связей. Чтобы сделать карьеру, политическую, военную или промышленную, необходимо быть ловкачом. То же относится к мошенникам. Тюрьмы и каторги — это воровские высшие учебные заведения, наподобие привилегированных университетов. Здесь завязываются контакты, возникает дружба, устанавливаются связи. Именно в тюрьме Лубье познакомился с Орсетти, и сейчас он надеется через него выйти на Бюиссона. После убийства Полледри Орсетти не показывается больше в «Двух ступенях», и единственное место, где он изредка появляется, — это бар «Ротонда», потому что в нем имеются два выхода и огромные окна, позволяющие следить за тем, что происходит снаружи.

Лубье это известно, и именно туда направляется он в этот холодный январский вечер 1950 года.

Войдя в зал, он быстро окидывает его взглядом, но Орсетти не видно. Лубье пересекает зал и входит в небольшую комнату, служащую убежищем для влюбленных.

За одним из столиков, в стороне от обнимающихся и целующихся пар, он замечает Орсетти, оживленно беседующего с Анри Болеком, бретонцем, другом Франсиса Кайо.

«Я как нельзя кстати», — думает Лубье, подходя к столику.

При виде его оба мужчины умолкают и ждут, когда он сядет за стол.

— Как дела? — спрашивает Лубье.

— Плохо, — отвечает Орсетти лаконично.

Лубье прикуривает смятую «Голуаз», бросает пачку на стол, зовет официанта, заказывает три рюмки анисовки и спрашивает:

— В чем дело, Жанно?

— Эмиль прислал мне Анри, чтобы я с ним работал.

• — Разве это плохо?

Орсетти отпивает глоток и ставит рюмку на стол.

— Но я не хочу больше работать с сумасшедшим! Он чокнутый. Он прикончил моего друга Полледри просто так, за здорово живешь.

— Но, Жанно, ты должен признать, что Итальянец наделал немало глупостей, — вставляет Анри Болек. — Рано или поздно он нас всех довел бы до решетки. Порой приходится быть безжалостным ради собственной безопасности.

Орсетти отрицательно качает головой.

— Бедняга Анри, — говорит он, — мне жаль, что ты такой наивный дурак. Никто из нас не гарантирован от приступов ярости Эмиля, и я хочу, чтобы ты это понял. В один прекрасный день он пришьет нас всех из-за собственной безопасности. Это больной человек, психопат, прожорливый, ненасытный некроман.

— Кто?

— Некромант, то есть трупоядный, как гиена.

Лубье громко и раскатисто смеется.

— Тише ты!.. — говорит ему Болек, оглядываясь на млеющие парочки.

— Пусть он будет трупоядным, — серьезно говорит Лубье, — или самим чертом, но сегодня нет лучшего профессионала по налетам, а я как раз хочу предложить ему одно стоящее дельце.

— В таком случае расскажи это Анри, а я удаляюсь, — прерывает его Орсетти, вставая.

Болек пытается удержать корсиканца.

— Послушай, по крайней мере, о чем идет речь, — ворчит он.

— Нет, — сухо отрезает Орсетти, — я не работаю с убийцами. Чао, парни.

Он уходит. Лубье и Болек взглядом провожают его.

— Итак? — спрашивает Болек.

— Старина, — начинает Лубье, — отведи меня к Бюиссону. У меня есть фантастическая идея, но одному мне не справиться.

Болек чешет серебристый затылок.

— Сейчас все хотят работать с Эмилем. Но ты ведь знаешь, какой он недоверчивый и требовательный.

Лубье смотрит прямо в глаза Болека:

— Я не такой, как все. Ты знаешь, что я могу продырявить любого не моргнув глазом и не буду корить себя за это.

— Я передам ему, Симон. Возможно, он согласится. Он работал с Жаком Верандо и его людьми, но они не очень-то ладят между собой: Верандо любит сам командовать. Скажу тебе по секрету, что Эмиль мечтает сколотить новую банду из самых лучших, отборных профессионалов.

Лубье сглатывает слюну.

— У него уже много кандидатур? — обеспокоенно спрашивает он.

— Во-первых, я, во-вторых, Жуайе. Нюс, его брат, который только что вышел из тюрьмы, тоже хотел бы присоединиться к нам, но Эмиль не хочет, так как подозревает, что за Нюсом ведется наблюдение. Эмиль хотел бы, чтобы с нами был Орсетти, но ты сам видел его реакцию! Кстати, ты ведь тоже, кажется, корсиканец, или я ошибаюсь?

— Это все лирика, а меня интересует дело, — говорит Лубье сухим тоном. — Ты отведешь меня к Бюиссону?

Бретонец встает, оставляя счет Лубье.

— Договорились, — соглашается он. — Приходи завтра в полдень в «Пирушку». Если Эмиль захочет встретиться с тобой, он придет туда.

* * *

Бюиссон, пришедший на рандеву на полчаса раньше, осмотрелся вокруг и заметил Лубье, прошедшего мимо бара. Дойдя до угла улицы, Лубье развернулся и пошел назад, сунув правую руку в карман пальто. Если бы за ним был хвост, он столкнулся бы с ним носом к носу…

Бюиссону это понравилось. Покрутившись еще некоторое время в отдалении, Бюиссон направляется к бару и входит в зал с некоторым опозданием, как и положено шефу.

Чокнувшись фужерами с шампанским, мужчины быстро договариваются. Бюиссон знает о достоинствах Лубье и очень доволен своим новым рекрутом, тем более что его правой руки, Франсиса Кайо, нет рядом, да и Орсетти обнаружил с некоторых пор легко ранимую душу.

Дело в Шампини действительно увлекает Эмиля: здесь нужны скорость, быстрая реакция, решимость. Это как раз то, что он любит.

— Хорошо, — говорит Бюиссон, — сегодня суббота. Завтра мы осмотрим место, назначим день, и за работу.

— Идет, Эмиль. Только Болек не сможет участвовать в этом деле.

— Это почему же?

— Он заболел.

— Что с ним?

— Ангина. Боюсь, что он встанет на ноги только через неделю.

— Ничего, это не страшно, — говорит Бюиссон. — Его заменит за рулем Жуайе.

— А тебе не кажется, что нам желательно быть вчетвером в таком деле?

— У тебя есть кто-нибудь на примете?

— Да, надежный парень — Пьер Лабори. Он отсидел десять лет на каторге и никогда не жаловался на судьбу!

— Если это твой друг, то я не возражаю, — соглашается Бюиссон. — Завтра отправляемся с тобой на место, а потом я покажу место Жуайе.

* * *

В воскресенье, 8 января, Жуайе выпивает стакан портвейна, ставит его на стол, облизывает губы, хлопает Кристиану по заднице и встает со стула.

Бюиссон поднимается в свою очередь, быстро чмокнув в губы свою подружку Иветту.

— Мы ненадолго, — заверяет он ее.

Мужчины надевают пальто, поднимают воротники и выходят на улицу. Шесть часов вечера, но уже темно, как ночью. Они быстро идут плечом к плечу до авеню Жана Жореса. Пройдя еще метров сто, они замедляют шаг, и Бюиссон говорит, указывая на здание:

— Деньги здесь.

Прищурив глаза, Жуайе смотрит на недостроенный фасад будущего банка, в то время как Бюиссон вынимает пачку «Голуаз» и протягивает сообщнику сигарету. Пока Жуайе прикуривает, Бюиссон шепчет ему на ухо:

— Ты видишь, старый банк как раз напротив.

Жуайе делает затяжку и поворачивает голову налево.

— Идем, — говорит Бюиссон.

Они медленно пересекают авеню Жана Жореса и проходят мимо старого банка, фасад которого выходит на улицу Пьера Реноделя. Сделав еще несколько шагов, они останавливаются перед воротами, ведущими во двор старого банка.

— Смотри, — шепчет Бюиссон, — по этому двору двое инкассаторов каждое утро переносят деньги. Они входят в маленькую дверь справа, предназначенную для персонала.

— Понятно, — говорит Жуайе. — Я оставлю тачку на углу улицы Жозефины, и мы смоемся по улице Верден. Теперь можно возвращаться назад.

Примерно час спустя Жуайе подвозит Эмиля и Иветту в отель «Гальен» на авеню Фоша в Сен-Море. Жуайе знает хозяина отеля Фериана, но он не говорит ему, кто на самом деле его новый клиент, зарегистрировавшийся под именем Жана Люсьена.

Бюиссон и Иветта остановились в комфортабельной комнате, окна которой выходят в сад, что в случае необходимости позволило бы ему бежать через окно.

Благодаря холеному виду Бюиссона, его темным элегантным костюмам и вежливым манерам все в отеле — от хозяина до завсегдатаев бара — принимают его за нотариуса, приехавшего провести время в обществе подружки. Эмиль пользуется своей хорошей репутацией и часто по вечерам играет в бильярд с местными жандармами.

Бюиссон влюблен и чувствует себя счастливым. Может быть, впервые в жизни ему хотелось быть нормальным человеком и вести спокойную, размеренную жизнь. Ночью, когда Иветта спит, а он прислушивается к шумам в отеле, ему случается вспоминать другую женщину, которую он любил: Одетту. Обе женщины чем-то похожи: маленькие, изящные, обе брюнетки с голубыми глазами, обе нежные и застенчивые в постели.

Он познакомился с Одеттой в 1940 году, за несколько месяцев до глупого ареста в поезде. Одетта оставалась ему верна, несмотря на разлуку. 29 октября 1941 года они поженились в тюрьме Труа. Одетта была беременна и собиралась рожать в марте следующего года. Из-за Одетты и их будущего ребенка он вел себя безупречно на протяжении всего периода заключения. Он мечтал, что после освобождения они все трое уедут куда-нибудь подальше от Франции, в Южную Америку или Австралию, чтобы начать новую жизнь.

Однако когда Одетта сообщила ему о рождении дочери, им овладело дикое чувство. Ему захотелось любыми средствами выйти на свободу и увидеть своего ребенка. Немедленно! Вот почему он решился на убийство охранника Винсента и побег.

После своего промаха он оказался в одиночке на девяносто дней. Вернувшись в камеру, он узнал страшную новость: Одетта написала ему, что их дочь умерла от менингита.

«Когда ты будешь читать это письмо, — писала она своим аккуратным почерком, — меня уже не будет в живых. Я приговорена, я читаю приговор каждый день в глазах врачей и медсестер, которые бессильны спасти меня от туберкулеза. Я умру, дорогой Эмиль, но после смерти дочери это не пугает меня. Я все равно не могла бы больше жить и любить тебя, Эмиль, после того чудовищного преступления, которое ты собирался совершить. Попроси своих родных, чтобы они положили цветы на могилку нашей малышки. Возможно, это великое благо для нее, что она не узнала своих родителей».

Письмо пришло через несколько недель. Когда Бюиссон его читал, Одетты уже не было в живых. Он не плакал. Он никогда больше не плакал.

* * *

С тех пор Эмиль не любил ни одной женщины. Все его отношения с другим полом сводились лишь к удовлетворению сексуальной потребности. Так продолжалось до того вечера, пока он не встретил Иветту в баре «Бухта». Ей всего двадцать лет, и она знает, кто он, но тем не менее любит его и восхищается им. Ему сорок восемь, и он знает, что она последняя женщина в его жизни. Если все сложится удачно, они никогда не расстанутся; если нет, то…

Однажды Иветта спросила его, почему он не хочет уехать из Франции. Ему бы ничего не стоило раздобыть фальшивый паспорт и пересечь границу, но он этого не хочет. В его возрасте уже нет желания открывать для себя новые страны. В Париже он у себя дома, здесь его друзья, родные. Он пользуется авторитетом в воровском мире, даже если там и не всегда одобряют его действия. И прежде всего корсиканцы. Каждый раз, когда Эмиль совершает новое нападение, полиция наводняет подозрительные кварталы, хватает сутенеров, проституток и осведомителей. Слишком много шума и хлопот из-за одного человека. Некоторые были бы рады выдать его легавым, чтобы их не трогали. Вот почему Эмиль мало кому доверяет.

Кроме Жуайе, никому не известно о том, что Эмиль живет в Сен-Море. Но за Жуайе могут вести наблюдение. Поэтому вечером 9 января он назначает свидание в кафе «Каскад». Сидя в углу зала за рюмкой анисовки, Бюиссон неожиданно говорит ему:

— Я хорошо все обдумал и теперь знаю, как мы будем действовать.

— Как, Эмиль?

— Ты узнаешь об этом позднее. Я хотел только сказать тебе, что операция назначается на одиннадцатое января. Ты приедешь сюда на машине в семь часов утра. Двое других тоже будут с тобой.

— Черт! — вздыхает Жуайе. — В такую рань!

35.

Выйдя из подворотни, Бюиссон пересекает широкий тротуар и подходит к черному «пежо», остановившемуся перед кафе «Каскад». Он садится на заднее сиденье.

— А где остальные?

— Сейчас придут, — говорит Жуайе. — Они зашли в бистро выпить сока.

Бюиссон молча достает кольт и проверяет оружие. Вскоре появляются Лубье и Лабори. Лубье садится спереди, рядом с Жуайе, Лабори — на заднее сиденье рядом с Бюиссоном.

Жуайе включает зажигание и направляется в сторону Шамони.

В то же самое время Роже Гумони, директор Депозитного банка, допивает кофе, размышляя, стоит ли ему брать с собой пистолет МАВ 7,65.

Старший кассир Феликс Санту вскакивает с постели и бежит в ванную комнату.

