Последнее звено.

4.

В закрутившейся суете, в смехе, слезах и соплях меня даже чуть отпустило угрюмое отчаяние. Отступило на шаг перед буйством радости и заботы. Но я прекрасно понимал, что всю ночь пролежу без сна, скрипя зубами и все глубже погружаясь в темный омут, где есть вход, но не предусмотрено никаких выходов.

Идиот! Кретин! Сопливый филантроп! Так бездарно растратить последний свой шанс! Зря будет ждать меня рыбак Тимоха, не дождется он своих гривен… Вот его гривны, в бабкиной светлице на семи перинах возлегают. И вот из-за вредного и глупого старикашки, который ведь все равно помрет, чуть раньше ли, чуть позже, я не вернусь домой, я навсегда останусь мертвым для мамы с папой, для сестренки и еще кучи родственников и знакомых. Никогда не зазвучат больше «Бивни мамонта», никогда я не получу диплом инженера по агрегатам пищевой промышленности, никогда не засуну его в дальний ящик и не устроюсь менеджером или сисадмином в какую-нибудь крутую контору… Так и придется провести всю жизнь здесь… Пускай уже не холопом, пускай ученым… зато без права завести семью. И та ночь в Киеве так и останется светлым пятнышком в море мрака…

Я почти не ужинал и, как только это оказалось возможным, тут же сбежал наверх, в предоставленную мне каморку… справедливости ради замечу – светлую и не слишком тесную. Бросил на пол сумку с теперь уже совершенно ненужными вещами… Наверное, вторую, точно такую же с виду, придется-таки распаковать. И читать до одури, до рези в глазах эти учебники с аринакской премудростью… Поступать-то теперь придется…

А внизу веселились. Там никому и в голову не могло прийти, что творится со мной. Нечасто людям этого мира достается такая радость – наверняка вредная для линии.

История была ну точно как в мыльных операх, до которых большая охотница моя мама, а лет с девяти к ним пристрастилась и Ленка… в смысле, сестра моя, а не эта вот Ленка Фролова… которая, уверен, тоже запала бы на всяческие слезы-розы и охи-вздохи.

Дед Василий оказался вовсе не таким древним, как я полагал. Было ему около шестидесяти, чуть старше бабы Устиньи. И родился он в холопьей семье, там же, в Киеве, неподалеку от Фроловых. Лет в семнадцать они случайно столкнулись – и вспыхнула та самая пошлая и невозможная – с первого взгляда. Дед Василий тогда еще не слишком заботился о прямизне своей линии, он бегал к Усте по ночам, дарил срезанные с господской клумбы цветы и вообще совершал всякие безумства.

Баба Устинья – тогда еще, разумеется, вовсе не баба, а розовощекая девка с толстенной косой – тоже была без ума и всячески стремилась замуж. Даже с госпожой посекретничала, с матерью Арсения и Лены… которых тогда еще и в проекте не было. Поликсения Фокинична нисколько не возражала… Владелец Василия, обедневший боярин Ошуйцын, тоже поначалу не имел ничего против… Только вот линия его искривилась до невозможности и потянула за собой всех привязанных.

Случился банальный пожар, усадьба Ошуйцына выгорела дотла. Никто из людей не пострадал, а вот все добро ушло в атмосферу. Зачем дворня, когда уже нет двора? Ошуйцын, не особо торгуясь, распродал своих холопов и уехал на Каму, нанялся в войско.

И начались странствия деда Василия, впрочем, скоро завершившиеся Волковым-старшим. Там было тепло и сытно, там никто не зверолюдствовал, но там не было Усти. Наверное, именно тогда он и буйно уверовал во все эти линейно-равновесные заморочки – чтобы было не так обидно. Закономерная беда все-таки малость приятнее, чем беда не пойми за что.

