Последнее звено.

2.

Так вышло, что в Питере я был всего один раз, после шестого класса. На недельку съездили с папой. Ну, понятно, музеи, Эрмитаж, Петропавловка, все такое – но больше музеев и дворцов мне запомнились белые ночи. На расстоянии шестисот пятидесяти километров от мамы папа забыл о педагогике, послал подальше режим дня – и мы гуляли целую ночь, до рассвета. В Москве такого нет и быть не может – этого вечного заката, когда полночь ничем не отличается от раннего, теплого и светлого вечера.

Вот и здесь было то же самое. Тот же лимонно-апельсиновый закат с примесью черничного джема. Тот же мягкий, совсем не вечерний воздух, те же переливы красок.

Да, я понимал – географическое совпадение не абсолютно точное, Ладожское озеро – это все-таки не Финский залив, а Александрополь – не Санкт-Петербург. Разница, наверное, километров в пятьдесят… Иных различий я не замечал. Конечно, если говорить о природе. Правда, комарья тут заметно больше.

А город… Нет, это, конечно, и близко не лежало с Питером. Да, прямые широкие улицы, дощатые тротуары, да – немало кирпичных домов. Но никаких тебе дворцов, статуй, лепнины… Не блестит в лучах незаходящего солнца Адмиралтейская игла… Нет никаких мостов. И вообще от Кучеполя особо не отличается. Может, не столь шумно? Но так мы и въехали уже вечером, а вернее, как раз в белую ночь. Пятнадцатое июня. У нас там, в Питере, сейчас толпами бродят туристы, школьники, студенты… Там – смех, музыка, пиво «Балтика»… Здесь – закрытые ставни, редко-редко увидишь освещенное окно. Стекла – предмет роскоши, а роскошь немногие себе позволяют. Не только в деньгах дело – в линии. За роскошь придется платить неприятностями. Здесь ли, в другом ли шаре – а придется.

Арсений платить не боялся. Все окна его большой квартиры на втором этаже были застеклены. А одно, в столовой, – не обычное стекло, а витраж. Картинка со смыслом – маленькая девочка прыгает, пытаясь поймать голубой шар. То ли мяч, то ли надувной глобус. А тот уносится в серое, пасмурное небо, и сразу понятно: не поймает, не догонит, ветер сильнее.

– Заметил? – кивнул Арсений. – Редкая вещь. Искусника найти очень непросто. Это ж не скучные орнаменты малевать… Тут надо душу вкладывать, а кто ж рискнет линией?

– Дорого заплатили?

– Прилично, – Фролов улыбнулся. – Но я могу себе это позволить. Должно же быть в жизни хоть что-то яркое?

Надо было понимать, что все остальное у него – серое и тусклое.

Но у завкафедрой в квартире было кое-что поярче витража.

– Вот, знакомься, – сказал он, едва мы вошли. – Это Елена, моя младшая сестра. А это Андрей, будущий ученик нашей панэписты. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Вот из-за такой Елены, видимо, и заварилась разборка греков с троянцами. Тонкие формы, медно-каштановые волосы, серые с зеленым отливом глаза – это еще ладно, это встречается. Но странный свет, льющийся, казалось, у нее изнутри… Что-то сидело в ней такое… Я не мог подобрать слова. Высокое? Глубокое? Далекое? Все не то, все лишь оттенки, частности…

– Здравствуйте, Андрей, – она слегка улыбнулась. – Сейчас будем сбитень с вареньем пить. Вы какое предпочитаете? Малиновое, черничное? А хотите из морошки? Вы там, в южных землях, наверное, такое и не пробовали?

Нет, разумеется, и речи не могло быть о какой-то там любви с первого взгляда. Я когда читал про такое в книгах, всегда ухмылялся. По-моему, вообще не бывает. Во всяком случае, примеров таких не знаю из реальной жизни. Но сейчас я отчетливо понял: если и возможна такая, с первого взгляда, то только в нее, в эту Леночку Фролову. Взгляд, конечно, будет чей-нибудь… но не мой. Мне на глупости отвлекаться некогда, меня мой остров ждет…

– Ты, Андрей, пока отдыхай, – сказал Арсений, намазывая черничное варенье на хлеб, – а завтра мы с тобой в панэписту сходим. Посмотришь, что это такое и какие зубы нужны, чтобы грызть кремень Учения.