Восемь часов десять минут. На улице еще темно. «Пежо» останавливается неподалеку от входа в старый банк: из машины выходят трое мужчин и идут в сторону авеню Жана Жореса. Машина сворачивает на улицу Пьера Реноделя и останавливается у входа в проход, по которому пойдут инкассаторы.

Бюиссон, как всегда, абсолютно спокоен. Его сердце бьется немного быстрее обычного, но причиной тому является не страх и не тревога, а охватывающая его в подобные минуты экзальтация. Это волнение напоминает отчасти то состояние, когда он впервые ложится с женщиной в постель.

Он стоит у края тротуара, наподобие человека, поджидающего такси, повернувшись спиной к фасаду нового здания банка. На самом деле он прислушивается к звукам шагов со стороны строящегося здания.

Лубье стоит перед дверями старого банка, словно нетерпеливый клиент, ожидающий его открытия. Лабори неподвижно застыл в нескольких шагах от входа в проход, по которому пойдут двое инкассаторов.

* * *

На улице холодно и по-прежнему темно. Это на руку злоумышленникам, которые в случае неудачи могут уйти незамеченными. По крайней мере, возможные свидетели вряд ли смогут их описать.

Неожиданно за спиной Эмиля раздаются голоса и удаляющиеся шаги. Он резко поворачивается, напоминая свирепого, готового к прыжку хищника.

Он бесшумно устремляется следом за двумя силуэтами, пересекающими авеню. Согласно сведениям Лубье, невысокий человек с чемоданом в руке — это кассир. Другой человек держит правую руку в кармане пальто — это директор банка. Эмиль представляет, как он сжимает пальцами рукоятку пистолета, и мысленно жалеет беднягу. Что может этот несчастный против него? Он даже не успеет вынуть оружие…

Приближаясь к служащим банка, не подозревающим об опасности, Эмиль Бюиссон мысленно отмечает, что директор не тот тип, который будет стрелять через карман, так как не захочет портить пальто.

* * *

В данный момент оба служащих идут вдоль старого здания банка, внутри которого уже горит свет. Они проходят мимо Лубье, нервно дергающего за ручку еще закрытой двери банка, не обращая на него особого внимания.

Бюиссон находится в четырех метрах от них и с облегчением вздыхает, когда служащие проходят мимо главного входа, в противном случае у него и его сообщников не хватило бы времени…

Бюиссон ускоряет шаг и настигает инкассаторов в узком проходе.

* * *

Неожиданно кассир останавливается перед маленькой дверью, предназначенной для специального пользования. Директор стоит сзади него, когда раздается резкий и властный голос Бюиссона:

— Не двигаться! Руки вверх!

Роже Гумони оборачивается и с изумлением смотрит на маленького человека с черными глазами, направившего на него свое оружие. Он не знает, с кем имеет дело, и пытается вынуть пистолет.

Раздается выстрел. Роже Гумони чувствует сильное жжение в животе, почти безболезненное. Раздается второй выстрел. Внутренности Гумони словно зажаты мощными стальными тисками. Задыхаясь от боли, не способный издать ни звука, Роже Гумони падает на землю, свернувшись, словно эмбрион в чреве матери.

Услышав выстрелы, в проход влетает Лабори, чтобы оказать помощь Эмилю, но он опоздал. Бюиссон уже разрядил обойму в Феликса Санту, кассира. И не успел еще раненый рухнуть на землю, как Бюиссон вырывает из его рук чемодан.

Бросив последний взгляд на неподвижные тела жертв, Бюиссон устремляется к машине, на ходу приказывая Лабори:

— В тачку! Уходим.

* * *

Лубье уже занял место рядом с Жуайе, готовый стрелять в любую секунду. Лабори и Бюиссон быстро забираются на заднее сиденье, и машина тотчас же отъезжает.

Случайные прохожие, оказавшиеся невольными свидетелями этой сцены, забились в подворотню либо легли навзничь на тротуаре.

Черный «пежо» свернул с улицы Пьера Реноделя на улицу Жозефины и скрылся из вида.

Восемь часов тридцать одна минута. В салоне машины Бюиссон открывает чемодан и заглядывает внутрь, оценивая добычу на глаз.

— Здесь около четырех миллионов, парни, — говорит он удовлетворенным тоном. — Я думал, что в таком здоровенном чемодане будет больше.

Он почти не ошибся: в чемодане оказалось четыре миллиона двести тысяч франков и еще сто тысяч в ценных бумагах.

36.

Откинувшись на подушки, чувствуя головку Иветты на плече, Эмиль просматривает газеты, принесенные горничной.

В то время как пальцы Иветты гладят его грудь под полосатой пижамой, Эмиль с раздражением читает о подробностях нападения, о смехотворных показаниях очевидцев, о расплывчатых и осторожных заявлениях комиссара префектуры полиции Фридриха и его помощника инспектора Нузея.

— Все хорошо? — спрашивает Иветта, плотнее прижимаясь к нему.

— Хорошо, — говорит Бюиссон. — В любом случае нам лучше сменить отель и прекратить на время всякие сношения с остальными.

— Жаль, Эмиль, здесь так уютно, — вздыхает Иветта.

Ее любовь к Эмилю стала еще сильнее, после того как он рассказал ей о своем детстве. Они лежали в постели, расслабленные после любви, и неожиданно она спросила его:

— Дорогой, почему ты не живешь как все, честно и спокойно?

Эмиль молча закурил сигарету, немного отодвинулся от нее и, устремив взгляд в потолок, начал свой рассказ:

— Мой отец постоянно избивал мою мать, которая не умела защищаться. Она только кричала и звала на помощь, но никто не откликался, так как вокруг происходило то же самое. Только мой старший брат Жан-Батист, прозванный Нюсом, и я приходили к ней на помощь. Мне было шесть лет, но я изо всех сил впивался в ногу отца, так что он, накачавшись вином, не мог устоять на месте. Свалив его на пол, Нюс бил его по черепу ковшом, пока тот не терял сознание. После этого мы спокойно шли спать.

Разумеется, мы не всегда одерживали над ним верх и иногда нам здорово доставалось…

Надо сказать, что моя мать рожала прямо на кухне, а акушерками были мы с Нюсом. Мы кипятили воду, мать сама обрезала пуповину, а мы мыли младенца. Пятеро из ее детей умерли во время родов.

Поскольку отец никогда не приносил в дом денег, эта обязанность легла на Нюса и меня. Нюс научил меня сначала воровать в лавках. Когда мы входили в магазин, Нюс отвлекал торговку, а я пробирался под прилавок и крал продукты, а также опустошал ее кассу.

Моя мать умерла в семнадцатом году, когда Нюс дезертировал из армии. К тому времени она совершенно выжила из ума. Я был очень рад возвращению брата, и тогда мы поклялись быть вместе до гроба.

* * *

Несколько дней спустя Бюиссон переезжает в отель «Лягушка» в Сен-Врене, к старому Жоржу, другу Анри Болека. Здесь он узнает, что столяр Дезалле, нечаянно подавший Грожану идею ограбления банка в Шампини, был найден повешенным в своем доме. Его, как и других рабочих, занятых на строительстве нового здания банка, неоднократно вызывали на допросы в судебную полицию. Его нервы не выдержали. Осознав, что Грожан воспользовался его болтливостью, мучаясь угрызениями совести и страхом перед тюремным заключением, он покончил с собой.

Бюиссон понимает, что полиция, допросив родственников Дезалле, рано или поздно выйдет на Грожана. Отныне это только вопрос времени. Если бы Бюиссон мог, он уехал бы с Иветтой на юг Франции, а оттуда в Италию. Но у Эмиля нет средств на это путешествие. Из миллиона, доставшегося ему после налета в Шампини, у него осталось всего лишь двести тысяч франков.

Спустя несколько дней после нападения Эмиль возвращался с Иветтой с загородной прогулки, когда до них донеслись из трактира крики, причитания и громкие рыдания. Вслед за этим из дома вышли две женщины и направились прямо к Эмилю. Одна из них была пожилой и строгого вида, другая — молодой, с мокрым от слез лицом и красными глазами. Она непрерывно всхлипывала и повторяла: «Умоляю вас… Умоляю вас…».

— В чем дело? — спросил Эмиль.

Пожилая женщина ответила презрительно-брезгливым тоном:

— Дело в том, что когда рожаешь детей и отдаешь их кормилице, то за это надо платить. Если получаешь удовольствие от соития, то нужно получать его, также открывая кошелек, чтобы кормить плод греха. Мадам оставила мне своего сына, и вот уже пять месяцев, как она мне не платит. Так вот, мне это надоело, и я выкидываю ее ублюдка на улицу.

Дальше произошло нечто абсолютно нелепое. У Иветты на глазах стояли слезы, и она трепетно сжимала руку Эмиля. И тогда Бюиссон, охваченный порывом благородства и великодушия, сунул руку в карман и отсчитал кормилице пятьсот тысяч франков: он оплатил долг и заплатил еще за два года вперед. Пока молодая мать рассыпалась в благодарностях, Эмиль повернулся к ней спиной и зашагал прочь.

Расплатившись с хозяином отеля, Бюиссон практически остался без средств к существованию.

«Мне нужно новое дело», — думает он.

* * *

Некоторое время спустя Анри Болек делает Бюиссону предложение.

— Дело очень простое, Эмиль, — говорит Болек. — Я узнал, что ежедневная выручка трамвайного парка в Версале перевозится каждый вечер в здание компании, на улицу Кольбер, тринадцать.

— Ты в этом уверен?

— Уверен, Эмиль. Я навел справки и выяснил, что инкассатор Бурвен приезжает за деньгами каждый вечер в девятнадцать часов тридцать минут. Я уже говорил об этом со своим приятелем Григо, он поможет нам.

Таким образом, 17 февраля 1950 года Бюиссон оказывается в Версале. За рулем похищенной «симки» сидит Болек. Вооруженные Бюиссон и Григо стоят в нескольких метрах от входа в здание компании.

В девятнадцать часов тридцать минут приезжает машина с инкассатором. Бурвен с сумкой в руках выходит из машины и идет навстречу ждущему его служащему. Опережая Бюиссона, Григо с револьвером в руке бросается на Бурвена, вырывает у него сумку и в упор стреляет в него.

Раненый инкассатор падает на мостовую, в то время как машина с преступниками быстро удаляется.

Эмиль с досадой констатирует, что в сумке только сто пятьдесят тысяч девятьсот франков.

Два дня спустя инкассатор умирает в Версальском госпитале от пулевого ранения в печень.

37.

Кафе «Тропинка» на бульваре Бон-Нувель посещается главным образом мелкими буржуа и крупными торговцами тканями. Хозяйка заведения, дородная женщина с мясистым красным носом и заплывшими глазами, словно пребывает в летаргическом сне, лишь изредка понукая своих официантов, невысокого толстяка и длинного худого парня.

В глубине зала, в укромном уголке, сидит Бюиссон, поджидая своего зятя, прозванного Пузатым. Зять позвонил ему утром в Сен-Врен и сказал, что необходимо встретиться безотлагательно.

Они выбрали это кафе, потому что оно находится неподалеку от дома Пузатого и здешняя клиентура не сует свой нос в чужие дела.

— Дело плохо, Эмиль, — говорит Пузатый, тяжело опускаясь на стул.

— Выкладывай.

— Легавые взяли Жуайе, Пинеля и Болека. Грожана постоянно таскают на допросы, но пока он держится.

— На Пинеля мне плевать. Тебе известно, как они вышли на Жуайе и Болека?

— Да, мне сказал об этом Грожан. Кто-то позвонил в полицию и сообщил, что в гараже Жуайе в Сен-Манде укрываются угнанные автомобили. У полиции не было доказательств, и они установили за ним слежку. Однажды Пинель оставил в гараже угнанную машину. Легавые проверили номера, и выяснилось, что машина была похищена у одного врача, уже давно заявившего о пропаже. На следующий день, когда Пинель снова появился в гараже, легавые схватили его. Пинель раскололся и сообщил легавым, что доставлял краденые машины Жуайе для совершения нападений. Легавые установили слежку за Жуайе и вскоре его арестовали.

— Он тоже раскололся?

— Увы! Он признался, что участвовал в нападении на инкассаторов в Шампини, назвав тебя и Болека в качестве сообщников.

— Ты в этом уверен?

— Еще бы! Он даже сказал легавым, что обоих инкассаторов пришил ты.

Эмиль задумчиво чешет затылок.

— А остальные?

— Лабори скрывается у любовницы в восемнадцатом округе. Лубье находился в Оверни, где живут родственники его жены. Несколько дней назад он вернулся, и его где-то прячет Орсетти. Что ты собираешься делать, Эмиль?

Бюиссон отвечает не сразу:

— Я позвоню Иветте и скажу ей, чтобы она собирала чемоданы и приезжала в Париж. В Сен-Врен возвращаться мне рискованно.

Бюиссон спокойным шагом направляется к телефонной кабине и закрывает дверь. Не проходит и минуты, как он выскакивает из нее, и по его бледному лицу и жесткому взгляду Пузатый догадывается, что произошло непоправимое. Бюиссон опускается на стул и заказывает две рюмки коньяка. Отпив глоток, он говорит:

— Никто не отвечает. Я не думал, что все произойдет так быстро.

Бюиссон залпом выпивает рюмку. Полицейское кольцо вокруг него сжимается, но он и не думает сдаваться.

— Встретимся здесь завтра в это же время. Принеси мне пушку и гранату. Привет, старик!

— Куда ты пойдешь, Эмиль?

