Последнее звено.

3.

Я, конечно, не ожидал увидеть что-то вроде здания МГУ. Шедеврами архитектуры этот мир явно не блистал. Но, честное слово, даже с учетом местной специфики можно было бы соорудить что-то более радующее глаз.

Фактически панэписта была обычным городским районом, с той лишь разницей, что здешние города не обносили крепостными стенами, а александропольский храм науки располагался за чудовищного вида забором. Бревенчатые стены вдвое превосходили человеческий рост, а сверху еще понатыканы были заостренные железные штыри. Ну кто так строит?

– А если гроза? – поинтересовался я. – Не долбанет в эти штуки?

– Они продолжаются внутри стен и уходят глубоко в землю, – пояснил Фролов. – Так что помимо прочего, еще и громоотводами служат.

– А что это за прочее?

Завкафедрой пожал плечами:

– Хотел бы и я знать. Вот когда я впервые увидел эту стену, тринадцать лет назад, тоже спросил, точь-в-точь как ты. И получил ответ, что такова традиция… Что еще великий Аринака распорядился так строить, что есть тут глубокий смысл. И знаешь, я до сих пор этой глубины постичь не могу. Да и что-то плохо верится, будто Аринака давал указания, как строить высшие училища. Первая панэписта появилась в Афинах спустя сто лет после его смерти… Но пойдем, нам много чего нужно успеть.

За могучей стеной оказалось чисто, но скучно. Прямые дорожки, вдоль которых стоят длинные одноэтажные дома, изредка кирпичные, а чаще деревянные. Не как на обычной улице, не вплотную друг к дружке – между ними было как минимум метров двести. Все остальное пространство занято газоном, трава совсем недавно скошена, даже стожки не успели еще убрать.

– Тут живут ученики, у которых в городе нет своего жилья, – пояснил Фролов. – А таких у нас большинство. Вон там дальше, – показал он рукой, – стадион.

Вот уж не думал я, что в этой посконно-домотканой Руси, которая даже и не Русью называется, а Великим княжеством словенским, существуют стадионы. Чего еще ждать? Вокзалов? Театров? Дискотек?

– А тут уже начинаются учебные здания. Вон там, справа, кафедра общей металогии, чуть дальше – истории Учения, еще правее – моя, прикладной линиединамики. А вот сейчас мы проходим возле самой ненавистной большинству учеников кафедры – математики.

О да! Мне сейчас же вспомнился профессор Буслаев, терзавший нас на первом курсе. Если и тут завелась подобная фауна – о, как я понимаю студентов!

– А почему ненавистная? – скромно спросил я. Мне пока что, по легенде, и слова такого знать было нельзя. Какая там математика?! Счет в пределах начальной школы. То, что нужно в разъездной торговле. Гвоздями для прогресса, обручами для бочек и топорами для старушек.

– Потому что математика – наука трудная. Но никуда от нее не деться, учение о Равновесии невозможно без математики, – строго пояснил мой наставник. – Простым людям кажется, что изгиб линии, выравнивание всплеска, перепад крутизны – это только слова, такие вот, знаешь ли, картиночки, – он неопределенно повел рукой. – А на самом деле все это вычисляется по сложным правилам. Так что без математики нельзя. Это язык, на котором мы задаем вопросы природе. И на этом же языке получаем ответы.

Я приуныл. Снова, значит, иксы да игреки, теорема Коши (или кто тут у них?), исследование функций, разложение в ряд Тейлора… Впрочем, а мне-то что дергаться? Не собираюсь же я и в самом деле получать второе неоконченное высшее? Сейчас середина июня, занятия тут начнутся через три месяца, за это время надо вернуться домой. В институте надо будет восстанавливаться, но сданные предметы, надеюсь, перезачтут. Ох, еще же и легенду сочинять, где я болтался больше года…

– А вот это главное здание. – Пока я уходил в себя, мы, оказывается, подошли к здоровенному трехэтажному дому, похожему на тверской полисофос. Те же иглы с шарами на крыше. – Тут заседают притан и его помощники, тут хранятся записи на учеников и проходят вступительные испытания. Нам сюда. Сейчас заведем бумаги и на тебя.

Внутри оказалось темновато и прохладно. То ли экономили на свет-факелах, то ли это опять древняя традиция… Может, у старца Аринаки болели глаза от яркого света.

А вот народу здесь было изрядно. Дело понятное – подача документов. Сновала туда-сюда молодежь и не совсем молодежь. По моим прикидкам, возраст абитуриентов колебался от четырнадцати до сорока. Лиц прекрасного пола я не заметил.

