Последнее звено.

3.

Я взял пустое ведро и не так чтобы бегом, но и не слишком медля направился в поварню. Если Дзыга увидит кого из холопов отдыхающим, вони не оберешься. А то и чего похуже. По-моему, тут ему постукивают. Чем еще объяснить такую поразительную осведомленность о каждом?

В первый же день, едва только мы оказались в тверской усадьбе князя Лыбина, я понял, что дело пахнет керосином – пускай тут и слова такого не знают.

Все три дня, что мы добирались на телегах до Твери, с нами никто не разговаривал – ни Дзыга, ни его подручные. На стоянках кормили не сказать чтобы очень щедро, но животы от голода не сводило. А вот что про князя-боярина, что про порядки в его усадьбе – никто и не думал нас просвещать. «Там узнаете», – выдавил Дзыга в ответ на мои осторожные расспросы и более не замечал нас с Алешкой. Правда, ему и не до нас было – в Тверь он вел целый обоз, я насчитал телег двадцать. Видно, хорошо закупился в столице – тканями, маслом для свет-факелов, прочей полезной в хозяйстве утварью… ну и двумя рабами для полного комплекта.

Плечистые мужики, казалось, вообще говорить не умеют. Было такое ощущение, будто горилл одели в штаны и рубахи, накинули сверху зипуны и сунули нижние конечности в сапоги. Впрочем, для горилл они довольно неплохо управлялись с лошадьми, а когда на одной из телег треснула ось, тут же завалили подходящую сосенку и умело ее обтесали. Какой-нибудь час – и караван наш двинулся дальше.

В саму Тверь, однако же, мы так и не попали – оказалось, усадьба расположена верстах в пяти от города, близ Угорья, одной из принадлежащих нашему новому господину деревень.

Конечно, по сравнению с волковской это была настоящая усадьба. По площади, пожалуй, не меньше, чем летний лагерь «Звездочка», куда я ездил после шестого класса. Дом, хоть и двухэтажный, занимал огромную площадь. А всякие приделанные к нему постройки, соединенные крытым двором, – ничуть не меньшую. Лыбин, видно, предпочитал монументальность.

Все оказалось не просто плохо, а суперплохо. Прямо как в учебниках истории, главы про Средневековье. Настоящее, земное, а не это, аринакское.

Никаким гуманизмом здесь не пахло. Челядь была запугана, молчалива, люди старательно исполняли свою работу – и притом, показалось мне, все время чувствовали себя виноватыми. Я сколько ни пытался разговорить кого-нибудь – не получалось. То ли здешнее население подобралось такое замкнутое, то ли попросту боялись откровенничать – вдруг подслушают, донесут управляющему, а то и самому князю-боярину Авдею?

Это, как я понял, такой титул. Князь по крови, боярин по службе верховному князю, в итоге имеем такой гибрид.

Меня определили в поварню, на всякую подсобную работу. Выносить отбросы, таскать припасы с ледника, носить дрова для печей, мыть полы, до блеска надраивать огромные, диаметром чуть ли не в метр, сковородки, рубить замороженное до каменной твердости мясо – казалось, фантазия Дзыги неисчерпаема. Ну, и бабы Кати еще, старшей поварихи. Не то чтобы это все было мучительно трудно, но как-то унизительно. Для того ли я два года осваивал технологию производств пищевой промышленности, а потом два месяца – воинское дело, чтобы кончить дни свои кухонным мужиком?

Алешке, впрочем, не повезло еще больше – его взяли в господский дом прислуживать самому князю-боярину. С тех пор я и видел-то его всего несколько раз – ночевал он там, в княжеских покоях, в какой-то конурке.

За месяц мальчишка поразительно изменился. Куда делась его природная болтливость? На все мои расспросы, как ему служится, он отвечал уклончиво – мол, так, потихоньку. Князь – да, строгий. И странный. А куда денешься? Да, наказывают, так ведь за дело, надо расторопней быть… а у него никак с расторопностью не получается…

Как тут наказывают, я уже знал. На конюшне имелась специальная скамья и целая лохань вымоченных в рассоле прутьев. Когда Дзыга решал, что кто-то из холопов переполнил рюмку его терпения, то, ухмыльнувшись, говорил: «Иди-ка сам знаешь куда, там тебя поучат маленько». После этого маленького поучения человек день-два отлеживался в людской.

