Последнее звено.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Не без добрых людей.

1.

Такой пакости я от Фролова не ждал. Конечно, говорили о нем разное – и что завалить кого угодно ему раз плюнуть, и что перед сессией к нему надо с конвертиком подойти, – но мне казалось, это бред. На вид вполне себе ничего дядька, объясняет доходчиво. Да, язва – но я и не заказывал совершенства. Ладно бы всякие Смирнюки с Ласточкиными, для теоретической механики они слишком тупы – и потому надеются на зеленые аргументы… Но я-то честно учил!

– Иван Семенович, ну как же так? – От своего детского лепета мне было противно. – Я же учил!

– Учили, конечно… Через пень, через колоду. – Очки доцента Фролова пустили по потолку солнечный зайчик. – Если б вы еще на лекции изволили ходить и семинары посещать, может, чего и усвоили бы… А так… За три дня, юноша, никакой предмет не изучить… особенно мой предмет.

– Но я же написал по билету!

– Курица тоже пишет, – кивнул злобный препод. – Лапой, знаете ли. В общем, неудовлетворительно, Чижик. Забирайте вашу зачетку, не хочу ее марать записью.

– А как же теперь? – растерянно спросил я, скользнув глазами по аудитории. Там оставалось всего двое – старательная девочка Вострикова и скучный, как осенний дождик, Валера Пенкин. Остальные уже отстрелялись. Успешно, кстати, – ни одного неуда.

Ну почему я? Почему именно мне высшие силы подкинули такую засаду?

– А теперь после сессии, на пересдачу. – Чуть скривив тонкие губы, Иван Семенович исполнил улыбочку. – Только уже не мне, я со второго числа в отпуске. Будете пересдавать комиссии на кафедре…

Ну и что тут оставалось делать? Я собрал вещи и вышел. Хотя какие вещи – исчирканные листки в клеточку и гелевую ручку. Сумки Фролов потребовал вынести из аудитории еще до начала экзамена.

В коридоре было пустынно – только солнце, пыль и вездесущий тополиный пух. Наши, наверное, уже разошлись – пить пиво, общаться с противоположным полом и вообще заниматься всем тем, что делают люди после жаркого боя… то есть успешно сданного теормеха.

Мысль про бой мне совершенно не понравилась. Бой, война, войска, присяга… Если сессию не закрыть, то ведь осенью от повестки не отвертишься… Откосов по медицине у меня никаких, а покупать их – так ведь и с деньгами по нулям. Говорят, отсрочка на год – две с половиной зеленых штуки… Работая сутки через трое на автостоянке, уж никак не накопить. Да и накрылась подработка… Вновь сработал основной закон природы – закон подлости… Ну опоздал на полчаса… Подумаешь, трагедия… Другие, что ли, не опаздывают? Так нате – приперся с проверкой въедливый сморчок Альбертыч… Двести ежемесячных баксов – коту под хвост.

А на родителей надеяться без толку – их бюджетных зарплаток хватает разве что на продукты первой необходимости, ну и за квартиру… Плюс к тому же бабулина онкология… Каждый лишний родительский рубль утекает в ее уколы…

– Здорово, Чижик! Оттуда?

– Оттуда, – мрачно кивнул я.

Оказывается, пока я сидел на подоконнике и предавался мировой скорби, рядом нарисовался бледнолицый Жора Панченко из группы В-9. Эти уже с теормехом отстрелялись, у них теперь только химия.

– А чего такой грустный? Банан лижешь? – Панченко никогда не отличался тактом.

Он вообще мало чем отличался – разве что повышенной скользкостью. Мы с ним раньше особо не пересекались, с таким и поговорить не о чем – кроме попсы и девок, его, похоже, ничего не волнует. Книжек не читает, в компах не шарит…

Впрочем, ходили о нем разные мненьица. Тусуется с какими-то деловыми, тачку вроде купил, «БМВ». Подержанную и битую, само собой, но все-таки. Ну и ссориться с ним тоже не рекомендовалось. Сам-то парень хлипкий, но вот его компания…

– Козел этот Фролов, – пожаловался я не то Жоре, не то гулкому пространству. Шестой час, однако, пора и сваливать отсюда.

– Козел, – согласился Панченко. – Выгнал?

– Выгнал…

– И что теперь делать думаешь?

– Будто есть варианты. – Во рту скопилась слюна, и я не сплюнул на пол единственно ради того, чтобы не уподобляться Жориным друзьям. – После сессии на пересдачу. Комиссии на кафедре. Сам-то в отпуск свинтит.

– Да, комиссии – это хреново. – Панченко поглядел на меня с неожиданным участием. – Комиссии стопудово не сдашь, учи – не учи. Ты разве про Гущина не в курсе?

– А про что надо быть в курсе?

Завкафедрой теоретической механики Павла Ильича Гущина я видел всего раза два-три. Ничего он у нас не вел, на работу приходил редко. Было дедуле глубоко за восемьдесят, и песок из него сыпался прямо как в песочных часах. Осталось всего-то на пять минут.

– А про то, что сдать ему вообще невозможно. По нулям, – с готовностью сообщил Жора. – Он же сорок лет назад учебник по теормеху написал и, кроме учебника своего, ничего не знает и знать не хочет. Все определения, теоремы – только по своему учебнику спрашивает. А мы ж совсем по другой программе учимся. Но ему это до фонаря – ответишь правильно, а он скажет: «В учебнике не так». И все, пролетел. Его ж стараются не пускать ни на госы, ни на защиты дипломов, знают, что мозгами застрял в эпохе недоразвитого социализма. Только вот понимаешь, какая тема – пересдавать придется именно ему. Там у них график отпусков такой, что все разбегутся после двадцать восьмого, он один остается, ну, еще ассистентов парочка, но они не в счет.

– Круто, – только и нашелся я. – Вот же попал…

– А ты что же, Дрюня, – прищурился Жора, – к Фролову подхода не знаешь?

– Ты о чем?

– Да вот об том. – Панченко выразительно потер похожие на переваренные сосиски пальцы. – Ты что, типа честно сдавать пошел?

– Так я ж вроде как выучил.

– Чувак, да ему же все отстегнули по-тихому. – Жора облизнул бледные узкие губы. – По тарифу. Больше с народом общайся, вот и будешь в курсах.

– Блин… И какой же тариф?

– Ни фига не знаешь и на лекциях не был – двести, знаешь фигово, но ходил – полтораста, посещал и как бы знаешь – всего полтинник.

Жорин голос звучал одновременно и насмешливо, и сочувственно. Наверное, я сам так говорю, когда к какому-нибудь чайнику прихожу настраивать собранный на коленке комп.

– Слушай, – повернулся ко мне Жора, – а он в ведомость-то неуд вкатал?

– Нет вроде. Просто вернул зачетку, сказал, марать не хочет.

– Ну, это уже неплохо. Толстый намек типа.

– Толстый-то толстый, – возразил я, – да вот я тощий. В финансовом смысле. Так что абзац. Похоже, осенью ждет меня кирза.

Панченко на секунду задумался, потом хохотнул:

– Не гони, Андрюха, вопрос решаемый. Короче, чисто по дружбе помогу. Давай свою зачетку, я с Фроловым сам разрулю, дешевле выйдет.

Ну и что мне оставалось? Гордо пожать плечами и сказать, что у бандитов не одалживаюсь? Так ведь, во-первых, я и не знаю про него точно. Мало ли что говорят. А во-вторых, бандиты что, не люди?

Было и «в-третьих», и оно-то как раз стояло на первом месте. Очень уж не хотелось вылетать со второго курса белым лебедем. И осенний призыв, и вообще…

Все это промелькнуло в голове за секунду – и я протянул Жоре свою едва не убитую зачетку.

Может, если бы он просто предложил деньги, я бы и отказался. Общаться с поганым доцентом было выше моих сил. Но когда предлагают еще и дипломатические услуги…

– Тебе сколько? – деловито поинтересовался он. – Тройбан устроит или надо выше?

– Устроит, – вздохнул я. – Стипухи и так не видать.

– Погоди, я быстро.

Панченко вроде стоял здесь – а секундой спустя он уже деликатно приоткрыл дверь и просочился в аудиторию. Да, скользкий парнишка.

Делать все равно было нечего. «Король и шут» гремели в наушниках, старый-старый их альбом «Камнем по голове». Я поудобнее устроился на подоконнике, ослабил звук. Все равно сейчас не до музыки. Камнем ведь – и по голове.

Окно за моей спиной было закрыто, шпингалеты забиты наглухо и вдобавок закрашены масляной краской. Институтскому завхозу Матвеичу плевать, что духота, что плюс тридцать. Правокачателям он доходчиво объяснял, что плюс тридцать вполне можно потерпеть, в отличие от минус тридцати. Закрытое окно целее, а то и грозы случаются, и студент чуть ли не каждый норовит выпасть…

Как там у «Короля» с «Шутом»… «Разбежавшись, прыгну со скалы. Вот я был – и вот меня не стало…».

Я мысленно представил красный блин, в который совсем несложно было превратиться. Простое решение всех проблем – академических, финансовых, кирзовых… ну и личных, конечно. Похоже, с Иришкой все. Полностью и окончательно. Если б она тогда орала, подогревая в себе градус истерики, шансы бы еще оставались. Но увы, голос ее звучал ровно, как вычерченная по линейке прямая. «Андрюша, я, конечно, понимаю твои чувства, но и ты должен понять… Ты только не злись, ладно? Ну, поиграли в любовь, бывает… А теперь у меня начинается настоящая жизнь, и постарайся мне не мешать, ладно?».

Настоящая жизнь называлась Геной, и тут уж ничего нельзя было поделать. Морду ему бить? Детский сад… К тому же поди достань до его морды… Черный пояс, школа кекусинкай. А главное – двадцать пять лет, недостижимый возраст. Аспирантура в МГИМО, референт в каком-то торговом представительстве, папа – директор банка «Транскредит», мама – чиновница в Московском фонде недвижимости… И вдобавок ко всей этой жути – самые серьезные намерения. Такому западло гулять просто так – нет, обязательно нужно создать здоровую ячейку общества. А чего ж не создать, ты же не студент-второкурсник со смешной фамилией Чижик, смешным факультетом «Технологии агрегатов пищевой промышленности», смешными родителями – инженером-химиком и учительницей литературы… А уж жилищные условия до чего смешные… двухкомнатная в хрущобе на четверых… И ту снесут, типа вот вам равноценная площадь в Жулебине или в Бутове…

Короче, Иришка сделала правильный выбор, ее можно только поздравить и произнести вместе с заученным в школе Пушкиным: «…как дай вам Бог любимой быть другим». Но Пушкину хорошо было швыряться прощениями, вон у него сколько вариантов – от крепостных девок до какой-нибудь Анны Петровны Керн или Полины Виардо… Впрочем, Полина, кажется, была у Тургенева.

В общем-то, действительно несложно. Можно ногой раза два по стеклу влепить – и готова дорожка на тот свет. А можно не возиться с осколками, в туалете окно все-таки открыто. Оно и понятно, иначе без противогаза не зайти – дымят. Говорят, падать лучше спиной вперед, так решиться легче. Правда, говорят все больше теоретики. Практики молчат.

Мысли были так, несерьезные. Не псих же я, чтобы на самом деле… как там говорила наша классная, Маргарита: «Лучшее средство от насморка – это отсечение головы».

Интересно, а как Жора дипломатию крутить станет? Что, прямо в аудитории баксы сунет? Там же люди еще. Конечно, им вроде как по фигу, но не совсем же он идиот…

Жора оказался не совсем идиотом, равно как и доцент Фролов. Сперва из аудитории невозмутимо вышел Панченко и скучающе облокотился о стенку, минуту спустя дверь выпустила Ивана Семеновича, который, не кинув на меня и взгляда, решительно проследовал в туалет. Чуть выждав, туда же двинулся и Жора.

Процесс баксоиспускания был короток. Выходили они в обратном порядке – облегчившийся доцент Фролов вернулся к моим недомученным одногруппникам, потом возле подоконника нарисовался довольный Панченко.

– Фу, ну и жара, – сообщил он, утираясь ладонью.

– Ну как? Что Фролов?

– Вот, держи, – протянул он мою зачетку. В графе «теоретическая механика» торчал «удовл», сопровождавшийся размашистой доцентской подписью.

– Сколько? – Я постарался произнести это небрежно, хотя в желудке у меня все кололось иголками.

– Да понимаешь, старик, – вздохнул Жора, – что-то этот козел на тебя взъелся. Ты ему типа хамил? Короче, он только на пятьсот согласился.

– Пятьсот?! – Мне представлялось что-то раза в три-четыре меньшее. Жора ведь сам говорил: у него дешевле выйдет.

– Ну вот так срослось, – с грустью подтвердил Панченко. – С ним торговаться беспонтово, он о себе слишком много понимает. К тому ж ему бабки сильно нужны, дочь-то полгода уже по больницам, троллейбусом ее переехало, прикинь. Что, и этого не знал?

– Где же я пятьсот возьму? – Ощущение иголок в желудке усиливалось с каждой секундой. Перееханную дочку, конечно, жалко, но себя-то жальче в сто раз.

– Ну, это твои проблемы, – спокойно ответил Жора. – Где-нибудь найди. У друзей там, у мамы-папы… Откуда я знаю? Короче, у тебя неделя есть, потом уж, извини, пойдут тикать проценты. По стандарту, десять за неделю.

– Блин, да нет у меня! И занять не у кого.

Панченко внимательно посмотрел на меня.

– Андрюха, я чего-то не врубаюсь. Ты меня просил помочь? Просил. Ты знал, что это будет стоить? Знал. Причем, прикинь, я с этого вообще ни хрена не имею, я дал Семенычу полштуки, и вернешь ты мне полштуки. Если за неделю, конечно. Ты чем думал вообще?

– Ты ж сказал: дешевле выйдет, если сам разрулишь. – Глаза, к моему стыду, начало щипать. – А теперь выходит пятьсот?

– Ну да, а без меня он бы, может, и штуку запросил, – усмехнулся Жора. – Ему ж по барабану, что ты из института вылетишь. Кто ты для него – сынок, племянник? У него на тебя вообще саблезубый клык… – Мой сокурсник блеснул тонким юмором.

– Короче, ты меня подставил. – Желудочные иголки понемногу начали превращаться в кипяток.

– Опаньки! – сейчас же взвинтился Жора. – Я тебе помог, я из своих заплатил, и это типа называется подставил? Чувак, ты вообще знаешь, что такое подстава? Ты вообще чего по жизни знаешь, кроме барабанов своих да игрушек комповых?

– Что же мне делать? – совсем по-детски протянул я. Вроде ведь и чуял, что попался как лох, но и возразить было нечего. Формально-то он кругом прав. Не пойдешь ведь к Фролову разбираться, сколько тот запросил за «удовл». И Жорка не отнимал у меня зачетку, я же сам ему дал… Комп, что ли, продать? Так ведь он древний, он третий пень… Больше ста пятидесяти никак не выручишь. Да и не получится за неделю…

– Но, между прочим, варианты всегда возможны, – бледная, точно мукой присыпанная Жорина физиономия озарилась вдруг доброй улыбкой. – Ты вот после сессии куда намылился?

– А… – махнул я рукой… – С родаками на дачу. Денег-то на юга нет…

– Знаешь чего, – задумался Панченко, – у вас когда последний экзамен, в среду? У нас тоже, химия. Ну вот в среду встретимся и перетрем про наши дела. Короче, есть варианты. Типа, не деньгами, так натурой… Да ты чего, я ж не в том смысле! Я в смысле, что подыщу тебе подработку… Не боись, все пучком будет. И хорошим людям поможешь, и долг вернешь, и еще останется на игрушки. Ладно, я поскакал.

Жора приятельски хлопнул меня по плечу – и вот уже он в конце коридора. Странно, вроде рыхлый как тесто, никаким спортом сроду не занимался, а вот умеет же двигаться, как ниндзя…

2.

До среды я, конечно, ничего не придумал. То есть, конечно, позвонил одному-друтому-третьему, но все бесполезняк. Безденежные у меня какие-то друзья. С родителями и говорить не стал – чего их проблемами грузить, этого добра у них и без меня полно. И бабуля, и снос дома – говорят, чуть ли не осенью. Ленку в лагерь сплавили, так теперь мама каждый день устраивает сеанс переживаний – как бы девочку не испортили, как бы в свои одиннадцать не перестала она быть девочкой. Мама как газет начитается, так и прет из нее чернуха. Как из нефтяной скважины, фонтаном. Представляю, что бы с ней стряслось, узнай она о моих делах. Все равно как в эту нефтяную скважину спичку бросить.

Интернет тоже не принес облегчения. Да, опять закон подлости. Вкусных объявлений полно, а как позвонишь – то уже нашли человека, то фирма ликвидируется, то «оставьте резюме, будем смотреть… напомните о себе в августе-сентябре». Сперва я искал что-то по сисадминству, потом, отчаявшись, готов был и курьером пойти… Но ведь курьерские полтораста-двести баксов не спасут отца русской демократии. Впрочем, и тех не нашлось – в офисах летнее затишье… перед сентябрьской бурей. Кинул я, само собой, слезный вопль в «живом журнале», пришло четыре коммента. Три с сочувствием, один – предложили строительную шабашку. Которая с двадцатого июля по конец сентября. Увы и ах.

…Среда встретила меня все той же одуряющей липкой жарой, когда просыпаешься потным и через час после душа снова в поту. Не экзамены в такую погоду сдавать, а на пляже валяться, желательно с пивом, причем из холодильника. А тут… узлы установок, чертежи, заучивать наизусть наборы характеристик…

И все же мне повезло. Видимо, жара притупила не только наши студенческие мозги, но и Антонине Викторовне все уже стало по барабану. Да она и так была теткой невредной. К моему удивлению, уже в десять утра я оказался в коридоре с зачеткой, украшенной надписью «хор». Сквозь немытые окна доносился трамвайный лязг, темнели внизу кроны тополей, носился по коридорам озабоченный народ. И было мне кисло. И во рту, и на душе.

Я одновременно и боялся столкнуться с Панченко, и хотел этой встречи. Хуже всего неопределенность. Что же он за работу предложит? Героин из Чечни возить? Олигарху какому бомбу в дом подкинуть? Или он не так уж и шутил про «натурой расплатишься»? Бр-р… И ведь на фиг его не пошлешь, достанет.

Мобильник у меня на поясе прочирикал советский гимн. О, Колян проявился!

– Здорово, чувак! – полился в ухо его оживленный говорок. – Ты чего там, над учебой припух? Не забыл, что сегодня собираемся последний раз перед осенью? Ага, в шесть, как обычно. Будешь? Ну давай, до скорого.

Что ж, хоть на что-то отвлечься можно. Пускай это, по большому счету, и не очень серьезно. Группа «Бивни мамонта», восхищайтесь, девки, падайте в объятья, залы, набивайтесь под завязку, пресса, галди, сверкай вспышками, и букеты на сцену, букеты… веники из роз и хризантем. Диски на всех лотках, три веселые морды и трупик волосатого слона…

На самом деле – комнатка в подвале Риткиного дома, в складчину купленные с рук инструменты: барабанная установка, саксофон, бас-гитара. Еженедельные посиделки, гордо именуемые репетициями, два раза даже выступали где-то на окраине, в молодежном клубе «Сарделька» (официально он назывался как-то романтично, не то «Чайка», не то «Альбатрос», но все почему-то говорили именно «Сарделька»).

Ну и мы – саксофонист Вовка Иволгин, бас-гитарист Колян Цыпленко и я, великий барабанщик Андрей Михайлович Чижик. Стая ощипанных птиц, как называла нас Ритка. Впрочем, несмотря на свою вредность, именно она устроила нам эту бесплатную комнатку по средам, с шести до восьми. Мама ее чем-то заведовала в РЭУ и провела как художественную самодеятельность… Еще Ритка писала нам текстовки песен, и хотя мама моя скептически хмыкала, других текстов у нас все равно не было.

Еще год назад мне казалось, что впереди у нас – лучезарное будущее, что мы делаем настоящую музыку, не попсу для тупых жвачных и не нудятину для худосочных эстетов. Но чем дальше, тем больше я понимал, что все это детство играет, мечта прославиться и все такое… А на самом деле ну какие из нас музыканты? Из всех нас только Колян окончил музыкалку, и то, как он сам признавал, «отмучился». А я оттуда и раньше сбег, после пятого класса. Не то чтобы совсем ни у кого ни слуха, ни голоса, но одно дело девчонкам под гитару петь, и совсем другое – выступать на публике.

Сомнениями своими я, правда, с ребятами не делился. Все равно неплохо, что есть где и с кем собраться, есть ощущение дела… А что игра – так и в компьютерные игры когда режешься, знаешь ведь, что понарошку, а захватывает же…

Ну и сколько мне ждать Жору? Они вроде химию в 312-й сдают, на третьем этаже. Для очистки совести я сунулся туда, сходу не выцепил его взглядом. Может, сдает уже, а может, и сдал. Ладно, это ж ему от меня что-то нужно, захочет – найдет. Конечно, номер мобильного я ему не давал, но такие ребята и сами все всегда узнают.

Выждав еще минут десять, я с чистой зачеткой и мутной совестью поехал домой. До шести оставалась уйма времени, можно было бы созвониться с кем-нибудь, отправиться, например, в Измайловский парк, на озера – но мне все было влом. Так я до вечера и провалялся на диване с книжкой Стивена Кинга. Чтение не утешало – проблемы американских детишек, преследуемых дьявольским клоуном Пеннивайзом, казались мне игрушечными на фоне собственных, более чем реалистических.

В шесть я был уже в наших «Бивнях». Причем пришел первым, что со мной нечасто случается. В результате пришлось подпирать стенку, ожидая Коляна – ключи были у него. Мы вечно собирались сделать каждому по копии, но руки никак не доходили.

Чертыхался я до половины седьмого, когда наконец появился нагруженный пивом Колян. «Клинским» он частично искупил свою вину, но я все равно сообщил рыжему, что он урод, а говоря точнее – гибрид шакала с обезьяной. Рыжий, впрочем, не обиделся. За четыре года нашего общения как только мы друг друга не подкалывали…

– А Вовка чего? – осведомился я.

– Вовка – хитрый перец, – ковыряясь ключом в заедающем замке, сообщил Колян. – Я ему звонил только что. Он типа в Питере сейчас, с Анютой, к ее тетке намылились до второго июля.

Дата сия тут же напомнила мне об отпуске доцента Фролова. Закон равновесия как бы – одни возвращаются, другие уезжают.

– Ну и чего, будем вдвоем репетировать? – Я покосился на батарею выставленных в ряд запотевших бутылок.

– Жарко… – зевнул Колян. – Ломает меня что-то… Да и не выйдет ничего толкового. В «Гремя костями» партия саксофона ведущая. А Вован как бы нас предал. Променял на белые ночи.

– Тогда по пиву? – Я пододвинул ящик, заменяющий стул, к тому, что заменяло нам стол. То есть к найденной на помойке двери, уложенной на такие де ящики.

Догадливый Колян взял и сухариков-кириешек, так что получилось все вполне интеллигентно.

– Ну, как сессия? Отстрелялся? – Колян откупорил бутылки.

– Отстрелялся-то отстрелялся, – сделал я первый, самый приятный глоток, – да только вот и себя подстрелил.

– Это как? – присвистнул Колян. – Загадками изволишь?

– Да какие уж там загадки. Полная фигня вышла.

И я рассказал все. Чего, действительно, стесняться? Колян – свой парень, поймет как надо. Ну да, лопухнулся, так что ж теперь, от всех таиться? Пятьсот баксов, конечно, у него не надыбать, но хоть выслушает.

Колян выслушал внимательно, не перебивая. Глядел, правда, не на меня, а на стенку, обвешанную постерами. Будто мысленно советовался с Цоем и Битлами.

– Короче, я понял, – сказал он наконец. – Дело фиговое, но не хреновое.

– У тебя пятьсот баксов есть? – наивно понадеялся я.

– Стольник мог бы занять, а больше никак. Думал, летом подработаю, но вот другая тема возникла… Кстати, а это мысль…

Он хлебнул еще пива, аккуратно зажевал микроскопическим черным сухариком.

– Не тяни кота за резину. Что за мысль?

– Да вот были планы подработать. Возник интересный вариант, мне Пашка Стылов контакт подкинул, ну, ты его видел, наверное, из нашей школы, на класс старше был… Короче, есть один дядька, вроде как менеджер по найму, ищет работников. Что-то типа строительства или какое-то сельское хозяйство, я не вникал… но там чисто, не криминал никакой, контракт с тобой заключают, зарплата белая… Набирает на сезон, то есть июль-август, деньги там от восьмисот и до полутора, смотря куда тебя поставят и как себя покажешь. Ну, я позвонил, он говорит, приходите на собеседование через неделю… То есть как раз завтра получается.

– Что-то поменялось? – сообразил я.

– Догадливый! – кивнул Колян. – Шерлоком будешь. Короче, тут у меня более интересная тема возникла. Ты знаешь Людку Иванцову?