– А у вас что, девушки не учатся?

Фролов лишь усмехнулся.

– «Линия жены лишь тогда приближается к совершенной ровности, когда ум ее не отягощен избытком знаний, не потребных ей для повседневных нужд. В противном случае устремляется ее душа к предметам возвышенным, в то время как заботы о семье требуют иного направления мыслей. Оттого случается изрядное потрясение жизненной ее линии, от коего теряют прямизну и линии домочадцев ее». Это великий наш Аринака, трактат второй об управлении своей линией, рассуждение семнадцатое, стих девятый. Так что в панэписте ты, к большому своему сожалению, девичьих лиц не встретишь. Традиция… У нас, Андрюша, все упирается в традиции. Ну, пошли.

Протолкавшись сквозь шумную толпу абитуры, мы оказались в большой и ярко освещенной комнате. За длинным столом сидело сразу несколько писцов, на столах навалены были груды бумаг, рукописей, амбарных книг вроде той, что я видел в холопьих рядах.

– Ровной линии, Саша, – Фролов хлопнул по плечу одного из писцов, молодого человека чуть постарше меня.

– И вам того же, Арсений Евтихиевич, – почтительно отозвался он, поднимая голову от бумаг.

– Значит, так. Надо занести в большой свод запись вот об этом поступающем. Звать его Андрей, лет ему двадцать, прозвание его… – Арсений запнулся и, повернувшись ко мне, негромко спросил: – Какое прозвание писать? Ну, Кириллов там, Артемьев, Афанасьев…

Только сейчас я догадался, что тут просто нет слова «фамилия». Фамилии есть, но называются «прозваниями».

– Чижик, – таким же шепотом сообщил я.

– Пиши: Чижик, – велел Фролов парню. – Жить будет в городе. В степени подготовленности пиши: «берет частные уроки». Плата будет казенная, по букве «дельта». Что там еще осталось?

– Состояние, – скучно протянул писец. По-моему, это был студент, устроившийся в каникулы подработать.

– Гм… – Арсений на миг задумался. – Пиши: «из вольных ремесленников». Все?

– Теперь да… – Парень переложил мою анкету в дальнюю стопку. – Арсений Евтихиевич, а когда можно будет вам сдать ту задачу про колебания слоев?

Да, действительно студент. И похоже, хвостатый.

– В начале следующей недели, – подумав, сказал Фролов. – Зайди на кафедру, там уже будет мое расписание.

– Ага, благодарствую. Ровной линии… – и студент уткнулся в записи.

– Вот видишь, как все просто, – прокомментировал Арсений, когда мы вышли из административного корпуса. – Но не забудь: тебе ведь придется наравне со всеми сдавать приемные испытания. Времени у нас не так много, учитывая почти нулевой уровень твоих знаний. Так что с сегодняшнего дня мы начинаем частные уроки.

Не было печали… Нет, с одной стороны, это, конечно, интересно, тем более что надо же и закиснувшие в армии мозги подразмять. Но с другой стороны – не помешает ли это мне готовиться к побегу? Надо бы уже выстроить конкретный план.

Крым далеко. Чем туда добираться? Пешком – это все лето уйдет. Лошадьми? Их еще надо купить. На какие деньги? Надо выяснить дорогу. Надо запастись нормальной одеждой – на мне ведь до сих пор то, что выдали в «Белом клыке». Удобно, функционально, но слишком уж заметно. Дальше, уже в самой Корсуни, надо понять, как добраться до острова. Договориться с кем-то из рыбаков, чтобы отвезли туда? У людей сразу подозрения. Причем понятно – какие. Никому не известный парень отправляется на безлюдный островок. Значит, что-то там запрятал. Значит, ценности. Значит, как отроет – камнем ему по балде и в воду.

Это если рыбак нелинейный. А если он правильный рыбак, блюдет линию? Тогда согласится, назначит час – а сам опрометью к приказным сыскунам. Отсюда вывод: перевозчик плывет лесом. Надо покупать лодку и грести до острова самому. Не так там и далеко, Душан же греб… Но сумею ли сориентироваться? Это же далеко в море, берега уже не видно будет, он говорил. Ну, допустим. Однако же покупать лодку – на что? И какую лодку? Мне, конечно, самую дешевую и маленькую, но ведь там не лодочный магазин… какая будет, про какую удастся договориться… Интересно, сколько может лодка стоить? Там ведь она не роскошь, а средство прокормить семью… Дороже коня? Дешевле?