Наказаниями заправляли те двое звероподобных мужиков, что тогда сопровождали Дзыгу в столичную поездку. Агафон и Прокопий. Говорили, что они родные братья и что оба умом не вышли. В это охотно верилось. И уж эти двое точно не заморачивались благородными истинами Учения, не исследовали, как изогнутся их линии, если они изломают об кого-нибудь пару десятков прутьев.

Меня покуда сия участь избегала, хотя я понимал – рано или поздно это случится и со мной. Не подстрахуешься. И что тогда? В бега? Зимой? Да я уже сто раз в уме обсосал планы побега. Непроходняк. Мало того что Прокопий с Агафоном выполняют тут функции сторожей. Их ночной дозор как-то еще можно обмануть. А четырехметровый забор с острыми кольями? В Уголовном Приказе меня, конечно, учили, как препятствия преодолевать, но мы там тренировались на куда более скромных стенках. Ворота заперты, ключ от замка у Дзыги… Хотя все равно это технические мелочи, а главное – всесловенский розыск и зима на носу…

И каждый раз, слушая Алешкины отмазки, я думал: что же представляет собой загадочный князь-боярин Лыбин, чтобы так запугать ребенка? Что он вообще с ним делает?

Самого Лыбина я за этот месяц видел всего лишь раз. Господин прогуливался по усадьбе вместе с почтительным Дзыгой, что-то раздраженно выговаривал управляющему. Оказался он невысоким, но полным. А называя вещи своими именами – жирным боровом. Ходил в шубе из волчьих, как потом кто-то мне сказал, шкур. На голове – меховая шапка. Такая вот посмертная участь нескольких ни в чем не повинных соболей.

Происходило это уже под вечер, невидимое за облаками солнце склонялось к горизонту. Я как раз шел к поленнице за дровами и остановился, наблюдая высочайшую прогулку с достаточного расстояния.

Увы, не все оказались такими наблюдательными. Несколько парнишек из тех, что ухаживали здесь за свиньями, выбрали самую неподходящую минуту, чтобы устроить веселую возню. Ну, понятно, молодые растущие организмы, не все же им вилами навоз грести. И разыгрались они как раз на пути следования князь-боярина. Именно когда мороз-воевода дозором обходил владенья свои.

Такого крика я, наверное, вообще до сих пор не слышал. Даже алкоголик Гена с нашего этажа, периодически гоняющийся за супругой с топором, и то по сравнению с господином Лыбиным издавал жалкий писк. Не то чтобы князь-боярин криком раскалывал стаканы – громкость не сильнее, чем была бы из активных колонок ватт на десять, – но интонация! Злоба, достойная тираннозавра. Или тигра-людоеда.

– Что! За! …В моей! Усадьбе! Да я! Да их! – далее рык его перешел в какой-то орлиный клекот, тот завершился довольно смешным бульканьем, а в конце вновь раздалось зычное: – Где раки! Зимуют!

В этот же вечер, по словам язвительной бабы Кати, сорванцам на конюшне доходчиво растолковали, где же конкретно зимуют раки. «По сорока розог каждому!» – торжествующе рассказывала она, будто одержав славную победу. Потом уже кто-то сболтнул, что один из тех «свинских мальчиков» еще весной обозвал бабы-Катину стряпню дерьмом коровьим – о чем старшей поварихе немедленно доложили прихлебатели. Пигбой, кстати, был не прав. Нрав у бабы стервозный, но готовит она весьма прилично.

Однако в тот вечер мне стало ослепительно ясно: князь-боярин Авдей Ермократович – псих. Самый натуральный. Шизофреник там или параноик… Интересно, эта цивилизация уже додумалась до создания сумасшедших домов?

Ясно было, однако, что никто ни в какой сумасшедший дом Лыбина не отправит. Он здесь, в усадьбе, полновластный хозяин, может с кем угодно сделать что хочет, и ему за то ничего не будет. Закона он никаким зверством не нарушит. Просто здешними законами зверство вообще не предусмотрено.

Помнится, я как-то в счастливые прежние времена спросил Александра Филипповича:

– А что же, получается, тут у вас холопа и убить можно? Закон дозволяет?

Боярин улыбнулся.

– Понимаешь, Андрюша, есть закон, а есть жизнь. И в жизни таких случаев за последние двести лет в Словенском княжестве не наблюдалось. Да, законы наши старые, их еще князь Путята в оборот ввел, но в целом-то они работают. Просто всех случаев не предусмотришь… Что с того, что нет закона, запрещающего казнить раба? Этого же никто делать не станет, линию себе на сто шаров портить…

– Но он ведь может это сделать, да? – мне хотелось лишний раз уличить боярина в идиотизме здешних правил. – Возможность такая ведь есть?

