Последнее звено.

4.

День понемногу перетекал в вечер. Еще не сгустились сумерки, еще не зажглись на уличных столбах свет-факелы, но уже чувствовалось приближение ночи. Меньше стало людей – тут не принято гулять с наступлением темноты, и не из-за страха перед грабителями, а просто не прижилось. Исполнив свои дневные дела, люди сидят по домам… ну, разве что в гости выберутся.

Ветер усилился, нещадно гнул кроны деревьев – будто садист, выкручивающий руку в суставе. Похолодало – не так чтобы зуб на зуб не попадал, но ощутимо. Зуб на зуб, видимо, будет ночью.

Ну и что дальше? Так и буду кружить по темным улицам, мерить шагами тверские тротуары? А по ночам, наверное, все-таки ходят дозоры городской стражи… Багдад, конечно, может спать спокойно, но кто-то же это спокойствие должен обеспечивать. И что я объясню патрульным?

Самый разумный выход – вернуться под теплую крышу. Например, в Артемкино заведение. Но боязно… Не только там, но и в любом прочем трактире… Я как-то не рассчитывал, что здесь так людно и скученно. Не то что пятизвездочный отель, где берешь отдельный номер с баром, велотреком и сауной… Тут обязательно привяжутся с разговорами, расспросами, и ведь так не уйдешь, как из очереди в полисофос. Наверняка уже объявлены мои приметы… пускай пока не всем, а только содержателям трактиров и постоялых дворов… награда, может, обещана.

Постучаться в первый попавшийся дом, попроситься на постой? Еще более подозрительно. Тут это не принято, странников-бродяг почти и нет… разве что самогрызы… но самогрыза вряд ли кто пустит. А даже если и пустят… потом в округе разговоры пойдут. Здесь ничего тайного нет, люди связаны… не мифическими линиями, а вполне реальными языками… Где-то я читал про садюг-матросов, которые ловили на своих парусниках крыс и потехи ради связывали их хвостами. Вот ведь и люди примерно так же… не хвостами, так языками. Тут рулит ее величество сплетня… а у Уголовного Приказа осведомители всюду имеются, это мне словоохотливый Корсава в свое время со вкусом растолковал.

И все равно – это только на ближайшую перспективу… как ночь провести. А главный вопрос так и скалится ухмылкой-щелью. Что делать? Каков план? Искать лазняков – это, как выразился бы мой папа, слишком глобальная постановка вопроса. Надо ж хоть примерно представлять, где их искать, у кого о них спрашивать. Ну, может, податься к опальному Волкову, в его деревеньку… в глуши под Костромой. Интересно, сколько времени займет поиск этой деревеньки… надо полагать, под Костромой их что грязи. Потом, до Костромы еще добраться надо… Сколько же это километров – от Твери до Костромы? Увы, я не силен в географии. Ну, ясное дело, ближе, чем до Владивостока… но от этого не легче.

Ну и, допустим, заявлюсь я к Александру Филипповичу – мол, принимайте дорогого гостя… я тут случайно пробегал, заглянул на чаек… в смысле, на сбитенек… а вообще-то я вашего классового собрата замочил и в розыске… А ведь повяжет меня старина Филиппыч. Может, без особого удовольствия, исключительно по чувству гражданского долга… ну, и по благородным истинам, конечно. Надо же линию блюсти…

А если и не повяжет… С чего я взял, что он выложит мне все про лазняков, даст пароли и явки, снабдит рекомендательными письмами? Может, он вообще знает о них немногим больше десятника Корсавы? Может, он совсем другим направлением ведал? Может, его профиль – это разбойники-оторвы… вроде меня?

Да и потом… Ну, положим, найду я лазняков. Случится чудо – и найду. С какой такой радости им возвращать меня обратно? Люди конкретные, деловые, рискуют исключительно ради сверхприбылей. В чем тут будет их интерес? Что я могу им предложить? Полторы гривны и одежду, что на мне?

Мрачные мысли сгущались в голове, а на улице между тем сгущался мрак. Вот уже и свет-факелы зажглись реденькой цепочкой… да и то лишь на центральных улицах, где обитает почтенная, состоятельная публика. Ну и толку мне там светиться? Больше шансов обратить на себя внимание.

И я двинулся прочь от света, в плебейские кварталы. Шел, не разбирая дороги, да и откуда мне было ее, дорогу, знать? Все улицы для меня одинаково чужие, а ветер – он всюду холодный.

…Нельзя слишком глубоко нырять в свои мысли – рискуешь выпасть из реальности, что со мной и случилось. А возвращение вышло весьма паскудным.

Двое, неслышно выступившие из темноты, схватили меня за локти, завернули руки за спину. Стояли они сбоку, так что лягаться было бесполезно. Сзади тоже кто-то дышал в затылок… ощутимо тянуло жареным луком.

А еще двое стояли прямо передо мной – почти не различимые в плотных сумерках.

Ну вот, енот допрыгался. Здрасте, приказные сыскуны, коллеги мои бывшие. Как ни странно, мне даже легче стало. Наконец-то кончилась тягостная неопределенность – что делать, куда идти… Уже не надо строить несбыточные планы, бродить по темным улицам, как призрак коммунизма. Ничего более не придется решать – все решат за меня. Хотя, наверное, и не самым приятным способом.

Невидимые пальцы сунулись в карманы штанов, ловко вывернули их.

– Слышь, Гриня, там нету! – озабоченно сообщили какому-то Грине.

– Плохо ищешь, Валуй, – хмыкнул один из стоявших впереди. Вот, значит, какой ты, солдат невидимого фронта Гриня. – В полушубок лазить надо, там изнутря карманы. Две гривны должно быть, точно. Толстый врать не станет…

Деликатное шевеление, пятисекундный сеанс щекотки – и я почувствовал, что стал на две гривны легче. Вернее, на гривну и увесистую горсть меди.

– О, с добычей! – голос явно повеселел. – Тут много!

– И шмотье сгодится, – пробасил кто-то сзади. – Сапоги добрые, шапка опять же.

Только тут до меня дошло, что это – бойцы второго невидимого фронта, перпендикулярного первому. Значит, крысиный поруб отменяется. Вместо этого будет… что? Бритвой по горлу и в колодец?

Я нередко слышал фразу, что всякая трагедия потом повторяется как фарс. Летом, когда меня лупили так и не пойманные впоследствии гопники с художественным уклоном, это кончилось сломанным ребром. Какой фарс предстоит сейчас?

– Гринь, а с этим че делать? – спросили сзади.

– А сам не дотумкал? – тут же вылез со своим мнением тот, кто облегчил меня на деньги. – Тряпку в зубы и поленом по башке. К утру очухается… коли не померзнет.

– Не, Валуй, не покатит, – произнес тот, что выкрутил мне левую руку. – Нельзя так. И Буня же велел, чтоб мы безо всякого зверолюдства…

Зверолюдство… Какое емкое словцо. И голос смутно знаком… напрячь бы извилины… прояснить бы эту муть…

– Ну, здравствуй, Толик, – повернув голову, сказал я. – Вижу, что линия тебя не подвела. Хорошо вписался!