– Это которая до десятого класса в «б» училась? Чернявая такая?

– Она самая. С моей сестрой они дружат. Ну вот, эта самая Людка, оказывается, в какой-то организации типа «зеленых», ну там всякая ботва, экология, вегетарианство, «спасем легкие планеты» и прочее.

– Какие-какие планеты они спасают? – не удержался я. – Легкие?

– Тяжелые! – изрек Колян. – Короче, все по-своему с ума сходят. Так вот, она там активистка какая-то.

– А в чем фишка-то? Не втыкаю.

– Сейчас воткнешься. – Колян слишком энергично глотнул из бутылки, поперхнулся, вытер запястьем губы. – В общем, их контора входит в какой-то международный союз зеленой молодежи или как-то там… Ну и у них в июле типа международный экологический лагерь, в Германии. База отдыха под Мюнхеном, всякие экскурсии, мероприятия… Ну и освободилось одно место, парень там один как бы заболел… не смог, короче.

– О как! – Я начал что-то понимать. – И Людка рассказала Машке, Машка тебе…

– Йес! – Колян расплылся в улыбке, которая была бы совсем голливудской, кабы не вставные передние зубы. – В общем, мне предложили. Срочно надо было дырку закрыть… Прикинь – на халяву! Месяц в Германии, за счет тамошних «зеленых». Включая проезд. Когда еще вот так в загранку попадешь? Так что я сразу зубами и когтями в это дело вцепился. Загранпаспорт за три дня оформил, ну, заплатить пришлось за скорость, потому и на мели сейчас… Короче, тот мужик, который на работу принимает, еще не в курсе, что я с дистанции сошел. Я тебе контакты все дам, ты завтра туда приди, скажешь, что звонил, что тебе назначено. Мы же когда по телефону говорили, он обо мне ничего не спрашивал, он даже фамилии моей не знает. Просто я сказал, что на третий курс перешел, ну так и ты то же самое. Если что, скажешь, информация у тебя от Стылова.

Я задумался. Идея была неожиданная, но пахло от нее вкусно. Даже если по минимуму, по восемьсот за месяц, то уже тысяча шестьсот. Даже если подсчитать с обещанными Жорой процентами, вдвое больше выйдет. И это если по минимальной ставке!

– А этот дядька не сказал, где работать-то?

– Говорит, где-то в Сибири… То ли Тюмень, то ли что… Помню, на букву «Т». Проезд, проживание, питание – все за счет нанимателя. Ну, я подробно про условия тогда выяснять не стал…

Это еще лучше! Подальше от Москвы – значит, подальше от Жоры с его бандитскими «подработками». В сентябре встретимся, он, конечно, начнет возбухать, а я ему – держи и подавись своими процентами. Интересно, в какую сторону у него физия искривится?

– Слушай, а классная мысль. Я все равно ведь ничего не планировал, на дачу поехал бы… Скукота… Короче, у тебя есть на чем записать про этого мужика?

– Да чего записывать, – улыбнулся Колян, – у меня в ксивнике валяется его визитка, Стылов дал. Вот, держи.

Визитка поражала своей простотой и совершенством дизайна. Ни тебе виньеток, ни логотипов. Просто на закатанном в пластик белом прямоугольничке – «Аркадий Львович». И номер мобильного.

– А куда подъехать-то? – вспомнил я. – Ты ж сказал, собеседование назначили.

– А… – вспомнил Колян. – Он сказал, с утра, часиков в десять, позвонить, он разъяснит, что и как. Вот и позвони.

– Ну, спасибо, Колян. – Я сунул спасительную визитку в карман шортов. – Как говорится, мир не без добрых людей.

3.

Аркадий Львович взял трубку после шестого гудка, я уж думал нажимать на «отбой».

– А, помню, вы звонили насчет работы. Да, наша встреча остается в силе. Подъезжайте к двенадцати на «Проспект Мира», да, на метро. Я встречу вас у входа. Как узнаю? А вы мне сейчас себя опишете. Так… ну, я понял. Да, мобильный ваш у меня отобразился. Все, увидимся.

И гудки в трубке – точно уколы тонюсенькой иголкой.

Я поплелся на кухню, поджег газ под чайником. Есть не хотелось совершенно, а вот пить… желательно холодненького, но папа, уходя утром на работу, выхлебал все остатки кваса.

Мамы тоже не было – торчала у себя в школе. Выпускной там на носу, выдача аттестатов… «Эх, скорей бы второе число», – бесконечно повторяла она едва ли не с мая. Второго июля у нее отпуск. Заклинило всех на этом втором. У доцента Фролова отпуск, Вован второго возвращается в Москву, Колян – уезжает в свою «зеленую» Германию жевать вегетарианские сосиски с безалкогольным пивом…

Вчера, конечно, не обошлось без воплей. «Что еще за шабашка, я же рассчитывала на твою помощь на даче, мы же будем перекрывать крышу!» Ну и, конечно, как все это подозрительно, как все это неожиданно, как она решительно против… Пришлось раз десять ей повторить, что я взрослый совершеннолетний человек, что у меня свои дела и свои планы, что я не буду там пить водку, зато буду регулярно звонить. Все равно кончилось слезами, хотя и не такими мощными, как я предполагал вначале.

Папа реагировал куда спокойнее, хотя тоже демонстрировал свой острый критический ум. «Какая-то сомнительная работа. Почему сомнительная? Потому что, во-первых, так резко люди своих планов не меняют, а во-вторых, ну скажи, за что такие деньги платить? Я старший инженер, у меня двадцать рацпредложений, из которых семь внедрены в производство, и я получаю восемь тысяч рублей минус налоги, а тебя, мальчишку, ничего не умеющего, берут на тысячу долларов? Тебе это не кажется странным?».

Ничуть не казалось, о чем я с ходу и заявил. Если что и странно, так это то, что он до сих пор держится за свое занюханное бюджетное КБ, а не ищет чего получше.

Конечно, я наступил на больную мозоль, причем совершенно сознательно. Разговор, ясное дело, перекинулся с моего отъезда на развал страны, демократов, олигархов… Я послушал минут пять и заявил, что пойду на боковую, завтра у меня ответственная встреча.

На ответственную встречу я и оделся соответственно. Жара жарой, но при виде юноши в мятых камуфляжных шортах и в футболке с изображением оскаленного тигра у моего нанимателя могут возникнуть некоторые сомнения. Поэтому я, чертыхаясь, влез в парадные брюки, надел кремовую рубашку с коротким рукавом и даже облачился в пиджак. Последний раз я надевал этот костюм на выпускной. Впрочем, последний раз был и первым.

Аркадий Львович нашел меня неожиданно быстро. Только я поднялся на поверхность и вышел из дверей, как он тут же подошел.

– Здравствуйте. Андрей, если не ошибаюсь?

– Ага, – кивнул я.

– Что ж, вы не заставляете себя ждать, Андрей. Это уже плюс. Ну, пойдемте, у меня тут машина припаркована.

Аркадий Львович выглядел лет на сорок, был не то чтобы высок, но сантиметров на пять меня превосходил. Тощим я бы его не назвал, но ни малейшего намека на жир в его теле не наблюдалось. Наверное, фитнес по утрам, бег трусцой по вечерам. Или наоборот. Был он довольно загорелым – то ли сеансы в солярии, то ли только что с югов.

Одет весьма демократично – рубашка с закатанными по локоть рукавами, светлые джинсы явно турецкого происхождения, невзрачные коричневые туфли… Зря я, наверное, напяливал официальную шкурку. Теперь вот жарься в ней…

Вопреки моим ожиданиям, машина оказалась вовсе не иномаркой. Ухоженная, чистая «девятка».

– Садитесь, Андрей, – нажал он рычажок на передней двери. – В дороге и поговорим.

Аркадий Львович, похоже, не шибко торопился. Он вырулил с проспекта Мира в переулок со смешным названием Банный, сбавил скорость до самого минимума.

– Значит, ищете подработку на лето, Андрей? Вместо того чтобы отдохнуть от учебы, набраться сил… Сильно деньги нужны?

– Ну, – признал я, – всякие там обстоятельства. Короче, нужны.

– Бывает, – коротко кивнул он. – А где вы учитесь?

Я рассказал, слегка стесняясь своей альма-матер. Все-таки не МГУ, не МГИМО и даже не какая-нибудь Бауманка.

– Ну что ж, профессия, в общем, нужная, полезная профессия. – Во взгляде его читалось снисходительное уважение. – И вы, значит, перешли на третий курс… А живете, прошу прощения, на что? Стипендии ведь, наверное, и на пиво не хватает. Подрабатываете где?

– Да, сторожем на автостоянке, – соврал я. Рассказывать, что меня уже месяц как выгнали, явно не стоило. – Сутки через трое. Платят, конечно, негусто, но и работа непыльная.

– Не боитесь потерять место? – участливо спросил он. – На два месяца ведь исчезнете, какому работодателю это понравится?

– А я договорился, что июль-август как бы в отпуске, – легко соврал я. – Меня там подменят.

– Ну, сторож – это, наверное, для вас временный этап. Всегда можно и чего получше найти, – наставительно заметил Аркадий Львович. – В вашем-то возрасте… Впрочем, давайте перейдем к делу. Итак, вы ищете подработку на июль-август. А я в данный момент представляю лицо, которое ищет работников. При этом услугами кадровых агентств мы не пользуемся, сеть знакомых надежнее. Итак, есть один весьма серьезный человек, которому нужны сезонные рабочие на его виллу. Мне поручено произвести подбор, и я с этой задачей почти справился. Остались две вакансии – помощник садовника и подсобный рабочий на кухне. В первом случае зарплата тысяча сто условных единиц. Во втором – восемьсот. Если мы с вами договоримся, то можно попробовать вариант с садовником. Дача у вас есть?

– Ага, под Серпуховом, – робко признался я, как будто в местопребывании наших шести соток было нечто постыдное.

– Это хорошо, значит, имеете какое-то представление о садовых работах. От помощника садовника требуется прежде всего аккуратность и исполнительность. Заметьте, я не говорю «инициативность». Наниматель ваш устроил там прямо-таки ботанический сад… есть даже растения из субтропиков. В общем, специфика дела такова, что, проявив инициативу, элементарно можете напортить. Корни случайно подрыть, полить водой не той температуры. А за такие ошибки будете штрафоваться, имейте в виду.

Он пожал плечами, как бы демонстрируя, что мысль о штрафах ему самому неприятна, но не скрывать же суровую правду.

– А где все это? Ну, вилла? – полюбопытствовал я.

– О, это далеко. Сибирь. Сто километров от Тюмени, – усмехнулся Аркадий Львович. – А более детально… Если ваша кандидатура подойдет, тогда и узнаете. Проезд, разумеется, за счет нанимающего лица. Теперь послушайте внимательно, я скажу важные вещи…

Я изобразил почтительное внимание. Наверняка сейчас начнутся какие-то понты.

– Вы устраиваетесь на работу к очень авторитетному, влиятельному человеку. У таких людей, как вы сами понимаете, немало недоброжелателей, отсюда – усиленные меры охраны. Поэтому для всех работников установлены жесткие правила, нарушение которых может привести к неприятным последствиям. Вы меня понимаете?

– А какие правила?

– Во-первых, все эти два месяца вы будете жить на территории виллы, и никакие отлучки недопустимы. У вас будет один выходной в неделю, но проводить его придется там же. Это не страшно, территория большая, есть лес, есть вполне цивилизованный пруд, можно купаться. Еще имейте в виду, там ваш мобильный не будет действовать. Не дотянулся туда «Мегафон», так что лучше купите sim-карту МТС. Хотя и тот ловится через пень-колоду. Тайга, понимаете ли… Впрочем, на вилле имеется стационарный телефон, в нерабочее время сможете звонить домой. Стоимость междугородного звонка, конечно, вычитается из заработка. Рабочий день у вас теоретически восьмичасовой, практически будете решать это со старшим садовником. Когда больше, когда меньше… Условия проживания вполне приличные, в кирпичном корпусе, комнаты на четверых, горячая вода, душ. Питание тоже на уровне. Устриц с миногами не ждите, но пища добротная, сытная. Есть телевизор, есть видеотека, есть спортивная площадка. Более подробно о правилах внутреннего распорядка вам расскажет начальник охраны. Если, конечно, мы придем к соглашению.

– А почему москвичей набирают? В Тюмени это ж ближе было бы? – поделился я зародившимся сомнением.

– Ну, во-первых, потому что набором персонала попросили заняться меня, – начал загибать пальцы Аркадий Львович. – А я живу здесь и выбираю из здешних вариантов. Мне некогда специально лететь в Тюмень, где, кстати, у меня не так уж много знакомств. Во-вторых, местные жители в некотором смысле хуже. Вы приехали и уехали, а они там постоянно живут. Кому надо, чтобы они разносили по Тюмени слухи о дворце олигарха? Зачем создавать в обществе такие настроения, социальную рознь? В-третьих, уж больно много там пьют…

– А работа точно только по саду? – на всякий случай уточнил я. – Не заставят чего-то другое делать?

– Что вы имеете в виду? – криво усмехнулся Аркадий Львович. – Успокойтесь, вам не придется ни наркотики распространять, ни краденые машины на запчасти разбирать. На вашу нравственность тоже никто не покусится, уж будьте спокойны. Хотя это вы и сами могли бы сообразить по размеру предлагаемых зарплат. Как видите, ничего запредельного, разумная сумма за не слишком тяжелый труд.

Говорил он убедительно, и все-таки что-то меня смущало. Может, какая-то излишняя правильность речи. Нет, ясное дело, человек серьезный, взрослый, «блин в натуре» не скажет, но как-то очень уж мягко стелет. Не жестко ли будет проснуться?

Впрочем, не в моем положении высмеивать чужой язык.

– Ну конечно, я согласен. – По-моему, голос у меня звучал твердо и независимо. Еще бы не согласиться на такие деньги! За два месяца – две двести! Ну, минус Жоре. Сколько ж это с процентами за два месяца набежит? Девятьсот? Нехило! Но утешает, что тысяча триста остается. Значит, и комп сменить, и выделенку протянуть, и еще на многое остается…

– Это радует, – произнес Аркадий Львович. – Тогда небольшие формальности. Во-первых, разрешите посмотреть ваш паспорт.

Вот ведь засада! Паспорт мой остался в кармане шорт, там же, где и студенческий, и визитка вот этого самого Аркадия Львовича.

Давясь от отвращения к себе, я озадачил Львовича проблемой.

– Внимательнее надо быть, – назидательно ответил он. – Ваша рассеянность, имейте в виду, это минус… Ну что ж, придется заехать к вам домой. Где живете? Район метро «Бауманская»? Все складывается удачно, мне после общения с вами как раз надо было в ту сторону по другим делам.

Он прибавил газу, и «девятка», до той поры притворявшаяся улиткой, бодро заскользила в сторону трех вокзалов.

– И вот что еще, – добавил он, – нужно будет медкомиссию пройти. Сами понимаете, никаких проблем с какой-либо заразой нам не надо.

– Так это ж долго! – присвистнул я. – Это ж пока всех врачей в поликлинике обойдешь.

Аркадий Львович рассмеялся.

– Не волнуйтесь, Андрей, это делается иначе. Сегодня подойдете в ведомственную медсанчасть, я выпишу вам направление, и без всяких очередей не более чем за час пройдете проверку. Это недалеко от вас, кстати, возле метро «Сокольники».

Тут у него соловьем заверещал мобильный.

– Да, привет! – пробасил он в миниатюрную плоскую трубку. – Я в дороге сейчас. А что, это так срочно? Ах вот как… Ладно, я заеду… да скоро, в течение часа или даже раньше, если пробок не будет. Да, не волнуйся, у меня они уже готовы. Да, подписаны. Все, будь. Программа слегка меняется, Андрей, – повернулся он ко мне. – Тут мне по другому делу надо заехать в одно место, и это достаточно важно и срочно. Так что… Вы, надеюсь, не сильно спешите? Поедем вместе, там или в машине меня подождете, или со мной прогуляетесь. Потеряем, думаю, не более получаса.

4.

По таким, как этот Аркадий Львович, сразу видно – действительно серьезные люди, без дешевых понтов. У меня, конечно, нет особого опыта общения с крутыми, а по правде говоря, вообще никакого нет, но все сходилось с моими представлениями. Спокойный, вежливый, не грозит, а как бы слегка намекает… Кто же его босс? Олигарх какой-нибудь недопосаженный или вор в законе – а может, всего лишь депутат? Мне, слава богу, хватило ума не поинтересоваться.

Тем больше я был удивлен, увидев, куда мы приехали. Не Московская мэрия, не Администрация Президента и даже не управление Центрального рынка. Обычная средняя школа, характерной формы грязно-белое здание, я сам в такой учился. Перед входом – пара газончиков, кусты какие-то лохматые, где-то сзади угадывалась спортплощадка.

Аркадий Львович припарковал машину возле сваренного из чугунных прутьев забора – такими после Беслана всюду огородили территорию школ и детсадов, как бы защита от террористов. Мы в одиннадцатом классе соревновались, кто быстрее перелезет. Чемпионом был Сашка Ломовцев, одиннадцать секунд, по секундомеру сверяли. А у меня, увы, получалось только за сорок три. Что поделать – не супермен, как занялся лыжами в шестом классе, так в восьмом и забросил.

– Ну что, Андрей, тут позагораете или сходите со мной? Я надеюсь, там недолго…

Торчать в машине, да еще по такой жаре, мне никак не улыбалось, и я, конечно, напросился с Львовичем.

Сквозь узенькую калитку в заборе мы вошли на территорию. Не сказать, чтобы тут было безлюдно. Экзамены, конечно, кончились, но завтра – выпускной, мелкие тусуются по всяким разным делам, тетки какие-то снуют – то ли учителя, то ли из родительского комитета. Ну и плюс ремонт. Туда-сюда детишки ходят с носилками, хлам с места на место переносят, стулья таскают, красят бордюры. Судя по виду, девятый класс, то есть те, кого в десятый взяли. Типа отрабатывают. Я им даже позавидовал – вот ведь у людей какая простая жизнь, никаких тебе доцентов Фроловых, никаких уголовных Жор, таинственных авторитетов с поместьем в Тюменской области… Вот сейчас они посачкуют, их распустят по домам – и рванут они по пиву, а потом толпой куда-нибудь на пляж…

Аркадий Львович уверенно вошел в здание, на вопрос толстого охранника: «Куда идем-с?» – небрежно ответил: «К Сергею Николаичу, с бумагами от Мокрухина». И, указав на меня, произнес начальственным тоном: «Это мой стажер».

Не сбавляя скорости, Львович повернул направо и сунулся в канцелярию к директору. «Подождите здесь», – бросил он и скрылся за дверью.

Пришлось подпирать стенку. Ничего мне тут не было интересно, и я никому интересен не был. Будущие десятиклассники лениво таскали куда-то парты, страдая от жары и скуки. Охранник, расстегнувший форменную ментовскую рубашку едва ли не до пупа, корпел над газетой с кроссвордом. Остро пахло масляной краской и опилками.

Интересно, какие дела могут быть у Львовича в самой обычной, самой занюханной школе? Может, у него тут дети учатся? А он, раз уж такой крутой, спонсорскую помощь оказывает? Но вряд ли реально крутой отдаст сюда своих отпрысков. Не Оксфорд ведь и не Гарвард. И уж подавно не Хогвартс.

Аркадий Львович оказался человеком слова. Надолго не застрял. Но по лицу его я понял, что стряслась какая-то неприятность.

– Нам надо найти завхоза, – отрывисто сказал он. – А здешний завхоз вездесущ, то есть его нет нигде. И секретарша не знает. И мобильный у него молчит. Придется охотиться. Хочется верить, что это ненадолго.

Увы, никто из встречных толком не знал, где обретается Сергей Николаевич. Мы обошли весь первый этаж, посетили столовую, обезображенную ремонтом, спортзал, унылый и гулкий, поднялись даже на четвертый, в актовый зал. Повезло на третьем – помог допрошенный нами белобрысый пацаненок, уныло оттиравший стену от начертанной кем-то (возможно, им же самим) пропаганды рэпа.

– Да он в подвале, наверное, там трубы же меняют.

– О! – поднял палец менеджер по персоналу. – Теперь понятно, почему у него мобильный не ловит. Что ж, Андрей, придется лезть в подвал.

Как оказалось, Аркадий Львович прекрасно тут ориентируется. Спустя пару минут мы уже были на первом и, спустившись по щербатой лестнице на пролет вниз, толкнули обитую жестью дверь.

В нашей школе мне ни разу не приходилось бывать в подвале. Да, припахивали ко всяким таскально-подметальным работам, но как-то все выше уровня земли. И я оказался лишен такого полезного опыта. Ну да никогда не поздно…

Подвал более всего напоминал катакомбы из какой-нибудь приключенческой книжки. Сразу за дверью начинался довольно широкий коридор с голыми бетонными стенами и тусклыми лампочками, свисавшими на шнурах с потолка. И справа, и слева виднелись боковые двери, где-то чуть слышно журчала вода, змеились вдоль стен толстые силовые кабели.

– И где ж его тут искать, – сквозь зубы пробормотал Аркадий Львович. – Ведь договаривались же, ведь знал же, что подъеду, сам же просил. А теперь лови… Вот что, сперва проверим бойлерную. Если уж трубы меняют, то, скорее всего, там.

– А вы знаете, куда идти? – недоверчиво спросил я. По-моему, в этом лабиринте только шпионы ориентироваться смогли бы.

– Застройка по типовому проекту, уж разберемся, – сухо ответил Львович и устремился вперед, к ближайшей двери слева. Та, однако, не поддалась, как и следующая. – Да, неприятность, – признал мой наниматель. – Что ж, придется пойти более длинным путем.

Очередная левая дверь послушно раскрылась, впустив нас в узкий коридорчик с низким потолком. Баскетболисту уж точно пришлось бы тут нагибаться. Лампочки располагались тут еще реже, чем в центральном коридоре, а по потолку тянулись трубы, из их сочленений изредка шмякались на пыльный пол капли. Было тут, конечно, прохладнее, чем на поверхности, но спертый воздух раздражал ничуть не меньше. Да еще у моего уха пролетело что-то с отчетливым дзи-инь. Я машинально хлопнул ладонью, комара, конечно, не прибил, а вот затрещина получилась нехилая.

– Не отставайте, Андрей, – повернулся ко мне Аркадий Львович. – А то еще заблудитесь, ищи вас потом…

Да уж, заблудиться в этих дебрях в мои планы точно не входило. Я поспешил за ним, а коридор, вильнув куда-то влево, сделался еще уже. Однако впереди тускло блеснула дверь, и это внушало надежды.

– Я думаю, это как раз проход в бойлерную, – процедил Аркадий Львович. И толкнул дверь.

Больше всего я боялся, что та окажется запертой – но нет, обитая сероватой жестью дверь послушно повернулась в петлях, омерзительно скрипнула.

И в тот же миг погас свет. Разом нахлынула тьма, будто сверху вылились на наши головы все чернила, которые тут исписали несколько поколений учеников. Пространство тут же сделалось огромным и опасным.

– Что за черт! – сквозь зубы ругнулся Львович. – Этого еще не хватало!

– Что случилось? – вырвался из меня донельзя глупый вопрос.

– Хрен его знает, – мрачно отозвался мой напарник по несчастью. – Может, именно в эту минуту электрик начал чего-то колдовать в распредщите. А может, проводка у них тут совсем протухла, ремонта же с брежневских времен не было. Ну Николаич, ну змей! Я ему расценки процентов на десять подниму.

– Что будем делать? – Глупые вопросы сыпались из меня, как сахар сквозь дырявый полиэтиленовый пакет.

– Возвращаться назад бессмысленно, – подумав, решил Аркадий Львович. – Попробуем все же вперед, к бойлерной. Раз уж там затеяли трубы менять, значит, как со светом разберутся, туда в первую очередь придут. Эх, жаль, фонарь в машине остался. Придется только так…

Вспыхнул рыжеватый огонек зажигалки. Мрак слегка съежился, но не отступил.

– Видимость от силы метр, – проворчал Львович. – Иди вплотную ко мне, не отставай. И осторожно, не напорись тут на железку какую.

Да уж, общая беда сближает. Аркадий Львович, похоже, сам не заметил, как перешел на «ты», и это было куда естественнее, чем его холодная официальщина в машине.

Мы медленно двинулись вперед. Тускло мерцал рыжий огонек, шаги наши тяжелым эхом отдавались в сыром воздухе. Я от нечего делать стал их считать. Тридцать, пятьдесят, сто… Какой, однако, огромный подвал! Сто шагов – это как минимум шестьдесят метров, а сколько мы до того сделали? И ведь не похоже, что блуждаем по кругу, – все коридоры-то здесь прямые.

Пламя зажигалки вдруг дернулось и заметалось пойманной в ладонь мухой.

– Сквознячком тянет, – не оборачиваясь, заметил Аркадий Львович. – Похоже, мы на верном пути.

