Последнее звено.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Поедем, красотка, кататься?

1.

Нельзя сказать, что я совсем уж не умел грести. После девятого класса мы с папой отдыхали на турбазе, на берегу Московского моря, и там была лодочная станция. Трехместные шлюпки, одинаково выкрашенные снаружи синим, а внутри бурым, отличались только номерами. Стоило удовольствие двадцать рублей в час, но папа неожиданно подружился с пенсионером-лодочником, выдававшим весла и спасательные пояса. Сошлись они на политической почве – оба мечтали об аресте всех российских олигархов (лодочник называл их аллигаторами), национализации имущества и возрождении оборонки.

Итогом этой великой дружбы явилось то, что весла нам выдавались без всякой записи и всякой оплаты. Целый день можно было рассекать по глади. А что еще там оставалось делать? Стояла дикая жара, в лесу ни малейших признаков грибов. Пляж – да, это актуально, но слишком уж там было людно и цивильно. Не то что отплыв километра на три на дикий, пустынный берег… А самое главное, там почему-то совершенно не было моих сверстников. Или папины ровесники, или студенты (для которых я, само собой, был мелочью пузатой), либо настоящая пузатая мелочь – от трех до девяти. Лодочные прогулки стали спасением от скуки.

Сейчас, однако, я на практике убедился: Черное море – это не море Московское. Которое на самом деле всего лишь водохранилище и там в принципе не может быть таких волн.

Да и Тимохина лодка не слишком напоминала турбазовскую шлюпку. Была она раза в полтора длиннее, из центра ее метра на три поднималась мачта с поперечными перекладинами. Правда, без паруса.

– Я снял, чтоб оно тебе не мешалось, – пояснил Тимоха. – Ты ж сказал, что управляться не умеешь, что тебе весел хватит…

Наверное, надо было сказать ему пару ласковых. Мы же так не договаривались! С другой стороны, я и впрямь не сумел бы воспользоваться. Уж лучше привычные весла.

Весла, впрочем, тоже оказались не совсем привычными – гораздо длиннее, чем на турбазе, и полости не изогнуты плавником, а совершенно прямые.

– Ну вот, – Тимоха с гордостью демонстрировал свое плавсредство. – Как новенькая! Я и промазал ее на всякий случай, и запасное весло положил, а то мало ли…

Против моих опасений, на причале он был один, без кодлы корсунских гопников. Честным человеком оказался Тимоха. Ни в чем он не врал, а только недоговаривал. И про снятый парус, и про то, что лодок у него две, мне он уступил меньшую, где и один человек управится. А на основной своей посудине будет рыбачить с сыновьями. Как и всегда это делал.

Меня поражала его наивная откровенность. Только вчера расписывал свои ужасы и риски – а теперь выясняется, что за цену нормальной лодки он сбагрил мне свою запаску. Оставалось лишь догадываться, сколько на самом деле стоит такое плавсредство. Впрочем, это, как сказал бы мой папа, вопрос академический. Сейчас важнее был практический – а не потонет ли сия посудина?

Впрочем, пока что она тонуть совершенно не собиралась. За полчаса экспериментов я приноровился к этим веслам, ощутил ритм движения – и теперь выгребал в открытое море. А что волны высокие, ну, так на то ж оно и море… Тогда, на причале, Тимоха поплевал на палец, прислушался к внутренним ощущениям и объявил, что с погодой мне повезло. Будет безветренно.

Повезло мне и в том, что Тимоха вообще меня дождался. Мы договаривались на восходе. Чудесно, замечательно – но чтоб я помнил, когда здесь случается этот самый восход! К тому же ни будильника, ни часов, бурный день, полная криминала ночь… Короче, я проспал. Проспал самым банальным, самым тупейшим образом…

И если бы не баба Устя… Она ведь не шутила, говоря Лене, что поднимется еще до рассвета. Лязганье колодезной цепи меня и разбудило. За окном было уже совсем светло, солнце уже готовилось вылезать из-за горизонта, восток пылал апельсиновой желтизной.

Вот и пришлось мне судорожно одеваться, мысленно матерясь, хватать сумку с припасами, крадучись спускаться по лестнице, выглядывать из-за приоткрытой двери – как там бабка, дожидаться, когда она ушлепает в сарай к скотине, и тогда уже стремительным рывком – к забору. К солидному трехметровому забору. Открывать ворота – это ведь и шумно будет, и заметно.

Конечно, если бы я только вчера попал сюда из Москвы, нипочем бы с таким забором не справился. Но за год волей-неволей пришлось поднакачаться, да и на учебном поле нас тренировали на взятие препятствий. Так что – перебросить на улицу сумку, вроде биться там нечему, потом в прыжке схватиться за колья, подтянуться до пояса, осторожно – чтобы невзначай на эти самые колья не сесть, перекинуть на ту сторону ногу, вторую – и там, на свободе, спрыгнуть в пыльную траву.

И – ходу к причалам! Солнце уже вылезло, уже навело на природу неземную красоту. А я, невзирая на эстетику, мчался на важную деловую встречу, и краденые гривны глухо позвякивали в кармане.

– Я уж думал, не придешь ты, – сообщил Тимоха, подымаясь с бревна. – Солнышко-то вон уж где…

– Обстоятельства, брат, обстоятельства, – туманно оправдывался я. – Ну, где твой дредноут?

– Еще не видел, а уже ругаешься, – беззлобно ответил рыбак. – А пошли…

Трудно все-таки без часов. Только по солнцу и ориентируешься, а значит – с нехилой погрешностью. Наверное, я уже часа два гребу. «Ты правишь в открытое море», – вспомнилась старинная песня. Ну да, правлю. В точном соответствии с полученными указаниями.