Когда мы ехали, я пребывал в полной уверенности, что у завкафедрой Фролова – боярская усадьба вроде волковской, хозяйство, скотина, холопы… Оказалось – ничего подобного.

– Начнем с того, что я не боярского звания, – с легкой улыбкой объяснил он. – Мой отец служил в Разрядном Приказе в Киеве. А дед был купцом, продавал пушнину эллинским торговцам. Так что боярство я не заслужил… Для получения боярства надо иметь три поколения образованных. Мои внуки могли бы… только вот у меня не будет. Разве что у сестры…

– А что так? – недоуменно спросил я.

– Ты разве не знаешь? – прищурился он. – Еще со времен великого Аринаки ученым запрещено вступать в брак. Семейные хлопоты, мол, искривляют линию мыслителя.

– Почему искривляют? – удивился я.

– Потому что так решил Аринака, – сухо ответил Фролов. – Вот скажи, кто я такой, чтобы спорить с Аринакой?

Я бы лично поспорил, но где Аринака, а где я? В общем, не позавидуешь Арсению Евтихиевичу. Тут у них прямо как у католических попов.

– А вторая причина, – как ни в чем не бывало продолжил он, – мне не нужно все это хозяйство, куры, утки, коровы. Мне не нужен огромный дом, в котором на меня приходится пара комнаток, а остальное – на холопов. Наконец, мне совершенно не нужны холопы. У нас есть приходящая служанка – постирать, помыть полы… А с готовкой и Лена прекрасно справляется. Денег нам хватает, ну зачем мы будем покупать каких-то людей, привязывать их к своей линии, выстраивать их существование? Нет, я не спорю, дело нужное, так пускай им занимаются другие люди, имеющие к тому природную склонность.

«Вроде князя-боярина Лыбина», – чуть не сказал я. Впрочем, был ведь и другой боярин – Волков. Где-то он сейчас… Прозябает, бедняга, в костромской глуши. Не будь у меня цели всеми правдами и неправдами вернуться в свой мир – обязательно бы выбрал время, навестил изгнанника. В конце концов, я ему многим обязан… Пожалуй, не меньше, чем Фролову.

В Александрополь мы с Арсением Евтихиевичем поехали не сразу. Перед этим пришлось поколесить по другим крепостям, где он проверял высокотехнологичное оружие. Вроде той же звучары.

Занятная оказалась штучка. То, что я принимал за примитивные деревянные катушки, было на самом деле сложным устройством, фиг знает на каких принципах работающим. Но работало. Ритм внешних ударов порождал колебания проволоки – видимо, в инфразвуке… И эта инфразвуковая музычка влияла на психику. Тот простейший ритм, который выстукивали мы с Авдием, порождал, как оказалось, волну ужаса – лошадиного ужаса. Людей задевало уже слабее. А вот кони – тех охватывала паника, они беспорядочно метались, сбрасывали всадников, сталкивались друг с другом… Причем эффект был тем сильнее, чем больше толпа… вернее, табун. Страхом они заражали друг друга. На одиночных всадников действовало слабее… Бедняга Авдий… И я одной ногой стоял там же… Если бы не та стрела…

Звучары могли работать и на других ритмах, поражающих уже человеческие мозги. Были ритмы для паники, были для бессознательной, не имеющей никакой явной точки приложения ярости, были для полной апатии – когда закованная в сталь пехота вдруг садится на землю и начинает тихо выть от тоски и потери смысла жизни. Приходи и бери тепленьких.

А вот ритма для истерического смеха еще не было. Я оказался первооткрывателем. Может, стоило оформить патент?

Но звучары – это еще ладно. Тут, по крайней мере, хоть общие принципы понятны. Воздействие на психику какими-то волнами, колебаниями… ну, допустим. А вот ритуал связывания потряс меня куда сильнее. Тут уже ни физикой, ни биологией не объяснить. Тут просто какая-то чертовщина. И, главное, основанная на всех этих здешних заморочках про линии и Равновесие.