Он прибавил шагу, я, боясь отстать, тоже ускорился – и налетел на его спину.

– Аккуратнее, юноша, это вам не в футбол резаться. – Судя по тем странным движениям, что совершал огонек, он нащупывал что-то руками. – Ага, есть. Готово!

И тут зажигалка его погасла, а тьма обрушилась на меня – точно здоровенным бревном влепили по затылку. На миг меня окатило кипятком боли, я упал, но не ударился о бетонный пол, потому что вместо пола оказался почему-то холодный воздух, и я провалился туда, в черную, прорезанную желтыми искрами ночь, где уже не было ничего. Только тяжелая, ватная пустота, где ни боли, ни мысли, ни звука.

«Так и не нашли завхоза», – подумалось напоследок, а потом уже ничего не думалось.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Хвороба преждепамятная.

1.

По лицу моему кто-то ползал. Перебирал тоненькими ворсистыми лапками, неторопливо путешествовал от щеки к носу. Вот ведь мерзость!

Я рывком вскинул голову и увидел в солнечном луче взметнувшуюся муху. Синеватое брюшко сверкнуло бронзовым отливом.

Сейчас же отозвался болью затылок, поплыло все перед глазами, комната заходила ходуном. Но спасибо мухе – я понял, что все-таки жив, что кое-как могу двигаться. И думать.

Тут бы озадачиться правильными вопросами: где я и что будет дальше? Но почему-то свербил голову неправильный: чем это меня огрели и, главное, кто этот гад? Неужели Аркадий Львович? Да нет, он вроде впереди копошился…

Странно, наше блужданье в подвале помнилось довольно ясно, а вот что было раньше? Кажется, мы куда-то ехали… искать какого-то Никитича… или нет, Николаича. Ага, точно, завхоз.

Я попробовал сесть – получилось лишь со второй попытки. Переждал, когда успокоятся цветные круги перед глазами, и начал сканировать обстановку.

Нет, это совсем не походило на больничную палату. На подвал в каком-нибудь чеченском селе – тем более. Огромная, вытянутая в длину комната площадью никак не меньше школьного класса. Невысокий потолок, бревенчатые стены, щели забиты сеном или ватой – по виду не разберешь. В дальнем углу – окно, непривычно маленькое и, кажется, вообще без стекла, просто квадратный проем.

Себя я обнаружил на дощатом полу, доски были неструганые, пахли смолой. Вдоль стен – здоровенные какие-то ящики, я насчитал двадцать четыре штуки. За спиной моей – приземистая широкая дверь. Проверять, открывается ли она, мне что-то не хотелось.

Вторым неприятным открытием было то, что я совершенно голый. Ни носков не оставили, ни трусов, не говоря уже о часах и мобильнике. Зато левую руку мою зачем-то обхватывал широкий, сантиметров в пять, стальной браслет. Снять его было невозможно, никаких признаков защелки не наблюдалось, он казался цельнолитым.

Да, вот это называется попал. Во что, фиг разберешь, но ничего хорошего ждать не приходилось. Вот и наступило время правильных вопросов. Где я? Ответ: тут. Что делать? Ответ: ждать. За что мне это? Ответа нет.

Воображение, однако, проснулось и начало генерировать идеи одна хлеще другой. Меня похитили чеченские террористы и требуют выкуп в миллион баксов. Ага, щаз. Есть у них и более денежные клиенты, а я кому нужен, кроме мамы с папой? Которые, впрочем, тоже никому не нужны, кроме меня да сестренки.

Или, допустим, не террористы, не чеченские, а бандиты в белых халатах, и разберут на органы. Левая почка поедет в Швейцарию, печень – в Аргентину, а прямая кишка – в Гонконг. То-то гад Львович моим здоровьем интересовался и хотел на медкомиссию загнать. Стоп. Хотеть-то хотел, но не загнал же, не успел, тогда какой смысл? Может, я сифилитик-спидоносец, а по совместительству – прокаженный наркоман? И потом, еще неизвестно, какое отношение ко всему этому имеет Львович. Может, он точно так же лежит в соседней комнате, за стенкой.

Версия инопланетян родилась в моем мозгу радужным мыльным пузырем, но тут же и лопнула. Что за, на фиг, инопланетяне, которые окно застеклить не могут. Да и все это вокруг… какое-то совсем не инопланетное.

С трудом я поднялся, переждал наплыв тошноты, поплелся к двери. Подергал – без толку. Затем отправился исследовать ящики. Те, наверное, правильнее было бы назвать сундуками – закругленные углы, откидывающиеся крышки… Только вот не откинутся, потому что заперты на здоровенные навесные замки. Попробовал сдвинуть один с места – бесполезняк. То ли он нагружен свинцом доверху, то ли я так ослабел.

Пришло время заняться собой – и я осторожно ощупал затылок. Нет, вроде не кровит, но шишка ощущается знатная. Чем же это меня? Новейшая разработка спецслужб – жидкий лом?

Настал черед окна. Я долго добирался до него – кружилась голова, мутнело перед глазами, приходилось хвататься за стены. Но упорство победило.

Располагалось окно чуть ли не под самым потолком, метрах в полутора от пола, и в длину, как и в ширину, было не больше полуметра. То есть при желании в такое можно и вылезти, но что толку в желании, если сил подтянуться нет совершенно? Спасибо хоть посмотреть можно.

Ничего интересного, однако, взору моему не открылось. До земли – метра три, не больше. Внизу все заросло крапивой и лопухами, справа и слева угадываются какие-то невысокие постройки, вдали – забор, за ним вроде бы дорога проселочная. А вверху – самое заурядное голубое небо, пересеченное грязно-белой цепью облаков.

В общем, понятно, что ничего не понятно. К тому же от разглядывания у меня так закружилась голова, что я сполз по стенке и уселся под окном, обхватив ладонями колени. Ощутимо потянуло в сон, и я не стал бороться. Теплыми волнами накатывало забытье, струилось перед глазами запруженное машинами шоссе, а потом я понял, что это вовсе не машины, а лодки и шоссе на самом деле вовсе не шоссе, а река и плещется в ней непуганая, незнакомая с сетями и удочками рыба.

Бац! Глухой удар, точно кувалдой забивают столбы для забора. Я поначалу даже не понял, снится это или по-настоящему. Дернулся, разлепил глаза.

Оказалось – по-настоящему. С третьего удара дверь вылетела и плашмя упала на пол. В комнату ворвалась целая толпа. Правда, в отличие от обычной толпы, безо всякой давки. Сперва впрыгнули двое, отскочили по углам, а потом уж влились и остальные.

Вот тут я всерьез понял, что дело плохо. Уж лучше бы инопланетяне.

Влетевшие – коренастые, крепко сбитые мужики, одеты были в какие-то странные куртки ярко-красного цвета, головы их украшало нечто вроде шапочек для душа – правда, сплетенных из мелких металлических колечек. В душе такая заржавеет… Штаны у всех были серые, то ли холщовые, то ли полотняные, на ногах – короткие, не выше голени, кожаные сапоги. В руках они сжимали… да-да, самые настоящие копья, как в исторических фильмах! Короткие, метра в полтора, древко толстое, а наконечник более всего похож на древнеримский меч-гладиус. Таким, наверное, и колоть можно, и рубить. Мало того, у нескольких из них на поясе имелись кривые сабельные ножны.

Уж лучше бы с автоматами и базуками, мелькнула у меня шальная мысль. По крайней мере, как-то привычнее.

– Кой еси? – сурово обратился ко мне один из тех, что ворвались первыми. Дядька лет под пятьдесят с широкой, начинающей седеть бородой и бесцветными глазами.

– Что? – не понял я. – Вы откуда, ребята?

– Ты. – В грудь мне уставился похожий на сардельку палец с нестриженым ногтем. – Чих будеши? Откеле? Чи сам лазняк еси?

Похоже, это все-таки по-русски. Вернее, по-древнерусски.

Момент был ну совершенно неподходящий, однако я ничего не мог с собой поделать – расплылся в идиотской улыбке. Сразу вспомнился меняющий профессию Иван Васильевич. «Житие мое, паки и паки».

Нельзя сказать, чтобы я так уж фанател от исторических романов, но все-таки читал. И фантастику тоже. Например, как наши питерские ролевики в шестнадцатый век провалились, в гости к доброму царю Ване Грозному. Может, все-таки ролевики? В Древнюю Русь играют?

Увы, эти ребята ничем не напоминали московских стрельцов или каких-нибудь киевских ратников. Разве что язык смутно знаком. Да, в общем, кое-что и так понятно. Спрашивают, кто я и откуда.

– Русский я, Андреем звать, – с опаской поглядывая на копья, начал я наводить мосты дружбы. – Православный, – добавил на всякий случай и размашисто перекрестился. Соврал, правда, – родители меня не крестили, коммунисты оба, мама – секретарь школьной парторганизации, как можно? К счастью, уличить меня во лжи было бы затруднительно, креста на шее нет – так, простите, не ко мне вопрос, стырили вместе с трусами да часами. Это мне еще повезло, что братья-славяне, а ну как воины ислама? Насчет обрезания соврать было бы сложнее…

– Пошто руцема моваши? – не оценил моего религиозного рвения мужик. – Пошто наг еси?

Кажется, интересуется, отчего я голый. Очень популярный вопрос.

– Понятия не имею, – развел я руками. – Ударили меня по голове. – Для верности я показал на затылок и жестом изобразил мощную затрещину. – И память потерял. Очнулся тут, без одежды.

– Пошто, Афанасие, зань глаголеши? – вмешался другой копьеносец, помоложе. – Речь бо проста. Лазняков хлап той есть, мыслю. Чих бо при доброте обретеся, ясна речь, тим належи. Глянь, печато ж то хлопье, – наконечником копья он коснулся браслета на моей левой руке.

– Словесно речеши, – старший явно обрадовался, что не надо больше ломать голову над загадкой. – Чудоглаголанье то, мыслю, хвороба преждепамятна есть. Юнаты, – обернулся он к остальным воинам, – несете доброту ту лазнякову до возников приказных. Ты ж, – окинул он меня оценивающим взглядом, – такожде доброта еси и приискренне путем тем пойдеши. Ксанфе, – кивнул он молодому, обозвавшему меня каким-то пошлым словом «хлап», – надзор му учини, да не утече. Да внимаши, линию самоподобно блюдуще.

– Сробимо, Афанасие, – усмехнулся молодой и вдруг, непонятно откуда достав толстую веревку, мигом соорудил петлю. Затем ловко накинул ее мне на шею и выразительно показал на дверь – мол, пошел.

И что мне оставалось делать с этим безумием? Махать руками и ногами, судорожно вспоминая, как решал подобные проблемы Чак Норрис или Брюс Ли? Так, во-первых, не супермен я и чуть что – мигом получу копьем под ребра. А во-вторых, глупо это – дергаться, когда ничего не понятно. Вот разберусь маленько, как тут у них устроено, тогда и подергаемся. Ох и подергаемся!

И я послушно двинулся к двери. Навстречу пониманию.

2.

Одно улучшение в моей судьбе все же случилось – на складе мне выдали одежду. Не костюм, конечно, от лучших московских кутюрье, но все-таки штаны, все-таки рубаха. И то и другое – из грубой холстины, или как там это называется. Натирают мою не привыкшую к подобным тряпкам кожу. Обуви, увы, никакой не полагалось.

Но это произошло не сразу – сперва меня вывели на свежий воздух, посадили на телегу. Комната, в которой я очнулся, располагалась, оказывается, в здоровенном двухэтажном строении, непонятно только – жилой дом или склад. Весь этот терем сложен был из толстенных, в обхват, бревен, двускатная крыша вымощена какими-то темными плитками – наверное, черепицей. Во дворе – множество всяких сарайчиков, пристроек. Никаких грядок и прочего сельского хозяйства – одни лишь лопухи, крапива да колючие кусты дикого шиповника.

Весь этот комплекс окружал высокий, метра в три, забор из деревянных кольев. Ворот не было – вернее, были, но обе воротины валялись в траве. Похоже, взявшие меня в плен чудо-богатыри каким-то образом выбили их. Правда, поблизости не обнаружилось ничего смахивающего на таран.

За воротами нас ждало десятка полтора телег, запряженных приземистыми, явно не благородных кровей лошадьми. При лошадях имелись мужики – бородатые, в каких-то темно-серых одеждах, нисколько не напоминающих древнерусские зипуны, косоворотки, кафтаны и прочую легкую промышленность. Во всяком случае, в исторических фильмах все совсем не так.

Вот жара здесь была точно такой же, как в Москве. И как воины не испеклись в своих куртках и кольчужных шлемах?

Может, все-таки мне это снится? Или глюк? Но с чего бы глючить – траву я всего-то два раза пробовал, и то в прошлом году, а уж более серьезному драгу говорю решительное «нет». Версия сна тоже не катит, таких детальных снов не бывает. Виртуалка? Игра? Тоже отпадает. Это только в фантастике виртуальный мир нипочем не отличишь от реальности. А в жизни ты хоть обвешайся шлемами – все равно прекрасно понимаешь, где ты. Значит, и впрямь как в книжках с глянцевыми обложками? Параллельный мир? Но ведь бред, фигня ведь, не бывает такого!

Пока у меня кипели мозги, чудо-богатыри деловито выносили сундуки, грузили их на телеги. Приставленный ко мне воин концом копья показал на ближайшую – мол, полезай.

Тоже оказалось непростое дело. Ну нет у меня практики забирания в телеги. Колеса высокие, метра полтора в диаметре. И нет никаких ступенек в борту, типа как в маршрутке. Кончились мои попытки тем, что двое солдат по команде третьего взяли меня за локти и буквально вбросили в телегу. Молодой воин с дурацким имечком Ксанфе закрепил свободный конец петли где-то в районе заднего борта, сам легко запрыгнул на полутораметровую высоту, и спустя пару минут лошади тронулись.

По обеим сторонам пыльной дороги простирались поля, вдали, у горизонта, сизой дымкой темнела изломанная полоска леса, и более ничего интересного не обнаруживалось. Лошади шли ровно, на взгляд скорость примерно как у быстро идущего пешехода, в час километров шесть, наверное.

– Куда едем? – рискнул я спросить у молодого.

Тот непонимающе уставился на меня.

– Кой град отселе? – я попытался щегольнуть знанием старославянского, хотя сам понимал, что получается у меня не лучше, чем у режиссера Якина с его «паки и паки». Но, удивительное дело, молодой понял.

– Кучеполь, – небрежно отозвался он.

– Град сей велик есть? – продолжил я свои филологические опыты.

– Столен, – хмыкнул молодой. – Тем убо велий. Три дни обиходень.

Это в смысле, что за три дня обойдешь? Если в день километров тридцать делать, то получается девяносто в окружности, то есть диаметр тоже что-то в районе тридцати… Ну, можно сравнить с Москвой… Москвой моего мира.

Почему-то не верилось мне, что это все – прошлое. Слишком уж непохоже на все, что писали в учебниках истории, на все просмотренные фильмы и прочитанные книги.

– Долго ехать-то? – спросил я.

Молодой старательно думал, прислушавшись, можно было бы, наверное, уловить, как скрипят его несмазанные мозги. Переводит мой русский язык на свое варварское наречие.

– До закату будемо.

– А… – перешел я к животрепещущему. – А куда меня после?

После долгой паузы молодой ответил:

– В приказе, ведомо, торг добротой той лазняковой. Во усобь, ин бо люд не пущено. Сам еси приискренне доброта, хлап лазняков, тем же куплен будеши.

Тут уж задуматься пришлось мне, и надолго. Если я правильно понял, хлап – это то же самое, что холоп, то есть раб. Ни фига себе попал! Они думают, что я принадлежу каким-то лазнякам. Которые отличаются огромной добротой. И эту доброту будут распродавать. В каком-то приказе. Кажется, так на Руси назывались министерства. Меня, получается, кто-нибудь тоже купит. Поскольку я – самая искренняя доброта. Надо же, не ожидал. Полагается, наверное, расчувствоваться и пустить слезу умиления?

Лет десять назад я бы, конечно, в этой ситуации давно уже пустил слезу. Да, может, и пять… А взрослому человеку надо встречать неприятности с сухими глазами и упругими нервами. Не помню, где я это прочитал, но понравилось.

В любом случае план остается прежним – не делать резких движений, осмотреться. Убивать, судя по всему, не будут – уже хорошо. А дальше посмотрим. Ну, другой мир. Примем такую версию. В конце концов, если сюда есть вход – значит, должен быть и выход. По крайней мере, в это хотелось верить. Правда, пока верилось с трудом. Слишком уж саднило на душе, будто ее всю наждачной бумагой ободрали. Да, хотелось бы, конечно, выход. Но это ж не выключатель: щелнул раз – зажег, щелкнул два – погасил. А что, если это как в колодец навернуться? Где из колодца выход?

От горестных мыслей я и сам не заметил, как задремал, а проснулся уже ближе к вечеру, когда солнце ощутимо сползло к горизонту. Пейзаж изменился – поля сперва сменились деревеньками, потом потянулись огороды, непонятно чем засаженные. Во всяком случае, привычной картофельной ботвы было не видать. А потом как-то незаметно огороды, сараи и склады перетекли в город.

– Кучеполь есть, – тоном проводника в плацкартном вагоне известил меня молодой командир Ксанфе.

Что-то, однако, было не так… что-то совсем не по учебнику истории за седьмой класс. Пускай это хоть трижды параллельный мир, хоть дважды перпендикулярный – но должна же быть логика? У них ведь тут явное Средневековье. Копья, сабли, холопы… Лошади, наконец. Опять же столичный город. Верно? А где же тогда крепостные стены? Где подвесной мост, ворота, стража?

Тянутся улицы – неширокие, но прямые, на удивление чистые, замощенные досками. Дома больше деревянные, не выше трех этажей, но изредка попадаются и каменные. Палисадники, засаженные красными и белыми цветами… Людей на улицах много, одеты вовсе не в лохмотья, хотя черно-серо-бурая расцветка раздражает своей унылостью… Они тут что, не научились красить ткани? И еще странно – нигде я не заметил ни колодцев, ни девушек с коромыслами. Созрели до идеи водопровода? Не дозрели до идеи девушек?

Очередная странность – совершенно никакой вони. Не то чтобы совсем не пахло – чувствовались в воздухе и коровий навоз, и прелое сено, и еще что-то кислое, – но все в пределах нормы. Может, у них тут и санэпидемстанция есть? И даже взяток не берет?

А телеги наши меж тем уже заходили в какой-то проулок, по обеим сторонам которого тянулись огромные сараи.

– Прибыхом, – улыбнулся мне Ксанфе. – Амбары те суть приказны.

Потом была суета, выпрягание лошадей, разгрузка телег. Веревку с моей шеи наконец сняли, спустили на землю. Ксанфе взял меня за локоть и повел куда-то внутрь.

Там оказалось довольно светло – из-за факелов. Но совсем не таких, как в исторических фильмах. Не чадили, не воняли, горели необыкновенно ярко. Вполне даже сравнимо с электричеством.

Ксанфе явно знал, куда идти. Протащив меня по широкому коридору, он нашел высокого седобородого старика и минут пять ему что-то втолковывал, показывая на меня. Говорили они тихо, лишь изредка доносилось: «Афонасий де рече», «лазняки», «хвороба». Потом он развернулся и вышел, на прощание хлопнув меня по плечу – не боись, мол, все путем будет.

Старик внимательно оглядел меня и сказал:

– Вой рече, имя ти Андрей. Лет елико суть?

– Девятнадцать… С половиной, – пробурчал я, уставясь на свои голые ноги.

– Идемо, Андрее. Облик вземши, поснедаеши…

Поснедать – это было очень кстати. Пускай всего-то разносолов – ломоть хлеба, вяленая рыба и подкисленная чем-то вода, но старик, по крайней мере, не жмотился в количестве.

Потом меня завели в какую-то каморку и лязгнули снаружи засовом. Внутри обнаружилась охапка сена. Наверное, это здесь считается постелью. Вверху, под самым потолком, маленькое, крест-накрест забранное двумя железными прутьями окошко. Солнце, по моим прикидкам, уже опустилось за горизонт, но в каморке было пока довольно светло. Читать, конечно, я бы не смог, а вот разглядеть удобства – вполне. В углу зияла дыра сантиметров тридцати в диаметре, голова уж точно пролезет. Где-то в глубине слышался рокот текущей воды. Уж не канализация ли?

3.

Наверное, в моих обстоятельствах полагалось бы не спать всю ночь, изводить себя вопросами, воображать многочисленные ужасы. Но ничего подобного – я как свалился на это сено, так и заснул, и не снилось ничего. Видимо, сегодняшний объем впечатлений равен одному удару по башке… Интересно все-таки, кто же это меня там, в подвале, оприходовал…

Утро началось со скрежета отодвигаемого засова. Я приподнялся, завертел головой – и сразу все вспомнил.

Каморка была залита нежарким еще, золотистым солнцем. Солома моя разметалась по полу, и немалая ее часть застряла у меня в волосах. Пришлось причесываться пальцами. Тупое занятие, конечно.

Дверь поехала вперед, в комнату вошел вчерашний дед.

– Изоспамши? – пробасил он. – Ну, пойдемо. Поснедамши да и на торг.

О, точно! Как я мог забыть – сегодня же собираются меня продавать вместе со всем моим неисчерпаемым запасом доброты! Хорошо хоть, сперва пожрать дадут.

Да, для Средневековья тут нравы были какие-то вегетарианские. Дед, как и вчера, провел меня на кухню, распорядился – и заспанная бабища необъятных размеров поставила передо мной миску какого-то варева. Даже ложку деревянную выдала.

Кухня тоже потрясала размерами. По площади – как трехкомнатная квартира, если внутренние перегородки убрать. Три здоровенные печи, длинный, метров десять, стол, вдоль которого с обеих сторон тянутся узкие лавки, на стенках – пучки сушеных трав, полочки повсюду прибиты с какой-то непонятной утварью.

Похлебка оказалась вполне терпимой. Какие-то разваренные овощи, правда, без малейших признаков мяса. Но горячая, в животе сытно – что еще надо холопу?

– Пойдемо, – тронул меня за плечо старик.

– Продаваться за корзину печенья? – буркнул я. – Ну, типа пойдемо.

Старик, похоже, иронии моей не понял, но отвечать не стал. Просто велел жестом идти за ним и неторопливо зашагал по коридору.

Вчера, по крайней мере, понятно было. Нацеленные на меня копья, аркан на шею… А вот как объяснить сегодняшнюю беспечность? Что мне стоит прыгнуть сзади на старика, задушить – и дать отсюда деру?

Правда, такого хрен задушишь, фигура вполне себе атлетическая. А деру… Знать бы еще куда. Меня тут в полчаса выловят, и тут уж последствия вполне воображаемы.

Мне сделалось кисло от собственной сознательности. Нет, никто и никогда не споет песню моему храброму безумству. Не сокол я, а глупый пингвин. Хотя, может, и не очень глупый.

Идти пришлось недолго – старик вывел меня в огромную комнату, вернее, даже зал. Значительно больше, чем вчерашний склад сундуков.

Здесь сундуков не оказалось, но вдоль бревенчатых стен тянулись широкие прилавки, где была разложена всякая всячина. Я тут же начал разглядывать, точно в магазине.

Да ведь это и был магазин! В глазах рябило от разнообразия. Висели всякие ткани – зря я вчера решил, будто они не умеют их красить. Все расцветки, прямо как радуга. Все виды – от шелка до брезента. Какие-то резные каменные чушки, шкатулки, потом вдруг на соседнем лотке – инструменты. Напильники разные, стамески, отвертки, шурупы… Ничего себе, тут и до шурупов додумались!

А когда я взглянул налево – чуть не сел на пол от удивления. Там был велосипед! Самый настоящий, самый земной велосипед. Не навороченный, без каких-либо современных прибамбасов, на таких пожилые дачники ездят…

Волосы у меня встали дыбом, а под волосами зашебуршились самые разные мысли. В то, что велосипед родом из этого подозрительного Средневековья, мне не верилось ничуть. А если он оттуда же, откуда и я, значит…

Именно. Велосипед оттуда же. И у нас с велосипедом общая судьба – нас кто-то здесь купит. А чтобы нас здесь купили, нас нужно было оттуда забрать. Значит, кто-то знает дорогу? Это вдохновляло.

– Уставися зде. – Старик подвел меня к углу, выделенному веревочной загородкой, и жестом велел войти внутрь небольшого, полтора на полтора метра, квадрата.

Прислонившись к стенке, я продолжил разведку местности. Отсюда, из моего утла, деталей было не разглядеть, но общая картина просматривалась вполне отчетливо. Света хватало – все те же продвинутые факелы, не дававшие ни дыма, ни копоти, а по яркости сравнимые с лампочкой ватт на сто.