Вот она, виднеется на горизонте – гора с раздвоенной вершиной. Наверное, именно та – похожих вроде не наблюдается. Нужно выгрести так, чтобы, если смотреть на восходящее солнце, она оказалась точно перед моими глазами. Солнце, конечно, уже не совсем восходящее, но примерно ясно, где оно было, когда я начинал свое великое плавание. Проще говоря, мне нужно сперва выгрести чуть севернее, а потом взять курс строго на запад. «Это недолго, до горы-то, – объяснял Душан. – Если на рассвете из города выйдешь и спокойно грести станешь, то солнце не успеет подняться и наполовину полуденной высоты, как ты окажешься напротив. Вот оттуда уже на закат. Следи за солнцем, сперва перед лицом должно быть, потом в правом глазу, а потом уж правее и правее уйдет». Предполагалось, конечно, что я гребу как все нормальные люди – спиной к движению.

Половина полуденной высоты… Как это на нормальный язык перевести?.. Допустим, солнце встало в шесть. А полдень, само собой, в двенадцать. Значит, половина высоты будет в девять. Три часа, значит, до горы пилить.

Все осложнялось тем, что я не знал, откуда именно выплывал Душан. Впрочем, Корсунь не шибко велика, причалом ближе, причалом дальше – для навигации это значения не имеет.

Самая главная примета должна была появиться, уже когда я от горы начну выгребать на запад. Совсем немного, и, по словам Душана, должна появиться торчащая из моря одинокая скала. Треугольный клык такой, причем с одной стороны плоский. К нему следовало подплыть поближе и далее грести так, чтобы плоская сторона все время оставалась за спиной. То есть – на юг. Солнце как раз должно быть там, ну, может, чуть сместится к западу. Короче, добавил он, там ошибиться трудно. А уже спустя часок появится остров. Ни с чем я его не спутаю, других островов в округе нет.

Все это, конечно, угнетало своей приблизительностью, но меня утешала бодрая уверенность Душана. Если он полагает, что человек, ни разу в жизни не садившийся на весла (про турбазу я, понятно, распространяться не стал), по указанным приметам способен вырулить куда надо – значит, так оно и есть. Он же лицо заинтересованное…

Пока, во всяком случае, полет происходил по графику. Раздвоенная скала ощутимо приблизилась, солнце тоже не слишком уклонилось от положенной ему точки… то есть уклонилось, конечно, но речь-то шла о восходящем… и вот эта условно высчитанная мною точка как раз была перед глазами. Значит, пора поворачивать на запад. И думать об острове, а не о том, что происходит сейчас в бабкином доме.

Ничего хорошего там, конечно, не происходит. Мое отсутствие обнаружено. Они с Леной задаются недоуменными вопросами, мечутся по двору, не понимают, куда я делся. Эх, надо было, конечно, написать прощальную записку, но слишком уж я вчера перенервничал, слишком уж тянуло в сон…

А может, так и лучше? Исчез – и привет, и неизвестность. Поведай я об уходе в свой мир, они могли бы счесть это полным хамством и черной неблагодарностью. Арсений строил такие планы, вложил в меня такие деньги, нажил таких врагов, а я… Еще хуже с Леной. Ну да, конечно, губу она не раскатывала, понимала, что никакой семьи быть у нас не может, у ученых безбрачие… Но сердцу-то не прикажешь. Не все же такие правильные, как Аглая Волкова, не все же искривляют свою душу – ради прямизны воображаемой линии между счастьем и горем. Не просто же так все случилось в Киеве…

Оставалось надеяться, что Равновесие, компенсируя ей эту неприятность, пошлет нормального мужа – как это произошло с бабкой Устиньей. Правда, будет ли она счастлива? И нужно ли ей счастье, когда здесь куда более ценятся покой и воля? Главным образом, конечно, покой…

2.

Я, конечно, не мамонт, не буйвол и даже не Душан. Непрерывно грести несколько часов – это уж как-то слишком. Нужно отдохнуть. Заодно и подкрепиться. В конце концов, пятнадцатиминутная пауза ничего не изменит.

Вообще, как бы мне по непривычке не переусердствовать… Вон уж как спину ломит и руки, кажется, готовы отвалиться. Пройдено немало, курс строго на запад – хотя насчет строгости и были у меня некоторые сомнения. Уже не видно горизонта, единственный ориентир, солнце, уже почти достигло верхней точки… Куда уж выше… До зенита ведь все равно не дотянет, уж это я из географии помнил.

Самое время было дать веслам обсохнуть. Обед! Обед! Предвкушая удовольствие, я потянулся за своей дорожной сумкой.

…Блин! Сто восемьдесят раз блин! Это же надо так! Так лопухнуться!

Вот она, дорожная моя сумочка. Тяжелая, увесистая.

Полная учебников.

Если бы я тогда не проспал! Если бы не пришлось мне судорожно собираться с единственной мыслью: быстрее-быстрее! Если бы не схватил то, что ближе! Лопух, растяпа, бестолочь!

Мало мне вчерашнего приступа доброты, едва не погубившего все дело, – для полноты картины не хватало только этого! «Мудрые изречения великого учителя нашего Аринаки», «Основы Учения», «Краткое изложение эллинской истории» толщиною в три пальца, «Наставление поступающим в высшие училища», «Как блюсти свою линию», «Юношам о Равновесии», «Начала практической математики»…

Первым побуждением было выбросить всю эту фигню за борт. Но все-таки я удержался от безумств. Тем более что появилась и рациональная мысль: а эти книжечки стоило бы взять с собой в наш мир. Хотя бы просто по приколу… А к тому же наверняка найдутся какие-нибудь коллекционеры-библиофилы, готовые выложить за такое немалые деньги. Конечно, никто не поверит ни в какое «александропольское книготиснение», сочтут мистификацией. Так и мистификация дорого ценится! Пожалуй, за содержимое этой сумочки у нас можно выручить куда больше, чем за ту, что я забыл. Там, правда, свет-факел… С другой стороны, кому я его сплавлю? И на фиг он нужен, когда есть электричество? Разве что на дачу, когда вырубают свет…

Все это было печально, но не смертельно. Ну да, поголодаю чуток, помучаюсь от жажды. Все равно еще часа три – и будет остров, а там, в небольшой расселине между двух скал, – вход в пещеру. Дойти до дальней стенки, откинуть специально наваленную груду камней – и откроется черный провал. Дальше – вперед и с песней. Можно, кстати, и без песни. Да и без света можно. Санкт-Петербург в самом конце туннеля, не заблудишься…

Неплохо было бы заранее обдумать, что делать уже там, на нашей стороне. Без денег, без документов, в странной одежде, в другом городе… Это значит – до первого мента.