А Устинья страдала проще, не сверяясь с благородными истинами. Просто выла неделю не переставая. Ее даже травами какими-то отпаивали. Потом как-то приспособилась, но еще несколько лет жизнь казалась ей безвкусной. Ну а после все-таки втянулась в колею. Прошли годы, много… И судьба свела с Георгием Евлогиевичем… на сей раз просто свела, без каких-либо подлянок. По закону холоп, вступающий в брак с вольным, становится вольным и сам… Так Устинья, особо и не заметив сего обстоятельства, из рабыни превратилась в почтенную домохозяйку. Супруги уехали в Корсунь, где Евлогича ждало небольшое наследство – домишко-развалюшка. На этом самом месте сейчас возвышался внушительный бабкин дом. Евлогич своими руками выстроил, бревнышко к бревнышку. Побольше хотел, все надеялся, что еще не поздно, что еще, глядишь, и дети пойдут. Но Равновесие уже исчерпало отведенный на Устинью с Евлогичем лимит радости. Был дом, была пускай и не любовь огненным столбом до неба, но мирно и душевно. Был достаток. Детей не было. А еще бабка Устинья изредка всплакивала по ночам, вспоминая былую молодость…

Теперь, само собой, в жизни ее появился смысл. За деда можно быть спокойным – теперь начнется интенсивная терапия, кормление с ложечки, все дела. Вряд ли дед оклемается хотя бы до прежнего, волковского уровня. Судя по его малопонятному мычанию, за месяцы бедствий с ним случился инсульт. Я таких стариков видел, взять хотя бы двоюродного папиного дядю, то есть деда Валеру… Мычит, ничего сказать не может, а по глазам видно – все же понимает. Прямо как собака.

Впрочем, что я знаю про здешнюю медицину? Бабка заявила, что если домашние средства не подействуют, она приведет волхва. Кстати, волхва действительно стоило – надо же деду рабский браслет снять. И вообще как-то надо устраивать его социальный статус.

Перед тем как подняться к себе, я отозвал Лену в сторонку.

– Слушай, вот бумага, купчая на деда… Знаешь, пускай пока у тебя полежит. Я ж потерять могу запросто…

В тот момент у меня голова еще по старой схеме работала. Как если бы я действительно удрал на остров. Тогда бы Лена с братцем переоформили старика на себя – например, в счет невыплаченного мною долга – и на законных основаниях освободили бы его. Но сейчас, когда лодка накрылась медным тазом – тем самым плавсредством трех мудрецов, – я мог бы освободить деда и сам.

Три гривны, три гривны, три гривны…

Окошко я, конечно, не стал закрывать ставнями – и восходящая луна, этакая желто-розовая грейпфрутовая долька, заливала комнату сочным светом. Внизу стрекотали цикады – я и не думал, что они умеют так громко. Одуряюще пахла какая-то местная флора… Но мне не было дела до ботаники и зоологии.

Мне деньги были нужны.

«А подумать?».

Вообще-то есть очевидный вариант. Попросить денег у бабки. В конце концов, я же на свои – ну то есть на наши с Леной гривны – сделал ей такой подарок. И бабка даст. Несомненно даст. Но ведь начнет выспрашивать, на что да для чего, замучает советами… И потом, не сейчас же, посреди ночи, являться к ней с протянутой рукой. А деньги нужны срочно – иначе придется искать другой лодочный вариант, и не факт, что найду…

Было и другое решение, совершенно в духе Буниной стаи. Прийти на причал без денег… но с фроловским кинжалом. Убедиться в исправности лодки, а в момент расплаты – вынуть ножик и объяснить Тимохе, куда и с какой скоростью ему надлежит уматывать.

А если он придет не один? Я, конечно, прощаясь, намекнул дяденьке, что шуток не люблю и не ношу больших денег в безлюдные места, не приняв предварительных мер. Тимоха даже обиделся… или сделал вид. Вероятность, что меня встретит толпа охочей до гривен шпаны, я не сбрасывал со счета. Против толпы никакой кинжал не спасет. Я же не боевая машина все-таки. Не столь уж многому успел научиться что в кучепольском Приказе, что в «Белом клыке»…

А даже если Тимоха будет один… Убоявшись кинжала, помчится он прямиком в Приказ, поднимет панику. Наивно думать, что у здешних ментов нет своих лодок. И они, в отличие от меня, умеют пользоваться парусом. Мне нужна погоня на хвосте?

…Я сел на кровати. По-прежнему цикады исполняли концерт без заявок, но что-то изменилось. Добавились какие-то звуки. Голоса?