Продавцов тут никаких не обнаружилось, но в дальнем углу возле входа имелся монументальных размеров стол, за которым восседал худенький и бледненький дядька, одетый в коричневый балахон. Перед дядькой лежали горкой несколько амбарных книг. Наверное, с этими книгами сочеталась бы чернильница с гусиным пером, но вот чего не было, того не было. Дядька скучающе поглядел на меня, отвернулся, достал откуда-то небольшой молоточек и три раза ударил им по столешнице. Судя по звуку, там стояла металлическая тарелка.

Тут же двери распахнулись, и в зал начали входить люди, по всей видимости, покупатели. Нет, они не ломились толпой, как это бывает при открытии всяких наших «Ашанов» и «Пятерочек». Спокойно заходили, не торопясь, и вид у них был какой-то сонно-скучающий.

Не сказать, чтобы их было сильно много. Человек, может, двадцать. Больше мужчины, но и слабый пол тоже имелся в наличии. Три тетки явно за тридцать, в длинных, до пола, юбках, на головах не платки, а что-то типа плоских шапочек. Естественно, тетки устремились первым делом к тканям.

Оказалось, это магазин самообслуживания. Выбрав товар, покупатели просто несли его к столу около выхода, бледный дядька о чем-то с ними говорил, потом писал что-то в амбарные книги. Я не заметил, чтобы кто-то передавал ему деньги. Впрочем, с двадцати метров не очень-то и разглядишь.

Мною никто не интересовался. Скоро я устал стоять и сел на корточки, прислонившись спиной к стене. Ощупал затылок – шишка имелась, и мощная, но уже совсем не так болела, как вчера. Да и голова больше не кружилась. Наверное, били меня все-таки с расчетом не попортить товар.

Товар. Вот оно, ключевое слово. Я – живой товар, меня сейчас купят, и… В голове тут же замелькали картинки из учебника истории. Изможденные рабы строят пирамиду фараону Хеопсу и приговаривают: «Чтоб ты сдох!», а надсмотрщики поддерживают бичами трудовой энтузиазм. Древний Рим, восстание Спартака, всякие там цепи, плети, колодки и прочий инвентарь маньяков. Русь, крепостное право, на конюшне розгами, ребенка затравить стаей борзых – я ж человек грамотный, мама таки заставила «Карамазовых» прочесть, год зудела над ухом, что без этого вообще нельзя считаться культурным человеком. Кстати, не такой уж отстой, Федор-то Михайлович не только старушек-процентщиц умел мочить, но и лихо закручивал детективы. Пожалуй, не хуже, чем у Акунина.

Блин, о чем я думаю! Это же мне самому сейчас предстоит, на своей шкуре! Вот же попал! Надо что-то делать, пока не поздно. А что? Выбежать из этого зала и тыркаться по коридорам, ища выход? Даже если найду, что дальше? Это ж только в фантастических романах герой с успехом дает сначала деру, а потом жару. Потому что он, герой, круче яйца, он служил в спецназе, у него сто первый дан по карате и мощный магический дар. А то, что вокруг меня, – это, увы, не роман, а жизнь. Жизнь, повернувшаяся какой-то своей безумной стороной. Проще говоря, задницей. И я – не майор спецназа, не экстрасенс, я на турнике от силы пять раз подтянусь, и весь мой опыт драки – несколько случаев в седьмом классе, когда ко мне привязался толстый и наглый Ванька Облепихин. С таким багажом не берут в космонавты… В крутые герои тоже.

Что же дома-то будет? Мама небось уже сходит с ума, обзвонила больницы, ментовки и морги… Конечно, она помнит про мои планы насчет шабашки, но ведь не уезжают же так сразу, не собравшись, не попрощавшись. Да и мобильный не отзывается. Папа… Ну, у него нервы покрепче, но если сегодня он еще держится, то завтра тоже впадет в безумие. Лучше всех Ленке – о потере брата она узнает только в конце июля, когда вернется из лагеря. Обрыдается, ясен перец.

Менты, конечно, дело заведут и на тормозах спустят. Конечно, если догадаются опросить Коляна, тот расскажет про Аркадия Львовича… Но Колян к тому моменту, скорее всего, будет уже в Германии бороться за зелень и пить баварское пиво. Ну а даже если и выйдут на Львовича? Может, его в нашем мире нету уже. А если во всем виноват именно Львович? Если это он, урод, отправил меня сюда? Тогда… А что тогда? Тогда он отмажется, конечно, тогда он просто обязан уметь отмазываться. Но в любом случае – не пошлют же за мной отряд ОМОНа на выручку. Экспедиция на тот свет… Ну-ну.

Кстати, тоже версия, ничуть не хуже виртуалки. Типа там, в подвале, случилась какая-то катастрофа, взрыв чего-нибудь… газовый баллон, например, и оба мы с Львовичем померли и оказались в… Конечно, это место ничуть не похоже ни на рай, ни на ад, но кто сказал, что тот свет устроен по типовому проекту христианских проповедников?

Н-да… Версия красивая. Только вот велосипед всю малину портит. Он что, тоже умер и, так сказать, вознесся? Или все-таки местного производства, а никакая не «Украина»?

Похоже, я периодически все же задремывал, потому что, когда в очередной раз вгляделся в окружающую реальность, покупателей почти уже не было. Все, кому надо, отоварились.

Интересно, а если меня вообще никто не купит? Раз уж тут Средневековье, то, наверное, своих холопов более чем достаточно. Которые, кстати, в десять раз крепче меня, умеют косить траву, запрягать лошадей, знают всякие ремесла… Моя товарная стоимость тут близка к нулю. За что меня ценить? Уж явно не за доброту. Стоило ли меня похищать из нашего мира, чтобы выручить тут пару медяков? То ли дело велосипед! В электричестве не нуждается, бензин заливать не нужно, простая механика. Небось подороже породистого коня выйдет…

Но, оказалось, пришел и мой черед. Рядом остановился среднего роста мужчина явно за сорок, с пробивающейся сединой в темных волосах, загорелое его лицо изрезали тонкие морщинки, по левой щеке змеился белый шрам.

Одет он был неброско, но вполне добротно: серая плотная куртка довольно странного покроя, штаны заправлены в короткие сапоги, на широком кожаном поясе висит не слишком длинная, но все равно внушительная сабля. Лоб перетянут голубой лентой с вышитыми на ней золотистыми молниями. Чем-то он походил на кота. Черного с белым пятнышком на хвосте. Этакий старый, опытный ветеран помоек, мастер зубокогтевого боя, любитель пропустить рюмочку валерианки и оприходовать юную киску.

– Хлап лазняковый, – с утвердительной интонацией произнес мужчина. Голос у него оказался довольно мягким, с таким голосом надо по телику излагать прогноз погоды. – Лет елико ти?

– Девятнадцать, – хрипло отозвался я.

– Хворобу кою чи имаши?

Ясное дело, интересуется состоянием здоровья. Может, напугать его СПИДом? Так ведь не поймет, дикарь.

Я развел руками. Мол, как хочешь, так и понимай. Медицинскую справку все равно не представлю.

– Ну, добре есть, – сказал он и жестом велел мне перешагнуть веревку. Похоже, сделал свой выбор.

Может, сделать и мне? Выхватить у него саблю, рубануть сверху вниз по шее – и деру? Ах да, совсем забыл, я же не майор спецназа. Да и, кроме того… как-то не привык я рубить живых людей. Мясо из морозилки – всегда пожалуйста, а дядька-то этот чем виноват? Только тем, что родился в ненужное время и в ненужном месте?

Оставив геройские идеи, я пошел вместе с мужчиной к столу, где ожидал нас регистратор торгов.

– Вот, Линеславе, – указал на меня покупатель. – Пиши на мене. Елико ж пинезей?

– Григорий рече, двоедесят малых сереброгривен, – сообщил чиновник.

– Ну, пиши, мзда та не страховидна есть. Кое ж имя той мает?

Мог бы, кстати, и у меня спросить. Что я, лошадь безъязыкая?

– Писано – Андрей, – заглянул в амбарную книгу чиновник. И тут я увидел, чем он делает записи, что заменяло ему романтическое гусиное перо.

Обыкновенная шариковая ручка. Такие в электричках продают по три штуки на десятку.

Регистрация покупки свершилась в рекордный срок, и мой теперь уже законный владелец тронул меня за плечо.

– Пойдемо, Андрее. Кони те заждамши. Да не зыркай бирючьи, линия ти проста будет. Такожде и хвороба та целима есть.

Утешает, значит. Интересно, какую это хворобу он во мне обнаружил? И что за линию имеет в виду?

4.

Усадьба у боярина Волкова оказалась не очень-то и масштабна. Всей челяди, как я понял из его объяснений, пока мы ехали в телеге, одиннадцать человек, я двенадцатым буду. И дом тоже далеко не царский дворец и даже не княжеский терем.

Участок, впрочем, довольно приличный, соток пятьдесят, подметил я глазом опытного дачника. И состояние вроде бы вполне приличное: двор чисто подметен, перед домом клумбы с цветами, где-то за домом – примыкающие к нему сараи, овины и амбары, еще дальше – огороды и сад.

Дом оказался всего лишь двухэтажным, впрочем, первый этаж каменный, что, наверное, считается тут немереной крутизной. Второй – из бревен, крыша черепицей крыта, причем разноцветной – синие, красные и черные плитки составляли затейливый узор.

Я поймал себя на том, что приглядываюсь к дому, точно покупатель. Еще немного – и скажу: «Заверните». Нет чтобы терзаться мрачными мыслями. Похоже, их, мрачных, слишком много выплеснулось из меня в «торговом зале», и теперь внутри было какое-то отупение.

Пожилой мужик, правивший лошадьми, соскочил с телеги, закрыл здоровенные ворота на брус толщиной с руку, продев его в чугунные скобы. Потом принялся неспешно распрягать лошадей.

– Пойдемо, – потянул меня за рукав боярин Волков Александр Филиппович.

И мы поднялись на высокое, метра в полтора, крыльцо, прошли сквозь темные сени, затем – в просторную комнату никак не меньше той, где я вчера очнулся. В центре имелся длинный стол, вдоль него тянулись узкие лавки, а по стенам – лавки широкие, не меньше метра на вид. И эти широкие лавки были застелены каким-то тряпьем. На стенах висели пучки сушеных трав, отчего запах тут держался вполне приличный – полынь и еще что-то, чему я с ходу не сумел подобрать названия.

– То храмина людская, – пояснил боярин, садясь на ближайшую лавку. – И снедают ту, и почивают людие. Разумевши ли?

Разуметь-то я разумел, но мысли мои сейчас занимал другой вопрос. Уместно ли сесть или так вот и придется стоять столбом перед боярином? Какие у них тут правила?

– По тя писано, – продолжал Александр Филиппович, – держит бо тя хвороба та преждепамятна. Темже убо и мове словенской худо разумевши.

Я наконец решился и сел рядом. Будь что будет. В конце концов, я ихней мовы не разумею, значит, мне простительно.

– Что такое хвороба преждепамятная? – все в том же отупении спросил я боярина.

– Восстани, – поморщился он. – Неподобно при господине том хлапу сидючи. А хвороба та известна есть да целима. Димитрие! – неожиданно громко крикнул он, и в комнату поспешно вошел крепкий парень, года на три постарше меня.

– Той, Димитрие, ин хлап нам есть, – объяснил ему Волков. – Андрей имя мает. Хворобой той держим преждепамятной. Ты теки борзо до лекаря Олега, да явится спешно. Светлану покликай, да поснедать ему сноровит. А такожде брата меньша того пришли борзо.

Какие они тут, однако, заботливые. Это у нас что, крепостное право или санаторий? Как-то настораживал меня здешний гуманизм. Не бывает так.

– Не убойся нимало, – повернулся ко мне боярин. – Еже мнится ти, морок есть, памятование за прежнежитие. Темже и мову ту словенску забымши, и порядку тому дивуючись. Едину месяцу ще не истекшу, здрав будеши.

В комнату вошла средних лет тетка с подносом в руках. Ловко поклонилась боярину, скептически зыркнула на меня и опустила поднос на стол. Из объемистой миски тянулся пар, несколько крупных ломтей серого ноздреватого хлеба тоже были весьма кстати, как и внушительная, никак не меньше полулитра, кружка молока.

– Рекут, хлап той есть, – буркнула она, указывая на меня боярину, – так пошто подносити му? Ноги мает, до поварни дошед бы.

Спасибо, тетя, ты мне тоже не понравилась с первого взгляда. Буфетчицей бы тебе в какой-нибудь совковой забегаловке. Но, однако, что за нравы? Рабыня делает замечания господину. А как же боярская честь? На месте Волкова я бы ее на конюшню отправил. Ну, или хотя бы намекнул на такое развитие событий.

– Остави, Светлано, – спокойно ответил ей Александр Филиппович. – Линия ти да не крива буде. Хвор бо, мове той худо разумеет, порядку не ведаючи. Жалобу имай до отрока.

– Жалобу ту вчера уже имамши, – тут же отбрила его баба, – Олене той. Темже блюду линию, да будет проста.

Что это они все «линия» да «линия»? И слово, по-моему, даже не русское. Точно! Есть же английское «line». А в английском, кстати, оно откуда?

Вредная Светлана вильнула задом и удалилась, и сейчас же в комнату вбежал рыжий пацаненок лет одиннадцати-двенадцати в перемазанных землей холщовых штанах и длинной, почти до колен, светло-серой рубахе.

– Кликамши, господине? – не особо старательно поклонился он боярину. – А пошто кликамши?

– Алексие, – строгим тоном сказал Александр Филиппович, – той есть Андрей, хлап, купих того на торгу сего дни. Держим бо хворобою преждепамятной, темже убо нашу мову словенску худо разумеет и порядок тот такожде. При тебе той будет, заедно роботу ту садову сполняючи. Ты му пособиши мову ту воспомянути, язык бо у тебе метле подобен. По вечере возмеши того, а ныне ступай борзо, робота та заждамши тя, мыслю.

Нет, как-то недооценивает боярин Волков моих способностей. Я практически все понял. Меня тут считают чем-то типа помешанного с отшибленной памятью и собираются лечить. А для лучшего усвоения языка мне навязали общество юного лоботряса с языком как помело. Ровесника моей сестренке… О чем вообще с такими мелкими говорить? Уж лучше бы меня поручили заботам юной девы красы неописуемой, с косой пяти сантиметров толщиной и в кокошнике… Отставить кокошник, он, кажется, был только у замужних.

Ну дела! Там, наверху, явно кто-то есть – и Он меня услышал. Вновь отворилась дверь, и в людскую вошла – нет, вплыла! – девушка моей мечты. Все как заказано – стройная фигура, розовые щеки, толстая коса… А уж пять ли там сантиметров, можно будет потом измерить, в более подходящей обстановке.

Одета, конечно, совсем не по-летнему. Голубовато-серая юбка до пят, выше пояса – лиловая накидка с золотистой вышивкой, в волосах – серебряный обруч.

– Простой линии, тятенько, – изрекла она с порога и задумчиво оглядела меня. – Рекут людие, нова хлапа купимши? А потребен ли?

Так. Тятенька… Это гораздо хуже. И что-то не замечаю радости по поводу моего появления.

– И такожде линии простой, – весело ответил ей тятенька. – Глянути пришедши, Аглаю? Андрей имя той мает. Да держим той хворобой, целению убо нужен.

– Чудотвориши, тятенько, – поджала она некрашеные, но очень выразительные губки. – Чи пинезем счету не маеши?

А фиг ли тебе, девочка, считать папины доходы? Я смотрю, тут вообще какие-то нефеодальные нравы. Не вижу трепета перед боярином. Может, у них тут вообще матриархат?

– Иди, иди, Аглаю, – негромко велел боярин, и дочь как-то вдруг съежилась, – да глянь, чи лекарь тот пришедши?

Девица развернулась и вышла, колыхнув своей просторной юбкой.

– Ты снедай, Андрее, – напомнил мне боярин.

Да, о больных тут неплохо заботятся. Вот что будет, когда меня сочтут здоровым? Небось загрузят работой от забора до обеда, учитывая изначальные затраты.

– Снедаючи, зде сиди, – поднимаясь, велел Александр Филиппович. Мне вдруг вспомнилось, что именно так звали Александра Македонского. Тоже папа Филипп, и фильм об этом деятеле я смотрел.

Интересно, тут был свой Александр Македонский?

…А ничего, кормят прилично. Те же разваренные овощи, что и утром, но здесь они были щедро сдобрены мясом. Хлеб тоже оказался значительно вкуснее магазинного. Я даже молока выпил, хотя и не люблю с детства. Не так страшно оказалось, кстати. Явно не порошковое.

Я доел, расположился на лавке поудобнее. Странно, однако. Если это людская, то где же люди? Впрочем, еще не вечер, работают наверняка. То же, кстати, и меня ждет, едва лишусь статуса «держимого хворобой». Гнуть спину с рассвета до заката. Самое страшное, что с рассвета. Терпеть ненавижу рано вставать.

Похоже, я снова задремал – воздух как-то заструился, поплыли в нем радужные пятна, точно бензиновые разводы на лужах, и по лужам этим бежали неуклюже Жора Панченко и Аркадий Львович, скованные одной цепью в районе щиколоток. Над ними извергался ливень, асфальт пузырился, из канализационного люка фонтанчиком била грязно-бурая вода, изображая из себя горную речку…

– Вот, погляди того, лекарю. Сморимши того, видать.

– При хворобе той преждепамятной не дивно, – второй голос был низок и гулок. Ну прямо оперный бас.

Я рывком поднялся на лавке. В комнате стояли двое: боярин Волков и длинный тощий мужчина, почти полностью облысевший. С ног до головы закутан он был в черный балахон широкого покроя, грудь его украшала серебряная цепь, на которой висела какая-то блямба весом, очевидно, в килограмм. Пучок скрещенных молний, штук шесть, схваченных в центре многолучистым кругом, видимо изображавшим солнце.

– Кое ти имя, юнате? – хмуро спросил представитель местной медицины. Чем-то он был раздражен и потому очень смахивал на участковую нашу врачиху Тамару Сергеевну, которая очень не любила ходить по вызовам, и потому при температуре ниже тридцати восьми ее лучше было не приглашать. С ходу выдвигала версию о симуляции и отказывалась писать справку для института.

– Знаете, я вообще-то не юннат, – поднимаясь с лавки, сообщил я неприветливому лекарю. – Никогда не любил возиться с хомяками и морскими свинками. Я в детстве лыжами занимался и еще ходил в кружок программирования на вижуал бейсике.

Лично мне от этого черного доктора ничего не надо, так что я выгибаться под него буду?

– Глаголь, глаголь, – лекарь почему-то нисколько не обиделся, – не обинуючись, навычной ти мовой глаголь.

Ну, поговорить можно. Я прочитал ему вслух несколько текстов «Наутилуса» и «Зимовья зверей», таблицу первообразных для простейших функций и совсем уж было вознамерился поведать классификацию аппаратов искусственного брожения.

– Довлеет, – прервал меня лекарь. И, повернувшись к боярину, добавил: – То истинно преждепамятная хвороба. Но добре, что мова та есть словенской сходна, темже хвороба удобецелительней.

Он положил на стол свою котомку – этакий врачебный чемоданчик, только не с ручкой, а на лямке. Хмурясь, что-то оттуда вынул – несколько склянок размером не более спичечного коробка. Взял глиняную кружку, из которой я пил молоко, понюхал и, видимо, одобрил.

– Воды из колодезя, – распорядился, не оборачиваясь. Буквально через минуту в комнату внесли бадью. Та самая вредная баба Светлана и внесла. Нет чтобы боярская дочка потрудилась…

Лекарь зачерпнул кружкой из бадьи, потом накапал туда что-то из своих пузырьков. Я уж думал, все готово, но лысый обхватил кружку ладонями, подышал туда и быстро-быстро что-то зашептал. Не иначе колдует.

Я с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. Вот уж во что никогда не верил, так это во всякие магические штучки, которыми полны газеты бесплатных объявлений. «Ведунья тетя Мотя снимет дурной глаз и откроет чакры за полцены». А вот девчонки у нас в группе относились к этому серьезно. Что с них взять – тупые.

– Пей, – протянул мне кружку лекарь.

– Небось горькая, – буркнул я, но послушно глотнул. Судя по вкусу – самая обычная вода. Ну что сказать? Шарлатан. Ну так на то у них и средневековье. И как с такими врачами они еще все не перемерли?

– Скончавши я, – сообщил лекарь боярину. – Зелье му борзо допоможет.

– Добре, Олеже, – кивнул ему боярин. – Ступай. Заутра ти две овцы на двор. Простой линии.

– И ти такожде, – вежливо кивнул лекарь, собрал свою котомку и удалился.

– Тако вот, Андрее, – подвел итог боярин. – Начаток целению тому есть. Сего дня зде будеши, а заутра к садовому тяжанию тому приставимшись. Олекса тя в разумение введет.

И он с чувством исполненного долга удалился. Итак, завтра начнется. В разумение меня пацан введет? Ну, посмотрим, кто кого.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Изгиб линии.

1.

Нет, они меня явно недооценили. Какой там месяц – уже через две недели я болтал по-местному так, будто и родился в этом самом Великом княжестве словенском. ВКС – обозвал я его мысленно. Язык оказался не больно-то и сложным – другое дело письменность. Тут у меня пока учителей не было, рыжий Алешка оказался безграмотным как пень.

– А на кой оно мне, крючки эти складывать? – недоуменно ответил он на вопрос о школе. – Нам, холопам, и без этой мороки прожить можно. Пусть бояре да ученые глаза портят.

Вспомнив все из того же учебника истории, как учили в древнерусских школах, я подумал, что в Алешкиных словах некая логика есть.

Только вот можно ли назвать окружающую действительность древнерусской? В ту ли историю я попал? На вопрос, какой сейчас век на дворе, пацан тут же ответил: «Двадцать второй».

– От чего считаете? От Рождества Христова? – на всякий случай поинтересовался я.

– Че? – вылупился он, и веснушки на его физиономии проступили еще яснее. – Какой такой Христов?

– Вы что же, не христиане? – тут уж мне пришел черед выпадать в осадок. – У вас что, князь Владимир не крестил Русь?

– У тебя, Андрюха, опять помутнение в уме, – засмеялся мальчишка. – Ерунду какую-то несешь. Какие такие христиане? Это кто? И не было у нас никакого князя Владимира, а был князь Велимир. Это вообще… такой козел… враг словенского народа. Он тысячу лет назад нас предал, киевские земли Элладе сдал, эллинским наместником заделался, панархонтом. Говорят, по любви огромной к базилейне эллинской. Ну, короче, с тех времен эллины тут все захватили, свои порядки завели.

– Ни фига ж себе, – вырвалось у меня.

– А то ж! – голосом экскурсовода подтвердил пацан. – Мы их пятьсот лет терпели, а потом сказали: хватит, эта земля была нашей. За Учение аринакское спасибо, конечно, пригодилось. А вот пушниной сами торговать будем, и лесом, и налоги ваши уродские, и законы сами напишем… Ну, в общем, даже и воевать пришлось, у эллинов базилей Янакий такой тупой оказался, не понял с ходу… Великая сеча была при Корсуни… Наших двадцать восемь человек полегло, а эллинов аж сорок три. С тех пор они поумнели, торговать торгуют, в Круге опять же три голоса им, по праву старшинства, а больше того – ни-ни.

Если бы я в тот момент не сидел на земле, пропалывая грядки с репой, то уж точно бы упал. Блин, что за мир, где я оказался? Великая сеча, счет двадцать восемь – сорок три, и пятьсот лет об этом помнят!

Полуденное солнце жарило от души, наверное, на все тридцать градусов. Пот струился по лбу, но я даже утереться забыл – настолько все это меня долбануло.

– Так от чего же вы все-таки счет ведете? – спросил я растерянно. – Говоришь, сейчас двадцать второй век?

– Ага, – подтвердил пацан. – От прихода Аринаки в Элладу, от начала Учения аринакского.

Я мельком подумал, что, наверное, не ту линию выбрал. Мне бы не на пищевую промышленность поступать, а на филфак МГУ. Ведь двух недель не прошло, а мало того что и понимаю все, и по-ихнему болтаю как свой, так еще мысленно перевожу здешнюю речь на современный язык, причем без каких-либо усилий, все автоматом происходит. Вернусь – надо будет бросить эти бродильные установки вкупе с гнусным доцентом Фроловым. Поступать на филфак. Блин, а как же тогда армия? Отсрочка же екнется.

О чем я думаю! Отсрочка, филфак! Сперва еще вернуться надо в свой мир, а там уж… Да, конечно, если есть вход, то должен быть и выход. Да где ж его искать? У кого спрашивать?

Когда я начинал говорить, что попал сюда из другого мира, на меня глядели с жалостью. Здесь это называется преждепамятной хворобой. То есть пробуждается в человеке какая-то прежняя память и стирает всю нормальную, ту, что с рождения в нем копилась.

– А что такое «прежняя память»? – спросил я тут же у поварихи Светланы. Баба, кстати, оказалась не такой уж и злобной, просто настроение у нее как флюгер.