Но думать о таком не хотелось. Уж как-нибудь. Главное – что дома. Даже первый мент – и то лучше последнего жителя этого мира. Последним, кстати, был жуликоватый рыбак Тимоха. Я его еще с благодарностью вспоминать стану…

И все-таки, хоть и лишился я по собственной дури воды и пищи, следовало отдохнуть. Сколько я ночью-то спал? Часа три? Неудивительно, что тянет. Нет, спать, конечно, сейчас нельзя. Этак и до ночи продрыхнешь. Но вот минуток десять… просто посидеть, прикрыв глаза… а то уж очень ярок солнечный свет, прямо-таки режет, как лазером. Этакие световые кинжалы, способные разрезать и доспехи латников, и стены крепостей, и даже разделяющую миры пустоту. Вот взять бы такой волшебный нож, аккуратненько так надрезать пространство, выпилить квадрат, метр на метр… и пролезть в дырку, к себе на родину, в Москву… а потом столь же аккуратно залепить прореху в межмировой ткани… В Москве, наверное, погода все-таки получше здешней. Каких-нибудь семнадцать-девятнадцать, в отдельных районах кратковременные дожди… Прохлада, ветерок, разноцветные зонтики прохожих…

Проснулся я от стукнувшей меня прямо в глаз капли. И понял, что кончилась полоса везения, начинается полоса невезения. Уж фиг знает, сколько я продрых, но за это время переменилось все. Солнце скрылось за серой пеленой, все небо заволокли тучи, и, судя по их виду, намерения у природы были самые мрачные. Сверху сыпались крупные, тяжелые капли – еще не дождь, но очень скоро тут может начаться что угодно – шторм, торнадо, тайфун, цунами…

Посвежело, зной уже не донимал – но почему-то сейчас я этому нисколько не радовался. Ладно шторм, может, его и не случится. Куда хуже другое – потеря правильной ориентации. Ну и где, скажите, запад? Где мне искать тот каменный клык, от которого надо на юг поворачивать? И сколько это небесное безобразие продлится? Может, до ночи? А может, и всю ночь?

Ветер явно усилился. Нет, пока это еще не был ураган, это еще было терпимо – хотя высота волн неприятно поражала. Пожалуй, даже повезло, что пугливый Тимоха избавил меня от паруса. Сейчас бы крутило, мотало, а я как дурак дергал бы за веревки, даже не зная, что по-морскому они называются концы.

А ведь и впрямь реальный шанс отдать концы. Насчет шторма Душан мне никаких полезных советов не давал, и я сейчас попросту не знал, что делать. Грести? Куда? Где там запад, где скала, где берег? С равной вероятностью – где угодно. Может, я так до Эллады догребу, до какого-нибудь Босфорского пролива… Вернее, догребет мертвец.

Поэтому я решил проявить мудрость – ничего не делать. Ждать, чем еще побалуют судьба и природа.

В мозги потихоньку, осторожными шажками, уже забиралась паника. Я это чувствовал – и понимал, что нельзя ее впускать, надо хоть на что-нибудь переключиться. Ну вот хоть на это, на «Краткое изложение эллинской истории». Открываем где попало. И пытаемся читать, несмотря на капли сверху и болтанку снизу.

«В 1140 году от Учения верховный базилей Григорий, за склонность свою распространить как можно далее границы Эллинской Державы прозванный Телемахом, обеспокоился участившимися вторжениями диких словен. Как ранее северные варвары-норманны, словене, живущие в умственной тьме и не озаренные Учением, полагали особой доблестью совершать набеги на Державу. И хотя эллинские войска успешно отражали вторжение их боевых ладей, это ежегодно требовало от государства огромных усилий, ибо словенские разбойники были отважны в бою, не дорожили своей жизнью и полагали, что сраженные насмерть воины возносятся в некий заоблачный мир, где боги рассаживают их за столы и устраивают вечный пир, сами, точно слуги, поднося им кушанья и разливая напитки. Воин же Словении, умирающий по естественной причине, может оказаться в мрачной пещере, где и будет скитаться, страдая от укусов невидимых во тьме чудовищ, ибо таково ему наказание за малодушие.

Базилей Григорий, сочтя таковое положение дел угрожающим, принял великое, но всех тогда поразившее решение: присоединить словенские земли к Эллинской Державе, просветить диких словен Учением, дабы устроился на северо-восточных рубежах мир. Это, по его мысли, должно было занять, быть может, десятки лет, и плодами доведется насладиться лишь потомкам. Тем не менее он решился, и осенью 1140 года многотысячное войско, сопровождаемое учеными мудрецами и искусными магами, высадилось на южном берегу Крымского полуострова. Там издавна существовала малочисленная эллинская колония, называющаяся Херсонес. Земля сия, однако же, нередко переходила то под власть варваров-кырымчаков, то подвергалась словенским нападениям. Теперь отсюда предполагалось начать наступление на север.

Но дабы не возбудить жестокостями войны негодование местных племен, базилей Григорий дал приказ своим воинам не обижать мирное население, за взятые съестные припасы тут же расплачиваться серебром, на занятых территориях вместе с воинскими гарнизонами оставлять ученых, знающих местную речь и способных растолковать темному народу всю пользу Учения. Запрещено также было покушаться на словенские верования, насмехаться над идолами и притеснять их служителей-волхвов. Более того, те брались под базилейскую защиту и снабжались умеренным денежным довольствием. Григорий понимал, что новые взгляды укоренятся далеко не сразу. И тем не менее решающую роль в покорении словен сыграли не столько державные войска, сколько киевский князь Велимир, трезво оценивший положение дел и осознавший великую пользу от устроения жизни на основе благородных истин Учения».