— Не беспокойся. До завтра.

38.

Все полицейские службы Франции подняты на ноги из-за ограбления в Каннах иранского шаха, у которого похищены драгоценности на двести миллионов франков, в том числе знаменитый бриллиант «Маркиза» величиною с булыжник.

Полиция Марселя ведет следствие, подогреваемая объявленным вознаграждением. Генеральный директор Национальной безопасности смещает с должности некомпетентных чиновников: Альбер Биже с севера Франции заменяет южанина Валантена на посту главы судебной полиции. Дивизионный комиссар Спотти становится начальником Толстого. Моя группа реорганизована в группу по борьбе с бандитизмом, сокращенно ГББ, куда вошли новые члены: Шарль Жийяр, жилистый и добродушный комиссар, и Морис Урс, прибывший из Нима и безуспешно пытающийся освоить парижский выговор. Идуана и Пуаре перевели в другую группу.

Толстый и Спотти не ладят между собой, почти не разговаривают и обмениваются служебными записками.

Мы по-прежнему посещаем «Две ступени», где делимся с Толстым своими впечатлениями. Как-то вечером, потягивая анисовку, он говорит мне:

— Борниш, надо что-то делать…

— Что, патрон?

— Я не знаю. На нас висит какое-нибудь дело, которое могло бы наделать много шума?

— Бюиссон?

Толстый неуверенно пожимает плечами:

— В Бюиссона я больше не верю. С ним нам фатально не везет, а теперь и подавно я не верю в удачу. Жийяр — кабинетная крыса, а Урс только что прибыл с юга и никого не знает в Париже.

— А если установить слежку за Матье Робийяром, патрон?

К нам подходит улыбающийся Виктор Марчетти с бутылкой анисовки в руке.

— Я угощаю, — говорит он. — Как дела?

— Мы как раз говорили об Орсетти, — отвечаю я. — Последнее время его совсем не видно. Где он пропадает? Надеюсь, он не болен?

Виктор пригубляет рюмку и, тряхнув головой, говорит:

— Последнее время он не звонил мне. Надеюсь, что с ним все в порядке. Извините, меня зовут…

Он снова улыбается, но мне кажется, что его улыбка не искренна. От Толстого тоже не укрылось смущение Виктора.

— Он не хочет говорить о Жанно, это очевидно. Итак, вы предлагаете выйти на Робийяра?

— Да. И сделать его нашим союзником.

— Как это?

Я излагаю Толстому созревший в моей голове план.

* * *

Мысленно я часто возвращаюсь к Бюиссону, думая о том, что ряды его соучастников заметно поредели и что, по сути, самым верным и преданным его другом был только Франсис Кайо. Я был уверен в том, что Бюиссон поддерживает с ним связь, и навел справки в тюрьме Санте. Охранники сообщили мне, что Кайо регулярно получает посылки с деликатесами, всегда анонимные. Тогда мне пришло в голову посидеть некоторое время в камере с Кайо, войти к нему в доверие и узнать таким образом, где скрывается Бюиссон. Я поделился мыслями с Марлизой, но она высмеяла меня:

— Не говори глупостей, Роже. Ты можешь себя представить в одной камере с Кайо? Нет, это немыслимо, дорогой. Тебе нужно завербовать какого-нибудь мошенника для этой цели, такого, кто хорошо знает банду и согласился бы работать на тебя.

— Ты права, — сказал я тогда Марлизе. — Такой человек есть. Это Робийяр.

— А что у тебя есть против него?

— Он друг Жирье, и я могу пришить ему участие в нападении на инкассаторов Патронного завода. Я был занят розысками драгоценностей шаха, как тебе известно, и на некоторое время упустил его из вида, но мне известно, что недавно он вышел из тюрьмы, и, скорее всего, ему не захочется снова туда возвращаться.

— Это все, что у тебя есть против него?

— Нет. Пуаре на днях сообщил мне, что Робийяра разыскивает судебная полиция Руана по подозрению в краже со взломом, имевшей место в Этрета. Кроме того, дирекция Регионального депозитного банка недавно объявила, что назначает вознаграждение один миллион франков за поимку бандитов, совершивших нападение на инкассаторов в Шампини. Может быть, это соблазнит Робийяра, как ты думаешь?

— Не знаю…

И вот сейчас я излагаю свой план Толстому. Он внимательно слушает меня и говорит:

— Ваш план не так уж плох. А если наша контора добавит к миллиону пятьсот тысяч франков, может быть, это окончательно убедит его. Вернемся к этому разговору завтра.

* * *

На следующее утро я узнаю, что Спотти, Толстый и Жийяр отправились в Марсель, где наши коллеги арестовали трех сообщников по делу ограбления шаха. Два дня спустя мне звонит сам Спотти:

— Борниш, четвертый сообщник находится в Париже, и он нам необходим.

Я получаю указания, арестовываю четвертого, а Урс конвоирует его в Марсель. Как только он прибывает на место, Спотти снова звонит мне:

— Борниш, разыщите нам осведомителя по данному делу.

Я приступаю к розыску с коллегой из другой группы, инспектором Берилле. Через жену осведомителя мы узнаем, что он находится в Эльзасе. Мы связываемся с судебной полицией Страсбурга, осведомителя задерживают и везут в Марсель.

Несколько дней спустя мне звонит Толстый:

— Борниш, вы не забыли о Робийяре?

— Нет, патрон, не забыл. Я узнал его адрес в Жуэнвиль-ле-Пон и установил за ним наблюдение. Его жена серьезно больна, и вчера я разговаривал с ее врачом. У нее лейкемия.

Благодаря врачу у меня появился лишний козырь.

К сожалению, дело о похищении ювелирных драгоценностей затягивается. Полиция Марселя обнаружила все драгоценности, кроме бриллианта «Маркиза», который стоит более шестидесяти миллионов франков.

Мне снова звонит Толстый:

— Нам нужен бриллиант, Борниш.

— Да, но что я могу?

— Вы должны найти его.

Я нахожу бриллиант 7 марта 1950 года. Кабинет Толстого кишит журналистами: он утер нос Спотти!

— А теперь за дело, Борниш! Принимайтесь за Бюиссона, — приказывает он.

На следующий день я вызываю к себе Матье Робийяра.

Матье Робийяр, обладающий изысканными манерами, может свободно чувствовать себя в любом обществе. Это очень красивый мужчина, и помимо воли я испытываю к нему зависть.

Заключение не отразилось на нем, и он по-прежнему напоминает внешностью аристократа. Он нисколько не изменился за восемь месяцев, прошедших после нашей встречи в баре «Фаворит»: стройный, атлетически сложенный блондин с голубыми глазами.

Войдя в кабинет, он внимательно всматривается в мое лицо, пытаясь вспомнить, где мог видеть меня раньше. Мой первый вопрос немного сбивает его с толку.

— Как по-вашему, Матье, «БМВ» — хорошая машина?

Утром за ним пришли двое свирепых полицейских, перевернули вверх дном его дом, привезли его на улицу Соссе и оставили одного в камере на целых три часа, предварительно отобрав у него ремень, шнурки и галстук, и вот теперь вместо того, чтобы начать допрос, я спрашиваю его, нравится ли ему «БМВ». Есть от чего прийти в изумление.

Я встаю из-за стола и сажусь на стул напротив него.

— Успокойся, Матье, — говорю я, — я не собираюсь обсуждать с тобой твои усовершенствования, когда ты отправился за своим другом Жирье в тюрьму Пон-ле-Эвек. (Он затаил дыхание.) Я не стану тебе также напоминать о том, как ты удирал из бара «Фаворит», или «Тонус» у Венсеннских ворот, или из «Птичьей харчевни» в Бри-сюр-Марн, превышая скорость и мчась на красный свет. Я обратил внимание на то, что водитель ты классный; это подтверждают также мои коллеги из Руана, расследующие дело об ограблении в Этрета. Но я вызвал тебя не для этого, Матье. Мне нужен не ты, а Бюиссон. И мне почему-то кажется, что вдвоем мы сможем найти его.

Прочистив горло, Робийяр спокойно говорит:

— Не понимаю, что вы хотите от меня. Я не знаю Бюиссона. Никогда не слышал о таком…

Я достаю из пачки сигарету, прикуриваю ее, делаю затяжку и выпускаю кольцо голубоватого дыма, который спиралью поднимается к потолку.

— Не глупи, Матье!

— Честное слово, инспектор.

— Не смеши меня своим честным словом, иначе я не смогу верить тебе. Итак, ты утверждаешь, что не знаешь Бюиссона?

Робийяр утвердительно кивает головой. Я продолжаю:

— Разве ты не участвовал с ним в нападении на фургон Лионского кредитного банка?

Он смотрит на меня широко открытыми глазами, и я чувствую, что попал в самую точку. Я продолжаю:

— Не пытайся обмануть меня, Матье, я знаю достаточно, чтобы упечь тебя на каторгу. Я не беспокоил тебя до сих пор только потому, что был занят другими, более важными делами, но сегодня мне нужен Бюиссон. Подумай.

Я встаю со стула и беру со стола досье Робийяра. Открыв папку, я делаю вид, что читаю, затем поднимаю на него глаза:

— Итак?

— Нет, я не знаю Бюиссона. Но если бы я его знал, я бы вам все равно не сказал, как найти его.

— Ты лжешь, — говорю я, — но дело твое. В жизни бывают моменты, когда необходимо принять решение.

Я кладу досье на стол.

— У меня есть ордер на твой арест по делу в Этрета. Я могу упечь тебя прямо сейчас.

— Как угодно, господин инспектор. Ваши угрозы не пугают меня. К тюрьме я уже привык. Это не дворец, но жить там можно, и уж лучше вернуться туда, чем стать доносчиком. Я мошенник, господин инспектор, но не убийца. Однако если бы кто-то выдал меня, я удушил бы этого гада собственными руками.

Я слушаю Робийяра, не перебивая, и знаю, что он говорит искренне. Тем не менее я должен убедить его, что работать на меня в его же интересах. Убедить любой ценой, это в моих интересах. Пусть даже ценою собственного падения. Я готов на это.

— Хорошо, Матье, — говорю я. — Я знаю, что в воровской среде много говорится хвалебных слов о тех, кто умеет молчать, но я таких людей не встречал.

Вертя пальцами монету и не глядя на него, я добавляю:

— Матье, ты поступаешь опрометчиво. Ты упустил из вида одну вещь.

— Интересно…

— Очень важную вещь, Матье. Важную для тебя.

Он иронично улыбается:

— Не томите, инспектор.

Сейчас я должен вести себя как последняя тварь, чтобы нанести ему сокрушительный удар, чтобы согнать улыбку с его лица и заполучить свое. Я должен вести себя как мразь, оправдывая свое поведение интересами общества.

— Речь идет о твоей жене, Матье.

— О жене? — удивленно поднимает он красивые брови.

— Да. Если я упеку тебя за решетку, ты больше не увидишь ее. Она тяжело больна, я знаю, а ты получишь по крайней мере шесть лет. Она не дождется тебя…

Я смотрю в его глаза и читаю в них такую неприкрытую ненависть и презрение, что мне становится не по себе.

— Это подло.

Голос Робийяра становится хриплым. Его кулаки сжаты. Он едва сдерживается, чтобы не броситься на меня. Он не может перебороть отвращения ко мне, к полиции, но он бесконечно и преданно любит свою жену и знает, что дни ее сочтены.

Я прекрасно знаю, о чем он думает. Полицейские и бандиты на протяжении веков связаны самыми прочными узами, находясь в состоянии постоянной войны, которая никогда не закончится. Это война двух противоположных миров, у каждого из которых свои законы, своя мораль, свой риск и свои уловки.

На лице Робийяра выступили капли пота, черты искажены ненавистью. Тогда я прихожу ему на помощь:

— Она останется одна, а ты ведь знаешь, как ей необходимо твое присутствие, как тяжело ей будет одной…

— Не продолжайте.

Его тон резок. Я снова смотрю ему в глаза и вижу, что я выиграл, что он готов расстаться с пресловутой честью.

— Что вы хотите? — спрашивает он.

— Я уже сказал: Бюиссона. В обмен ты получаешь отпущение грехов, не считая денежного вознаграждения. Банк в Шампини предлагает миллион франков за поимку убийцы, а мы добавим тебе еще пятьсот тысяч за сотрудничество. Ты сможешь пригласить к жене самых лучших докторов. Подумай.

Он молча опускает глаза. Я продолжаю медовым голосом:

— Ты согласен?

— Да, черт побери! — гремит он.

— Прекрасно. Я знал, что мы поймем друг друга.

Он смотрит мне прямо в глаза и тем же резким тоном говорит:

— Оставьте ваши комментарии при себе. Что я должен делать?

— Ты пойдешь в тюрьму.

— Что?!

— Я тебе сейчас все объясню. Ты пойдешь в Санте и там подружишься с Франсисом Кайо. Ты знаешь его?

— Нет.

— Это друг Бюиссона. Ты войдешь к нему в доверие и узнаешь, как выйти на Бюиссона. Ты должен войти с ним в контакт, с Бюиссоном. После этого я тебя выпущу.

Робийяр ничего не говорит и молча покидает кабинет, опустив плечи.

Я никогда еще не был до такой степени гнусен и противен сам себе.

* * *

Все готово. Матье Робийяр в качестве заключенного проникает в Санте по обвинению в укрывательстве преступников, участвовавших в нападении на инкассаторов Патронного завода.