– На самом деле идея довольно простая, – говорил Арсений. – Я тебе уже разъяснял элементарные основы Учения, так что должен понять. Вот есть народ, так?

– Ну, есть, – согласился я, глядя, как расплывается в жаркой дымке линия горизонта, незаметно сливаясь с поблекшей синевой. Неделю уже такой ритм – день в пограничной крепости, потом недолгое путешествие до следующей… Попеременно – то степь, то такие уже привычные мне казармы, площадки для учебного боя, сараи с техникой. Звучары, потравни, мороканки… Странные достижения местной науки… которая здесь, похоже, двинулась совсем иным путем, чем наша. Конечно, здешние прибамбасы по эффективности не могли и сравниться с какой-нибудь заурядной установкой «Град», но ведь и масштабы кровищи тут несоизмеримо меньше. Может, как раз потому и меньше…

– А у народа есть линия. Совокупная сумма частных линий. Колебания народной линии влияют на колебания частных, и наоборот. Но вот представь – висит толстый канат. К нему привязаны тоненькие веревочки. Дернешь за канат – веревочки тут же затрясутся. А вот если за маленькую веревочку дернуть, по канату пройдет едва заметное колебание. Вроде все просто, согласен?

– Ну, просто, – кивнул я. Думалось на самом деле о другом. О чувстве юмора, которое, несомненно, есть у судьбы. Вот уж как предчувствовал Душан свою скорую гибель, тайну мне раскрыл – а его и краешком не зацепило. Глядишь, он так и все оставшиеся семь лет срока – свежим огурчиком. Вернется к себе в Крым, достанет нетронутую захоронку. На фига она мне? И все эти семь лет, наверное, будет страшно жалеть о том, что разоткровенничался со мной. Что же до меня, то здесь юмор еще тоньше. С одной стороны, предложение господина Фролова – оно из тех, от которых не отказываются. Вкуснейшее предложение. С другой стороны – рвется контакт с Душаном, я лишаюсь живого учебного пособия «Лазня для чайников». И когда доберусь до заветного островка – фиг знает, чем окончится путешествие по дыре. Все равно как в Зону ходить без сталкера – вспомнил я старый фильм.

– А на самом деле все очень непросто, – продолжал лекцию Фролов. – Не забывай, что закон Равновесия действует не на отдельном отрезке… Равновесие народной линии распределено по всему времени существования народа. Но это распределение неравномерное. И значит, кажущееся нарушение будет потом снято мелкими, но продолжительными изменениями.

– Что-то сложновато… – заметил я.

– А линиединамика вообще штука сложная, – иронически прищурился Арсений. – Тогда попробую на пальцах. Вот мой пример с толстым канатом и тонкими веревками. Что нужно сделать, чтобы канат сильно прогнулся, причем не где-нибудь, а в нужной точке? Очень сильно потянуть за одну из веревок, да? – слово «очень» он выделил голосом. – Но тоненькая веревочка просто порвется, если ее дергать со всей дури. Казалось бы, выхода нет. Так?

– Ну, вроде нет, – признал я.

– А на самом деле есть! Дело в том, что и по толстому канату, и по свисающим веревочкам пробегают очень слабенькие и очень быстрые колебания. Такие быстрые, что мы их не замечаем глазом. Мгновенные крошечные подъемы сменяются такими же мгновенными падениями, друг друга уравновешивают, нам кажется, будто линия идеально ровная. Так вот… есть способы… Можно воспользоваться этими тончайшими колебаниями, чтобы сильно раскачать канат. Мы дергаем за тоненькую веревочку в точно выверенном ритме… ее мельчайшие колебания передаются канату, влияют на его мельчайшие… происходит перераспределение… плюсы складываются с плюсами, а минусы с минусами… причем не одновременно. И готово, большой канат резко пошел вниз. Именно там, где нам нужно. А потом плавно пойдет вверх. Там, где нам уже все равно.