Дальше читать оказалось невозможным – дождь, удовлетворившись, видимо, донесениями капель-разведчиц, хлынул в полную мощь. Какой там дождь – то, что происходило в небе, следовало назвать потопом. Ну, на крайняк – тропическим ливнем. Я мгновенно промок, учебник эллинской истории – тоже. Плюс еще волны. Если и не с трехэтажный дом, то уж с одноэтажный точно. Мне пришлось лечь на дно вниз лицом – так легче оказалось переносить качку.

Там, на дне, уже набралось воды сантиметров пять. Если так пойдет и дальше – придется вычерпывать. Только вот чем? Горстями? Ну что стоило уроду Тимохе сунуть в лодку хоть какой-нибудь черпачок? Даже на турбазе к каждой шлюпке помимо весел полагалось два спасательных пояса и пластиковый черпак.

Паника по-прежнему стояла где-то на подступах к моему сознанию, но ее острый запах уже ощущался. Еще немного – и я, наверное, начну выть, реветь, стучать кулаками в деревянные борта, проклинать каждую каплю этого моря и каждую секунду этого мира.

Или, наоборот, начну молиться – это я-то, ни в какую мистику не верящий! Даже здесь, видя всякие волхвовские штучки – свет-факелы, размыкание рабского кольца, лингвистический коктейль, я понимал, что на самом деле это просто использование сил природы, та же физика и биология, только взятые с какого-то другого, неизвестного нашей науке конца.

А вот так, чтобы поверить во всемогущего Бога, откуда-то из другого измерения управляющего всеми земными делами, – нет, ребята, это не ко мне. И не потому даже, что всякие там логические парадоксы, о которых вещал препод по культурологии, типа создать камень, который не может поднять, – а просто ну не чувствовал я ничего такого… «У тебя, Дрюня, – говорила мне Иришка, – просто нет такого органа, которым верят. Ты просто слепой и очень этому факту радуешься».

Сейчас, однако, я уже ни в чем не был уверен. Может, этот таинственный орган как раз в эти минуты и прорастал в моей душе. И, прорастая, больно кололся корнями.

Что было дальше, вспомнить не удалось. Сколько прошло времени? Что я делал? Валялся в отключке? Когда пришел в себя – все так же бесились подо мной волны, все так же лупил свирепый дождь, все так же темнело небо, и всей этой свистопляске не было ни конца ни края.

Я лежал вниз лицом, и только выставленные локти спасали меня от подступающей снизу воды. Паника ушла, но унесла с собой все остальное: мысли, чувства, надежды. Я понимал: время движется, время течет, его становится все меньше – но это уже меня нисколько не трогало. Колян, одно время увлекавшийся буддизмом, сказал бы, что на меня снизошло просветление, сатори. По-нашему – состояние полного пофигизма. Когда ты как бы есть – но тебя как бы и нет. И в этом состоянии пофигизма ты уже ничего не видишь и не воспринимаешь.

Ни темную громаду по левому борту, несмотря на ветер все-таки выставившую паруса. Ни четырехвесельную шлюпку, отделившуюся от громады и уверенно приближающуюся ко мне, точно гриф-падальщик к трупу какой-нибудь ламы. Ни крепких рук, хватающих меня и без излишней деликатности куда-то сваливающих. Последнее, на что меня хватило перед тем, как провалиться в полную нирвану, – это невнятная фраза:

– Учебники тоже возьмите… Они ж чужие…

3.

Первое, что я ощутил, – подо мною мягко. И сухо. Уже плюс. Глаза открывать не хотелось, вряд ли я увижу что-нибудь радостное.

Судьба в очередной раз сыграла со мной шутку юмора. Прямо цепочка какая-то – когда все уже было на мази, бездарно растратить деньги на лодку, потом, когда до острова осталось пару часов умеренной гребли, – обнаружить вместо продовольствия груду книжек, уснуть – и проснуться в шторм. Теперь вот – лишиться честно купленной лодки, надежды на возвращение и, вполне вероятно, свободы.

Еще Буня ведь рассказывал, что «ночные» водятся не только на суше, но и на море. Дело ж выгодное – с торговой шхуны можно снять больше добра, чем с купеческого обоза. И, кстати, гораздо менее опасное. Приказные редко выходят в море с рейдами, а если и выходят – пираты на время сворачивают активность. От ограбленного обоза что-то да останется – ограбленный корабль можно просто утопить. К тому же и сопротивления никто не оказывает. Народ в странах Круга мирный, драться умеют только военные и приказные – но у них свое дело есть, охранниками на судно не наймутся. Да и кто бы им позволил…

А пираты не брезгуют никаким товаром – ни мертвым, ни живым. Конечно, так вот просто свободного человека в странах Крута не продашь, но есть же и другие страны. Можно сбыть рабов на западном берегу Африки – плыть долго, небезопасно, но зато у негров белые рабы ценятся. Можно через Каспий добраться до персов – они Учение не приняли, в Круг не вошли, хотя и не рвутся воевать с цивилизованным миром.

Но, по словам Буни, бывает и хуже. Научные разработки изредка попадают не в те лапы… Есть тут, оказывается, технология лишения памяти, когда стирается только личная история, а знания и умения остаются. Конечно, в городах такого беспамятного раба держать опасно, у соседей вопросы возникнут… а вот в сельском хозяйстве самое то… Некоторые оторвы, – усмехался Буня, – на вид ничем не отличаются от обычных людей. Так же ведут себя, так же соблюдают законы, только вот если встанет выбор между сиюминутной выгодой и прямизной линии – не колеблясь выберут выгоду. Такие, кстати, в основном-то и покупают вещицы у лазняков.