Получив «добро» судебного следователя и прокурора, я ввел в курс дела начальника тюрьмы. Поимка Бюиссона стоит того, чтобы нарушить закон…

Я оставил Матье в канцелярии тюрьмы. Он не ответил на мое прощание и не повернул головы.

Мне остается только надеяться, что он безупречно сыграет свою роль.

39.

Во время прогулки Франсис Кайо сразу заметил новенького, идущего в хвосте шеренги. Поравнявшись с ним, Франсис бросает ему сигарету. Охранник делает вид, что ничего не заметил. Матье Робийяр быстро подбирает «Голуаз», сует се в карман пиджака и взглядом благодарит Франсиса.

В камере Матье вытряхивает из сигареты табак и достает послание. Оно лаконично: «Завтра пристройся сзади меня».

На следующий день Матье ловко пристраивается за спиной Франсиса. Тот шепчет ему:

— Что слышно о «малыше»?

Матье делает вид, будто не понимает, что речь идет о Бюиссоне.

— Я не знаю никакого «малыша».

— Это Эмиль, — выдыхает Франсис.

— Я не знаю Эмиля, — упрямится Матье.

— Ты что, не знаешь Бюиссона, черт тебя побери?

— Нет, не знаю, — отрезает Матье. — Что тебе нужно от меня?

Поведение Матье вполне понятно Франсису и вызывает его одобрение. Он настаивает.

— Жаль, — вздыхает он, — мне бы хотелось услышать о нем новости. Похоже, что его друзья Болек и Жуайе сидят под замком…

— Вот и обращайся к ним, — советует ему Матье.

Он доволен собой, тем, как естественно сыграл свою роль. Франсис смиряется: Матье не из болтливых, и потому, как он держится, ясно, что лучше его не трогать.

* * *

После заключения Матье прошло уже две недели, и время начинает казаться ему бесконечно долгим. С возрастающим беспокойством он думает о своей жене и о том, вынесет ли она этот удар. В дверях его камеры поворачивается ключ.

— В приемную, на беседу, — говорит охранник.

Шаркая ногами, Матье следует за охранником в приемную для адвокатов. Его ждут двое полицейских: один мощного сложения с кукольной головкой, другой седовласый с изборожденным морщинами лицом. Они пришли по делу в Этрета.

Матье ничего не понимает. А как же данные ему обещания? Если он сошлется на Национальную безопасность, легавые будут, вероятно, удовлетворены и оставят его в покос, закрыв дело. Но тогда всем станет известно, что он осведомитель. Если же он не сошлется на Безопасность, ему пришьют еще и это дело и переведут его в Нормандию. Чтобы выиграть время, Матье бросает:

— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката.

— Что ты сказал? — хмурит брови полицейский-мастодонт.

— Я сказал, что буду говорить только в присутствии своего адвоката.

— Тебе что, нездоровится сегодня?

— Я вполне здоров, но говорить отказываюсь.

— По-моему, ты давно не нюхал этого, — гремит крепыш, занося свой кулак.

Робийяр делает шаг назад.

— Или ты все скажешь, гад, или я сейчас измордую тебя.

Робийяр бледнеет от оскорбления. Он с яростью опрокидывает стол, на котором полицейские установили пишущую машинку. Подняв рукою стул, он угрожает:

— Давай, жирный, давай, только попробуй, и мы посмотрим, давай…

В дверях появляется охранник. Матье продолжает вопить:

— Ты сам гад, легавый гад…

Охранник уводит Робийяра в камеру.

Когда Пуаре рассказывает мне об этой сцене, его глаза наливаются кровью. Я не могу удержаться от смеха:

— Значит, он назвал тебя легавым гадом?

— Да. Если бы я не был на службе, я бы так разукрасил твоего Матье, что его не узнала бы родная мать. Ему повезло. что его увел охранник, можешь мне поверить!

После обеда Робийяра вызывает к себе начальник тюрьмы.

— Робийяр, ты отправишься на две недели в карцер, — объявляет он.

Наказание кажется Матье чрезмерным, когда он берет под мышку свое одеяло и следует за охранником. Сокамерники провожают его сочувствующими взглядами, единодушно одобрив его мятеж.

Выйдя из карцера, Матье попадает в новую камеру, находящуюся по соседству с камерой Кайо. Оба заключенных перестукиваются по батарее центрального отопления. Это, конечно, нетелефонные разговоры, но лучше, чем ничего: между ними завязывается дружба. Они говорят обо всем, кроме Бюиссона. Матье терпеливо ждет, когда Франсис сам заговорит на эту тему, но он знает, что уже завоевал доверие своего соседа.

* * *

Прошло еще двадцать дней. Заместитель директора тюрьмы информирует меня о поведении Робийяра, который в последние дни демонстрирует агрессивность в отношении охранников, терроризирует других заключенных и угрожает голодовкой, если в ближайшее время ему не будет вынесен окончательный приговор. Единственный человек, который в силах повлиять на него, — это его сосед Франсис Кайо. Поэтому заместитель диретора и вызывает его к себе:

— Кайо, насколько мне известно, вы неплохо ладите с Робийяром?

— Да, но…

— Как вы думаете, может быть, он станет немного спокойнее, если я переведу его в вашу камеру?

— Не знаю, господин директор.

— Что ж, попробуем, Кайо.

— Хорошо, господин директор.

На следующий день Робийяра переводят в камеру Кайо.

40.

Неожиданно обнаруживается новый след.

В дверь моего кабинета стучат, и на пороге появляется мой коллега Соль из первой мобильной бригады. Он просит у меня разрешение на допрос Анри Болека. Мы идем с ним в пивную напротив, и там я узнаю, что комиссар Дени, шеф Соля, уже несколько раз допрашивал Болека.

— Ты понимаешь, — объясняет мне Соль, — бретонец обожает жену и не может без нее жить. Мы позволили ей навещать его. Это очень трогательно. Мы пообещали ему, что, если он нам скажет, где скрывается Бюиссон, он сможет пригласить жену в камеру…

Комиссар Дени — профессионал высшего класса и очень опасный конкурент. Когда я сообщил о своем разговоре с Солем Толстому, тот воскликнул:

— Мы должны опередить их. Необходимо немедленно извлечь Болека из тюрьмы и устроить ему любовное свидание с женой.

Я с удивлением спрашиваю:

— Устроить свидание, патрон? Прямо в кабинете?

— Где угодно, Борниш. Это не мое дело.

Разумеется, это не его дело, и он ничем не рискует. Я размышляю. Отвезти Болека в отель опасно: он может удрать. А почему бы не отвезти его в Кламар, к нему домой? Я приму все необходимые меры. Боже! Чем мне только не приходится заниматься!

* * *

Когда на следующий день я прошу у судебного следователя разрешение на выдачу мне Болека, его глаза загораются:

— Вы просто все помешались на этом Болеке!

И вот я отправляюсь в Кламар в обществе Пуаре и Мориса Урса.

Семья Болека живет в двухэтажном особняке на аллее Матре. Миррей, высокая бретонка двадцати восьми лет, светловолосая и зеленоглазая, разражается рыданиями при виде мужа, запястье которого связано наручниками с запястьем Пуаре.

Чтобы дать им возможность побыть вдвоем, мы использовали в качестве предлога обыск в доме Болека.

Я бегло осматриваю дом: окна спальни, расположенной на втором этаже, находятся на слишком близком расстоянии от металлической крыши ангара, поэтому спальня не годится для любовного свидания. Я выбираю соседнюю комнату, хотя в ней и нет кровати.

— Отстегни его, — говорю я Пуаре.

Он звенит связкой ключей, и наконец браслет отстегивается.

— Я даю вам пятнадцать минут, — объявляю я Болеку, — и без глупостей: мы держим окно под наблюдением.

Два часа спустя мы возвращаем Болека в тюрьму. Я ни о чем не спрашиваю его, но в тот момент, когда я собираюсь уходить, он отводит меня в сторону.

— Спасибо, инспектор, — благодарит он. — А теперь слушайте меня: Бюиссон укрывается у мадам Руссо по адресу: набережная Луи Бретона, номер сто шестьдесят восемь. Тридцатого марта я сам отвез его туда. Будьте осторожны, он способен подорвать вас гранатой вместе с собой.

Во второй половине дня мы с Толстым отправляемся на набережную Луи Бретона.

* * *

— Мне надо было надеть рабочую спецовку, — говорю я Толстому.

Толстый заметно нервничает. Мы расходимся с ним в разные стороны, обходя здание, чтобы затем обменяться впечатлениями. Лично я ничего подозрительного не замечаю, Толстый тоже ничего не обнаруживает. Я захожу в подъезд, чтобы навести справки у консьержки. Толстый ждет меня на тротуаре. Увидев мою полицейскую бляху, консьержка сообщает, что она знает мадам Руссо и ее жильца, господина Люсьена, очень симпатичного человека невысокого роста, с большими черными глазами, всегда изысканно одетого. Он носит шляпу с загнутыми полями и часто выходит с черным портфелем в руках.

— Он нотариус, — шепчет она. — Иногда он уезжает по делам в провинцию. Позавчера он съехал с квартиры, а вскоре после его ухода сюда наведывалась полиция.

— Полиция?

Поднимаясь в лифте, я думаю о том, что Болек еще раньше передал сведения моим конкурентам за обещание свести его с женой.

Я звоню в дверь мадам Руссо. Мне открывает маленькая женщина с седыми волосами. Она сообщает, что последние две недели у нее был жилец, господин Люсьен, пришедший по объявлению. Она узнала о том, кем на самом деле был ее жилец, только вчера, когда пришли полицейские из первой мобильной бригады и обнаружили на шкафу гранату.

Господин Люсьен ушел накануне, без предупреждения, оставив в конверте деньги за проживание.

Разочарованный и довольный, я выхожу на улицу: Бюиссон вновь улетучился, но и наши конкуренты тоже остались с носом. Теперь я рассчитываю только на Матье.

Но об этом никто, кроме меня, не знает.

41.

— Куда же он мог запропаститься?

Сидя в «ситроене» Монтиюра, нового шофера группы, Толстый ерзает на сиденье от нетерпения. Девять часов вечера. Уже два часа мы поджидаем выхода из тюрьмы Робийяра, о чем нас предупредил судебный следователь. Многие заключенные уже вышли из тюрьмы, направляясь либо к ожидающим их родственникам, либо в кафе напротив, но Робийяра среди них не было.

— Не хватало только, чтобы его задержали по другому делу, — бурчит Толстый.

Я тоже волнуюсь. Только наш шофер Монтиюр остается спокойным, равнодушный к нашим тревогам. Проходит еще полчаса, а Робийяра все нет и нет.

Наконец он появляется в воротах тюрьмы со свертком в руках и направляется к нашей машине. Как только он садится на переднее сиденье и захлопывает дверцу, Монтиюр дает газ.

— Что нового? — спрашивает Толстый, пожимая руку Робийяра.

Машина едет вдоль бульвара Араго, огибает Данфер-Рошро и выезжает на авеню Мен. Матье поворачивает к нам голову:

— Франсис не знает, где Эмиль, но зато Пузатый, зять Бюиссона, должен это знать, так как он поддерживает с ним постоянный контакт. У меня есть для него рекомендательное письмо.

Я с нетерпением говорю ему:

— Дай прочитать.

— Не могу. Оно вшито в плечико пиджака.

— Хорошо, я думаю, что Пузатый должен на него клюнуть.

* * *

Монтиюр привозит нас на улицу Соссе, и, когда мы проходим в столь позднее время мимо дежурного поста, полицейские с удивлением смотрят на нас.

Мы поднимаемся в мой кабинет. Несколько секунд спустя мы распарываем зашитое в плечико письмо, и в наших руках оказывается аккуратно сложенный четырехугольник. Почерк Кайо вполне разборчивый, хотя орфография оставляет желать лучшего:

«Мой дорогой Эмиль. Друг которого я тебе рекамендую обсолютно надежен. Я его проверил и ты можеш ему доверять. Будь осторожен с бретонцем, которого полиция неоднократно извлекала из тюрьмы. Крепко обнимаю тебя. Твой друг Франсис Кайо».

Под подписью нарисован кружок с точкой в центре, перечеркнутый двумя пересеченными линиями. Заметив, что я нахмурил брови, Матье говорит улыбаясь:

— Это их опознавательный знак. Таким образом, у Эмиля не возникнет сомнений в том, что письмо действительно написано Франсисом.

Я хотел бы сфотографировать текст письма, но в лаборатории никто не отвечает. Кроме того, необходимо снова зашить его в плечико пиджака.

Сидя на краю стола и болтая одной ногой, Матье Робийяр легко справляется с этой задачей.

— А не пойти ли нам поужинать? — предлагает Толстый.

Матье предпочитает поскорее вернуться домой. Перекусив в бистро на вокзале Сен-Лазар, мы садимся в «ситроен» и берем направление на Жуэнвиль-ле-Пон. Когда мы подъезжаем к дому Матье, он говорит:

— Завтра в полдень я встречаюсь с Пузатым в кафе «Пети Сен-Дени». Мы можем назначить свидание позднее, чем в два, идет?

— Идет, но где?

— Может быть, в «Термометре», на площади Республики?

* * *

Оставив «БМВ» у ворот Сен-Дени, Матье, совершенно неузнаваемый в тщательно отутюженном синем костюме, свежевыбритый и с изящно уложенными волосами, входит ровно в двенадцать часов в кафе «Пети Сен-Дени». // Спрятавшись под аркой, я, поддавшись соблазну, веду за ним наблюдение. Пузатый уже сидит в зале за рюмкой красного вина. Его волосы, разделенные посередине головы безупречным пробором, тщательно зачесаны назад.