– Ты уснул, что ли, Андрей? – Фролов тряхнул меня за плечо. – Не слышишь меня? Повтори, что я сказал?

О! Надо полагать, уже начались эти самые частные уроки.

– Вы сказали… Вы сказали о том, что… – я запнулся.

– Я сказал, что начать нам лучше с истории, – смягчился Фролов. – Понимаешь ли, приемные испытания проходят вот как. Ты стоишь перед будущими своими наставниками, а они тебе задают самые разные вопросы. Из разных областей. Спросят о площади прямоугольного треугольника и сразу вслед за тем – чему учил Аринака о воспитании отроков. Ответишь про воспитание – тут же спросят, допустим, о том, почему льются дожди. Затем – почему князь Путята не сразу отложился от Эллинской Державы, а только спустя двенадцать лет княжения. Потом – что полезнее для линии: помнить обиды или немедленно их прощать? Ну и так далее.

– Кстати, а в самом деле, что полезнее? – заинтересовался я.

– Полезнее помнить, – как-то невесело усмехнулся Арсений. – И знаешь почему? Человек, не помнящий обид, не учитывает прежних колебаний своей линии. Он ведет ее так, словно она началась из ничего. А значит, рискует оставить старые изгибы неуравновешенными. Тот же, кто все обиды хранит в памяти, знает, как поступить, чтобы сгладить прежние огорчения.

– Как это у вас все хитро закручено, – присвистнул я. – Кстати, давно хотел спросить: а вот что считать прогибом в беду, а что – в радость? Что это такое вообще? Вот, например, я смерд, у меня волки задрали корову. Это горе? Но представим: я тупой, я просто не понимаю, что теперь молока не будет, детишек кормить нечем, на базаре сметану уже не продашь, значит, и подати платить не из чего… Вот у такого глупого смерда гибель коровы – это прогиб вниз? Или если ему это без разницы, то линия идет ровно? Или вот, например, человек заболел какой-нибудь страшной болезнью, но пока еще хорошо себя чувствует и думает, что пустяки, что обойдется, что не проказа это, а просто прыщик. Горя не чувствует. Прогнулась линия? Или вот радость. Девица вышла замуж, жених красавец, семья богатая, все такое… А она никакой любви не замечает. Сказали замуж – ну и пошла. Вот это – прогиб вверх или по нулям?

Я все собирался озадачить Буню этими парадоксами, да так и прособирался. Посмотрим, что скажет жрец науки.

– Вопрос понятный, – кивнул Фролов, – и достаточно типичный. Это проходят на первой стадии. Так вот, есть такое выражение: «совокупность общественных представлений». То есть что большинство людей думает о чем-либо. Вот большинство людей думает, что лишиться коровы – это плохо. И поскольку линия твоего глупого смерда привязана к линии народной, то что бы он там себе ни дурил, а для него это будет означать прогиб линии вниз. Этот прогиб должен уравновеситься удачей – опять же, тем, что народ считает удачей. Урожаем небывалым, например. Или это может случиться с ним в будущей жизни, в другом шаре. Понимаешь?

– Пока все просто, – кивнул я.

– Сейчас будет сложнее. Вот какая интересная штука получается: закону Равновесия подвержены и внешние события жизни – замуж там выйти, коровы лишиться, проказой заболеть, и те беды и радости, что важны для самого человека, что он внутри себя чувствует. Однако внутреннее равновесие вычисляется по другим формулам. И там выходит, что радость весит больше беды, а значит, уравновешивается более долгими или более страшными несчастьями. Потому что тут уж человек не поддерживается народной линией, а одинок. Происходит же такое одиночество от того, что его представления о жизни, о полезном и вредном не совпадают с общественными. Чем больше человек не такой, как все, – тем больше ему приходится страдать в душе, притом что во внешних событиях будет наблюдаться равновесие. Вот, кстати, запомни определение, это тебе пригодится: цель воспитания состоит в том, чтобы внедрить в ум и сердце воспитуемого совокупность общественных представлений. Кто думает, переживает и чувствует, как и все остальные, – тот совершенный человек. Запомнил?

– Что же, получается, шибко умным не место в обществе? – хмыкнул я.

– Так ты ответишь на испытании, если зададут этот вопрос, – усмехнулся Фролов. – Ты же, надеюсь, не станешь спорить с наставниками?

– А с вами? – напрямую спросил я.

– Со мной – можно и даже нужно. В конце концов, любой ученый – не такой, как все. Только не вздумай произносить это вслух. Считается крайним неприличием.