…И все-таки нельзя же вечно наслаждаться тьмой. Я судорожно вздохнул – и разлепил глаза.

Не сказать, чтобы здесь было ослепительно светло. Напротив круглое отверстие иллюминатора, но там – темно-бурая пелена, и только выведенный на минимум свет-факел над дверью дает возможность оглядеться.

Каюта совсем небольшая. Метра три в длину, около двух – в ширину. Обстановка, прямо скажем, скудная – койка, на которой я имею несчастье возлежать, вырастающий из стены столик – очевидно, откидной, табуретка, наверняка привинченная к полу. И возле койки – закрытое крышкой жестяное ведро. Приглядевшись, я увидел, что удерживает его деревянный ободок – иначе бы, наверное, елозило по полу. Качка-то приличная.

В лодке, само собой, было еще хуже, но и тут мало не казалось. То взлетаешь ввысь, то падаешь вниз и вбок, и в желудке от этого происходит неприятная возня. Не иначе как морская болезнь подступает. Для того, надо полагать, и ведро. Ну и для иных, столь же естественных надобностей.

Потом я переключился на себя. Во-первых, койка мягкая, застелена – ну ни фига ж себе! – чистой простыней, и укрывает меня шерстяное одеяло, заправленное – опять же фантастика! – в холщовый пододеяльник. Никогда бы не подумал, что живой товар перевозят с таким комфортом.

Правда, на этот плюс тут же нашелся и минус. Одежда моя куда-то испарилась, лежал я в чем мать родила – ну прямо как в тот светлый и радостный день, когда я обнаружил себя в лазняковском амбаре. Одно утешение – рабского браслета мне сейчас не нацепили.

Итак, голые факты. Первое – я жив, я на каком-то корабле. И, видимо, в куда большей безопасности, чем когда валялся на дне лодки и предавался религиозной истерике. Второе – для моих неведомых спасителей я представляю какую-то ценность. Иначе – никакого постельного белья. Да и никакой отдельной каюты. В трюм! В темный вонючий трюм! Третье – я потерял свой шанс добраться до душановского острова. Куда бы ни шел этот вовремя (или все же не вовремя?) подвернувшийся корабль – я удаляюсь от своего мира. Вывод? Элементарно, Ватсон. Просто лежать и ждать событий. Не терзаться, не вспоминать, как разгоралась на Ленином лице радостная улыбка – точно солнце всходило, не думать о бабе Усте, упрямо и бесполезно утешающей теперь Лену, не думать про деда Василия, который, скорее всего, не очень-то способен уже насладиться последним своим счастьем… Не думать о Душане, который сейчас наивно ждет, что я исполню свое обещание… Короче, не думать о белой обезьяне.

О чем же думать? Например, надо бы заранее сочинить легенду, кто я такой и как оказался в лодке без паруса, вдали от берега… Может, я разбойник-душегуб, угнавший лодку с причала? Тем более у меня и ножик бандитский имеется… то есть имелся. Конечно, это здорово, но вот зачем душегубу учебники? Учебники надо обязательно обосновать. Например, я готовлюсь к вступительным экзаменам, и мне нужна тихая, спокойная обстановка… В доме-то совершенно невозможно заниматься: младенцы в колясках орут, коровы в хлеву ревут, сосед дядя Филя с утречка поддал и поет матерные частушки… А лодка, лодка-то откуда? Ну и что касается тихой, спокойной обстановки – тоже как-то не звучит. Что ж, значит, не фига ломать мозги.

Вновь навалилась сонливость. На сей раз я не отрубился, точно получив дубиной по башке… дубиной из той легенды, что когда-то скормил Буне… Сейчас я уплывал в сон медленно, соразмеряясь с ритмом подбрасывающих меня волн. Вверх – вниз, подъем линии – провал, а лучше всего – в точке минимума, где производная меняет знак, а всего тревожнее – в нуле, потому что все так быстро меняется, и ты мучаешься неизвестностью – к лучшему ли, к худшему? Бежит, бежит по графику моя бедная, моя изломанная линия, вздымается волнами, освежается белыми барашками – и вперед, вперед, не дожидаясь отстоя пены, а я бегу за ней, я оторвался, и дернуло же меня по линии отрыва, а теперь не догнать, думаете, это просто – бежать по воде? Она же холодная, и снизу могут кусаться хищные рыбы…

Нет, повезло – не укусили.

Проснулся я от ощущения, что в каюте кто-то есть. Медленно и на самую малость, чтобы не заметили, открыл глаза.

Похоже, времени прошло изрядно. Свет-факел уже не горел, а из иллюминатора лился поток солнечного света, плясал на чистых досках пола, частью захватывал стену, обшитую узкой деревянной планкой. Болтанка продолжалась, но то ли была послабее вчерашней, то ли я уже к ней приспособился. Во всяком случае, больше не мутило.

А в каюте действительно кто-то был. Этот кто-то сидел на табуретке и внимательно смотрел на меня, в то время как пальцы его безостановочно крутили какую-то деревянную палочку, более всего напоминающую карандаш.

Нет, раньше я этого человека не встречал. Высокий, плечистый, светлые волосы аккуратно расчесаны и схвачены на лбу черной ленточкой. На вид ему лет сорок… Хотя не больно-то я умею определять на глазок возраст. Ясно, что постарше Арсения Евтихиевича и помоложе боярина Волкова. Одет просто – белая холщовая рубаха с отрезанными рукавами, бицепсы бугрятся, темно-синие штаны заправлены в короткие сапожки с отворотами, на широком поясе никакого оружия.

– Ну что, проснулся, самоубийца? – беззлобно спросил он, не меняя положения. Голос у незнакомца оказался мягкий, какой-то даже интеллигентный. Явно не капитан этой посудины. Голос капитана должен быть хриплым, и в каждой его нотке необходимы обертоны силы и агрессии. Такого капитана послушаются даже самые отвязные головорезы. А этому, с таким голосом, только культурологию и читать.