Да, это были голоса, и, кажется, внизу. Баба Устинья с Леной? Дед Василий, понятно, дрыхнет сейчас, напоенный лечебными отварами, – но и женщинам давно вроде пора на боковую. Чем это, интересно, они заняты?

Подглядывать и подслушивать нехорошо. Мне это еще в детском саду вдолбили, когда я исследовал, как писают девочки. Но сейчас ведь особенная ситуация. Сейчас, может, я узнаю что-то полезное.

Судорожно вспоминая, как в таких случаях действуют ниндзя, я выбрался из комнаты, покрутил головой, замер. Да, точно, они внизу, в большой горнице, которую бабка гордо именует залом. И о чем-то оживленно болтают. Про деда? Но про деда баба Устинья все уже выплеснула за ужином. Вспоминают быт и нравы дома Фроловых, когда мелкая Ленка мочилась в пеленки? Тоже вроде обсуждалось. Мадемуазель Фролова отчитывается об их с братом александропольской жизни и получает новые рецепты варений из всяких здешних инжиров, алычей и хурм? Самое время…

Стараясь, чтобы лестница подо мной не скрипела, я осторожно спустился. Способ тоже в книжке вычитанный – наступать не на середину ступеньки, а на самый краешек, и не носком, не пяткой, а сразу всей ступней. Получилось, правда, не очень – если бы там, внизу, прислушивались, то уж точно бы меня засекли. Но мои прекрасные дамы слишком увлеклись разговором.

Есть, конечно, элементарная отмазка – приспичило на двор. Но отмазаться отмажешься, а спугнуть спугнешь.

Дверь в зал была приоткрыта. Стараясь дышать потише, я заглянул в щель – вполне достаточную для обзора. Нет, я, конечно, понимал, что занимаюсь глупостью, что впал в детство – зачем играть в шпиона, что я такого полезного услышу? Но, наверное, во мне скопилось слишком много энергии, и энергия эта просилась наружу. Проще говоря, дурная голова ногам покоя не дает. Ногам, рукам, ушам, глазам…

– А вот эти бусы мне Евлогич на годовщину свадьбы подарил, – деловито поясняла бабка. – Видишь, это речной жемчуг, он помельче морского будет, но тоже неплох. Тут вот серьги, я их и не носила ни разу, как он подарил, так тут же и схоронила. Камушки – рубины, они от головной боли помогают и от излишней ревности мужниной. Невелики камушки, да глянь, какая огранка тонкая… У нас так не умеют, это из валлонских земель привезено. Вот эту цепочку золотую я уже сама купила, после кончины Евлогича.

– Не боишься, баб Устя, все это в доме хранить? – недоуменно спросила Лена. – Вдруг разбойники какие-нибудь влезут? Не лучше ли в Разрядной Палате, в их подземном хранилище, в ларце? У нас в Александрополе многие так делают, и тем более уж в столице. Да, конечно, за найм ларца платить приходится, гривну в год, но зато полная безопасность, обученная стража…

– Ага, разбежалась я, в Палату отдавать, – фыркнула бабка. – А помру я, и что же, все княжеской казне достанется? Я для того корячусь с утра до ночи с козами, с коровками? И душегубов не боюсь, даже если и влезут, в жизнь не найдут. Смотри, вот видишь – стенка как стенка. Постучи – и не почуешь по звуку, что полость имеется. Так уж Евлогич смастерил, хитер был мужик. А вот глянь, видишь, кружок на бревне, след от сучка? И там, левее. Вот если на них сразу вместе нажать, стеночка-то и раздвинется. Снова нажмешь – и на место вернется.

– Да, у тебя все продумано, – задумчиво произнесла Лена.

– А то ж! – самодовольно заявила бабка. – Как нажитое сохранить, это не самое трудное. А вот для чего хранить? Помру – и кому все это? Теперь-то я спокойна, теперь все вам с Сенюшкой отойдет. Я ж Сенюшку вынянчивала, только что молоком своим не кормила, ну да сама понимаешь… Он же у меня на руках рос до десяти лет… Все вам пойдет… И что в стене, и сами стены… и на жизнь хватит, и тебе на приданое.