– Так о прежней жизни, – недоуменно ответила тетка, накладывая нам в миски дымящейся просяной каши. – Которой раньше жил, пока там не помер и здесь не родился.

– Где это там? – Пока каша не остыла, можно было заняться допросом местного населения.

– Ну, в том шаре, – непонятно ответила она. – Шаров много, в одном помираешь, в другом рождаешься. А тут помрешь – и в следующем родишься. И так без конца.

О как! Тут, что ли, верят в переселение душ? Оригинально. «Хорошую религию придумали индусы»…

– Откуда же у вас такая вера взялась? – недоуменно протянул я. – Тут же не Индия какая.

– Откуда-откуда, – буркнула Светлана. – Не моего ума то дело, я вот все больше за скотиной хожу и вас, дармоедов, кормлю.

– Я не дармоед! – тут же встрял Алешка. – Я, между прочим, всю морковку проредил!

– Будешь во взрослую беседу лезть, – тут же поставила его на место Светлана, – компота не получишь.

Ужасная угроза… У нас бы как минимум прозвучало: «Уши оборву».

– А ты, Андрейка, – кинула она на меня печальный взгляд, – хворый еще пока, вот и не понимаешь. Линии не чуешь. Ты вот лучше боярина спроси про шары-то, он муж ученый…

Однако с боярином пока пообщаться не удавалось. В доме за него руководила доченька Аглая. Как выяснилось, жена у Волкова умерла в позапрошлом году, от какой-то синей лихоманки. Вот подросшая дочь и тренируется, репетирует роль хозяйки. Сам же боярин куда-то уехал по делам службы. Служба, кстати, оказалась довольно серьезной – в Уголовном Приказе, здешнем аналоге МВД. По словам дворни, ловил душегубов, озорующих на дорогах. Насколько я понял, должность имел крутую. По-нашему – никак не меньше генерала.

– Леха, а у вас тут что, и душегубы есть? – спросил я на другой день пацана, когда мы по указанию садовника деда Василия поливали яблони. Тяжелая, кстати, работа. Здесь ведь до насосов не додумались, здесь не шлангом поливаешь, а как негр таскаешь воду ведрами из бочки.

– А что ж им не быть? – Алешка не удивился вопросу, но посмотрел на меня снисходительно, как на несмышленыша. – Известное дело. Люди же разные бывают. Одни блюдут свою линию, а есть, которым на нее плевать. Им бы сейчас потешиться, кусок радости урвать, а что потом будет, им до факела. Вот и сбиваются такие в стаи, разбойничают, крадут, пакостят честным людям…

– И что, много таких?

– Много не много, а есть, – наставительно сказал Алешка. – Для того и Уголовный Приказ есть. А для вредоумных есть Ученый Сыск.

Ишь ты, еще и Ученый Сыск какой-то…

– Мне поначалу, как сюда попал, показалось, будто у вас все ну прямо такие добрые люди, все такие милосердные… – усмехнулся я.

Алешка меня не понял.

– Добрые – это как? Что значит – добрый человек? Так не говорят. Это все равно как сказать: вместительный мужик… Не мешок, понимаешь, а мужик…

– Вы чего тут, совсем? – поразился я. – Добрый… ну это значит – добрый, значит, всех любит, всех жалеет, всем помочь пытается…

– Опять тебя несет, Андрюха. Добрый… ну это же слово для вещей. Ну вот гляди: топор добрый, значит, в топорище плотно всажен, не вылетит, заточен правильно, не затупится. Добрый конь – значит, здоровый, выносливый, команды слушается. Добрый тулуп – значит, без дырок, все застежки на своих местах, зимой всяко обогреет.

Тут до меня наконец дошло, как же понимать двухнедельной давности слова насчет моей доброты. Ударение-то было на втором слоге. Доброта – попросту имущество. Сундуки в той комнате, куда ворвались стражники Уголовного Приказа, были имуществом неких загадочных лазняков. Вот и меня сочли имуществом, со всеми печальными последствиями.

Впрочем, не столь уж и печальными.

Как-то все тут было не по учебнику истории. Во всяком случае, пока я никаких ужасов феодализма не заметил. В усадьбе боярина Волкова жизнь текла спокойная, размеренная. Да, работали много, этого печального факта не вычеркнешь, как и того, что вставать действительно приходилось в самую рань. Однако и непосильной эту работу не назвать. Даже я, не шибко-то привычный к физическому труду, уже довольно скоро втянулся. Кормили тут сытно, спать ложились рано, так что и на хронический недосып я пожаловаться не мог. В Москве бывало и хуже, когда до трех ночи сидишь за компом, а в полвосьмого надо уже вставать, чтобы успеть к первой паре.

Народ в усадьбе подобрался какой-то спокойный, всерьез никто не ссорился. Даже нервная повариха Светлана по своей стервозности явно недотягивала до среднесовковой буфетчицы. Жили люди по издавна заведенному ритму, каждый знал, что делать, никто не носился с палкой и не подгонял. Интересно, это только у боярина Волкова такая идиллия или здесь все так?

Я выплеснул ведро на взрыхленный возле яблони круг, отдышался. Еще двадцать ведер сюда – и можно переходить к следующему дереву. Что поделаешь, стоит жара ну прямо как в Москве, сад нуждается в поливе. Вот и Алешка выплеснул свое ведро и тоже стоит, отдыхая перед очередной пробежкой к бочке.

А вот как тут у них поддерживается трудовое усердие?

– Слышь, Леха, – нарочито лениво спросил я, – а вот прикинь, ты сейчас, вместо того чтобы поливать, смотаешься из усадьбы ну там с уличными пацанами на пруд или что-то типа. Чего тебе за это будет?

Мальчишка задумался. По-моему, мысли о пруде его уже не раз посещали.

– Дед Василий отругает, – ответил он наконец.

– И только? – не поверил я. – А не накажут?

– Наказывают совсем глупых, кто слов не понимает, – разъяснил пацан. – А мне с детства все про линию растолковали. На фига мне ее кривить? Мучайся потом…

– Как это – линию кривить? – не понял я. Давно, кстати, надо разобраться, что это все они, чуть не слово, линию какую-то поминают.

– Совсем ты хворый, – тоном совершающего обход главврача констатировал Алешка. – Совсем всю жизнь свою забыл. А ведь тебя, как и всех, учили. Линия – она у каждого есть, и ее нужно прямой держать. Вот сбегу я на пруд, это радость, так?

– Само собой, – улыбнулся я.

– Значит, линия моя в радость искривится. Это сейчас. А потом она вильнет в беду какую. Мало ли… Хорошо, если по мелочи, живот там разболится или зуб… А если что похуже?

– Ну например?

– Ну вот братана моего, Митяя, боярин с собой возьмет на отлов душегубов… Уже два раза брал… Вот возьмет, а там случится чего плохое? Так ведь и с батькой было, когда мне шести еще не стукнуло. Его там конь душегубский копытом по голове… Батька до зимы болел, а потом и помер… А может, не сейчас долбанет, а в другом шаре. Какая разница, душе-то всяко больно…

– Как-то непонятно говоришь… Наверное, и сам не понимаешь толком, а за взрослыми повторяешь, – я не упустил случая поддеть его. – Так что, выходит, у вас тут холопов вообще не наказывают? Боярин такой… – слово «добрый» уже не годилось, что ж, на ходу изобретем замену, – мягкосердечный?

– Боярин наш правильно линию держит, – с достоинством сообщил Алешка. – И свою, и за нашими следит, мы ж не чужие ему. Бывает, кого и наказать приходится, чтобы линию-то выровнять.

– И как же у вас наказывают? – перешел я к самому интересному. Всегда полезно заранее прояснить свои перспективы.

– Ну, на хлеб с водой посадить могут, – начал загибать пальцы Алешка, – это раз. Лишнюю работу дать. Это два. Меди месячной лишить – это три.

– Какой меди? – не понял я.

– Ну, монет. Каждому в месяц медные деньги даются. Каждому по боярской воле. Мне вот три деньги положено. Ну, чтоб человек мог себе купить чего по малости. Орехов там в меду или пояс новый, я вот целый год копил на ножик.

Бесценное сокровище сейчас же было вынуто из кармана и продемонстрировано. М-да… До складных ножей здешняя промышленность не додумалась, таким ведь и порезаться недолго, пускай лезвие длиной в ладонь и замотано грязной тряпкой.

Тут, значит, холопам и зарплата положена? Ну, совсем малина! Слышали бы об этом бесчисленные замордованные поколения – оттуда, из нашего, нормального и правильного мира.

– Что, – усмехнулся я, – и это все меры воздействия? А розгами на конюшне? Или вам тут и слово такое незнакомо?

– Почему же незнакомо? – удивился Алешка. – Иные господа, бывает, холопов и секут, как по старинке. Только наш боярин такого не одобряет. Ученые говорят, что если человека пороть, то свою линию изогнуть можно. А он себя блюдет, Учение назубок знает, с учеными чуть что советуется. Ну и посчитали ему, что неполезно это будет.

– Нам, значит, везет, – хлопнул я его по плечу.

– Почему же везет? – вновь озадачил меня Алешка. – Нам-то это не всегда хорошо. Боярин о своей линии заботится, а вот, к примеру, Митяй весной коня боярского не тем зерном накормил, ошибся… травленое взял, посевное. Мыши-то его не едят, да и конь сдох… Надо наказывать, так? Ну и боярин его до Урожайного Дня меди лишил. А Урожайный День еще не скоро, почти два месяца ждать. Митяй у него в ногах валялся, выпори, мол, шкуру всю спусти, только денег не забирай. Он же медь копит на подарок девушке своей, Катерине. Как раз на Урожайный День и собирался дарить. Зеркало заговоренное. А теперь все… А Катерина, может, решит, что не мила ему, и если Амфилохий ей чего подарит, она с ним, а не с Митяем гулять станет…

– Весело тут у вас, – я не нашелся что и сказать. – Суров, выходит, боярин? Линию, говоришь, блюдет? Ты можешь толком объяснить, что же это за линия такая, на которой вы все сдвинулись?

– А чего я-то? – насупился мальчишка. – Из меня объясняльщик плохой, ты лучше деда Василия спрашивай, он старый, много знает. А еще лучше боярина, когда из похода вернется. Боярин – он такой, порассуждать про Учение любит.

И, подхватив свою опустевшую бадейку, Алешка направился во двор, к необъятных размеров бочке.

2.

– Ну как, Андрей, обживаешься? – тон у боярина был на редкость благодушный. Ну, понятное дело – вернулся человек из командировки, попарился в бане, вкусно поужинал, принял, видно, на грудь… Надо бы, кстати, выяснить, какой у них алкогольный ассортимент… За проведенные тут семнадцать дней ничего крепче кваса мне не доставалось. А ведь наверняка изобилие… настойки всякие, наливки, медовухи… не говоря уж о пиве.

– Да помаленьку, – сдержанно ответил я. – Вроде бы и неплохо тут у вас, да как-то странно. Очень уж отличается от моего мира.

Насчет мира я высказался не случайно. Пускай начнет впаривать мне о преждепамятной хворобе, а там уж разговор можно вырулить на всякие интересные вопросы.

– Да ты садись. – Волков указал на низенькую скамеечку возле стены. – Наработался же за день, ноги небось гудят.

Я не преминул воспользоваться приглашением. Не то чтобы ноги и впрямь отваливались, но предлагают – бери.

– Я смотрю, разговаривать по-нашему ты уже научился, – заметил боярин. – Лекарь-то опытный, дело свое знает…

– Да лекарь-то ваш при чем? – не выдержал я. – Подумаешь, проблема, язык освоить. Не так уж и отличается от нашего… ну, от языка того мира, откуда я к вам попал.

Я перевел дыхание, огляделся еще раз. Боярская горница, куда он вызвал меня для беседы, не поражала роскошью. Комната как комната, ну, ковры на стенах. Тоже невидаль, у нас в московской квартире и помасштабнее висят. А здесь и краски тусклые, и рисунок скучный – орнамент какой-то. На той стене, что у двери, оружие развешано. Сабли какие-то разной степени кривизны, кинжалы, топорики, нечто вроде булавы, только рукоять почему-то гнутая. Вот и все великолепие. Зато боярское ложе – обычная лавка, как у нас в людской, застелена только шкурой, не поймешь, то ли волчья, то ли рысья. В шкурах я как-то не бум-бум. Но лучше бы волчья – с учетом фамилии было бы стильно.

– Лекарь-то очень даже при чем, – возразил боярин. – Он снадобье изготовил, которое во много раз ускоряет постижение языка. Есть в мозгу человеческом такие каналы, по которым мысли движутся. Разные мысли по разным. Вот снадобье и прочистило те из них, которые за восприятие речи ответственны. А иначе ты бы не меньше года понимал с пятого на десятое. Ну и, конечно, практика языковая. Не зря же я к тебе Алешку приставил. Мальчик не самый усердный и не самый расторопный, но вот болтает без умолку, а это в твоем случае то, что надо.

Ишь ты, нейрофизиология местного разлива в популярном изложении! Представляю, как бы Александр Филиппович разъяснял дифференциальное исчисление… если, конечно, здесь бы до него додумались.

– Однако, – продолжил боярин, – болезнь твоя никуда не ушла. Язык тебе восстановили, а вот остальное… Скажи, ты ведь, наверное, всех тут доставал вопросами, что, как и почему? Понял что-нибудь?

– Да не особо, – слегка преуменьшил я свои достижения. – Все к вам посылали, боярин, типа, у нас ученый человек, он лучше растолкует…

– Да какой я ученый человек, – вздохнул Александр Филиппович. – В кучепольскую панэписту, ну, училище высшее, и впрямь поступил, да только после двух лет уйти пришлось. Отец мой помер, пришлось наследство принимать, а значит, и должность его в Приказе. Так что преувеличивает дворня мою ученость. Книжки читаю, конечно, но это же не заменит системного образования…

– Тоже вот два курса закончил, – выдержав для приличия паузу, отозвался я. – Московский институт пищевой промышленности. И вопрос, закончу ли остальные три.

Намек мой, кажется, был достаточно толст, но боярин впрямую не ответил.

– Вот видишь, – сказал он, – ты ничего не помнишь о своей жизни в нашем шаре. У тебя преждепамятная хвороба, Андрей. Это значит, что воспоминания о прошлой жизни твоей души в другом шаре пробудились и вытеснили всю твою здешнюю память.

– С этого места хотелось бы поподробнее, – заметил я. – Что значит шар? О какой прошлой жизни идет речь?

– Да, – вздохнул боярин, – болезнь твоя очевидна. Ты даже не замечаешь, что говоришь совсем не в той манере, как холоп должен обращаться к своему господину. Однако я не в обиде, я же понимаю, чем это вызвано… Так вот, придется начать с самых основ. Ты знаешь, что в человеке есть душа? Что не тело, а именно эта бесплотная сущность – хранительница нашего ума, нашей памяти, способностей, привычек, склада характера?

– Ну, приходилось слышать, – усмехнулся я. – У нас многие люди в такое верят.

– А ты?

Интересно, у них тут за атеизм на костер волокут или как? Впрочем, у меня же великолепная отмазка, в случае чего мне медики от костра освобождение выпишут.

– А я как-то не задумывался. По-моему, душа – это… выдуманное какое-то понятие. Вот есть тело, есть мозг, есть нервы… ну, то есть примерно те самые каналы, о которых вы мне разъясняли… По нервам проходит электрический импульс… Этот импульс и называют мыслью. Вот вам и вся душа.

– Глуповато, – прокомментировал боярин, – но я не буду спорить. Что бы ты себе насчет души ни воображал – она есть. Это научный факт. Так вот, душа бессмертна. Тело человеческое умирает, потому что в теле есть чему болеть, гнить, портиться… А душа – в ней распадаться нечему, она вся такая… единая, что ли. Не как дом, сложенный из бревен, а как вода или огонь… Цельная сущность.

– Ну, я допускаю подобную точку зрения, – мне захотелось проявить плюрализм. К чему спорить… все-таки он боярин, он тут, как сказал бы Колян, масть держит.

– Ну, благодарю, – усмехнулся в усы Александр Филиппович. – Тогда едем дальше. Как же совместить, что тело смертно, а душа нет? На самом деле все просто: душа переходит из тела в тело. Но только – в разных шарах. Здесь человек родился – значит, в каком-то другом шаре он умер, и душа его, просочившись через разделяющую шары преграду, влилась в тело новорожденного. А как вырастет человек, состарится, умрет – его душа в другой шар перелетит…

– Так что же вы называете шаром?

– Примерно то же, что и ты, когда говоришь слово «мир». Шар – это земля, по которой мы ходим, воздух, которым дышим, вода, которую пьем. Это деревья, травы, это города и деревни, реки и моря, самые дальние страны… Раньше, в древности, люди думали, что шар – один-единственный. Но двадцать два века назад великий мудрец Аринака принес истину – шаров много. Их" бесконечно много. Можно пересчитать звезды в небе, можно пересчитать песчинки на берегу, но шары не пересчитаешь.

– Кстати, о звездах, – подал я голос. – Они в каждом шаре свои?

– На сей предмет у ученых нет единого мнения, – после секундной паузы ответил боярин. – Сам Аринака полагал, что звезды, планеты, солнце и луна едины для всех шаров, что это сущности надлунные, небесные, а шары включают в себя только земное. Но с тех пор две с лишним тысячи лет прошло, появились разные теории. Например, что шар объемлет и звездную сферу, и планеты. Сами же они, шары, плавают в некоей среде, непроницаемой для вещества, но не для души. Пока душа слита с телом, тело ее ограничивает, не пускает из шара в шар. Но как только она вырывается на свободу – сразу же проникает в ближайший шар и вливается в уготованное ей тело.

– Кем уготованное? – Похоже, наша ученая беседа плавно переходит к вопросу о Господе Боге.

– Это так, фигура речи, – поморщился боярин. – Никто на самом деле ничего не уготовил, действуют законы природы, понимаешь? Вот если ты выльешь на землю ведро воды, как она потечет? Первым делом – в самое низкое место. Кто ей такой путь уготовил? Ты? Нет, просто такова сущность воды – стремиться вниз. Так же и с душами. Есть какие-то непознанные нами законы… Но давай все-таки перейдем к главному.

– Давайте, – согласился я. Чем дальше, тем тревожнее было. Наверное, точно то же чувствует пациент в больнице, когда врач сообщает, что со здоровьем его возникли какие-то неожиданные напряги.

– Так вот, главное в том, что когда душа переходит в следующий шар, в ней сохраняются все воспоминания о прежней жизни, но они как бы заперты в ней и недоступны человеку. В самом деле, представь, как ужасно было бы помнить всю бесконечную череду прежних шаров. Любой человек сошел бы с ума. Сил нашего разума хватает только на осознание одной жизни. Есть, конечно, специальные способы, чтобы увидеть мысленным взором какие-то случайные кусочки из прошлого шара, но это требует долгих тренировок и не всем доступно. Случается, однако, что замок, запирающий в душе прежнюю память, портится, и тогда она вырывается на волю, захлестывает сознание. А поскольку лишнего места в сознании нет, то старая память смывает новую. Это и есть преждепамятная хвороба. Именно это и случилось с тобой, Андрей.

– Что-то не сходится у вас, – ухватился я за внезапно пришедшую мысль. – Сами же говорили, что в душе все едино, цельно, что там разлагаться нечему. И вдруг какие-то замки, которые портятся…

– Не придирайся к словам, – махнул рукой Волков. – Я же просто хотел объяснить понятнее про замок. На самом деле все сложнее, конечно, и что запирает прежнюю память, мы не знаем. Может, такой замок находится не в душе, а в теле, где-то в мозгу. В общем, постарайся признать очевидное – ты не попал сюда, в наш шар, каким-то загадочным образом. Ты родился тут, прожил девятнадцать лет – а потом с тобой случилась эта напасть. И ты вспомнил прежнюю жизнь. Все, что ты помнишь, – это не морок, не бред. Это правда. Это действительно было с твоей душой там. Потом ты умер в том своем мире. А здесь родился.

– Неувязочка, – заявил я. – Душа душой, а тело? Вот это самое тело? – ткнул я себя пальцем в живот. – Это чье же тело? Меня, который девятнадцать лет назад родился здесь? Или мое тамошнее тело? Я же прекрасно все помню. Вот этот шрам на ладони – я в пятом классе на даче гвоздем распорол. Вот эти зубы… – тут мне не повезло. Вернее, как раз всю жизнь везло – ни разу к стоматологу не ходил, идеальные зубы… Жаль, а какое было бы железное доказательство – пломба…

– Тут нет ничего странного, – возразил боярин. – Просто получилось так, что там ты умер в том же возрасте, в каком здесь заболел. Одно молодое тело может быть очень похоже на другое. К тому же душа способна в какой-то мере влиять на тело… Вот твой шрам – он, возможно, возник из-за болезни, когда душа, руководимая прежними воспоминаниями, начала перестраивать по ним твою плоть. Пойми, преждепамятная хвороба – штука хоть и редкая, но изученная. Ты не первый такой… Приходилось мне читать об этой болезни, правда, лицом к лицу раньше таких людей не встречал. Я ведь потому и купил тебя… Думаешь, тут некому в огороде репу пропалывать? Просто за неделю до того вышел у меня один досадный случай… В общем, надо было линию выровнять жалостью.

– Ну, спасибо! – издевательски поклонился я. – Я-то думал, вы чисто по-человечески… Оказывается, линия. Тут все про какие-то линии говорят. И что же это вы тут чертите?

– Ступай, Андрей, – боярину, похоже, надоел разговор. – Про линию после потолкуем, а ты пока обдумай уже сказанное. И не расстраивайся сильно, в нашем шаре тоже можно жить…

3.

Да, в городе было что посмотреть. Во-первых, базар. Во всяком случае, для моего спутника Алешки это было самое интересное место. Еще бы, кончился здешний месяц расплодень, боярин выдал каждому медную зарплату. Не миновала она и меня. Нет, я не ждал с замиранием сердца, но было любопытно, во сколько же Александр Филиппович оценивает мой бесценный садово-огородный труд. Оказалось – целых десять медяков.

– Один в город не ходи, – велел он. – Митяя с собой возьми или Алешку. Ты же цен не знаешь, торговаться, я так подозреваю, тоже не умеешь. Обдерут, как березку на веники.

Насчет Митяя – это, возможно, было тонкое издевательство. Лишенный денежного довольствия парень вряд ли отправится гулять по базару. Только расстраиваться.

Зато Алешка мгновенно навязался мне в спутники.

– Пошли, я тебе все тут покажу, тут такие места есть! Ух…

Ух так ух. Одному мне все-таки было бы в этом Кучеполе как-то не по себе.

– Слышь, Леха, а отчего город так называется? – спросил я, едва мы вышли из ворот волковской усадьбы. Впереди полого спускалась вниз улица, почему-то именовавшаяся Бручничной. Была она, как и прочие, прямой – что очень не совпадало с моими представлениями о средневековом городе. Впрочем, он и не средневековый – двадцать второй век. Город будущего… Интересно, вообще здешнее время как-то соответствует нашему? Что было в нашей истории, когда у них тут объявился этот монстр Аринака?

– Кучеполь-то? – Вопрос, похоже, пацана нисколько не занимал. – Да разное говорят. Вроде как помойка тут была здоровенная, из окрестных деревень сюда мусор сволакивали в кучи. Оттого и назвали так.

Он выждал, искоса поглядывая и, очевидно, ожидая моей реакции. Не обнаружив ее, скучным голосом продолжил:

– А вообще-то здесь чуть не тысячу лет назад была усадьба. Боярин жил эллинский, его тут ихний базилей землей наделил. Агамемнон Анмеподистович звался, только его так никто и не звал, а только по прозванию – Куча. Потому что толстый был и противный… как куча. Ну, сам понимаешь чего. Но он купцов привечал, они тут строились, мастерские всякие ставили, торг большой завели… ну и так получилось, что город вырос.

Какие-то смутные ассоциации зашевелились в моей давно не стриженной голове – но так и не прорвались на поверхность, утонули в подсознании.

Чем дольше мы шли – от окраины к центру, – тем больше менялся город. Если раньше глазу не за что было зацепиться, кроме однообразных усадеб, повернутых к улице задом и огороженных высоченными заборами, то сейчас появилось и что-то вроде площадей и даже сквериков, среди которых тянулись к нему трех– и даже четырехэтажные каменные дома, увенчанные тонкими башенками.

– Тут ученые живут, – уважительно прокомментировал Алешка.

– И по каким же они наукам мастаки?

– Наука всего одна, – в мальчишеском голосе отчетливо проступила сталь. – Это Учение Равновесия.