– Утро доброе, – отозвался я. Смысла притворяться спящим уже не было. – А почему самоубийца?

– А как иначе назвать чудака, который выбрался на рыбачьей лодчонке в открытое море без паруса, без компаса, без пресной воды, наконец? К тому же еще и в шторм. Да ты, братец, затейник! Уж куда проще просто прыгнуть за борт, ну, для надежности еще и камешек потяжелее на шею нацепить.

Я молчал. Надо было, конечно, что-то отвечать, но мысли все разбежались, как тараканы, когда ночью пробираешься на кухню попить водички и включаешь свет.

– Тебя звать-то как, мореплаватель? – продолжал незнакомец допрос.

– Андреем, – ответил я. На миг мелькнула мысль прикрыться чужим именем, но я ее отбросил. Зачем? К чужому имени надо привыкнуть, чтобы откликаться на него мгновенно. А мое – не из самых редких. Чего я боюсь? Что мой собеседник обрадуется: «А, так это тот самый Андрей, что пришил бедного боярина Лыбина?» Чепуха. Даже не просто чепуха – паранойя.

– А меня звать Кассианом Олеговичем, – представился он. – Я капитан этой шхуны – «Ловчей». И мне очень интересно, кого же мои люди вчера выловили в тридцати верстах от ближайшего берега?

Кто я? Лучший в мире эксперт по капитанским голосам.

– Ну… – во рту сделалось кисло… – Видите ли, Кассиан Олегович, я живу в Александрополе… осенью собираюсь поступать в панэписту… А в Корсунь на лето, отдохнуть и подготовиться к вступительным испытаниям… К бабушке… Ну, то есть это не родная бабушка, а так… она моего отца в детстве нянчила… А лодка эта ее мужа покойного, деда Гоши, он рыбаком был… Ну, короче, я решил немного покататься… взял у бабушки в сарае весла, а парус она куда-то задевала. Но я не собирался далеко от берега отплывать. Так, прогуляться по морю… С утра же вчера отличная погода была, солнышко… Ну, чтоб время зря не терять, и книжки взял, почитать, когда грести устану… надо и заниматься, я же понимаю… Ну, короче, вот… зачитался… знали бы вы, какая у эллинов история занятная… и как-то незаметно для себя уснул. Я, наверное, долго проспал, ну и погода за это время испортилась, меня от берега, как видите, далеко отнесло… волны же такие здоровенные были. Я, конечно, понимаю, что все глупо вышло…

– Да уж, не по уму, – согласился капитан. – Тебе лет-то сколько?

– Двадцать, – уныло признался я.

– А поступил ты прямо как на десять, – в мягком его голосе добавилось язвительности. Пожалуй, у такого тоже зачет на халяву не получишь. – Соответственно, и поступить с тобой следовало бы как с мальчишкой сопливым.

Какие-то нехорошие у него намеки… Кто же он – пират? Торговец? Приказной?

– А вы вообще-то кто? – решил я сменить тему. – Вы в какой порт идете? Случайно не в Корсунь? А то ведь мне домой надо… Вы не думайте, в Корсуни я с вами расплачусь за проезд…

– Однако деловой юноша, – капитан закатил глаза, изображая, видимо, потрясение. – Но должен тебя огорчить, я иду совсем в другую сторону и, разумеется, не стану менять курс из-за какого-то несознательного юнца, пускай даже и с деньгами. У меня, дорогой мой, совершенно иные цели. Поэтому, хочешь ты этого или не хочешь, а придется проехаться с нами. Ну а как прибудем на место, посмотрим, что с тобой дальше делать.

– А где моя одежда? – Ну что мне еще оставалось спросить? Не спорить же и не требовать. Ежику понятно, что спешит человек, везет груз, не сдаст к сроку – попадет на деньги. Кто я ему – любимый племянник, чтобы все планы менять?

– А зачем она сейчас тебе? – удивился Кассиан Олегович. – Ты ведь до конца плавания из каюты не выйдешь. А поскольку от такого искателя приключений можно любого фокуса ждать, то лучше уж так. Ограничит охоту выбраться наружу. Питание у тебя будет вполне сносное, удобства вон, – со смешком кивнул он на ведро, – а чтобы тебе не было слишком скучно… Саша! – голос его внезапно окреп.

Дверь каюты уехала в сторону, и, чуть пригнувшись, вошел здоровенный амбал примерно моего возраста, но шире в плечах раза в полтора. В руках у него была моя дорожная сумка.

– Чтобы ты не скучал, – продолжил капитан, – вот тебе твои учебники. Занимайся… Ты же за этим и в море поплыл? Ну так здесь у тебя будут идеальные условия для подготовки. Если надо, могу выдать и письменные принадлежности. Ты же, надеюсь, мальчик понятливый и не станешь колоть Сашу пером в горло? Да, по глазам вижу – ты догадался правильно, Саша будет носить тебе еду, выносить ведро и, – он хмыкнул, – следить за твоей безопасностью. Так вот, не надо ломать об него перо. Правильно говорю, Саша?

– Ну да, Кассиан Олегович, – расплылся амбал, – перья – они ж лебединые, дорогие, по два гроша штука. А горло, – он выразительно хлопнул себя по яблочку двумя пальцами, – оно ж твердое.

– Расслабься, Санек, – вставил я свое последнее слово, – не буду я тебя пером тыкать, я ж не извращенец. Чувствуй себя в полной безопасности.

4.

Хуже было, наверное, только зимой, когда нас, осужденных оторв-душегубов, везли продаваться в Степь. Там я больше всего страдал от скуки, здесь – от неизвестности. Там душу грела веселая перспектива стать рабом какого-нибудь удалого батыра или отправиться еще дальше, вплоть до Индии или Китая. Здесь – мучила память о том, как бездарно провалил я свой шанс на возвращение. Тогда, в продуваемой всеми ветрами кибитке, мне в общем-то было по барабану – что тянуть холопье ярмо в княжестве, что оказаться на Востоке… Не светилось тогда ни малейшей надежды. Не то что сейчас, когда где-то позади остался спасительный остров…

Кормили прилично, тут у меня претензий не было. Но выйти за дверь – это уже извини-подвинься. Ладно, на крайняк я могу и наплевать на приличия, в конце концов, вряд ли на судне имеются женщины.