В половине первого оба мужчины выходят из кафе, направляются к «БМВ» Робийяра, садятся в машину и укатывают. Мне остается только ждать часа назначенной встречи, и я без особого энтузиазма прогуливаюсь по кварталу.

Матье появляется в «Термометре» только в три часа. По его виду легко определить, что он хорошо пообедал.

— Я был у Пузатого, — сообщает он. — Он пригласил меня на обед. На комоде в его комнате стоит фото Эмиля.

— Очень трогательно. Что дальше?

— Мы распороли пиджак, и Пузатый прочел письмо. Он сказал, что передаст его по назначению, и попросил оставить ему мой телефон. Мне даже жаль их, бедолаг.

— Мы учтем это, — обещаю я. — А какой номер ты им дал?

— Номер телефона бистро возле моего дома. Знаете, инспектор, мне нужны деньги, чтобы расплатиться с врачом жены, а я сейчас на мели, как вам известно…

Я обещаю ему поговорить об этом с Толстым.

— Позвони мне завтра, — говорю я, — я постараюсь решить этот вопрос.

Робийяр уходит. Я смотрю ему вслед, и мне стыдно за ту роль, которую я ему навязал. Поступая на службу в полицию, я и не думал, что мне придется до такой степени поощрять вероломство, предательство и ложь. В детстве я получил хороший урок от отца за то, что наушничал на старшую сестру, и с тех пор всегда старался быть прямым и искренним. Напрасно я ищу себе оправдания, на душе у меня скребут кошки. Я даю себе слово, что уйду из полиции при первой же возможности.

— Оставьте меня в покое с вашими угрызениями совести, — обрывает меня Толстый, когда я делюсь с ним состоянием своей души. — Если вы не измените себя, вы никогда не сделаете карьеру в полиции.

42.

29 мая 1950 года. Этот понедельник я отмечаю крестиком, так как сегодня Матье вступает в контакт с Бюиссоном. Он только что позвонил мне и попросил срочно приехать в кафе «Мир» на площади Опера. Сейчас ровно полдень, я буду там через четверть часа. Матье звонит мне почти всегда в обеденное время, и мне приходится угощать его. Толстый, вздыхая, выдает мне двадцать тысяч франков, которые я тут же прячу в карман. Матье поражает меня своей изысканностью и элегантностью. Ставя меня в тупик, он говорит, что у него нет денег, но он всегда великолепно одет.

— Все в порядке, — говорит он, когда я усаживаюсь за столик. — Пузатый позвонил мне, и мы договорились, что я заеду за ним завтра в десять утра и мы вместе отправимся к Эмилю. Бюиссон живет в районе Булонского леса. Пузатый сказал мне, что он сидит без гроша, и я пообещал одолжить ему двадцать тысяч.

Нет, это невозможно. Можно подумать, что Матье видит меня насквозь и знает, сколько у меня при себе денег.

Я протягиваю ему купюры, заверяя его, что завтра он получит ровно столько же на свои расходы.

— Это еще не все, — говорит он, — мне нужна пушка.

— Оружие?

— Да, для Эмиля. И пули, минимум с полсотни. Он не может чувствовать себя уверенным без пушки.

— Ничего себе дела! Я должен передать Бюиссону оружие, чтобы ему было из чего стрелять в нас, когда мы будем его брать?

— Это ваши проблемы, инспектор, но без пушки я не могу появиться у него, — заключает Робийяр, удобно вытянув ноги.

Я чувствую, что ему доставляет удовольствие мое замешательство. Неожиданно мы поменялись с ним ролями, и сейчас он диктует мне свои условия.

— Он никогда не поверит мне, если я явлюсь к нему без оружия, — убеждает он меня.

— Я понял, но мне нужно поговорить об этом с шефом. Давай встретимся в шестнадцать часов в кафе «Терминус» на вокзале Сен-Лазар.

* * *

Когда я передаю Толстому содержание разговора с Робийяром, он выкатывает на меня свои глаза-шары, понимая всю нелепость ситуации. На этот раз он хочет сам присутствовать при моей встрече с Робийром в Сен-Лазаре. По дороге он доверительно говорит мне:

— Не тревожьтесь, Борниш, у меня есть великолепный план. Мы проследим за Робийяром до самого Булонского леса, а там оцепим здание, в котором укрывается Бюиссон.

В кафе «Терминус» Матье одним махом разрушает все наши планы.

— Дайте честное слово, что не будете за мной следить, — говорит он с улыбкой. — Мне совсем не хочется, чтобы Пузатый что-то заметил и предупредил Бюиссона… Представьте себе, что я люблю жизнь, несмотря ни на что…

Толстый сквозь зубы цедит свое обещание и незаметно подмигивает мне. Я достаю из кармана пакет, в котором упакован арсенал для Бюиссона.

Этот маузер девятого калибра — мой собственный. Я обнаружил его однажды во время обыска, вскоре после поступления на полицейскую службу. На маузер был тогда наложен арест; его опечатали и забыли о нем, как о многом другом оружии, конфискованном в тот странный послевоенный период. Я вычистил его, смазал маслом и однажды даже выстрелил из него в сидящего на ветке воробья. Я выстрелил девять раз и девять раз промахнулся. С тех пор он лежал в ящике моего стола, и время от времени я вынимал его оттуда, чтобы подержать, и снова убирал на место.

Дрожащей рукой я протягиваю его Робийяру, представляя себе, как Бюиссон наводит на меня его черное дуло.

* * *

На следующий день мы, как и договорились накануне, встречаемся в том же самом месте и в то же самое время.

— Миссия выполнена, — докладывает Робийяр. — Я видел Бюиссона и пробыл с ним почти два часа. Он был в восторге от маузера. Вы знаете, где он находится?

— Нет, и ты это прекрасно знаешь.

— На улице Биланкур, у одного парня, Жана Художника. Эмиль узнал его через Болека. Эмиль платит ему тысячу франков за сутки, это настоящий грабеж. Необходимо подыскать для него другое, более надежное место. Он сам попросил меня об этом.

— Чего бы ему хотелось?

— Не знаю, — пожимает плечами Матье. — Он полагается на мой вкус. Я должен забрать его оттуда в четверг утром, но до этого времени мне необходимо что-то найти. Вы не могли бы помочь мне в этом?

Час от часу не легче! Мало того, что я дал ему деньги и оружие, я должен еще найти для него пристанище! А что последует за этим?

Разумеется, эта перспектива соблазняет меня. Если я арестую Бюиссона в тихом, спокойном уголке, я сведу риск до минимума.

— Хорошо, — соглашаюсь я, — приходи завтра в мой кабинет в девять часов утра.

* * *

В девять часов Робийяр звонит мне и сообщает, что машина не заводится и он опоздает. Я свирепею.

В нашем распоряжении всего один день, и мы не можем терять времени.

— Через полчаса я буду ждать тебя на станции метро «Венсеннский замок».

В девять тридцать в условленном месте появляется Робийяр, удрученный поломкой своего «БМВ».

— Мне понадобится еще двадцать тысяч, — говорит он.

Я сажусь рядом с ним на заднее сиденье машины Монтиюра и спрашиваю его:

— Куда мы едем?

— Поворачивайте сейчас на кольцевую дорогу, а затем мы свернем на автостраду.

Монтиюр кивает головой, и вскоре мы доезжаем до ворот Сен-Клу.

— Эмиль не должен увидеть меня в полицейской машине, — шепчет Матье, пригибаясь.

В десять часов мы сворачиваем на автостраду.

— В Фекане живет один мой старый приятель; он содержит трактир с меблированными комнатами, но это далеко, в ста километрах отсюда.

— Мы будем там через час и как раз приедем к обеду, — говорю я. — Прекрасная прогулка.

Монтиюр нажимает на газ. Вскоре мы сворачиваем с автострады на региональную дорогу номер двенадцать в направлении Эвре. Когда мы проезжаем Бонньер, Робийяр говорит мне:

— В Руане у меня есть один приятель, но он сводник и сутенер, и я не знаю, понравится ли это Эмилю.

— Сомневаюсь, — говорю я. — У сутенеров плохая репутация. Они часто оказываются осведомителями.

Мы проезжаем Эвре и слева от дороги видим указательный щит: «Трактир у мамаши Одю».

— О! — восклицает Робийяр. — Я совсем забыл, что этот трактир тоже содержит один из моих приятелей. Остановитесь в двухстах метрах, а я пойду проведаю его. Может быть, нам и не понадобится ехать дальше…

— Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь перекусить у него. Я скажу, что еду из Довиля. Дайте мне денег. Встретимся около трех часов.

— А где прикажешь обедать нам?

— Да, действительно, — чешет затылок Робийяр, — я и не подумал об этом… Что ж, доедем до следующего трактира, а потом вернемся назад.

Барменша кафе «На перепутье» делает нам огромные сандвичи с ветчиной и паштетом, и мы возвращаемся к «Мамаше Одю». Робийяр направляется к входу в трактир, а я с Монтиюром залегаю в траве, надкусывая сандвич.

Два часа спустя из трактира выходит Матье в сопровождении повара в белом халате и колпаке. Подойдя к нам, он представляет его: «Гриньяр, хозяин трактира, мой друг; он согласен приютить человека, нуждающегося в заботе, тишине и внимании, а также в хорошей пище, выпивке и свежем воздухе».

Цену за пансион мы еще не обсуждали, но это вопрос второстепенный.

Мы возвращаемся в Париж, и я с волнением думаю о том, что завтра в это время, если все сложится благополучно, Эмиль Бюиссон будет уже в надежном месте, подальше от наших коллег и в пределах моей досягаемости. Завтра 1 июня. 10 июня, в субботу, мы спокойно допросим его, сохраняя до этого времени в тайне его арест.

Сейчас я должен доложить ситуацию Толстому. Робийяр не может отвезти Бюиссона сам, так как его машина вышла из строя, однако переезд Бюиссона не может быть из-за этого отложен.

— Теперь нам нужно найти для Мсье Эмиля подходящий автомобиль, — вздыхаю я. — Нет, воистину мы не полиция, а Армия Спасения.

— Ничего не поделаешь, Борниш, — успокаивает меня Толстый. — У меня есть то, что вам нужно. Завтра утром приезжайте ко мне.

Мой шеф не перестает удивлять меня.

43.

Встреча была назначена на восемь часов тридцать минут у кафе «Клюни». Толстый, я и Робийяр топчемся на тротуаре.

Мы ждем репортера из «Пари-пресс», который в обмен на эксклюзивную информацию согласился предоставить Толстому свой автомобиль. Он приезжает вовремя, и я не верю своим глазам, глядя на ярко-красную с белыми полосами «симку», на которой сбоку большими черными буквами написано название его газеты. Журналист останавливает машину и радостно машет нам рукой:

— Вы довольны?

— Великолепная тачка, — говорит Толстый, — лучше не придумаешь, чтобы следовать за велосипедистами «Тур де Франс». К сожалению, для нашего дела она не подходит.

Журналист, обиженный и разочарованный, уезжает. Мы в отчаянии. В нашем распоряжении остается минимум два часа.

— Что будем делать? — ноет Толстый, вытирая лоб носовым платком. — Если Матье опоздает на свидание, Эмиль что-нибудь заподозрит.

Прежде всего необходимо предупредить о задержке Пузатого, а затем попытаться найти что-нибудь во вкусе Бюиссона, например черный «пежо».

Неожиданно меня осеняет. Один мой коллега, молодой инспектор из группы Пети, рассказывал мне, что он брал напрокат машину, чтобы доставить удовольствие своей подружке. Бюро проката находится в восемнадцатом округе, в двух шагах отсюда, на улице Дюси.

— Предупреди Пузатого, — говорю я Матье, — встретимся здесь через час. — Скажи, что твоя машина сломалась и что ты ждешь другую машину.

Двадцать минут спустя мы с Толстым входим в бюро проката. Мы останавливаем свой выбор на черном «пежо», платим деньги, подписываем страховку и прочее. Хозяин просит наши документы, и, когда Толстый показывает ему свое служебное удостоверение, он полностью доверяет нам. Я сажусь за руль, и мы мчимся к бульвару Сен-Жермен, где нас уже поджидает Робийяр возле кафе «Клюни».

Передав ему ключи от машины, я говорю:

— Главное — не показывай документы Эмилю, иначе список его жертв увеличится. Они выданы на имя легавого, и более того — комиссара полиции!

Мы с Толстым пьем уже по шестой чашке кофе. Без четверти одиннадцать. Через пятнадцать минут Матье и Пузатый должны быть у Эмиля, чтобы пять минут спустя отправиться к «Мамаше Одю».

В одиннадцать часов десять минут на углу двух бульваров устанавливается полицейское заграждение. Пытаясь удовлетворить профессиональное любопытство, я подхожу поближе и демонстрирую охраннику свою бляху.

— Мы получили приказ останавливать все черные «пежо», так как только что на одном из них скрылись опасные преступники, совершившие вооруженное нападение.

Когда я передаю новость Толстому, он едва не падает в обморок.

— Все к чертям! — стонет он. — Когда они подъедут к заграждению, Матье не сможет остановить Бюиссона, и тот будет стрелять, чтобы спасти свою шкуру. Мы будем соучастниками убийства и сообщниками по доставке оружия, машины и прочего, не считая ответственности за укрывательство преступника. Какой позор! Я этого не переживу.

Он снова вытирает вспотевший лоб.