– Ишь ты, – только и оставалось ответить. Мне до сих пор никто так и не разъяснил, что такое линия, Учение, Равновесие. Понятно, что повариха да пацан тут не лучшие собеседники, старший садовник дед Василий знает больше, но общаться с ним – один большой геморрой. Глух старик, вопросы ему надо чуть ли не в волосатое ухо кричать. Да и что-то не слишком он со мной разговорчив. Тут боярина надо допрашивать, только вот после того долгого и странного разговора про переселение душ он ни разу меня к себе не позвал. Да и, справедливости ради отметим, дома он бывал нечасто. Известное дело – наша служба и опасна, и трудна…

Что-то еще цепляло глаз, какая-то странная деталь обстановки. Или, вернее, отсутствие чего-то. Я минут пять таращился вокруг, силясь сообразить, чего же тут не хватает. Вроде и дома, и старательно мощенные булыжником улицы, и дощатые тротуары даже… Все как у людей. Все как в образцовом средневековом городе. Но…

Не было церквей. Вообще никаких. Ни золоченых православных куполов-луковок, ни острых шпилей католических соборов, ни чего-то похожего на мусульманские минареты. Я сообразил, что ведь и в усадьбе не слышал никаких разговоров о божественном. И Алешка тогда еще удивился моим словам о Рождестве…

У меня порой бывает, что где мысль – там и язык.

– Чего-то я не пойму, Леха, – я притормозил пацана, шустро устремившегося на какую-то боковую улицу. – У вас тут вообще ни в какого бога не верят, что ли? У вас про них говорить не принято?

Мальчишка вновь окинул меня снисходительным взглядом.

– Почему не верят? Что боги есть, все знают. Только какая разница, что есть они, что нет?

– Это как же? – не понял я.

– Ну, есть они, – деловито разъяснил Алешка. – Перун есть, Мокошь есть, Стрибог… и эти, эллинские, Афина там, Зевс, Посейдон… Но от них же ничего важного не зависит. Боги не могут сделать человека более счастливым или более несчастным, – произнес он явно заученную фразу. – Они не могут никак сместить Великое Равновесие. Поэтому и молиться им смысла нет. Лучше о них вообще не думать. Известное дело, кто много о богах размышляет, кто надеется на них, у того линия кривится, и человек потом страдает.

Он говорил что-то совсем уж немыслимое. Как такое возможно? Или человек не верит ни в каких богов, ну вот как я, или если уж верит, то должен их бояться, должен надеяться на их милость… А по Лешкиным словам выходит, что для них боги – ну как для нас какие-нибудь черные дыры в космосе. Не светят, не греют.

– А вот если Перун тебя за такие наглые речи молнией шандарахнет? – искусительно произнес я.

– Не, не шандарахнет, – беззаботно ответил пацан. – В грозу не надо в поле ходить, вот от молнии и убережешься.

– Чего-то я тебя не понимаю, – протянул я. – Вот смотри, он бог, Перун. Так? Он над молниями властен. Захочет – и поразит тебя молнией посреди ясного неба.

– Да, не понимаешь ты, – вздохнул Алешка. – Ты не огорчайся, я тоже не сразу понял, дед Василий мне много раз толковал, да и Митяй. Вот смотри, все, что с нами случается, зависит от нашей линии. А линия зависит от Равновесия. Поэтому если кого молнией шандарахнет, так это его линия к тому привела. Тут уж какая разница, молнией ли убило, или от серого мора, вот как мамка моя, или зимой под лед провалиться… Все по Равновесию выходит, и никакой Перун ничего против Равновесия сделать не может. Если у меня линия прямая, то не будет молнии, а если будет молния – значит, линия крива, значит, это из-за какого-то ее старого изгиба. Не бога с молнией надо бояться, а линию погнуть.

– Это что же, у вас тут все такие философски грамотные? – съязвил я.

– Есть еще темные люди, – признал Алешка, – которые богам больше верят, чем линии. Но их мало, и они в каких-то глухих деревнях живут. Ну и дикие, конечно, только это не в княжестве, это в восточных степях… Правда, это сейчас. А в древности всякое было. Думаешь, легко Учение на словенские земли пришло? Волхвы бунтовали, мутили народ… Знаешь такой город Новгород? Далеко-далеко к северу от нас будет… Так они вообще восстали и своих ученых в реке потопили. И три века без Учения жили. Настрадались… Их князь Всемога замирил лет двести тому назад. Суров был князь, перебил новгородских воинов без числа… может, человек даже сто. И волхвов тамошних наказал – на Белое море их отвезли, посадили в ладью без руля и весел и сказали: «Пусть с вами будет по линиям вашим». Ну и не видели их больше.

– Это что, тебе дед Василий все рассказывает? Что же при мне он молчун молчуном?

– А не любит он тебя, – разоткровенничался Алешка. – Говорит, чужой ты и своим никогда не станешь. Наглый, говорит, не уважаешь ни старость, ни чин. Боярину нашему что ни слово – дерзишь, и вообще… Ты не обижайся на него, он дед правильный, он линию блюсти умеет. Только не понимает, что ты больной пока на голову, потому тебе простительно…

Я с трудом удержался, чтобы не отвесить наглецу подзатыльник.

– Пришли почти, – Алешка между тем легко переключился на другое. – Вон за тем поворотом уже и базар. Слышишь – шумно?

Я, в отличие от вредного деда Василия, глухотой не страдал. Да этот здешний базар и невозможно было не услышать. Крики, конское ржание, лязг металла, музыка – все это сливалось в неповторимые звуки.

– Что покупать-то станешь? – дернул меня Алешка за рукав. – Не решил еще?

– Погуляем, посмотрим, – махнул я рукой.

Еще пара минут – и мы уже были на базаре. Вернее, не так – базар всосал нас, как комар всасывает вожделенную каплю крови, как пылесос всасывает мелкий мусор. Чехарда лиц, крики зазывал, толкотня, какие-то чумазые детишки путаются под ногами, одуряюще пахнет пряными травами, сырой кожей и грибами, перед глазами мелькают яркие ткани, острые косы, блестящие бусы… Казалось, мы мчимся сквозь все это великолепие со скоростью хорошо разогнавшейся иномарки, а не бредем в тесной толпе. Как бы тут не заблудиться… Если мы с пацаном разминемся, то возвращение домой станет нехилой проблемой.

– Пойдем, где леденцы, – решительно потянул меня Алешка.

Ну, понятное дело, ребенок. Как бы ни пыжился рассуждать по-взрослому, а натура берет свое. Ладно, к леденцам так к леденцам.

После мы прошлись по фруктовым рядам. Не сказать чтобы изобилие по сравнению с московскими рынками. Об апельсинах тут и понятия не имели, не говоря уже о бананах. Наверное, здешний Колумб заблудился и Америку не открыл. А всего верней, ему просто денег на экспедицию не дали. Нечего куда не надо линию гнуть. Так что ни помидоров, ни заурядной картошки, без которой мне уже было как-то тоскливо.

Зачем, спрашивается, я тут брожу? Этот пестрый мир мне чужой, и я ему чужой, верно говорит старый маразматик Василий. Единственное, что мне нужно, – это найти выход… а там уж лучше Жора с его наездами и разводками, уж лучше доцент Фролов, конвертирующий экзаменационные оценки… Какие-то линии, какое-то Равновесие, дурацкая вера в переселение душ – и не в Индии, не в Японии, а у нас, в России… ну, пусть не в России, а в Великом княжестве словенском – какая разница? Нет, я понимаю, им-то хорошо, спокойно… Войн почти и нет, зверств тоже не замечается, с голоду не мрут… Они, может, даже и утопию построили… только мне она зачем? Мне домой надо.

– А вот там всякие дудки продают, гусли, – дернул меня куда-то влево Алешка. – Пойдем поглядим, там красиво играют.

Возжаждала, значит, музыки тонкая его душа… Что они тут понимают… Слышали бы настоящую музыку… Нет, ну пускай не «Бивни мамонта», а вот «Чижа» там, «Короля и шута», «Наутилус»…

Вокруг музыкального прилавка было особенно тесно. Толпились, конечно, не покупатели, а слушатели. А играли двое.

Один – тощий, костистый парень с копной немытых, перехваченных красной лентой волос – наяривал на какой-то струнной бандуре. Может, это и была бандура, кто знает. По виду – просто изогнутая доска с натянутыми струнами. Струн много, уж пара десятков точно будет.

Второй была девчонка, совсем еще подросток, и пятнадцати не наберется. Одета в скучное платье мышиного цвета, полностью скрывающее фигуру. Играла она на какой-то нестандартной раздваивающейся дудке.

Музыка была, прямо скажем, не потрясная. Может, местным такое и нравится, но мне эти мелодические переливы напоминали девчонкино платье – столь же унылые.

Кто-то кидал им мелкие монетки в странной формы шляпу, кто-то стоял и восхищался на халяву – последние преобладали.

Я отвел взгляд от музыкантов и пригляделся к выставленным на продажу инструментам. Ничего знакомого. Колян и Вован меня бы тоже поддержали. Какие-то дудки, какая-то фигня, напоминающая скрипку, но с одной струной, бандуры типа той, что у парня с красной ленточкой, барабан…

О, хоть что-то дельное! Барабан был невелик размерами, в диаметре от силы сантиметров сорок, но высота – с две мои ладони, а это уже неплохо. Зачем-то его сбоку увешали кучей медных бубенчиков, а палочек к нему, видимо, вообще не полагалось.

– Эй, дядя, – окликнул я меланхоличного продавца, глубоко задумавшегося о чем-то очень личном, – это у тебя сколько стоит?

Продавец, невзрачный мужчинка лет пятидесяти, вынырнул из спячки. Внимательно осмотрел меня, отчего-то напомнив выражение «глаз как рентген».

– Это из самого Рима-города привезено, – произнес он слегка нараспев. – Его великий мастер делал. Для умелых людей, не то что… – дядька выразительно показал глазами на музицирующую парочку. – За двадцать грошей отдам… может быть.

Алешка, наглый бесенок, тут же вылез из-под моей руки.

– Какое там двадцать? Да ты, купец, так его никогда не продашь! Смотри – бока изодраны, небось мыши погрызли. Колокольчики вот аж позеленели, сроду, видать, не чистили их. Андрюха, тут и пяти грошей не будет. Какой дурак на такое позарится?

– Ты что плетешь, пострел? Да это же редчайший инструмент! – с готовностью взорвался дядька. – Его триста лет назад мастер Джулиани создал! Тот самый Джулиани…

– Не, – пренебрежительно махнул рукой Алешка. – Не Джулиани. Бубен твой, по всему видать, какие-то умельцы тверские склепали. Козьей кожей обтянули, раскрасили – вот тебе и весь Рим. Тут никак не больше пяти грошей… Ну, может, шести!

– Этот инструмент стоит двадцать грошей! – заявил продавец. – В крайнем случае восемнадцать. Понял, наглец? Тоже мне, от горшка полвершка, соплей полный нос, а туда же, торговаться лезет! Да у тебя ни одного гроша небось и нет, а есть только вредный язык!

– Андрюха, покажи ему гроши, – ничуть не обидевшись, прокричал Алешка. И, дотянувшись на цыпочках до моего уха, шепотом добавил: – Не все.

Я сунул руку в карман, на ощупь отделил несколько монет и предъявил продавцу. Потом убрал на место и заметил:

– Да и проверить твой барабан надо. Может, у него за триста лет кожа прогнила, да и звук нулевой.

Слово «нулевой» тут вряд ли знали, но смысл дядька уловил.

– Ну, попробуй, – протянул он мне барабан. – Покажи, на что способен, а уж инструмент – он и сам себя покажет…

Непривычно как-то без палочек, ну да ладно, на крайняк сойдут и ладони. Знал бы этот сморщенный, в каких условиях приходилось нам в «Бивнях» репетировать…

Я перекинул через плечо широкий кожаный ремень, провел пальцами по днищу – оно, как и полагалось, слегка пружинило. Что бы им изобразить? Хип-хоп тут явно не поймут, да и рок тоже… Впрочем, плевать. Пусть будет наше, бивневое. К примеру, «Съезд крыш», гениальная музыка – наша с Коляном, уродские слова – Риткины.

Закрыв глаза – лица собравшихся мне сейчас были совсем не нужны, – я вспомнил ритм. И простучал вступление, не ладонями – верхними фалангами пальцев. Слова всплыли сами, и, беззвучно выпевая их, я повел основную тему.

Ты сидишь,
С тоскою смотришь в окно —
А там
Темно —
Давно,
Да все равно,
Тебе же все равно,
Куда
Теперь
Бежать от себя,
В какую забиться щель —
Потеряна цель,
На мель
Села твоя лодка.
Поверь —
Ни доза, ни водка
Не спасут.
Ты теперь сам себе
Всевышний суд,
И крадется в твоих мозгах
Приговор,
Как вор,
Унесший твою крышу.
Слышишь?
Съезд! Это съезд сорванных крыш,
Мест больше им нет,
Поверь, малыш,
Больше нет мест
Ни на земле, ни в прогнившем небе!

И пропуская сквозь себя ритм, я вдруг понял, что хочу этот барабан. Джулиани ли, Страдивари – пофиг, но это мой, по-настоящему мой инструмент. Естественное продолжение моих рук, моих нервов, моего дыхания.

Я погладил пальцами шероховатую кожу, снял ремень с плеча и протянул барабан продавцу.

– Ну, качество среднее. Звук так себе… Но за семь грошей, может, и взял бы…

– Чего это ты такое настучал? – шепнул мне Алешка.

– Да есть один такой великий музыкант, Чижик его фамилия. Вот это бессмертное творение – его авторства.

– И сыграть-то ничего путевого не может, – тут же завелся торговец, – а, вишь, за семь грошей инструмент хочет. Пятнадцать – меньше ну никак нельзя!

– За пятнадцать пускай твой Джулиани покупает, – Алешка перехватил инициативу. – А наша цена – семь грошей. Ну, в крайнем случае восемь…

Продавец с готовностью возразил, Алешка ответил… И понеслось. Бесплатный цирк для зевак. Вон как уши развесили, тут же прямо спектакль разворачивается. Музыканты продолжают играть свою нудятину, кидая на нас косые взгляды. Ну да, понятно, мы отвлекаем внимание публики. Интересно, кто же они друг другу? Брат с сестрой? Отец с дочерью? Любовники? А может, попросту партнеры по бизнесу?

Минут через десять Алешка сделал невозможное. Они с пожеванным дядькой сторговались на десяти грошах. Пацан торжествующе обернулся ко мне – мол, победа! Гони наличность!

Я сунул руку в карман, сжал монеты в горсти. Вот сейчас мы расплатимся, ремень барабана будет ласкать мое плечо, мы придем домой, я повешу инструмент на стену в людской… и… И он будет висеть там, украшать интерьер. Ну кому я буду играть, кому тут нужны современные ритмы? Что мне, переучиваться на «Во поле березку»? И каждый раз, глядя на барабан, вспоминать наш подвальчик, наши репетиции, Коляна, Вована, Ритку… мой родной мир, затерявшийся в каких-то извивах мироздания…

– Знаешь, дядя, – сказал я, так и не вынув из кармана руку, – плоховат все-таки звучок. Видать, кожа таки подгнила. Мы пойдем, уж извини, а ты тут сиди, лови удачу. Может, кто и поведется, купит. Пошли, Леха.

– Ты чего? – круглыми глазами уставился на меня мальчишка. – Совсем с ума соскочил? У тебя же хватит грошей, я что, зря все?

– Спасибо тебе, конечно, – я потрепал его по нечесаным рыжим волосам, – и торговаться ты умеешь. Может, когда-нибудь купцом станешь. Только вот я решил – не нужен мне этот барабан. Да пойдем, пойдем, тут, видишь, уже косятся на нас. Хватит, и без того достаточно поразвлекали народ.

Мы двинулись дальше. Базар гудел, звенел и трещал, нас толкали, и мы тоже наступали на чьи-то ноги. Нам предлагали топоры, перепелиные яйца и репу, галлийское вино и эллинские хитоны, чудо-мазь от облысения и сапоги-скороходы. Действительно, подтвердил Алешка, так они называются. Быстрее в них ходить не станешь, но обувка известная, из лучших, понятное дело – костромское производство…

Кострома… А еще раньше мальчишка упоминал Тверь… Выходит, с нашим миром даже и географические совпадения. Разве что Москвы нет…

Все, однако же, кончается, кончилась и наша прогулка. Садящееся солнце напомнило мне о времени, и мы отправились в усадьбу – тихими, разомлевшими от жары улицами. Коротким путем, как объяснил пацан. То есть какими-то закоулками, где и домов-то нормальных не было, одни сараи и лабазы, густые заросли крапивы и метровые лопухи.

– Слышь, Леха, – пришла мне на ходу неплохая идея, – а вот брат твой, Митяй… Ты говорил, боярин его наказал, денежного довольствия лишил, а ему на подарок надо… Сколько ему в месяц давали-то?

– Восемь грошей, – откликнулся Алешка. – А что?

– А подарок этот, зеркало, кажется, – оно сколько стоит?

– Дорого, – вздохнул пацан. – Грошей за тридцать можно выторговать.

– Знаешь что, возьми ты эти мои десять грошей, отдай брату. Не на что мне их тратить…

– Как не на что? – поразился мелкий. – Да хоть на пряники!

– Староват я уже для пряников, зубы берегу. Короче, держи! Ему нужнее. Что я, не понимаю? Девушка, любовь… Сам пострадал по этой теме… И еще когда боярин даст, тоже отдам.

Ошалевший от моего благородства Алешка, однако же, деньги взял и немедленно спрятал в карман. Практичный мальчик растет…

Я подумал о митяевской девушке. Интересно, какая она? Если как Иришка, то мне заранее жаль парня. Ничего ему не светит, конкуренты вроде Амфилохия стопудово отобьют. И еще по какой-то странной ассоциации я подумал о боярской дочке, Аглае. Вот я уже месяц тут обитаю, и сколько раз она на меня посмотрела? Такое ощущение, что всего один – тогда, в первый мой день в усадьбе. Ну, понятно, кто я для нее – движимое имущество, еще одна голова в поголовье… А кто для меня она? Тело, конечно, роскошное, даже уродская местная мода ее не портит. А уж если представить ее в самом минимуме одежды… а потом методом дифференцирования этот минимум свести к бесконечно малой величине…

– Стоять, козлы! – грубый голос оборвал игру моего воображения. – Не рыпаться, хуже будет.

Непонятно, откуда они взялись. Только что улица была совершенно пустой, глядела на нас окрашенными в темно-зеленый цвет заборами – и вдруг перед нами трое. И еще трое топчутся сзади.

У меня неприятно заныло в животе. Не люблю встречаться с гопниками. После каждой такой встречи остаются мучительные воспоминания – и на душе, и на теле. Эх, если бы я, записавшись в пятом классе в секцию бокса, не бросил ее спустя месяц! Если бы я вместе с Женьком Соломатиным пошел в девятом классе на тэквандо! Звал ведь Женек, стремно ему было одному… Увы, увы… Моего физического развития вряд ли хватило бы и на одного из этих гавриков. А уж на шестерых…

Гаврики лыбились. Были они не то чтобы великаньих габаритов, но и хлипкими не казались. Все одеты по-простому: серые рубахи, полотняные штаны заправлены в короткие сапоги. Мне сразу же подумалось, что носком такого сапога получить по яйцам – это гарантированно остаться без потомства. Рожи какие-то невзрачные, мышиные. Двоим на вид было примерно как и мне, возраст третьего я на глаз определить не сумел. Может, двадцать, может, сорок, если не больше. Он-то и казался самым опасным.

– Вы чего? – тоненько спросил Алешка. – Вам чего надо?

– Молчи, крысенок, – процедил старший. – Деньги есть?

– Нету, – Алешка кинул на меня отчаянный взгляд.

– А попрыгать? – усмехнулся главарь.

– Ты что, сдурел? – заверещал мальчишка. – Вы же… ты же… Оторвы гнилые! Вы же себе линии гнете! Вам же за то беда выйдет! Вас стража словит! Да я… Да я знаете кто?! Да я дворовый человек боярина Волкова Александра Филиппыча, он в Уголовном Приказе старший подьячий! Да он вас всех поймает и в крысиный поруб засадит!

Один из стоявших впереди ухватил Алешку за ворот и открытой ладонью влепил по лицу. Пацан заверещал, светлая рубаха его окрасилась темно-бурым – из носу выплеснулась кровь.

– Звенит, – удовлетворенно протянул парень и сунул правую руку в мальчишкин карман.

Я прекрасно знаю, что махаться с гопниками нельзя – если ты не Шварценеггер, конечно. Добьешься только того, что отметелят до полной инвалидности. Лучше спокойно расстаться с содержимым карманов. Были случаи убедиться.

Но тут… что-то сломалось во мне, пузырь здравого смысла порвался, точно воздушный шарик. В ушах зазвенело, глаза заволокло радужной пеленой, и я прыгнул. Ногой, с разворота… и локтем в нос, а как согнется – ребром ладони под ухо…

Мечты, мечты! Я не успел даже зацепить того, кто держал Алешку, – коротким незаметным движением старший врезал мне под ребро, и сейчас же подскочили задние, швырнули на землю. Низ живота затопило огненной лавой – видимо, пошли в ход ноги.

– Не по лицу! – скомандовал старший.

А им и плевать было на лицо. У брошенного наземь человека полно всяких интересных для ножной обработки мест – печень, почки, ребра.

Извернувшись, я попытался хотя бы прижать колени к животу – и успел увидеть, как Алешка, резко нагнувшись, цапнул держащего его парня за руку. Всеми своими недавно отросшими коренными зубами. Тот, взвыв, на мгновение разжал пальцы – и мальчишка бросился вниз по улице с хорошей спринтерской скоростью. Укушенный дернулся было за ним, но главарь коротко пролаял:

– Некогда.

Он сказал что-то еще – я не расслышал, в голове мутилось, а пожар в животе разгорался все яростнее.

Почувствовал лишь, что меня схватили под руки и куда-то тащат, а ноги мои волочатся по немощеной земле, чертят в пыли какие-то извилистые линии.

Линии… Вот уж самая не подходящая сейчас мысль. Но вместо того чтобы вырываться или хотя бы звать на помощь, я вдруг задумался над Алешкиным криком: оторвы. При чем тут оторвы? Сравнение гопников с девицами легкого поведения – это как-то странно…

Я не слишком понимал, куда меня тащат, все мелькало перед глазами и расплывалось бурыми пятнами. Вот какие-то заборы… крапивные джунгли, бурьянные леса… вонь помойки, блеск воды, сваленные бревна… Заходящее солнце светит то справа, то слева, скачет оранжевым волейбольным мячом…

В себя я пришел, только когда ощутимо потемнело. Вытянул шею, оглядываясь.

Когда-то это было домом – до пожара. «Красный петух клюнул», – вспомнилась мне вдруг народная фразочка. По-здешнему, кстати, звучит почти по-русски: «Червон петел уклеваста».

Черные, обугленные стены. Толстые бревна, крепкие – не обвалились, выдержали. А вот крыша частично обрушилась, торчат отдельные стропила, перечеркивают синее небо. Пола нет – доски выгорели до земли, и я стою на головешках Стою и не могу шевельнуться – спина упирается в какой-то столб, руки и ноги привязаны к нему же.

Что-то мокрое касается моей щеки. Похоже на половую тряпку. Да, тряпка и есть – кто-то смывает мне с лица пыль и кровь.

– Что, Гонша, порядок? – этот голос я вспомнил. Главарь неопределенного возраста.

– Угу… Готов. – У стоящего сзади и потому невидимого мне Гонши голос совсем молодой, явно недавно сломавшийся, у нас бы этот Гонша в десятый класс ходил.

– Время… – вздохнул главарь и остановился передо мной, цепко, изучающе оглядывая. – Звать как? – коротко спросил он.

К чему играть в Штирлица? Я же все равно ничего не знаю: ни где золото партии, ни какого цвета трусы у Евы Браун…

– Андрей, – прохрипел я.

– Прозвание! – после недолгой паузы последовал вопрос. Это он что, насчет фамилии?

– Чи… Чижик.

– Лет сколько?

– Девятнадцать.

– Ладно, хорош. Белой, давай шуруй. Да скоро, солнце садится.

Худенький и юркий тип со странной кличкой Белой выступил вперед. Мне показалось, что среди нападавших его не было. В руках он держал…

Я не мог поверить, до того это выглядело бредовым. С шеи у него свисала горизонтально расположенная квадратная доска, на доске был закреплен бумажный лист. А в руке у него был… обычный карандаш.

Внимательно оглядывая меня, Белой начал делать быстрые штрихи. Рука его так и летала над бумагой, иногда он заходил справа, иногда перемещался влево, несколько раз зачем-то присел. Штрихи испещряли лист, падали на него, точно косые струйки дождя, но струйки тщательно выверенные. И скоро я понял, что на бумаге не что иное, как мой портрет. Причем нарисованный классно. Этому Белому бы на Арбате прохожих рисовать. Цены от стольника и до потолка…

– Ну, долго еще? – несколько раз подстегивал его старший, и наконец художник удовлетворенно хмыкнул:

– Готово.

– Ну, слава Хроносу, – проворчал главарь. – Уходим.

Он подошел ко мне вплотную, ухватил пальцами за нос.