– У тебя тоже есть возможность пойти и прыгнуть в колодец головой вниз. Вот он, колодец, во дворе. Но ты же не будешь этого делать, хотя сил хватило бы? Так же и в области законов о господах и холопах.

– А если господин сойдет с ума? – не сдавался я.

– А если тебе на голову прямо сейчас упадет небесный камень? – прищурился Александр Филиппович. – Вероятность примерно такая же. А ради крошечной вероятности не стоит менять работающий закон.

– Ну а все-таки? Что дальше с таким безумным господином будет?

– Ну… – задумался боярин. – Я таких случаев не припомню.

– А двести лет назад?

– Там иное, – отмахнулся он. – Мятеж был, холоп боярина Ртищева Митрий взбаламутил челядь, дом боярский они пожгли, над боярыней надругались. А Ртищев, он же воевода, он тогда на Итиле был, польское вторжение отражал.

– Какое-какое вторжение? – заинтересовался я.

– Польское. Ну, то есть из дикого поля степняки налетели, окрестные словенские села пожгли… Тогда они еще доходили до наших земель… Словом, когда Ртищев домой вернулся и узнал обо всем, то сам, в Уголовный Приказ не обращаясь, только с верными холопами Митрия изловил. Ну и… прямо на дворе саблей порубил. Линию, конечно, тем себе изрядно покривил… но закона, однако же, не нарушил. Просто с тех пор все его сторониться стали… опасный человек, с ним линиями сцепляться нельзя, мало ли куда его может повести…

Такая вот летом у нас беседа состоялась. Сухой остаток, как говорил на первом курсе наш лектор по культурологии, заключается в том, что, каким бы психом Лыбин ни был, княжеского суда ему бояться нечего. В худшем случае соседи перестанут звать в гости. Хоть он всю дворню перевешай…

Мне в жизни нечасто приходилось сталкиваться с настоящими психами. Честно говоря, вообще ни разу не приходилось. Ну, не считать же старушку, живущую над нами, которая в глубоком маразме могла уйти из дома, пустив воду и открыв газ. И Димона Костенко из параллельного класса, кидавшегося с остервенением на всех, кто на него косо посмотрит, тоже исключаем. На военкоматовской медкомиссии толстенький бородатый психиатр со смешной фамилией Оглобля признал Димона абсолютно здоровым и годным защищать Родину.

Зато историй про них я наслушался изрядно. Тем более что и семью нашу зацепило – папина сестра тетя Маша пять лет была замужем за параноиком. Я, правда, своего безумного дядюшку ни разу не видел – они жили в Челябинске. Но разговоров…

Теперь вот увидел – настоящего. Пусть я не спец, но, по-моему, все тут очевидно. Дурка по князю-боярину плачет.

Да и как ни молчаливы были здешние холопы, все же какие-то обрывочки информации через них просачивались.

Князь-боярин десять лет назад женился на дочери тверского градоначальника – и молодая жена сбежала к папе спустя месяц. Разводы здесь не приняты, и потому просто считается, что супруга поехала навестить родителей. Десять лет уже навещает.

Князь-боярин не выносит зеленого цвета. Оттого в усадьбе ни единого деревца, траву извели, а огороды – подальше от господского дома, чтобы глаза хозяину не мозолили.

Князь-боярин однажды собственноручно избил ученого, которого сам же пригласил для консультации насчет линии. Пришлось заплатить двадцать больших гривен серебра, чтобы почтенный служитель Учения не пожаловался в Уголовный Приказ.

Князь-боярин и на улице, и дома ходит в шапке. Никто не знает, какого цвета у него волосы – если они, конечно, вообще есть. Может, стесняется лысины?

Наконец, князь-боярин ужасно любит пороть холопов. Каждый раз приходит на конюшню, там у него даже кресло имеется. Так сказать, театр на одного зрителя.

А за всеми этими пикантными деталями носилось в воздухе так и не произнесенное вслух слово: оторва. Оторвался Лыбин от своей линии, чихать ему на будущее, не только на иношаровое, но даже и на здешнее, на ближайшее.

Вот уж попали мы с Алешкой так попали… Казалось, с каждым днем тут сгущается какое-то облако зла и вот-вот рванет.

Сегодня и рвануло.