Зато имелся квадратный Саша – всякий раз, когда меня захлестывало бешенство и я начинал долбиться в дверь, появлялся мой стюард-охранник и скептически произносил:

– Ну?

– Баранки гну, – по-русски отвечал ему я. – Когда приплывем-то?

– Шхуна – она не плавает, – улыбаясь, сообщал Саша. – Шхуна – она ходит.

– Ну ладно, придем когда?

– А когда надо?

– Ну… Хотелось бы поскорее.

– Поскорее и придем.

– А когда поскорее? Сколько еще дней плыть… в смысле, идти?

– Мало, – отвечал Саша.

– Ну, на пальцах покажи!

– Пальцы показывать неприлично, – невозмутимо отвечал Саша.

Непрошибаемая тупость.

В иллюминатор можно было и не смотреть. Стекло пропускало свет, но было столь толстым и мутным, что никаких деталей не разглядишь. Впрочем, какие в открытом море детали…

Однажды, когда Саша совсем уж довел меня своим идиотизмом, я отважился на прямой конфликт. В конце концов, меня же учили рукопашному бою – и Корсава, и Костя. Да, в общей сложности три месяца… это, разумеется, не срок… но и дебил Саша отнюдь не выглядел мастером боевых искусств. А габариты в поединке – не главное.

Это я так думал. На деле все кончилось тем, что Саша легко ухватил лопатообразной ладонью мой кулак, дернул на себя, чуть повернувшись и выставив колено, – и я как-то вдруг оказался на полу, упираясь подбородком в доски. Затем крепкие руки подняли меня в воздух и опустили на койку.

– Не надо, – послышалось флегматичное. – Коли не умеешь, то и не надо. Ты лучше это… книжки читай.

Книжки я, разумеется, читал – иначе совсем бы взвыл от скуки. Местами попадались и довольно интересные страницы, особенно в эллинской истории. За пять дней я эту толстенную опупею прочитал от корки и до корки. Занятная складывалась картина. Здесь, в этом мире, раз за разом случалось то, что у нас не имело никаких шансов.

Главное, что меня поражало, – год за годом, век за веком уменьшался размах свирепостей и кровавостей. Большие войны, в которых гибнут десятки, много если сотни человек. Законы, которые сперва ограничивают жестокость смертной казни, заменяя всякие там костры и колья чашей быстродействующего яда, а потом все реже применяется и сама казнь, пока в 1367 году верховный базилей Леонид не устраняет ее вовсе, заменяя пожизненной темницей. Все реже и реже применялись пытки – благодаря ученым, открывшим, что сильные физические страдания пытуемых недопустимо раскачивают государственную линию, вызывая в ней резонанс каких-то тонких колебаний. Судьи все реже приговаривали к телесным наказаниям и все чаще – к штрафу и переводу в низшее сословие. Рабство никто и не думал отменять – но за убийство раба господину грозило самому сделаться рабом, а за серьезное увечье у него изымалось все имущество – и одушевленное, и нет. Разумеется, делалось это не ради абстрактного гуманизма или «общечеловеческих ценностей», а из чисто прагматических соображений. Так выпрямляли некогда извилистую линию греческого народа.

Пожалуй, Великому княжеству словенскому не на пользу пошла суверенность. При эллинах, наверное, монстры типа князя-боярина Лыбина невозможны были по определению. И таких стариков, как дед Василий, неспособных уже трудиться, попросту освобождали бы – по указу базилея Аркадия от 1572 года.

Но книги книгами, а неопределенность моего положения давила на мозги. Что со мной случится, когда капитан Кассиан наконец придет в свой вожделенный порт? Меня просто выпрут на берег? Сдадут местным властям и засунут в темницу, где я и буду кормить клопов, пока из Александрополя не поступит ответ на запрос обо мне? Оставят на судне матросом без жалованья – отрабатывать потраченные на меня деньги? Продадут в рабство, как я и предполагал с самого начала?

– Слышь, Санек, – я в очередной раз попытался разговорить моего стража, – а ты давно с Кассианом Олеговичем плаваешь?

– Хожу, – строго поправил Саша.

– Ну, ходишь. Давно?

– Прилично.

– Сколько лет?

– Много.

– Ну, раз много, то скажи – хорошо море знаешь?

– Да уж знаю, – небрежный кивок.

– И те места знаешь, где меня на лодке подобрали?

– И те знаю…

– А не подскажешь, далеко от того места до маленького такого островка? Мне в Корсуни люди говорили, что там где-то на западе островок имеется и на этом островке всякие клады зарыты…

Зря я надеялся возбудить в нем финансовый интерес.

– Брешут, – был флегматичный ответ.

– Что именно брешут? – уточнил я.

– Про остров. Нету там вообще никаких островов. – Саша расплылся в идиотской своей улыбке. Так, наверное, улыбается отличник в школе для дураков, сдавая контрольную работу про дважды два четыре.

– Как так нет? – едва не вскрикнул я.

– А так. В Синем островов почти нет, а близ Корсуни – так и вовсе. В Мраморном вон есть, в Элладском тоже до кучи. В Булгарском есть…

Пару секунд мне потребовалось, чтобы сообразить: Черное море здесь называют Синим, Эгейское – Элладским, а Адриатическое – Булгарским.

Это географическое открытие меня подкосило. Буквально. Ослабели ноги, и я плюхнулся на койку. Дебила Сашу трудно заподозрить во лжи. Но ведь и Душан… Ему-то врать зачем? Он же так подробно расписал приметы… он же так заинтересован…

А может, он заинтересован в чем-то другом?