– А ты, Андрей Чижик, обо всем, что было, молчи. Скажешь кому, я тебя найду, яйца отрежу и сожрать заставлю. Понял меня?

Я промычал что-то невнятное. Отупение мое постепенно проходило, внутри рождалась злость.

– Понял, спрашиваю? – он не сильно, но явно издевательски шлепнул меня по губам.

– Понял, – прошипел я.

– Ну, смотри… – хмыкнул старший.

Спустя пару секунд никого уже тут не было. Кроме Андрея Чижика, узника этих руин. Естественно, отвязать меня от столба они и не подумали.

Интересно, долго ли я здесь проторчу? Найдут ли меня когда-нибудь? Или вот так помру от жажды, голода и неудовлетворенной мстительности?

Уже почти совсем стемнело, когда наконец послышались шаги и голоса, мелькнуло в черном оконном проеме пламя факела.

– Спасибо, ребята, вы очень оперативны, – единственное, что вырвалось из меня, когда веревки были обрезаны и чьи-то крепкие руки подхватили мое многострадальное тело.

4.

– А главного они как называли? Постарайся вспомнить, Андрей, это важно.

Я сидел на лавке, привалившись спиной к теплому дереву стены. Охваченная тугими повязками грудь еще побаливала, но уже не как вчера, когда мое беззащитное тело мучил лекарь Олег.

Светило местной медицины явилось, уже когда было совсем темно – то есть темно на улице. В усадьбе-то горели чудо-факелы, никто не ложился. Боярин Волков нервно расхаживал по людской. Я почему-то представил, как он достает из широких карманов своих шаровар мобильник и кого-то вызванивает. Стало смешно, да так, что я забился в судорогах. Хотел – и никак не мог остановиться.

– Пройдет, – прокомментировал явившийся наконец лекарь. – Это истерика.

Надо же, какая терминология! Это прозвучало не в моем мысленном переводе, а именно что в оригинале, на «словенской речи». Хотя я давно заметил – в ней полно иностранных слов. То ли греческих, то ли латинских – здесь я был не силен.

По приказу лекаря Олега меня раздели догола, положили на лавку. Опустившись передо мной на корточки, великий врач принялся выстукивать меня кончиками пальцев. Чем-то это походило на мои недавние упражнения с барабаном, только вот лекарский ритм оказался куда сложнее любой роковой композиции. Досталось и грудной клетке, и спине, и даже более деликатным местам. При каждом касании вспыхивала боль – точно иголка впивалась. Я, конечно, терпел, но чувствовал себя как на приеме у стоматолога-садиста.

– Повезло парню, – лекарю, видно, надоело надо мной издеваться, и он переключился на свою котомку с пилюлями.

– Скоро ли поправится? – голос боярина был как наждачная бумага.

– Одно ребро сломано, но в удачном месте, так что за месяц срастется. Все остальное – ушибы. Ничего особенного, недели за две пройдет. Сейчас помажу, повязки наложу. Сказал же – повезло. Бить били, а ничего важного не задели. Это, между прочим, уметь надо…

Потом я спал, видимо долго, потому что проснулся около полудня. Лежал я, как выяснилось, не в людской, а в боярской горнице, на специально принесенной для меня лавке. С чего бы такие почести?

Горница была пуста, но не успел я проснуться по-настоящему – явился Алешка, притащил на деревянном подносе еду.

– Вот этого сбитню побольше пей, он с особыми травами, дед Василий сам заваривал. Сказал, лекарь лекарем, а в правильной травке сейчас мало кто разбирается. Правильная же травка, сказал, чудеса творит…

Думаю, Колян и Вован согласились бы с дедом…

– Что там было-то вчера? – осушив кружку сладкого, с замешанным медом, отвара, поинтересовался я. – Ну, после того, как ты удрал?

Алешка обиделся.

– Я, между прочим, не под кустом отсиживался! Я за стражей побег, до базара, потом в усадьбу, людей поднимать…

– Ага, я ценю здешнюю скорость. Ну и что дальше?

– А стража как в Вороний тупик прибежала, ну, где оторвы к нам привязались, уже никого и не было. Они и пошли себе обратно, порядок на базаре блюсти. Это наши стали все вокруг обшаривать, а как боярин со службы вернулся – тут же своих приказных поднял. Тебя далеко утащили-то, в Лебедянку, там в прошлом году пожар был, целый квартал выгорел, а случился пожар оттого, что баба одна, Ефросинья, пожадничала и свет-факел вместо волхвовского масла обычным заправила. Ну и пошла искра, а два месяца сушь стояла… Семь домов погорело, у шорника Евфимия младенец в дыму задохнулся. Ну, бабу Ефросинью, конечно, осудили и в Степь продали…

– Потом про бабу доскажешь, – перебил я болтуна, – ты вот чего: этих-то поймали, напавших?

– Пока нет, – огорчил меня мальчишка. – Боярин сказал, ищут. Найдут, сказал. Дело-то редчайшее, оторв в городе уже лет десять не было…

– Кстати, а чего ты этих уродов оторвами зовешь?

– Так и есть оторвы, – Алешка удивился моему невежеству. – Ну, оторвавшиеся. В смысле, умы у них от линий ихних оторвались, и живут одним часом, линию не соблюдают, ни свою, ни народную, им на всех положить, а что потом будет, они не думают. От всего оторвались, от закона, от Учения, от порядков… Потому их и зовут – оторвавшиеся, а по-простому – оторвы.

– Короче, беспредельщики, – зевнул я. – Отморозки. И что же, часто они у вас шустрят?

– Говорю же, редкость небывалая! – с жаром возразил мальчишка. – Их почти повывели, давно уже. В столице-то уж точно. Бывает – на торговых дорогах озоруют, бывает, глухие деревеньки по осени грабят, но чтобы сюда… Уголовный Приказ, думаешь, даром свой хлеб ест?

– И что же, эти гаврики идут на такой риск ради десяти грошей? Да и то, они ж не знали, сколько у нас…

– Ну, сто таких, как мы, – и уже гривна будет, – философически вздохнул пацан. – Потом, может, проследили за нами с базара еще. Ты же деньги показывал, чуть барабан не купил…

– Да сомнительно как-то, чтобы из-за такой мелочи…

– Для кого мелочь, а для кого и хорошие деньги, – возразил Алешка. – Между прочим, боярин у меня расспросил, сколько забрали, и выдал заново десять грошей твоих. Сказал – передай Андрюхе, пусть утешится. Но ты же тогда сказал – Митяю, – в голосе его появилась какая-то извининка, – вот я братану и передал уже. Правильно ведь, да?

– Правильно. Расслабься. Я своих решений не меняю. Слушай, а вот если поймают их – что им будет? Какие на сей счет у вас законы? Им прочитают мораль, что типа нехорошо так делать?

– Боярин сказал, если словят их, то суд будет, как положено. По закону, по Учению. Они ж сами виноваты, линии себе напортили, значит, Равновесие и получат. Может, их в Степь продадут, восточным варварам…

– Это как? – не понял я.

– Ну как-как… Со степными у нас война все время, но и торговля тоже. Скуют оторв цепью, ладьей по реке по нашей, по Кучме, потом каналом до Итиля, а там уже или в Каму, или в Астрахань. И продадут на торгу в рабство навечно. Так вот кривую линию им и подправят. Видишь, всем хорошо. И казне прибыток, и варварам доход, и оторвам в будущей жизни полегче станет… Но только тут вряд ли… Слишком легкое наказание выходит. В степь продают, если разбоя с насилием не было. А тут, видишь, пострадали мы, – он указал на свой нос. – Чуть ведь не убили нас. Так что, может, с ними как с убийцами поступят. В крысиный поруб посадят.

– Это что, – вздрогнул я, – казнь такая?

– Ну, зачем сразу казнь? – пожал плечами Алешка. – Кто захочет, тот выживет. Там же вода есть, а еда – бегает да пищит. Лови да жри… Если нескольких сразу сажают, то еще ничего. По очереди спать можно. Вот когда одного – это верная смерть. Загрызут крысы… Им ведь там тоже кормиться больше нечем. Так что кто кого… У нас ведь не как в древности: всякие там костры, колья, плахи… Закон в княжестве мягкий. Всякому душегубу дается возможность выжить. Вдруг его линия так изогнется в счет прежнешаровых страданий? Бывает, что в крысином порубе люди по много лет живут. Конечно, невесело там, так ведь сами же линию себе покривили…

Я судорожно сглотнул. Что ж, значит, здешний гуманизм все-таки не беспределен. И по мне, так уж в сто раз лучше, если оттяпают голову на плахе, чем вот так, годами в темноте с крысами охотиться друг на друга.

Потом Алешка ушел, а я провалился в сон. Что-то неприятное там творилось, какие-то пряди седой паутины, еловый лес, выросший в темном подвале прямо из каменного пола… и боярин Волков в алом кафтане, при сабле и серебряной цепи, внимательно смотрит на меня… только вот голова у него крысиная, и не мигают черные глаза-бусинки, скалятся ослепительно-белые резцы, а усы едва заметно вибрируют… словно антенны, передающие куда-то секретную информацию.

Я рывком приподнялся, стряхнул липкие обрывки сна. И увидел сидящего в кресле боярина. Без сабли, без красного кафтана, в одной рубахе. Голова обычная человеческая, мешки под глазами, лоб в морщинах. Но почему-то он вновь напомнил мне дворового кота – с порванным в драке ухом, но вполне готового к будущим схваткам.

– Ну что, пришел немного в себя? Давай тогда поговорим… о делах наших скорбных… Значит, никак не обращались к нему? Что ж, умно… А кроме Гонши и Белого, больше не звучало имен? Не торопись, подумай.

– Чего тут думать, – хмыкнул я. – Точно не звучало.

– Ну, тогда картинки погляди, может, узнаешь кого… – Боярин непонятно откуда вытащил амбарного вида книгу, протянул мне. – Осторожнее, тяжелая… На колени клади. Вот…

Книжища и впрямь была убийственного веса. Пожалуй, помощнее вон той висящей на стенке булавы. Немудрено – формат близок к A3, бумагу правильнее назвать картоном…

Я начал перелистывать страницы. На каждой – умело нарисованный портрет. Техника, насколько могу судить, разная, но все лица – как живые. И это не типографская печать, рисунки или мягким карандашом выполнены, или тушью. Никакого текста – лишь номера внизу каждой страницы. И цифры хитрые какие-то, вроде и узнаваемы – но начертание более чем странное.

– Знаешь, что это такое? – прокомментировал Александр Филиппович. – Это одна из тайных книг Уголовного Приказа. Тут собраны портреты тех душегубов, с которыми мы имели дело за последние десять лет. Не по всей стране, конечно, но Кучеполь, Тверь, Малушин… словом, центральная часть княжества. Более старые книги я поднимать не стал, раз уж ты говоришь, те молодые были…

О как! У меня в руках – местная ментовская база данных! Как трогательно!

– Это что же, – протянул я, – все преступники за десять лет? По нескольким городам? И все в одном альбомчике? Весело тут у вас…

– А как было бы в том шаре, чьей памятью ты живешь? – полюбопытствовал боярин.

– Ну… Там, конечно, была бы не книжечка, а… – я замялся, не зная, как в двух словах рассказать о компьютерных базах… – Короче, в другом виде. И было бы их… ну, несколько десятков тысяч. Или даже сотен… Если каждого гопника пофиксить…

– Да уж, – прищурился Александр Филиппович, – жутковатый шар. Впрочем, и неудивительно. Живут люди как дикари, Учения не знают, линии свои не берегут… Страшно подумать, что так было бы и у нас, кабы не Аринака…

– Да кто он такой, этот ваш Аринака? – не выдержал я. – И что вы все про линии? Кто-нибудь когда-нибудь мне это объяснит наконец?

– Можно и объяснить, – боярин сделал вид, что не заметил моей вспышки. – Но сперва давай все-таки погляди, полистай. Как говорится, сначала практика, потом теория.

– Кем говорится?

– Учеными, – невозмутимо ответил боярин. – Да ты гляди и не торопись.

Я внимательно вглядывался в лица. Было их всего, как я насчитал, двести тридцать восемь портретов. Все больше молодые мужики, но попадались личности заметно постарше, было несколько подростков немногим старше Алешки, и даже встречались представительницы слабого пола. Некоторые выглядели очень даже ничего. Пририсовать бы к этим головкам все остальное…

– Увы, – я долистал до конца. – Никого не узнаю из тех…

– Слушай, – боярина, похоже, осенила идея, – а ты не заметил, речь их… Какие-то особые словечки были, непонятные? Или ругань черная…

Знать бы, что тут считается черной… Ну, понятное дело, интересуется, по фене они перетирали или как…

– Да они вообще почти не говорили между собой. Буквально две-три фразы. И язык вроде обычный.

– Это хуже, – расстроился Волков. – Возможно, что и не по нашему Приказу проходят. Разбойные людишки, скорее всего, от своего языка не удержались бы. Кто же тогда? Лазняки? Но эти разбоем не занимаются, эти с другого кормятся…

– А кто такие лазняки? – прервал я поток его размышлений. – Между прочим, вопрос для меня важный. Я же и в холопы угодил как лазняковское имущество… Кому я обязан своими несчастьями? Проще говоря, кому репу чистить?

– Про чистку репы – это ты к Светлане нашей, – боярин моей фразы не понял. – А что до лазняков… – Он встал с кресла, прошелся по горнице. – Лазняки – это люди, добывающие редкий товар и торгующие ими в обход законов. Откуда они достают эти вещи? По-разному. Что-то привозят из дальних стран, не входящих в Круг Учения, что-то выкапывают в древних могилах… у народов, исчезнувших с лица земли, порой бывают удивительные вещи…

– Вроде велосипеда «Украина»? – не выдержал я.

– Ты про самоход, выставленный на торг? – Волков не моргнул глазом. – Это, конечно, вещь не древняя. Современная вещь, изготовленная в каких-то потайных мастерских. К сожалению, товар штучный, а то бы войску княжескому очень впору пришлись. В отличие от коня, не просит воды и корму, скорость дает не меньше, весу малого, где-то и на себе таскать можно. Проходимость, конечно, хуже, в лесу или в степи толку от самохода немного. Зато на наезженной дороге ему цены нет. И конструкция-то не особо хитрая, мастера наши в ней разобрались. Да вот колеса… Материал странный, как такой делать, непонятно. Волхвы крутили-крутили, но без толку. А с деревянными колесами пробовали – нет, не то…

Говорил он очень убедительно, и оттого я все меньше ему верил. Боярин явно недоговаривал – и явно пытался это замаскировать.

– Так вот, о лазняках, – продолжил он. – Они, конечно, нарушают множество законов, но крайне редко нападают на людей. И то лишь когда иначе все их дело погибнет. Подвергать риску себя за десять грошей… это даже не смешно. Что касается тебя… Разбойный Приказ тогда накрыл одно из их хранилищ. Поступило сообщение, послали туда отряд. Ну и, как видишь, подтвердилось. Лазняков никого захватить не удалось, тайными ходами ушли… там под срубом целые подземелья оказались, а соваться, не зная плана… В общем, захватили только товар, предназначенный к продаже. Ну и тебя. Похоже, был ты у них рабом, а как стряслась с тобой преждепамятная хвороба… что-то, видать, меж вами случилось. Ты, возможно обезумев, кидаться на них стал, говорить странное. Ну и дали тебе по голове да заперли вместе с товаром. Не до разбирательств им было… Твоя цена по сравнению с тем, что в сундуках захваченных, – это медный грош в сравнении с бриллиантом в княжеском посохе.

Ну да, само собой. Всегда знал, что дешевле велосипеда. Помню, как в третьем классе ныл, выпрашивал у родителей – а в ответ слышал, какая это дорогая вещь, как она нам не по деньгам… Счастье наступило лишь в шестом и было недолгим. Угораздило же меня на минуточку оставить его возле магазина на даче…

– А кроме того, – боярин расчесал пальцами бороду, – они все-таки не оторвы. Как могут, все-таки линию блюдут. Не пошли бы на такой сильный изгиб… В столице нападение на человека… между прочим, не абы какого – на моего человека. Ты, надеюсь, понимаешь – все это было не случайно. Не в грошах же дело. Вас с Алешкой специально подстерегали… Вернее, тебя – малой им вовсе не нужен. И вот хотел бы я знать, кого ты настолько заинтересовал, Андрей, что на твою поимку людей отрядили.

– Ага, мне самому ужасно хотелось бы знать…

– Я надеюсь, рано или поздно твое любопытство будет удовлетворено, – сухо проговорил Волков. – Но не менее странно и другое: то, ради чего они вообще на тебя напали. Если бы просто похитили, увезли в неизвестном направлении… тут бы хоть логика была. Но ловить, чтобы срисовать тебя на бумагу и отпустить… Вот где настоящая загадка…

– Угу, я тоже с детства люблю детективы, – во мне чем дальше, тем больше росло раздражение. Что скрывает от меня этот немолодой и в общем-то неплохой дядька?

– А я – нет, – отозвался боярин. – Я, помнится, уже говорил тебе, что вовсе не мечтал о службе в Уголовном Приказе. Меня наука всегда влекла… Исследовать Учение – что может быть интереснее? Да и людям это куда нужнее, чем наше сыщицкое дело… но сам понимаешь, после смерти отца…

Похоже, боярина потянуло на лирику. А меня интересовало совсем другое.

– Вы обещали про линии рассказать, – напомнил я. – Больше месяца у вас живу и ничего не могу понять.

– Поймешь, – улыбнулся Волков. – Сразу бы, в первые дни, не понял, а сейчас уже самое время. Ну, слушай истину.

Истина оказалась вполне крышесносительной.

5.

Все началось, когда римляне покорили греков. Из школьной истории я плохо помнил, когда это случилось, но уж явно до Христа. Которого тут, оказывается, вообще не было.

Рим особо не зверствовал – ну так, по мелочи, кое-кого прирезали, гарнизоны свои поставили, обложили полисы, то есть города, налогами, судить стали сами и по своими законам. Массовых казней, однако же, не было, концлагерей тоже. В общем, для простого человека мало что изменилось. Какой-нибудь крестьянин Маврикий по-прежнему выращивал виноград, гончар Амвросий по-прежнему лепил горшки. Но образованным грекам, конечно, было обидно. Какие-то западные варвары, неспособные процитировать Гомера и совершенно не разбирающиеся ни в театре, ни в философии…

И вот тогда в Афины пришел Аринака. Скорее всего, из Индии, так, во всяком случае, о нем потом рассказывали. Был он уже немолод, не имел ни единой вещи, кроме хитона и сандалий, но откуда-то великолепно знал и греческий, и латынь.

Но языки – это мелочь. Важнее, что он обладал удивительными способностями. Люди тянулись к нему, как железные опилки к магниту. Он умел к каждому найти ключик, двумя-тремя словами привязать к себе человека. Неизвестно, применял ли Аринака магию. То есть сотни лет спустя про него насочиняли всякое: и что безнадежно больных исцелял, и что по воздуху ходил, и что молниями поражал своих врагов, и что змей в камни превращал, а воду – в нефть. Но это, как признал боярин Волков, сказки. Ученые ничего такого не установили, и любой здешний волхв мог бы изобразить еще и не такое. Если Аринака и владел тайными искусствами, то совсем другого рода. А то, что спал он на острых камнях, ел всего лишь раз в день, на закате, и только растительную пищу, не ездил верхом и не пил ничего, кроме родниковой воды, – само по себе неудивительно. Мало ли какие у кого заморочки. К тому же мудрый старец не требовал этого от других.

Главное – Аринака принес Учение. Слушателям его все сразу становилось ясным: отчего случаются несчастья и как избавиться от бед, а также – что есть беда и что – радость. Многие начали жить по-новому – и стало получаться. Тогда только римляне забеспокоились, что происходит в Греции, – но было уже поздно. У Аринаки нашлось слишком много сторонников и среди аристократов, и в простонародье. Да и римляне мало-помалу перенимали модное учение. Кончилось все это мощнейшим восстанием против римской власти. Поднялись и Эллада с Македонией, и Ливия, и даже Египет.

Как ни странно – победили. Аринака вроде и не возглавлял восставших, и не вел в бой армии, он просто давал советы. Как бы со стороны. Но удивительно – каждый раз советы его срабатывали. Точно он знал будущее – и изгибал вероятности в нужную ему сторону. Римских легионеров то поражал необъяснимый ужас, то они массово страдали от поноса, то между ними вспыхивали драки. Полководцы из всех возможных решений принимали самое глупое, осадные орудия ломались в самый неподходящий момент, и даже природа плевала на Рим – нудными, изматывающими дождями, землетрясением, уничтожившим за полчаса едва ли не треть войск, внеплановым извержением Везувия, которое римский плебс счел предупреждением богов и впал сперва в панику, затем, не выходя из паники, в бунт. Короче, весь букет неприятностей.

Сразу после победы над Римом переключились на Карфаген – тот наивно полагал, что греко-римская борьба сделает его сильнейшей мировой державой. Как же, разбежался. Старик Аринака погрозил юго-западу пальчиком, сказав: «Карфаген должен быть разрушен!» И добавил: «Иначе этот шар вообще выпадет из Великой цепи. В хаос». Лет за пять справились. Ценой огромной кровищи, правда, но для спасения мира чего не сделаешь… Зато – до основания. А затем даже землю на его месте распахали и не стали ничего сеять. Типа – пускай тут одни лопухи растут.

Потом, когда на обломках прежнего мира поднялась Великая Эллада, Аринаку хотели сделать верховным базилеем. Но старик уклонился от этой чести. «Есть, – сказал он, – и другие, кому нужно нести слова Учения». И куда-то скрылся, причем никто так и не узнал – куда. Искали-искали – без толку. От дедули осталось только Учение.

Само же оно, по словам боярина, подразделялось на несколько благородных истин.

Первая – это истина Равновесия. В судьбе отдельного человека, в судьбе народа, в судьбе всего мира, наконец, есть четко определенное мировым устройством количество счастья и несчастья, хорошего и плохого. Смешны и глупы те, кто жалуется на несчастливую судьбу. Количество отмеренных тебе горестей и радостей постоянно – и примерно одинаково для всех. Каждая удача обязательно уравновесится неудачей, каждое удовольствие – мучением, каждое счастье – бедой. И нарушить этот баланс невозможно. Закон сохранения удачи.

Вторая – истина Линии. У каждого человека есть некая воображаемая линия. Как бы кривая на графике, где по одной оси идет время жизни, а по другой – радости-беды, победы-поражения. Обычно у человека, живущего как придется, эта линия извилистая, вроде синусоиды. Удачи сменяются невезением, удовольствия – болью, веселье – тоской. При этом страдание переживается куда серьезнее, чем радость. Радость что – ярко вспыхнула, все вокруг осветила – и погасла. А вот горе, даже если и не шибко велико, долго разъедает душу, отравляет жизнь, тянет линию книзу.

Третья истина – Выпрямление. Оказывается, что у человека есть свобода выбора. А значит, он может в какой-то мере влиять на свою линию. Как бы уменьшать амплитуду колебаний. Совершая одни поступки, воздерживаясь от других, человек управляет линией, «блюдет» ее. И вот тут самое интересное. Оказывается, Аринака оставил своим ученикам и какие-то способы, чтобы определять, как то или иное событие влияет на линию. В идеале человек может превратить свою линию в горизонтальную прямую. В жизни его не будет ярких радостей, не будет никаких безумных восторгов – но не будет и горя, не будет мучений и слез. Именно то, что большинству и надо. Спокойное, размеренное существование, уверенность в завтрашнем дне, и никаких страхов.

Четвертая истина – Цепь шаров. О шарах боярин мне уже рассказывал, но сейчас я узнал, как все это монтируется с аринакским Учением. Оказывается, закон Равновесия действует на человека во всем бесконечном множестве его жизней, в разных мирах. То есть вовсе не обязательно, чтобы счастье уравновесилось несчастьем именно здесь, в этой жизни. Родишься в другом шаре – и там хлебнешь неприятностей. Так что если ты болен, или беден, или раб, или калека – не удивляйся и не возмущайся. Значит, в прежней жизни тебе везло сверх меры. И в следующей будет лучше, просто твоя темная полоса пришлась именно на эту вот жизнь. Надо было раньше думать…

Правда, добавил боярин, чем строже человек блюдет свою линию, тем больше вероятность, что и в следующей жизни она останется прямой. Всех с младых ногтей этому учат – заботиться о линии, избегать крайностей.

И на закуску – пятая истина, Связи. Как научил их великий Аринака, все человеческие линии связаны между собой, переплетены как нитки в ткани. Изгибаясь, каждая линия влияет на другие, тоже их гнет. К примеру, вор, укравший у кого-то кошелек, радуется удачному фарту, веселится – и линия его, взлетая в счастье, неминуемо потом скатится в горе. Но и жертва его умелых пальцев, страдая от потери, потом когда-нибудь получит радость. А что этим своим горем, что радостью он искажает линии всех, с кем общается, отклоняет их от предписанной ровности. Поэтому – думай об обществе, не плюй на ближних, вы в одной связке.