— Если Бюиссон будет стрелять, то Матье непременно расколется и скажет, что револьвер и пули были мои. Ни судьи, ни начальство никогда не поверят в то, что мы действовали в интересах общества. А наши конкуренты будут злорадствовать, высмеивая нас и потешаясь над нашими методами.

Время от времени, едва дыша, мы звоним на улицу Соссе, чтобы узнавать новости. В восемнадцать часов мы возвращаемся в контору и получаем телеграмму из провинции: «Посылка дошла. Матье».

Мы с Толстым заключаем друг друга в объятия.

* * *

Трактир «У мамаши Одю» пришелся Эмилю по душе. Расставаясь с Матье и Пузатым, он решил выпить за успех шампанского и угостить хозяина.

Его комната на первом этаже выходит во двор, за которым начинаются поля. Эмиль наблюдает в окно за коровами, пасущимися на лугу. Он проснулся утром от птичьего гомона, и хозяин дал ему заряженный свинцом карабин. Эмиль с удовольствием дышит чистым загородным воздухом, мысленно благодаря Матье.

Робийяр и Пузатый должны приехать к нему 7 июня, он ждет их.

Наконец они снова собираются вместе.

— Матье — настоящий ас, — заявляет немного захмелевший Пузатый. — Одно удовольствие ехать с ним в машине, он может свободно участвовать в ралли… А как ловко мы ушли от полиции!

Это замечание настораживает Бюиссона, но Пузатый уверенно продолжает:

— Меня, Эмиль, еще тоже не догнал ни один легавый. Такой еще просто не родился…

44.

10 июня 1950 года. Всю ночь я не мог сомкнуть глаз от тревоги. Грядущий день будет решающим. Дело Бюиссона стало делом всей моей жизни, и я не могу, я не имею права провалить его. Рядом спокойно спит Марлиза, я чувствую тепло ее тела, запах ее кожи, но в то же самое время меня не покидает чувство одиночества.

В три часа ночи я осторожно встаю и иду на кухню попить воды, однако несколько минут спустя мои губы снова становятся сухими.

В шесть часов утра мне удается наконец задремать, но в семь тридцать меня будит будильник.

— Роже, — говорит сквозь сон Марлиза, — ты сваришь кофе?

Пошатываясь, я натягиваю на себя халат. Неожиданно Марлиза спрашивает меня:

— Роже, ты думаешь, что это нормально для моего возраста?

— Что именно?

— Мне снился эротический сон.

— Тебе нужно посоветоваться с врачом. Я всегда подозревал, что ты сексуальная маньячка.

— О-ля-ля! До чего же ты сегодня брюзглив!

Я ничего не отвечаю. Временами мне кажется, что Марлиза так же глупа, как и ее мать.

* * *

В одиннадцать часов «делаэ» Поля Вийяра, моего друга адвоката, припарковывается у обочины Западной автострады, сзади черного полицейского «ситроена». Рядом с машиной стоят с сигаретами в руках Толстый, Жийяр и Урс.

— У вас неважный вид, — говорит мне Толстый, обеспокоенно глядя на меня.

— Я плохо спал, шеф, но это неважно.

— Хорошо, — говорит Толстый, — не будем терять времени. Как мы и решили, я и Урс будем находиться в лесу, по другую сторону автострады. Вы дадите нам знак, и через минуту мы будем возле вас.

— Да, патрон.

— Вы вооружены?

— Нет, патрон.

— Очень глупо с вашей стороны, Борниш. Надеюсь, вы захватили с собой наручники?

— Они в сумке Марлизы. Она передаст их мне при необходимости.

— Хорошо. Желаю удачи, старина. Берите Жийяра и до встречи с Бюиссоном.

— До скорой встречи, патрон.

Толстый долго жмет мою руку, глядя мне прямо в глаза. Это выглядит несколько театрально, но меня это подбадривает.

* * *

Я сажусь за руль «делаэ», где меня ждет Марлиза. Жийяр устраивается на заднем сиденье. Мы трогаемся с места. // Первые двадцать километров пути, забыв обо всем на свете, я наслаждаюсь машиной, о которой пока даже не мечтаю. Позади тащится, как усталый мул, наш «ситроен». Я представляю, как ворчит про себя Толстый, глядя на мои акробатические трюки.

В Эвре мы делаем остановку и снова обмениваемся рукопожатиями. Поскольку мне суждено, быть может, скоро умереть, Толстый не делает мне никаких замечаний по поводу моего поведения за рулем. Он относится ко мне сегодня с той снисходительностью, которую обычно демонстрируют у постели умирающего.

Мы продолжаем путь одни: машина Толстого свернула на проселочную дорогу, ведущую к лесу.

* * *

Еще раньше я заметил напротив трактира «У мамаши Одю» две великолепные бензоколонки. «Делаэ» очень прожорлива: 25 литров на 120 километров! Зато у меня есть предлог, чтобы остановиться.

Хозяйка трактира семенит мне навстречу. Я улыбаюсь ей, как заправский соблазнитель, предварительно подмигнув Марлизе.

— Пожалуйста, мадам, полный бак.

— Хорошо, мсье, одну минутку.

Неожиданно в дверях трактира появляется невысокий темноволосый человек, подозрительно смеривший меня и машину проницательным взглядом черных глаз.

У меня подкашиваются ноги. Впервые за все эти годы поисков и провалов я вижу перед собой Бюиссона, стоящего в двух метрах от меня.

Между тем Бюиссон разворачивается и скрывается в глубине трактира. По крайней мере теперь я знаю, что он никуда не делся, что он на месте…

* * *

Я смотрю на часы: двадцать минут первого.

— У вас можно пообедать, мадам? — спрашиваю я очаровательную полногрудую хозяйку.

— Разумеется, мсье, — улыбается она мне.

— Прекрасно. Вы не будете возражать, если я поставлю машину во дворе, под платаном?

— Пожалуйста, мсье.

— Приготовьте нам хорошего вина.

Я оставляю машину во дворе и неожиданно снова вижу Бюиссона, на этот раз в огороде, между грядками клубники. Я чувствую на себе его жесткий, тяжелый взгляд.

Он маленький и щуплый, но тем не менее от него исходит какая-то невероятная сила. В тот самый момент Жийяр, не заметивший его, говорит мне:

— Борниш, я оставил свою пушку в тачке.

— Заткнись, дурак, — шепчу я, боясь быть услышанным Бюиссоном.

Я беру Марлизу под руку и увлекаю ее внутрь трактира. По дороге я спрашиваю ее, где мой револьвер. Он по-прежнему в ее сумочке. Марлиза удивляет меня своим олимпийским спокойствием, словно речь идет об увеселительной загородной прогулке.

* * *

Мы входим в трактир. Слева расположен ресторанный зал с накрытыми скатертями столиками. Справа — кухня, отделенная от бара маленькой дверью, через которую вносятся блюда.

— Вы предпочитаете обедать в зале или на террасе? — спрашивает хозяйка, протягивая мне меню.

Я делаю вид, что спрашиваю мнение своих спутников, и быстро отвечаю:

— В зале. Здесь теплее. Принесите нам для начала три рюмки анисовки.

Пока хозяйка хлопочет за стойкой бара, мы выбираем блюда. Бюиссона нигде не видно…

— Еще анисовки, — говорю я, — и одну рюмку для патрона.

Патрон благодарит меня через дверь, ведущую в кухню. В углу зала я замечаю пианино, сажусь за инструмент и начинаю играть блюз. Опершись на мое плечо, Марлиза напевает.

Уже половина первого, и я начинаю нервничать, так как мы договорились с Толстым, что я быстро перейду к действиям. Я встаю и подхожу к стене, на которой висит старый рожок. Я беру инструмент в руки, смачиваю губы и начинаю играть марш, надеясь, что Толстый услышит меня и все поймет.

В зал входит хозяйка с подносом в руках:

— Вот, господа, все готово, вы можете обедать.

Я выбираю столик у окна. Жийяр и я садимся спиной к кухне, Марлиза — лицом.

— Ты его видишь?

— Нет, я вижу только хозяина.

Мы набрасываемся на закуски. Неожиданно Марлиза наступает мне на ногу.

— Он пересек кухню и вышел во двор через заднюю дверь.

У меня тотчас же пропадает аппетит, я наливаю себе рюмку вина. Марлиза снова наступает мне на ногу.

— Вот он… (Молчание.) Он держит в руке блюдо с клубникой… Он уходит… снова возвращается… садится за стол с хозяином и начинает есть. Он поворачивается в нашу сторону…

Мне и в голову не приходило, что Бюиссон обедает на кухне вместе с хозяином, откуда может спокойно следить за каждым нашим жестом.

Наши столики находятся на расстоянии семи-восьми метров, и я не знаю, под каким предлогом я мог бы подойти к нему.

45.

Я задумчиво жую кролика, в то время как Бюиссон не спускает с нас глаз.

— Что будем делать? — спрашивает Жийяр.

— Не знаю, надо что-то придумать.

Я кладу на стол салфетку, отодвигаю стул и с самым беспечным видом направляюсь в кухню. Подойдя к двери, я встречаюсь взглядом с Бюиссоном, и кровь застывает в моих жилах. Это странное ощущение, но я чувствую, что мне не стоит идти дальше. Мои ноги неожиданно становятся ватными.

С большим трудом взяв себя в руки, я стараюсь говорить довольно твердым голосом.

— Мадам, я могу позвонить отсюда в Довиль? — спрашиваю я.

Я вовремя замечаю на стене кухни телефонный аппарат и быстро направляюсь к нему.

— Да, мсье, какой вам нужен номер?

— Четыреста тридцать два.

Я называю цифру наугад и, чтобы усыпить бдительность Бюиссона, возвращаюсь в зал.

Я слышу, как хозяйка крутит ручку аппарата, называет оператору номер и снова вешает трубку. Подойдя ко мне, она говорит:

— Нам сейчас перезвонят, мсье.

Минуту спустя трещит телефон, и кровь приливает к моему лицу. Я снова иду на кухню, как на Голгофу.

* * *

Хозяйка снимает трубку и с удивлением сообщает мне:

— Мсье, говорят, что такого номера нет.

Я с трудом проглатываю слюну и разыгрываю неподдельное удивление:

— Как? Это номер моей клиники! Будьте любезны, повторите его еще раз.

Бюиссон смотрит на меня ироничным взглядом. Его правая рука находится в кармане брюк, пальцы сжимают мой маузер…

* * *

Я снова возвращаюсь к столику, вспотев от страха, боясь получить пулю в затылок. Опустившись на стул, я протягиваю руку к рюмке с вином.

— Плохо дело, — бормочет Жийяр.

Я ничего не отвечаю. Неожиданно хозяйка снова зовет меня, на этот раз у нее очень довольный голос:

— Мсье, все в порядке. Вас соединяют.

Я возвращаюсь, прохожу мимо столика Бюиссона. Убийца не спускает с меня глаз и не вынимает правой руки из кармана.

Взяв трубку, я поворачиваюсь к нему спиной.

— Алло? Клиника? Это доктор Андре. Я немного задержусь, приеду через час… Что? Нет, послушайте… Ничего не делайте без меня, я скоро буду… Для двадцать седьмого подготовьте необходимые анализы… Мне интересно взглянуть на результаты… Спасибо.

Я вешаю трубку. На протяжении всего разговора я опасался того, что мой собеседник, непрерывно повторяющий: «Это не клиника, мсье, это кладбище», неожиданно прекратит разговор.

Хозяйка улыбается мне, и я отвечаю ей улыбкой. Я снова спокоен и теперь могу действовать.

* * *

Я спокойно направляюсь в зал мимо столика Бюиссона, положившего обе руки на стол. Нас отделяет друг от друга один метр. Внезапно я бросаюсь на него сзади и, сжав его изо всех сил, поднимаю со стула.

Он маленький, но очень сильный. Я чувствую, как сжимаются его мускулы, но никакая сила не вырвет его из моих объятий. На губах Бюиссона выступает пена, он начинает хрипеть. С трудом переводя дыхание, он спрашивает:

— Вы что, спятили?

— Нет, Эмиль, — отвечаю я тоже хриплым голосом.

Прибежавшая в кухню Марлиза достает из сумочки наручники: два металлических щелчка, и запястья убийцы зажаты стальными браслетами.

Бюиссон бледен, его губы дрожат. Я достаю из его кармана свой маузер и обойму, потом фальшивое удостоверение личности, выданное на имя Баллю.

— Выпейте, Бюиссон, вам станет легче. Я тоже выпью. Два коньяка, патрон.

— А мне? — спрашивает входящий в кухню Жийяр.

Подойдя к окну, он вынимает из кармана свисток и дает сигнал Толстому и Урсу.

— Три коньяка, — поправляет меня Марлиза, — и мартини для меня.

Хозяин и его жена еще не оправились от сцены, свидетелями которой только что оказались. Хозяйка, как сомнамбула, направляется к бару и вскоре возвращается с подносом, на котором стоят рюмки и бутылка коньяка.

Мы пьем за успех нашего дела.

Марлиза спрашивает меня:

— Ты доволен, дорогой?

Я ничего не отвечаю. Я должен быть доволен. Мне удалось то, что не удалось многим другим до меня.

С учетом моего небольшого стажа это совсем неплохо. Завтра меня будут все поздравлять, журя за безрассудство, за то, что я взял на такое опасное дело свою жену, не имеющую никакого опыта в подобных операциях. Для одних я стану профессионалом, для других — удачливым идиотом, а для третьих — полицейским, обязанным своими успехами осведомителям. Это все неважно! Важно то, что теперь, благодаря обещанной Толстым премии в тридцать тысяч франков, я смогу купить Марлизе новую печь.