…На седьмой день моего заточения Саша вместе с завтраком принес мою одежду – выстиранную и выглаженную. Фроловский кинжал к ней, разумеется, не прилагался.

– Одевайся, – сообщил он. – Сегодня к полудню на месте будем.

И ушел, подлец, не дав мне возможности выспросить, что же это за такое место.

…Я мерил шагами каюту, бродил от одной стенки до другой. Время, как назло, текло с улиточной скоростью, расстояние от завтрака до полудня было ощутимо длиннее, чем известное «от забора до обеда». Какой еще поворот меня ожидает? Какая очередная подлянка… а может, наоборот, подарок?

Когда за дверью наконец послышались шаги, я готов был чуть ли не плясать от счастья. Что угодно, лишь бы не томительная неизвестность.

Капитан Кассиан был на сей раз одет вполне торжественно – черный и длинный, едва ли не до колен, камзол, края расшиты серебряными нитями, у пояса – короткая сабля вроде тех, с какими я тренировался на учебном поле, но с куда большими понта-ми: посеребренные (а может, и из чистого серебра) ножны, перекрестье украшено тремя крупными жемчужинами. Я почему-то задумался о рыночной цене такой игрушки. Три коня, две лодки, полтора холопа?

– Прибыли, – коротко сказал он. – Сейчас, Андрей, ты пойдешь с нами и не будешь пытаться смыться. Понял? Впрочем, даже при всем желании не сможешь, Саша с Колей за тобой присмотрят. И не волнуйся, все будет хорошо.

Ох, еще и некий Коля. Видимо, вон та жердь, что маячит в дверном проеме. Однако и ценная же я персона. Двое охранников, лично капитан за мной является… Радоваться или погодить?

Я не стал трепыхаться, смываться и совершать прочие безумства. Просто спросил, можно ли взять книги.

– Конечно, – удивился капитан. – Сам же говорил, тебе их сдавать.

Ох, будет ли кому их сдать… Увижу ли я вообще когда-нибудь завкафедрой прикладной линиединамики?

Против моих ожиданий, не было никакого города, никакого порта с шумными грузчиками, оборванцами, чайками, купцами, холопами, проститутками и всем остальным, вычитанным в приключенческих книгах. Вообще не оказалось никакой пристани – а только зеленый берег метрах в двухстах. Шхуна, как выяснилось, стояла на якоре, а добираться до суши полагалось шлюпкой.

– Полезай, – толкнул меня в спину амбал Саша, а из шлюпки уже делал приглашающие жесты амбал Коля. Капитан остался на борту.

– Ну, удачи тебе. – Вот и вся напутственная речь. Ни пожеланий ровной линии, ни рассуждений на тему, как приятно было пообщаться.

Саша сел на весла, а Коля устроился вместе со мной на корме.

– Прыгать не надо, – шепнул он, когда шхуна стала отдаляться.

– Да как-то и не собираюсь, – усмехнулся я. – Боюсь рыб.

И вдруг подумал: а может, лучше все-таки прыгнуть? Из духа противоречия хотя бы.

Лодка мягко ткнулась в прибрежный песок, Саша вылез, без особых усилий втянул ее вместе с нами на полкорпуса, вытащил из-под носа веревку с чем-то вроде ледоруба, со всей дури вогнал в песок.

– Ну, пошли, – скомандовал он.

И мы пошли.

Солнце жарило вовсю, уже метров через двести мне захотелось раздеться до пояса. Там, за спиной, плескалось обманчиво мирное море, темнела крошечная, с копеечную монету, шхуна. А впереди уже начиналось буйство тропической растительности. Наверное, все это я раньше видел в ботаническом саду, но названий, разумеется, не помнил.

Скоро деревья сомкнулись за нашими спинами, стало чуть прохладнее. Под ногами, чуть поднимаясь, вилась вполне утоптанная дорожка. Трещали насекомые. Наверное, у нас тут был бы туристский рай. Но в этом мире никаких признаков цивилизации, кроме дорожки, не наблюдалось.

– Долго еще? – обернулся я к Саше.

– Нет, – ответил этот человекоподобный робот с простейшей программой.

И оказался прав. По моим прикидкам, по лесу мы шли минут двадцать, затем деревья расступились, и прямо перед нами выросла огромная, с многоквартирный московский дом скала. Не то чтобы вертикальная, но без альпинистского снаряжения я бы лезть не решился. Со снаряжением, впрочем, тоже. Как-то не увлекает меня этот экстрим.

Примерно метров до трех в высоту по скале вился плющ, дальше уже тянулся буровато-серый камень.

Коля уверенно сунул руку в листья плюща – и вдруг вся эта растительность плавно поехала в сторону, словно занавеска в ванной.

Перед нами обнаружился просторный вход в темные внутренности скалы.

– Ну чего стал, пошли уж, – напомнил о себе Саша.

– А куда, собственно? – напоследок встрепыхнулся я. – Что там будет?

– Сейчас все тебе объяснят, – прогудел впереди Коля. – Иди-иди, не заблудишься.

Он вновь что-то сделал – и тьма озарилась ровным свечением. Не свет-факелы, а что-то иное. Наверное, световые щели, я про такое читал. Свет многократно отражается, доходит ослабленным, но все равно видно, куда идешь.

Тут и впрямь невозможно было заблудиться. Идеально ровный коридор шириною в метр и высотой побольше двух – даже моим охранникам не приходилось нагибаться. Идти пришлось недолго, уже через сорок шагов (я на всякий случай считал) перед нами возникла металлическая дверь. Коля выстучал по ней какой-то хитрый ритм – и массивная плита поползла в сторону, открывая проход в ярко освещенную комнату.

– Иди-иди, – вновь толкнули меня в спину, и я, сглотнув, переступил порог. Дверь за мной тут же вернулась на место. Коля с Сашей, более уже ненужные, остались снаружи.

– Ну, здравствуй, Андрей, – Арсений Евтихиевич Фролов улыбнулся и, встав с кресла, сделал шаг навстречу. – Как отдыхалось?