– А что же все-таки получилось с ордой степняков? – забрезжило у меня какое-то смутное понимание. – Про канаты и веревки понятно, а тут какая связь?

– Степняки – народы малые, у них одно кочевье – это один народ. Поэтому когда все племя, вся орда выходит в набег, то перед нами, если вспомнить мой пример, весь канат, а не малая его часть. Значит, воздействуя на одну веревочку – на взятого в плен степняка, можно воздействовать на все кочевье. Мы чего добиваемся? Чтобы орду постигли всяческие неудачи, неприятности… Какие именно, мы заранее знать не можем, но можем оценить степень этих неприятностей. Их вес. И вот мы берем одного кочевника. Обязательно живого и здорового. Совершаем над ним очень сложные действия… то есть тот самый ритуал связывания. Первая часть ритуала – возбудить в его линии тончайшие колебания удачи и беды, настроить их нужным образом. Это передается по его линии в канат, в линию кочевья. Связь установлена, мы теперь можем менять тонкие колебания каната. Второе, что делаем, – это подвергаем нашего пленника разным неприятным ощущениям… но так, чтобы он все время пребывал в ясном сознании, это обязательно нужно. Его внутреннее переживание беды, несчастья передается кочевью… И со стороны это выглядит так, будто от степняков отвернулась удача.

– Так вы что, пытаете пленных? – вытаращился я на Фролова.

– Можно сказать и так, – Арсений был невозмутим. – Строго говоря, пытка – это когда вытягивают сведения, а нам это не нужно. Однако сходство есть. Стараемся, конечно, без зверолюдства… без вреда для здоровья… Тут ведь не сила боли важна, а какие чувства она в душе порождает. Есть такие мастера, которые человека в отчаянье вгоняют, вообще к его телу не прикасаясь. Но это редкость, это, например, в столичном управлении Ученого Сыска… А в порубежных крепостях все по-простому.

– Но это же подло! – вырвалось у меня.

– Почему? – с живым интересом осведомился завкафедрой. – Разве не лучше пострадать одному человеку? Иначе сотни, тысячи смертей. Тем более человека никто не убивает и не калечит. Отпускают его потом. Вот смотри, твой бывший начальник Амвросий Лукич совершил этот ритуал… и орда была легко остановлена. А не пойди он на такую, как ты выражаешься, подлость? Что тогда? Степняки прорываются в населенные земли, жгут деревни, насилуют девушек, режут горло старикам, утоняют в рабство детей… А потом их настигают наши войска… и начинается кровавая сеча… Наших бойцов гибнет изрядно, а они – они не возвращаются вовсе… Тебе нравится такой вариант?

Вариант мне, ясное дело, не нравился. Но ритуальные пытки не нравились ничуть не меньше. Была тут какая-то изощренная гнусь. Какая-то насмешка… что-то лыбинское лыбилось на меня из этих слов – ритуал связывания.

Лукич… Ведь по всему видно – добрый человек. Пусть это слово здесь не в ходу, пусть они тут все оценивают по крутизне линий – но ведь тут есть добрые люди. По внутренней сути добрые. Это ж чувствуется… какими-то… фибрами, что ли? Жабрами? Боярин Волков… Буня… Лукич… тихий парнишка Авдий, с которым мы перекинулись всего-то парой слов…

И вот добрый Лукич что-то такое делал со степняком. Тот, растянутый веревками, лежал на полу… или стоял, привязанный к столбу… а добрый Лукич…

С Лукичом мы тогда так и не попрощались. Вообще ни с кем – ни с Душаном, ни с Костей, ни с остальными. Арсений Евтихиевич сказал: пора ехать. Времени нет. До заката ему надо быть в крепости «Старый когоч», это верст двадцать. Так что или сейчас, без прощаний, сборов и разговоров, – или вкусный шанс уплывает навсегда. Наверное, таким же голосом Упырь говорит студентам: или вы, юноша, являетесь на пересдачу двадцать третьего, в час дня, – или не пересдаете никому и никогда. И в глазах не просто льдинки – целые айсберги.