* * *

В комнате Бюиссона я с удовольствием обнаруживаю оружие, кольт 11,45 калибра, из которого был убит Полледри, ранен ювелир Боде, убиты инкассаторы в Шампини и многие другие. Словно читая мои мысли, Бюиссон говорит:

— О! Вы знаете, я им никогда не пользовался. Вы можете отдать его на экспертизу, если хотите.

Спустя три часа Эмиль Бюиссон входит в здание Национальной безопасности на улице Соссе.

— Борниш, — говорит мне Толстый торжественным тоном, — с этого момента можете считать, что вы уже старший инспектор.

Сегодня 10 июня 1950 года. Восемнадцать часов. Мне придется ждать обещанного еще полгода, в то время как Толстый сразу получает звание дивизионного комиссара.

ШЕСТОЙ РАУНД.

46.

Допрос Бюиссона продолжается все воскресенье, но о его аресте до сих пор никому не известно. В понедельник в девять часов утра Толстый сообщит прессе эту сенсационную новость. Он нервно трезвонит мне:

— Борниш, вы идете или нет? Я названиваю вам уже целый час!

По натертому мастикой паркету я мчусь в его кабинет. В элегантном темном костюме и белой сорочке, в начищенных до блеска туфлях Толстый радостно пожимает мне руку и сообщает:

— Борниш, мы отомстим за себя!

Я оторопело смотрю на него, но он не дает мне возможности вставить слово.

— Да, мой дорогой, мы отомстим префектуре, которая в течение трех лет вставляла нам палки в колеса. Мы арестовали Бюиссона не в Клавиле, вы слышите, Борниш, а в ресторане «Три снаряда», у ворот Сен-Клу.

Мое лицо удлиняется:

— Как это, патрон?

Толстый нервно пожимает плечами и подходит вплотную ко мне:

— Странно, что вы не хотите этого понять, Борниш, — говорит он. — Разве Жирье не был арестован в Монфермей? В нашем секторе, куда ПП вообще не должна совать своего носа! В отместку я арестовываю Бюиссона в их секторе! Пусть съедят это!

Толстого забавляет злая шутка, которую он хочет сыграть со своими коллегами. Опустившись в кресло, он добавляет:

— Я еще очень милосерден, Борниш. Я мог бы, к примеру, арестовать Бюиссона на набережной Орфевр, под носом у ПП, но я этого не сделаю, потому что я честный игрок.

Два часа спустя вечерние газеты сообщают всей Франции о поимке неуловимого Бюиссона, схваченного в ресторане в районе Булонского леса группой Толстого, в то время как он спокойно обедал.

* * *

Удача решает все. Для полицейского точно так же, как и для игрока в бильярд. В деле Бюиссона мне определенно везет.

После ареста Эмиля Матье Робийяр получил причитающиеся ему полтора миллиона франков. Благодаря сети информаторов, которой я опоясал воровской мир, я вышел на Верандо, Лубье, Лабори и около тридцати их сообщников, которые были арестованы за содействие злоумышленникам. Единственный, кому удалось уйти, — это Орсетти, но он может подождать.

На площади Опера я захватываю Рене Жирье, бежавшего два месяца назад от своих охранников, выпилив доску в полу на дне перевозившего его фургона.

Я становлюсь самым знаменитым полицейским Франции.

С тех пор как Бюиссон вернулся в камеру тюрьмы Санте, у меня уходит много времени на его допросы, так как он не хочет иметь дело ни с кем, кроме меня. Должен признать, что мы испытываем друг к другу нечто вроде взаимной симпатии. Это глупо, но что поделаешь: мы стали почти приятелями.

Мы установили точный распорядок дня. Я приезжаю за ним утром, мы обмениваемся рукопожатием, после чего я надеваю на него наручники и мы отправляемся на улицу Соссе. По дороге мы говорим только о банальных вещах: о погоде, о последнем футбольном матче, о проходящих по улицам девушках.

В кабинете я пристегиваю левую руку Эмиля к батарее и придвигаю к нему мягкое кресло. Он протягивает правую руку за стаканом бордо (каждое утро я покупаю бутылку), нацепляет на нос очки в роговой оправе и начинает просматривать «Фигаро», приготовленную специально для него. До половины первого я не трогаю его. Попивая вино, Эмиль изучает новости, проявляя особый интерес к информации о политической жизни.

Однажды я спросил его, почему его так занимают международные сообщения, и он, подняв вверх брови, ответил:

— Я пытаюсь угадать, господин Борниш, когда русские сцепятся с американцами.

— Ты боишься этого?

— Нет, напротив, я жажду этого, так как это был бы мой единственный шанс. В сороковом году я бежал из тюрьмы Труа только благодаря вторжению немцев.

В полдень Бюиссон отрывается от газеты и спрашивает меня:

— Что у нас сегодня на обед, господин Борниш?

— Подожди, я сейчас узнаю.

Я звоню на полицейский пост, и мне сообщают дежурное меню, которое я передаю Эмилю. Он одобрительно кивает головой. В тринадцать часов он начинает елозить в кресле.

— Вы не проводите меня в туалет, господин Борниш?

Я пристегиваю его к своему запястью, и мы отправляемся на лестничную клетку. Выйдя из туалета, мы спускаемся в подвал, где Эмиль обедает в отдельном кабинете в обществе двух охранников, в то время как я отправляюсь перекусить в кафе «Санта-Мария».

В два часа дня мы переходим к серьезным делам. Я снова пристегиваю Бюиссона к батарее и склоняюсь над папками досье высотою в полтора метра, содержащих протоколы допросов о тридцати шести убийствах и нападениях, в которых обвиняется Эмиль.

— О чем пойдет речь сегодня, господин Борниш?

Теперь мне известно о нем почти все. Все его бывшие друзья, за очень редким исключением, развязали языки. Я читаю Эмилю их показания, он спокойно слушает, ничему не удивляясь и не возмущаясь предательством сообщников. Они все вешают на него, даже то, чего он не совершал. И вся Франция присоединяется к этому шквалу обвинений, обрушивающемуся на него. Ему приписывают все изнасилования, все угоны автомобилей, все кражи и ограбления, все нападения и убийства. Эмиль помогает мне установить истину, а вечером подписывает отпечатанный мною протокол, не перечитывая его, со словами:

— Я верю вам, господин Борниш.

Он во всем признается. Во всем, кроме убийств.

Уже приговоренный к пожизненным каторжным работам, он хочет избежать смертной казни, поэтому отрицает убийство инкассаторов, убийство Рюссака и Полледри, несмотря на очевидные доказательства и свидетельские показания. Во время очной ставки с бывшими сообщниками он молчит, глядя на них глазами, полными ненависти.

Однажды, когда разговор зашел о Матье Робийяре, глаза Бюиссона налились кровью:

— Если бы он попался мне в руки, я бы сам перепилил ему шею ножовкой. И, останавливаясь время от времени, чтобы передохнуть, я с наслаждением слушал бы его вопли.

* * *

Мы будем встречаться с ним в течение трех лет. Когда он услышал о побеге Рене Жирье, в его глазах блеснула ностальгическая искорка. Но, узнав позднее, что я арестовал его на площади Опера, он довольно ухмыльнулся. День за днем я вылавливал всех его знакомых и однажды с гордостью сообщил ему:

— Я арестовал уже по твоему делу тридцать пять человек.

Он отпил немного вина, поставил стакан на стол и с вызовом бросил мне:

— Но одного вам так и не удалось поймать!

Сдвинув брови, несколько разочарованно я спросил его, кого он имеет в виду, хотя и был уверен в том, что речь идет об Орсетти.

— Кого именно?

— Куржибе. До этого вам не добраться.

— Куржибе? — удивленно спросил я. — Но это старая история, и меня она не интересует.

— Очень жаль, господин Борниш.

— Почему? — спросил я. — А тебе известно, где он находится?

— Разумеется. В Соединенных Штатах.

— Мои коллеги в ФБР могли бы разыскать его…

— Сомневаюсь. Кроме того, там его зовут совсем по-другому.

— А именно?

— Его зовут Фернан Шатлен, и он работает столяром.

Некоторое время я молча смотрю на Бюиссона, сидящего напротив меня со стаканом вина и с видом фанфарона. Я снова думаю о том, что мошенникам ничто не доставляет такого удовольствия, как выдать ближнего. Я могу сосчитать по пальцам тех, кто сохранил тайну и молчание, несмотря на все угрозы и наказания. Их было всего четверо: Франсис Кайо, Нюс, Пузатый и Лабори. Я думал, что Бюиссон тоже относится к этой породе людей, но он разочаровал меня. Он ведет себя как продажная девка.

— Почему ты выдаешь Куржибе? — спрашиваю я.

— Потому что я по уши в дерьме, потому что остальные тоже в дерьме, поэтому я не вижу оснований, почему Куржибе должен избежать этого.

— Ты роняешь себя в моих глазах, Эмиль.

47.

12 февраля 1952 года. В Гаврском порту дует ледяной северный ветер. С Леклерком, инспектором, заменившим Урса, переведенного в Марсель, я жду прихода океанского лайнера «Америка». На его борту, в каюте 324, находится Эмиль Куржибе, которого разыскали для меня коллеги из ФБР. Четыре года назад он женился на хорошенькой американке из Калифорнии и открыл в Нью-Йорке мебельный магазин, специализирующийся на продаже мебели в стиле Людовика ХУ. Однажды он получил даже заказ из Белого дома. Через два месяца он должен был получить американское гражданство. Американские коллеги сообщили в своем рапорте, что Куржибе-Шатлен отличался примерным поведением. Если бы Бюиссон не донес на него, он мог навсегда забыть о своем прошлом.

«Америка» пришвартовывается к причалу. Мы с Леклерком поднимаемся на борт, где нас встречает стюард. В каюте 324 на нас ошеломленно взирает высокий и изысканно одетый мужчина.

— Давай, Куржибе, идем! — говорю я, показывая ему полицейскую бляху.

Мужчина бледнеет, теряет самообладание и с сильным американским акцентом бормочет что-то нечленораздельное, протягивая мне свой дипломатический паспорт.

— Прекрасно выполненная фальшивка, — говорю я, — но меня этим не возьмешь.

Я беру его под локоть и собираюсь вывести из каюты, когда в дверях появляется бледный и запыхавшийся стюард.

— Отпустите этого человека, — говорит он, — это посол Норвегии. Произошла ошибка. Человек, который вам нужен, находится в каюте номер двести шестьдесят четыре.

Я смущенно извиняюсь, и мы с Леклерком мчимся в каюту Куржибе.

На этот раз мы входим без стука. Эмиль Куржибе, бледный и растерянный, с грустной улыбкой указывает нам на иллюминатор:

— Если бы я был на двадцать лет моложе, я бы выпрыгнул в окно. Но мне пятьдесят пять лет, и моя жизнь кончена.

Эмиль Куржибе невысокого роста, и у него тихий, мягкий голос. На нем хороший доброкачественный костюм, и всем своим обликом он больше напоминает зажиточного коммерсанта, чем беглого мошенника.

Мы возвращаемся в Париж поездом, не переставая удивляться этому вежливому и обходительному человеку. А когда я вижу текущие из его глаз слезы, мое сердце сжимается от жалости.

* * *

На следующее утро я приглашаю Куржибе в свой кабинет для допроса. Его первая ночь, проведенная в заключении, оставила на нем неизгладимый отпечаток.

Сидя напротив него за пишущей машинкой, я предлагаю ему кофе, но он отказывается. Я не стал пристегивать его к радиатору.

— Начнем с начала, Куржибе, — говорю я. — Восемнадцатого ноября тысяча девятьсот восемнадцатого года вы были приговорены к восьми годам каторжных работ в Кайенне за убийство женщины, которую любили.

— Да, и в результате я оказался в обществе людей, с которыми у меня не было ничего общего.

Куржибе рассказывает мне сентиментальную историю, происшедшую более двадцати лет назад.

— Разумеется, мне пришлось перенять некоторые из их манер, и чтобы однажды ночью они не перерезали мне горло, я стал грубым, циничным и жестоким.

— А потом вы совершили побег?

— Да, двадцатого сентября двадцать второго года. Под предлогом стирки я отправился с несколькими другими каторжниками на берег Марони. На другом берегу реки была уже Голландская Гвиана. Мы переплыли реку, несмотря на ее стремительное течение. Нас было трое. Сами того не зная, мы вышли к рудникам и встретили там еще девять беглецов. Они уже работали на шахте, и мы присоединились к ним. Платили нам меньше, чем другим рабочим, и это было понятно, но тем не менее нам удавалось кое-что сэкономить. У меня была только одна цель и мечта: скопить достаточно денег, чтобы купить небольшое судно и уплыть на нем в Венесуэлу, так как закон о выдаче преступников эта страна не признавала.

Мы выторговали у одного негра старое, полуразбитое рыболовецкое судно, натянули паруса, заполнили продовольствием и двинулись в путь.

На девятый день плавания нас застиг шторм, с которым мы боролись два дня, пока ураган не сломал мачту и не унес нас в открытое море.

На рассвете на нас накатила мощная волна и смыла всех за борт. Борясь со стихией, мы плыли часами, удерживаемые на поверхности только страстным желанием жить.