– Да какое там приданое? – смутилась Лена. – У меня и мыслей таких нет…

– Ну как же, – хмыкнула бабка. – А то я не вижу, как ты к Андрюшке этому неровно дышишь. Да и он вроде парнишка неплохой…

– Баба Устя, ну как ты не понимаешь? – в Ленином голосе послышались слезы. – С Андрюшей у нас ничего нет и быть не может. Он же в панэписту поступит, ученым станет. А ученые жениться не могут, закон такой, со времен самого Аринаки. А не поступать ему тоже нельзя, придется тогда возвращаться в войско и десять лет служить. А за десять лет его убить могут… После службы хорошо если половина во внутренние земли возвращается…

Ничего нет, значит… Ну-ну… А Леночка-то, оказывается, неслабо умеет врать. Значит, ничего не было? И Киева не было, не было той ночи в станционной комнатке для ночлега пассажиров, не было грозы… Вот что не будет ничего – это да, это она права. Но не по той причине, о какой думает…

– Да, девочка, тяжело тебе, – вздохнула баба Устинья. – Ну да ведь никогда в точности не знаешь, как линия твоя вывернет. Думала ли я, что под конец жизни с Васенькой встречусь? Может, и у тебя чего получится… Знаешь что, поздно уже, вот и луна выбралась… Давай-ка спать разойдемся, мне ж до света вставать, делов-то много – и по скотине, и по курям…

Тихо-тихо, стараясь не издать ни звука, проскользнул я во двор. Отхожее место понадобилось мне не только для возможной отмазки.

Для гарантии я выждал полчаса, сидя на корточках под пышным можжевеловым кустом. Затем осторожно, контролируя каждый шаг и каждый вздох, прокрался в дом.

Двери тут не запирались – похоже, бабке достаточно было и засова на воротах. Да и разболтались здешние обыватели, не видели они настоящей преступности… В нашем мире такая бабка увешалась бы сотней цепочек и десятком импортных замков, а заодно провела бы сигнализацию и над забором протянула бы колючку, пустила бы ток… А здесь – край непуганых идиотов.

Я медленно вошел в зал. Тут уже не горел свет-факел, но особой надобности в нем не было – хватало и луны. Книжку, может, и не почитаешь, а все, что нужно, – все видно.

Вот и два кружочка, секрет покойного Евлогича. Правильный был мужик и правильные тайники мастерил.

Легко, без всякого скрипа и лязга, отъехала влево часть стены, открыв нишу, сантиметров примерно тридцать на сорок. Бабкины сокровища.

Не нужны мне были алмазы и рубины, жемчуга и сапфиры, бусы и браслеты… Три серебряные гривны – и хватит. Тем более что с драгоценностями возня – продавать, искать ювелиров…

К счастью, были здесь и нормальные деньги. Несколько связок серебряных гривен, сквозь дырочки в монетах пропущен шнурок, завязан хитрым узлом.

Смешно, но именно на узел я убил больше всего времени и нервов. Ну кто так вяжет! А резать не хотелось – пускай бабка как можно позднее обнаружит недостачу. А то и не обнаружит вовсе – вряд ли она каждый раз пересчитывает монеты на связках.

Наконец узел был побежден и я сделался счастливым обладателем трех увесистых серебряных гривен, тускло блеснувших в лунном луче. Трех краденых гривен…

Хорошо, я заметил с краю рычаг… а то бы по-идиотски тыкался в кружочки, удивляясь, почему не закрывается. Тут же все на механической энергии… закон сохранения никуда не делся, он и в этом шаре торжествует.

Теперь, когда невидимая пружина была сжата, я без проблем закрыл тайник. Дело сделано. Я получил вожделенные деньги. «Если от многого взято немножко, это не кража, а просто дележка», – вспомнился мне стишок. Вот и сейчас. Я же не украл, я как бы… короче, взял то, что днем позже бабушка дала бы мне без малейших колебаний. Просто не будет этого «днем позже».

Так что я не вор. Не вор, не вор, не вор…

Поднявшись к себе наверх, я обессиленно упал на кровать. Надо придавить хоть пару-тройку часов… До рассвета еще есть время.

И придавил.