Но вот однажды появились акулы с белыми брюхами и черными пастями. Мы завыли от ужаса. Я почувствовал страшную боль в левой руке и, решив, что это акула, отключился…

Я пришел в себя на пляже… Надо мной склонились лица индейцев. Это были рыбаки. Потом они перенесли меня в деревню, в которой было не больше дюжины вигвамов. Деревня находилась на острове, откуда мне был виден семафор на венесуэльском берегу…

За мной ухаживала с удивительной ловкостью и преданностью пятнадцатилетняя индианка. Кроме того, она обучала меня языку своего племени. По желанию вождя я стал ее мужем. Я прожил с ними шесть лет. Они научили меня изготовлять стулья и столы, рыбной ловле и охоте. Мою жену звали Лиля, она подарила мне двух детей. Однажды я с грустью простился с плачущей Лилей, старым вождем и другими соплеменниками.

— Почему?

— Я соскучился по Парижу, инспектор. Я мечтал о Франции, как все каторжники. Вожак снабдил меня пирогой, и я взял курс на Каракас. Прощаясь, он сказал мне: «Я знал, что однажды ты уйдешь от нас». Месяц спустя я достиг Каракаса, но я был совершенно изнурен.

Я нашел работу. Я написал одному из своих старших братьев, обосновавшемуся в Буэнос-Айресе, чтобы он выслал мне немного денег и фальшивые документы. Я знал, что все корабли, отплывающие из Каракаса в Буэнос-Айрес, заходят во Французскую Гвиану, поэтому я не хотел рисковать.

Я решил добраться до Аргентины морским путем, через Перу. Мне предстояло перейти Кордильеры. Таким образом, я дошел до брата только в тридцать третьем году, через пять лет! Если бы я остался на каторге, я бы уже отбыл свой срок и был бы выпущен на свободу, и тогда моя судьба сложилась бы совершенно иначе.

— А почему вы не остались в Аргентине?

— Я уже сказал, инспектор, что скучал по Парижу. Благодаря брату я смог отчалить в Испанию. В то время там уже началась гражданская война. Однажды вечером, сидя в баре, в Барселоне, я услышал французскую речь. Я уже столько лет не говорил на родном языке! Мы познакомились: это были братья Бюиссоны.

— А потом вы уехали с ними в Китай. А потом участвовали с Эмилем в нападении в Труа.

— Да. Только я хотел бы подчеркнуть, что в Труа я не был вооружен и никому не угрожал. Я никогда не любил крови, и, узнав, что Бюиссон убийца, я порвал с ним.

— Я знаю, это было до войны. Вы уехали в Соединенные Штаты.

— Да, я хотел начать новую жизнь. Честную… И мне это удалось.

Куржибе умолкает. По его щекам текут слезы. Ему удалось порвать со своим прошлым, добиться какого-то положения в американском обществе, сколотить состояние, и вот теперь из-за Бюиссона он снова брошен в клоаку.

— Послушайте, Куржибе, — говорю я, — вы сейчас очень удивитесь.

Он поднимает голову, облизывает языком сухие губы и вопросительно смотрит на меня.

— На процессе я выступлю свидетелем в вашу защиту.

48.

Все приходит к своему концу. Одним сентябрьским воскресеньем я прогуливаюсь под руку с Марлизой по бульвару Рошешуар. Стоит чудная погода.

— Поедем в Барбес, — предлагает Марлиза.

Я знаю, что это означает. Марлиза обожает разглядывать витрины, в то время как я ненавижу это занятие. Я говорю медовым голосом:

— Мне нужно поработать, дорогая. Я должен наклеить плиты над раковиной. Давай вернемся домой.

В конце концов я уступаю. У эскалатора метро я сталкиваюсь с невысоким загорелым брюнетом. Я без труда узнаю Орсетти.

— Жанно! Вот это сюрприз!

Орсетти смотрит на меня печальными черными глазами:

— Господин Борниш!

— Что ты здесь делаешь, Жанно?

Между тем Марлиза уезжает, помахав мне рукой:

— Встретимся дома, дорогой.

Я беру Орсетти за локоть и останавливаю такси. Я звоню из кабинета Виктору Марчетти и прошу его принести белье и еду своему родственнику. Орсетти за все время не сказал и десяти слов, и я знаю, что он и в дальнейшем ничего не скажет. Я передаю его для допроса судебному следователю и прошу устроить очную ставку с его обвинителями. Круг замыкается.

* * *

Дело в Шампини распутывается несмотря на отрицание Бюиссона, несмотря на ложь Лубье, потерю памяти Лабори и молчание Грожана. Первым заговорил Болек в знак благодарности за свои волнующие встречи с женой. Затем раскололся Жуайе. Он решил выдать своих сообщников в обмен на обещание освободить его любовницу. Он обвинил Бюиссона в убийстве Полледри, ювелира Боде и служащих банка в Шампини. Бюиссон продолжает настаивать на своей невиновности:

— Но это бред! Вы прекрасно знаете, господин Борниш, что мой кольт никогда не стрелял.

Это правда. Из кольта, обнаруженного в его комнате, не было сделано ни одного выстрела. Таковы результаты экспертизы. Совсем иначе обстоит дело с кольтом, изъятым у Верандо при его аресте. Гильзы именно его кольта были обнаружены в проезде Ландрье, на бульваре Жана Жореса в Булони и на авеню Жана Жореса в Шампини. Но Верандо, сообщника Бюиссона в убийстве Полледри и нападении в Булони, не было в Шампини, что подтверждали в своих показаниях Жуайе и Болек. Значит, либо Верандо одолжил свое оружие Бюиссону, либо произошла какая-то другая необъяснимая подмена.

— Нет, ничего не знаю, — ревет Бюиссон. — У меня был только тот кольт, который вы нашли в моей комнате. Верандо никогда не давал мне своей пушки, а я никогда не был в Шампини. Там был Верандо, это он убил инкассаторов, Полледри и ювелира.

К счастью, любовница Жуайе объясняет мне эту загадку:

— Когда Бюиссон и Верандо приходили к Жуайе, они имели привычку освобождаться от оружия и складывали его в ящик комода.

Может быть, они случайно обменялись оружием после нападения в Шампини?

Когда я делюсь своими мыслями с Бюиссоном, он начинает нервно смеяться, и мне становится абслютно понятно, что подмена отнюдь не была случайной. Не ведая того, Верандо вышел из дома Жуайе с компрометирующим оружием.

Когда суд приговаривает Бюиссона к смертной казни, он по-прежнему отрицает свою причастность к совершенным убийствам.

Подняв указательный палец, он поворачивается к бывшим сообщникам и друзьям.

— Канальи! — кричит он им. — Вы не заберете меня с собой! Вы обвинили невиновного!

* * *

Франсуа Маркантони тоже арестован. Комиссар Дени подозревает почтенного коммерсанта в делах, не имеющих ничего общего с лимонадом. Несмотря на протесты, он оказывается в камере 285 под строгим наблюдением.

В эту ночь, с 27 на 28 февраля 1956 года, Маркантони страдает от бессонницы. Он распечатывает вторую пачку сигарет: впереди долгая и холодная ночь.

Внезапно он настораживается. Ему кажется, что он слышит шаги, направляющиеся к камере смертника, которую после приговора суда занимает Бюиссон.

Маркантони затаил дыхание. Ему удается ручкой ложки приподнять крышку глазка на двери камеры: он узнает продолговатое и смуглое лицо своего соотечественника, адвоката Шарля Карбони, защитника Бюиссона на суде, пришедшего сопровождать Бюиссона на гильотину.

Маркантони видел Бюиссона только один раз, в «Бухте» в обществе Орсетти, которого он позднее упрекал за безрассудство. И этот маленький человек, отправляющийся на смерть, поражает Маркантони.

Он стоит спокойный и отрешенный среди бледных и нервничающих людей. Его ведут в канцелярию тюрьмы, где у него оторвут ворот сорочки, предложат стакан рома и сигарету.

Франсуа Маркантони опускается на койку. Шесть часов пять минут. Эмиль Бюиссон пожимает руку адвокату. Такой же спокойный и невозмутимый, как если бы шел на дело, он поворачивается лицом к палачу:

— Я готов, мсье. Идемте. Общество будет благодарно вам.

* * *

В то же самое время в клинике «Питье», расположенной в нескольких метрах от Санте, горько и безутешно плачет мужчина.

Это Матье Робийяр оплакивает Анни, свою жену, женщину, ради которой он стал доносчиком, получив в качестве вознаграждения деньги, которые потратил на ее лечение.

Врачи оказались бессильны, несмотря на крупные гонорары.

Шесть часов десять минут. Матье Робийяр навсегда закрывает глаза своей подруге.

Я кладу трубку на место и поворачиваюсь к Марлизе, приподнявшейся на локте.

— В чем дело? — спрашивает она.

— Опять эта каналья Бюиссон, — говорю я. — Нет, Марлиза, я чувствую, что абсолютно не гожусь для этой профессии!

Дорогие любители детективной, шпионской и криминально-приключенческой литературы,

Уважаемые читатели!

Издательские фирмы «Канон» и «Гранд-Пресс» объединили свои усилия с целью создания для Вас БОЛЬШОЙ БИБЛИОТЕКИ КРИМИНАЛЬНОГО РОМАНА. Это гигантская, единообразно оформленная книжная серия предполагает вобрать в себя собрания сочинений выдающихся, авторские сборники хорошо известных и антологии менее популярных авторов боевиков, классических детективов и триллеров. Уже вышли в свет первые четыре тома десятитомного собрания сочинений англичанина Джона Кризи и два тома тоже десятитомного собрания сочинений француза Шарля Эксбрайя. В ближайшее время выйдут в свет восьмитомное собрание сочинений Дика Френсиса, двухтомное — Поля Кенни, трехтомное — Жана Брюса (первые два тома) и Жозетт Брюс (третий том), десятитомное — Эллери Куина, четырехтомное — Дэя Кина и так далее.

Указанное количество томов собрания сочинений того или иного писателя вовсе не означает, что по завершении их публикации мы перестанем обращаться к творчеству этого автора. При благоприятном и заинтересованном отношении читателей к издаваемым нами книгам Джона Кризи, например, мы готовы впоследствии подготовить и опубликовать и следующие десять томов сочинений этого автора, превратив, тем самым, десятитомник в двадцатитомник. Это же касается и всех других писателей.

Мы надеемся, что этот проект доставит удовольствие как нам, издателям, так и вам, читателям!

БИБЛИОТЕКУ… открывает авторский сборник замечательного французского писателя Роже Борнита, составленный из его первых художественных произведений — романов «Гангстеры» и «Полицейская история».

Роже Борниш родился в 1919 г. в Уазе.

Он начал свой трудовой путь как эстрадный певец, затем служил сыщиком в супермаркете.

После войны, выдержав конкурс, Борниш становится инспектором полиции и с 1944 по 1956 г. работает старшим инспектором в судебной полиции.

«Борнишполицейский высокого класса, которому удалось распутать самые нашумевшие уголовные дела в послевоенные годы. Его отличает от других полицейских не только высокий профессионализм, но и врожденный аристократизм»так писал о Роже Борнише директор Судебной полиции Франции.

Он был награжден двумя медалями: «За полицейскую честь» и «За отвагу».

Роже Борнши — автор многочисленных детективных романов, таких, как «Полицейская история», «Гангстеры», «Плейбой», «Осведомитель», «Архангел», «Американец», «Мальтиец», «Тигр», «Похищение ювелирной коллекции», «Дело мадам Муано», «Кореец» и другие.

Примечания.

1.

Набережная Орфевр, 36 — адрес префектуры полиции.

2.

Дело Ландрю — одно из самых громких дел двадцатых годов. Ландрю, брачный аферист, женился на богатых женщинах, которых убивал с целью завладения их имуществом. На его счету около двадцати жертв.

3.

Французский партизан, скрывающийся в маки.

4.

Человек, сотрудничавший с немцами.

5.

Сдобная булочка.

6.

Наполеона Бонапарта.

7.

Картерон в переводе с французского означает одну четверть чего-либо.

8.

Дом с заглавной буквы — учреждение, в котором работают служащие.

9.

Префектура полиции.

10.

Комическая опера в Париже.

11.

Житель французского города Нанта.

12.

Брест — город на западе Франции.

Роже Борниш.

Оглавление.

Полицейская история. 1. * * * * * * 2. * * * 3. * * * * * * * * * 4. * * * 5. * * * * * * * * * 6. * * * 7. * * * * * * * * * 8. * * * * * * ПЕРВЫЙ РАУНД. 9. * * * * * * * * * * * * 10. * * * * * * 11. * * * * * * * * * * * * 12. * * * 13. * * * 14. 15. * * * * * * ВТОРОЙ РАУНД. 16. * * * 17. 18. * * * * * * * * * * * * 19. * * * * * * * * * 20. * * * * * * ТРЕТИЙ РАУНД. 21. 22. * * * 23. * * * * * * ЧЕТВЕРТЫЙ РАУНД. 24. 25. * * * * * * 26. * * * 27. * * * * * * 28. * * * * * * * * * 29. * * * * * * 30. * * * * * * * * * * * * 31. * * * * * * 32. * * * * * * * * * * * * * * * * * * 33. * * * * * * * * * ПЯТЫЙ РАУНД. 34. * * * * * * * * * * * * 35. * * * * * * * * * * * * 36. * * * * * * 37. 38. * * * * * * * * * 39. * * * * * * 40. * * * * * * 41. * * * * * * 42. * * * * * * * * * 43. * * * 44. * * * * * * * * * * * * * * * 45. * * * * * * * * * * * * ШЕСТОЙ РАУНД. 46. * * * * * * 47. * * * 48. * * * * * * * * * Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12.