А связка чем больше, тем ярче проявляется на ней закон Равновесия. И значит, есть своя линия у каждого народа. У словен в Великом княжестве, у галлов в их Объединенном королевстве, у пиктов и у сирийцев. Как и у отдельного человека, в линии народа есть взлеты и падения, причем радость взлетов эфемерна, а вот бедствия падений более чем конкретны. И опять же, как связаны людские линии, так и линии народов. Оттого и страны, где торжествует аринакское Учение, между собой не воюют, но и с великой любовью друг ко другу не лезут. Торговать – да, торгуют, военный союз опять же действует против агрессивных восточных и южных дикарей. Называется Круг Учения. Отражают набеги, держат рубежи. В Круге, по" словам боярина, вся Европа, частично – северная Африка, частично – Ближний Восток. Ливия, Сирия, Месопотамия.

– А как же евреи? – не замедлил поинтересоваться я.

Оказалось, евреи и тут отличились. В штыки восприняли Аринаку с его благородными истинами, обозвали «сыном Вельзевула». Иудея вооружилась, собралась лечь костьми, но отразить вторжение «нечестивых аринаким». Поначалу Эллада посылала туда военные экспедиции, но потом решили не связываться. Подавить Иудею можно, но ценой огромной крови, а это сотням тысяч людей испортит линии на несколько шаров вперед. Поэтому страны Круга ограничились тем, что расположили свои гарнизоны на иудейских границах. Мол, раз уж они такие идиоты, пусть живут по-своему, наивно поклоняются Единому Богу, но из загончика ни на шаг. Ибо вера их страшна, способна пленить нестойкие умы и такими узлами завязать человеческие линии, что в ста шарах после не развяжутся. Так и живут, окруженные войсками Круга. Периодически пытаются прорваться – но куда им с их древними мечами да копьями против современного воинского искусства. Получают по носу, уползают в загончик зализывать раны и мечтают, что когда-нибудь родится в их среде спаситель, покорит иудеям все страны и народы…

Вот так уже двадцать два века и живет этот мир, озаренный солнцем аринакского Учения. Америки, ясное дело, не открыли, Австралии тоже. Не то что в космос – они и паровоза покуда не изобрели, да, похоже, не больно-то и хотят.

– Ни к чему тратить силы человеческого ума, чтобы делать человеческую жизнь более удобной и красивой, – терпеливо, точно тупому первокласснику, объяснял мне боярин. – Равновесие от этого никуда не денется, сколько счастья и горя суждено, столько и будет. Ну как знать, чем уравновесится теплое отхожее место или вон тот же самоход? Как бы цена не оказалась слишком страшной…

Я сидел, привалившись к стене, совершенно оглушенный услышанным. Все несуразности этого мира наконец-то объяснились. Ну, может, и не все, но главное теперь понятно. Вот как, Равновесие… Какая великолепная отмазка! Какая бы хрень с тобой ни стряслась – молчи, терпи, это тебе расплата за прошлые радости. Которых ты, может, и не помнишь, которые в позапрошлой жизни были. Не фига напрягать мозги, что-то изобретать, сочинять поэмы, писать картины или симфонии. Равновесия этим не сместишь, за каждую радость плати болью, а нам такой платы не надо, боли мы боимся. Значит, и радость пофиг. Как же у них с любовью, интересно? Или их по аринакской науке спаривают?

Зато, надо признать, и кровищи поменьше. Великая битва, о которой веками помнят, – сто убитых. На столичных улицах грабителей уже десять лет не было. Рабство есть, а холопов не истязают и содержат вполне прилично. Средневековье – копья, телеги, факелы, а смертной казни нет. Ну, по крайней мере, официально. Да что там казни – нищих нет! Мне еще Алешка говорил, что всех калек и стариков, за кем ухаживать некому, свозят в специальные дома и там о них заботятся. Дети – и то почти не дерутся. Алешка говорил, что не принято. На линию вредно влияет.

И все равно – чем дальше, тем сильнее мне хотелось домой. Пускай Жора, пускай осенний призыв, пускай теракты в метро и всякий беспредел. Зато никаких линий, никаких Равновесий… Мне вдруг даже в Бога захотелось на минуточку поверить – назло «сыну Вельзевула» Аринаке. Чужой мне этот мир… этот гладенький, сытый и скучный шар. Шмякнуть бы его обо что-нибудь.

Да не обо что.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Тяжело в учении.

1.

За ночь пожелтели березы. Тут их было полно, все учебное поле засажено по периметру. И тень дают, и, главное, закрывают вид. Посторонним-то вход воспрещен.

Конечно, основная линия охраны – вовсе не березы. Тут серьезный частокол, метра четыре высотой, на воротах стража. Причем не городские ярыжки, лениво надзирающие за порядком на улицах. Нет, эти – серьезные ребята. Всех проверяют и на входе, и на выходе. Даже боярина Волкова.

– Андрюха, остолоп кривой, чего стопоришь? Откидывайся!

Это Корсава, десятник. Совершенно медвежьих размеров мужик. Хорошо, у них тут не приняты зуботычины как педагогический прием. Такой ведь врежет, и никакой лекарь Олег не откачает.

Я начал «откидываться». В поясе семь ножей, на то, чтобы выхватить и метнуть каждый, полагалась секунда. Впереди, шагах в двадцати, стоял высокий, больше человеческого роста щит. По идее, все мои семь ножей должны были воткнуться в него выше условного пояса и ниже условной головы.

Получалось по-прежнему отвратительно. Во-первых, оказалось, что я копуша, что у меня никакая реакция, что, пока я тянусь за ножом, меня десять раз можно изрешетить арбалетными болтами, проткнуть копьем, оплевать ядовитыми колючками из духовой трубки, зарубить бердышом и размозжить кончаром… Во-вторых, меткость. То есть она – по нулям. Из семи бросков едва ли пара достигает цели, а те, что цепляются-таки за щит, лишь слегка царапают коричневую древесину.

С бегом, сабельным боем и борьбой было немногим лучше. Ну что поделать – дохляк я и салабон. Хорошо, Корсава таких слов не знает, иначе изводил бы от забора до обеда.

Насколько лучше было полоть огород и поливать яблони! Тихая ненадрывная работа, приятное общество Алешки, не называвшего меня ни дохлой коровой, ни земляным червяком, ни даже пуховой периной…

К несчастью, лафа оказалась недолгой. Едва только срослось поломанное ребро и рассосались ушибы, Александр Филиппович вызвал меня к себе.

– Ну что, Андрей, в порядке? – спросил он дружелюбным голосом. – Раны, говорят, затянулись?

– Да вроде относительно живой пока, – дипломатично заметил я.

– А коли так, пора тебе настоящим делом заняться… – Боярин подошел ко мне вплотную, внимательно оглядел, снизу вверх. – Ты ведь, надеюсь, не собираешься всю жизнь окапывать яблони да поливать капусту?

– Можете предложить более интеллектуальный труд? – съязвил я. Отчего-то мне нравилось подкалывать Александра Филипповича словечками из прежней жизни. Может, потому что он упорно на мои подколки не велся? А может, чтобы самому себе напомнить: я не кучепольский, я московский?

– В общем, на садовых работах ты был, покуда привыкал к нашей жизни, – как всегда не замечая моего вызова, продолжал боярин. – Теперь же займешься настоящим мужским делом. Приспособлю тебя к моей службе по Уголовному Приказу. Освоишь искусство боя, езду верховую, прочие наши умения и хитрости…

Опа! Похоже, осенний призыв меня таки накрыл. Не в армию, так в ментуру… Ничем не лучше.

– Понимаю, что рад, – видя мое замешательство, улыбнулся боярин. – Дело настоящее, нужное дело – людей защищать от отребья всякого вроде тех оторв, что тебя измордовали. Кстати, и по жизни пригодятся навыки. Мало ли что когда случится…

Звучало соблазнительно, года три-четыре назад я бы, может, и повелся. Но сейчас, в свои почти двадцать, я прекрасно понимал – ждут меня нагрузки, муштра, тупость сержантов… или как они тут называются? Нижние чины? Фельдфебели?

– Вот видишь, как хорошо, – подытожил боярин. – Завтра и начнешь обучение. Глядишь, годы промелькнут, не заметишь, как и в сотские выйдешь…

Вот уж карьера, о которой я мечтал всю жизнь…

– Что, оставаясь при этом холопом? – не удержался я от очередной подколки.

– Что ж тут такого? – хмыкнул Волков. – Многие люди в большие чины выходят, будучи при том холопами. На линию же это не влияет, холоп ли ты, смерд ли, князь ли…

– Послушайте, – я и понимал, что перегибаю палку, но тормозить себя не хотел. – Вот вы, Александр Филиппович, вроде умный человек, образованный. Не злой опять же. Как же так получается, что вам люди принадлежат как… как вещи, и вы в том ничего плохого не видите? Нельзя же так. Человек должен быть свободен…

Боярин ничуть не обиделся. Наоборот – ему предоставилась очередная возможность удариться в философию.

– Ты, Андрей, все пытаешься нашу жизнь по своему старому шару измерять. Неправильно это. Главное ведь – не какого ты звания, а что внутри чувствуешь. Радуешься ли, огорчаешься, мучаешься или доволен. Вот об этом и думать надо, и линией своей управлять. Нет ничего плохого ни в том, чтобы быть холопом, ни в том, чтобы боярином… И держать холопов – в том я ничего зазорного не вижу. У них своя линия, у тебя своя, и связаны эти линии – вот ты своим людям и помогаешь спрямлять их линии. Когда лаской, когда строгостью… И свою линию тем самым тоже соблюдаешь. Тут так же, как и в семье, только связи между людьми не по крови, а по жизни…

– И что, у вас все бояре такие продвинутые?

– Разные, конечно, люди попадаются, – признал Волков. – Бывают и бояре-оторвы, очень редко, да бывают. А все же большинство знатных людей по Учению живет. Оттого и спокойно у нас… не то что у степняков или в дальних странах там, за степями…

Его уверенность в своей правоте невозможно было пробить. Все мои наскоки для него – точно камнями в танк швыряться.

Наутро мне и впрямь пришлось отправляться с боярином в Уголовный Приказ. Не в центральный офис, правда, а на окраину города, на, как выразился Александр Филиппович, «учебное поле» – по-нашему что-то вроде полигона. Там он поручил меня заботам звероподобного десятника Корсавы – и началось…

Домой, в усадьбу, меня отпускали только к вечеру, после заката. Я еле добредал до людской, без всякого желания ел Светланину стряпню и заваливался спать. Алешка тоже очень огорчался – ему ведь работы прибавилось. И не об кого стало трепать язык…

И так вот почти две недели. Не заметил, как началась осень. Наверное, у нас уже сентябрь… Третий курс уже занимается… без меня. Как только этот кошмар мама перенесла?

– Руку не гни, когда мечешь. – Корсава подошел совершенно неслышно, несмотря на свои полтора центнера тугих мышц. – Расслабь руку, говорю. И рукоятку ножа не сжимай. Ты что, сок из нее давишь? Легко держи, нож – это продолжение твоей ладони. Ты не нож мечешь – ты просто руку свою вдаль посылаешь. Тут все от руки зависит, а не от глаза. Умелый человек и в темноте нож метнет куда надо, не промахнется. Собирай давай ножи да снова кидай. Пока хотя бы четыре из семи в цель не попадут – обедать не отпущу, понял?

2.

Утро началось с дождя, мелкого и нудного. В городе-то еще ничего, там улицы вымощены булыжником, там дощатые тротуары со смешным названием пешеходы, а здесь, в лесу, дорогу основательно развезло, конские копыта вязнут в бурой грязи.

Мы ехали не торопясь. Времени было в избытке, до деревни Семиполье, по словам боярина, неспешной езды часов пять, будем немногим после полудня, а душегубов следует ждать ближе к вечеру. Обычная их тактика – налететь на деревню, быстро, до темноты, собрать все добро, погрузить на коней узлы. И тайными тропами в лес, на болото. Опомнившиеся смерды ночью в погоню не сунутся, да и гонца в уезд на ночь глядя тоже не пошлют. Боятся зверья, боятся лесных духов. Дремучие люди, живут как тысячу лет назад, в лесную нечисть верят больше, чем в закон Равновесия.

– Ну что, Андрюха, первое твое настоящее дело, – накануне сказал мне боярин. – Учиться на поле – это хорошо, но пора бы тебе и в практику… Тут, конечно, риск есть, но невеликий. Оторвы, грабящие деревни, редко сражаться по-настоящему умеют. Разбой этот не шибко прибыльный, бывалые да умелые душегубы таким брезгуют. То ли дело на торговых путях засады устраивать… Так что тебе этот опыт в самый раз будет. Помни, стоишь там, куда Корсава поставит, если в твою сторону побегут – стреляй по ногам. С арбалетом, он говорит, у тебя дело более-менее ладится. Не забудь, кстати, тетиву зельем смазывать, а то сырость… Ну да Корсава напомнит. И, конечно, свисти. Но помни, ты на подхвате, без приказа никуда не лезь.

И вот сейчас мы пробирались сквозь нудную завесу дождя. Видимость почти нулевая, от силы метров на десять. Дорога узкая, и наша дюжина растянулась по ней цепочкой. Кобыла моя по кличке Сажа чем-то недовольна, фыркает, поводит ноздрями. Хотя и накормлена, и напоена, и вычищена. Может, предчувствует какую-то пакость? Интересно, а по аринакской теории, есть ли у животных свои линии? Надо бы спросить боярина…

Достал я его, наверное, своими расспросами. Он, конечно, человек терпеливый, да и поговорить любит… Но вот мои постоянные подколки… Самому интересно, когда же у него терпение лопнет и он… А что он? Накажет? Самому интересно, как это будет выглядеть. Лишит карманных денег? Поставит в угол? Всыплет на конюшне плетей, несмотря на предостережения ученых?

Любопытно было бы поглядеть на этих самых ученых. До сих пор только слышал о них. Есть тут, оказывается, свои университеты, называемые забавным словом «панэписта», есть научные центры, филогнозисы, а есть и что-то вроде консультаций для населения, полисофосы. Приходит туда человек, выстаивает очередь, платит установленный сбор – и его выслушивают, выспрашивают, после чего дают советы, как в данной конкретной ситуации поступить, чтобы для линии было лучше.

– Послушайте, Александр Филиппович, – спросил я боярина вскоре после того, как он решил делать из меня спецназовца по-великословенски. – А вот ваши люди, приказные… или, к примеру, воины… Им же убивать приходится, ну или калечить… Как же насчет линии? Разве не взбрыкнется?

Боярин, давно смирившийся с тем, что я называю его не как положено, «господин», а по имени-отчеству, лишь вздохнул.

– Правильный вопрос задаешь. На эту тему тома написаны, ученые всесторонне ее исследовали. Так вот, Андрей. Когда человек убивает или хотя бы пытается убить, он, конечно, свою линию не то что изгибает, а прямо-таки узлом завязывает. Но это – только если по своей воле, если у него свободный выбор есть, делать или не делать. А когда он по приказу действует, его линия разглаживается. Вспомни, что я про переплетение линий говорил и про линии народов. – Александр Филиппович сцепил решеткой пальцы на руках, как бы иллюстрируя мысль. – Воин – это меч в руке народа. Его собственная линия плотнее к народной привязана, чем у простого человека. И потому, если ты на государственной службе, если ты по приказу сражаешься, то все, что с тобой в бою происходит, уже не твое личное везение или неудача. Убьешь врага – твоя линия колыхнется было, но тут же и выровняется, ее народная к себе притянет и выправит. А не станешь убивать, испугаешься или пожалеешь – тут же свою линию оторвешь от народной, она без привязки сразу изогнется. Поэтому воину самое лучшее для линии – без раздумья выполнять приказы.

– Нам в школе однажды стихи читали, – усмехнулся я. – Одного старого поэта. Там такие слова были, насчет головы. «Чтоб носить стальную каску или газовую маску и не думать ничего – фюрер мыслит за него».

Я вспомнил нашу историчку Людмилу Иннокентьевну, помешанную на борьбе с тоталитарным прошлым. Смешная была тетка, особенно когда в лицах нам Сталина и Гитлера изображала. А вот нате, всплыл в мозгах стишок.

– Не знаю, что такое газовая маска и кто такой фюрер, – невозмутимо отозвался боярин, – но мысль, в общем, правильная. Чем больше человек раздумывает, вместо того чтобы подчиняться вышестоящим, тем больше он отрывает свою линию от народной. То есть вредит и себе, и людям. Тебя, кстати, напрямую касается.

Я не стал с ним спорить. Ну верит человек в это свое ариначество, и ничем его не прошибешь. Религиозный фанатик. Крутились такие около нашего института, раздавали листовки с приглашениями на беседы по Библии и на спецкурс «Иисус любит тебя». Я от них всегда подальше держался, прилипчивые такие, начнешь спорить – не отвяжутся.

Вот и здесь, наверное, тот же случай. Все тут они такие… Что боярин, что Алешка и его брат Митяй, что повариха Светлана. И Аглая… Аглая – это да, это особая песня…

– Что приуныл, Андрюха? – окликнул меня едущий впереди Корсава. – Поджилки перед боем не трясутся? Или жрать охота? Ничего, скоро привал будет, натрескаешься… Каши варить недосуг, а хлеба и окуней копченых вдосталь.

Вот так с ним всегда… Скажет гадость, только начнешь злиться – Корсава тут же поворачивается к тебе человеческим лицом. Бородатым, большегубым, дочерна загорелым.

Я не стал отвечать. Тронул поводья, подправил саблю на боку. Надо будет потом туже затянуть пояс, а то вечно сползают ножны. Вообще, эта железка вряд ли мне сегодня пригодится.

Сабельный бой тоже шел у меня туго. В розовом детстве, на даче, мы с ребятами фехтовали на игрушечных покупных клинках. Пластмасса, окрашенная в серебристый цвет. Тогда все казалось просто… Только сейчас я оценил, насколько же это сложный девайс – сабля. Наверняка шпага или меч проще. А тут… целая наука, по словам Корсавы. Одной лишь силы и реакции мало… хотя у меня плоховато обстояло и с тем, и с другим. Не говоря уж о третьем – о том, что десятник называл чутьем клинка.

Зато куда лучше получалось с верховой ездой. Как-то я быстро сошелся с вороной кобылой Сажей, ощутил ритм езды и освоился с матчастью: седлом, стременами, сбруей. Отцовский друг дядя Саша прошлым летом учил меня водить машину, так по сравнению с ней лошадь – это очень простая техника.

И еще у меня сладились отношения с арбалетом. Уж куда лучше выходило, чем метание ножей. Арбалет – серьезная машинка. Взводить трудно, конечно, тут приходится всю силу задействовать… зато потом… арбалетный болт со ста шагов навылет пробивал стальной щит миллиметра в три толщиной. И, как ни странно, у меня все было в порядке с меткостью. «У дураков, – ласково говорил Корсава, – линия завсегда кверху лезет».

В чем-то десятник оказался прав. Поджилки, может, и не тряслись, но под ложечкой ощутимо сосало. Как-то я вдруг осознал, что игрушки кончились, что сегодня нам – мне! – придется, может быть, стрелять в живых людей. Был живой, бац – и стал мертвым. Не в компьютерной стрелялке – по жизни. Фиг с ними, извивами линий, но вот убивать по-настоящему… Болтом – между глаз. Череп небось треснет, болт ведь толстый… По ногам стреляй, советовал боярин, но где гарантия, что попаду? И ведь не кровавых убийц мы будем ловить, а обычных грабителей, которые и силу-то в ход нечасто пускают. Крестьяне – люди пугливые, предпочитают откупиться. Да и линии свои тоже блюдут.

– Простой человек, – пояснил мне тогда Александр Филиппович, – если не воин, не стражник, не сыскарь, то оружие ни на кого поднимать не должен. У него такой привязки к народной линии нет, стоит ему кровь кому пустить, тут же своя линия так взбрыкнет, что и в этом, и в будущем шаре расплачиваться придется. Даже если имущество защищает, даже если близких своих – все равно. Лучше ему умереть, чем так вот линию испортить…

Дождь понемногу прекратился, но воздух оставался сырым. Пронзительно пахло грибами – вдоль дороги из-под еловых веток то и дело выглядывали красные головки молоканок, вздымались в хвое темно-зеленые, с бурыми кольцевыми разводами шляпки черных груздей. Сейчас бы пройтись с корзинкой… по здешнему-то изобилию, не отравленному никакой экологией… Мама засолила бы, это она здорово умеет…

– Стопори, Андрюха, привал, – обернулся ко мне Корсава. – Вот видишь полянку? Туда сворачивай, там и перекусим…

3.

Костер жечь не стали – дым поднялся бы столбом. А уже и до деревни недалеко. «Светиться нам ни к чему, приехать надо неожиданно», – на пальцах растолковывал мне десятник. Вряд ли, конечно, кто из местных имеет связь с душегубами, но исключать такую возможность нельзя, бывали уже случаи. Мы должны ворваться в деревню внезапно, согнать всех жителей в какой-нибудь сарай – и спокойно ждать грабителей. Дать им войти в деревню, перекрыть проезжую дорогу и тропу к лесу, а там уже спокойно вязать голубчиков.

– Дело несложное, – доставая из тряпицы увесистый шмат сала, пояснял Корсава. – Их, скорее всего, человек пять будет. Как войдут в деревню, один кто-нибудь из нас изобразит смерда, поклонится гостям дорогим и поведет в общинные закрома. Там-то все и завершим. Ты лопай, лопай, на сытое брюхо и разбойника ловить веселее. Вон, угощайся салом-то…

Я пригляделся – и сердце у меня провалилось куда-то в район желудка. Сало-то – оно, как известно, и в Африке сало. А вот ножик, которым десятник его пластовал…

Хороший был ножик, полированная сталь, кнопка фиксации лезвия, пластиковая рукоять.

– Глянуть можно? – замирая, спросил я.

– Отчего ж нельзя? Глянь. Добрый нож, полгривны серебра за него отдал. Дорого, зато не ржавеет, не тупится.

Да уж, хорош был ножик. Особенно меня порадовала едва различимая надпись на рукоятке: «Made in China». Интересная выстраивается цепочка: велосипед, шариковая ручка у приказного регистратора, теперь вот – ножик, ширпотреб китайский…

– Где ж ты достал такой, Корсава?

– Да прошлой весной была распродажа в Приказе. Повязали лазняков, вот весь товар, что при них обнаружился, и на торг, для своих. У нас это обычное дело, такие торги-то. Как говорится, кто сеет и жнет, тот первый и жрет.

Ну, что такое распродажа, я и сам видел. Глазами товара.

– Да я не про то, Корсава. Лазняки – они откуда такие штучки берут? Ведь не сами же мастерят, верно?

– Ну, – философически зевнул десятник, – этого в точности никто не знает. Если лазняки на допросах и колются, так их признания в большой тайне держат. Мы-то люди простые, нам разве скажут? Правда, ходят разные слухи. Кто говорит, за морем закатным есть большие богатые страны, мол, оттуда. Но, похоже, брешут. Чтобы корабли оттуда ходили и никто про них не знал – это вряд ли. Велико закатное море, чтобы пересечь, большой корабль нужен. А такому кораблю пристань потребна, порт… В мелкой бухте ведь не встанешь, не ладья же, днище пропорешь… Правда, может и вблизи берега встать, а товар переправят шлюпками…

– А еще что говорят?

– Ну, караваны, мол, через восточные степи ходят. Из очень дальних стран, докуда пешего хода лет десять будет. Тоже сомнительно. В степи без большого войска не пройдешь, кочевья озоруют, и нет у них единого владыки, каждое само по себе. А про большое войско в странах Круга уж точно знали бы. Есть и такой слух, – десятник понизил голос, – что лазняки знают тайные тропы из шара в шар. Ну и шастают туда-сюда, ценные вещи таскают. Выгодное же дело, у нас по дешевке купить, там задорого продать, и наоборот…

– Постой, – присвистнул я, – мне же боярин мой твердил, что между мирами… то есть шарами, барьер какой-то, его только душа способна преодолеть…

– Ну, – усмехнулся Корсава, – по науке высокой оно, возможно, и так. А я просто что слышал, то и говорю. И слух такой, насчет шаров, он давно ведь идет. Я тридцать лет назад безусым мальчишкой в Приказ пришел, а уже тогда шептались. Есть, мол, какие-то хитрые пути из шара в шар. Тайное знание, мол, это от отца к сыну передается. Ну, они и лазят, за то и называются лазняками. А по Учению оно, конечно, не так. Мы люди простые, нам в Учении сомневаться нечего. Просто ходят такие разговоры…

Я в каком-то оцепенении протянул нож Корсаве, тот как ни в чем не бывало вытер его о тряпку, сунул в сапог.

– Поели? – негромко окликнул воинов десятник. – Ну, сбирайтесь тогда. Недолго уже до Семиполья.

И вновь была дорога, в просветах крон серело сморщенное небо, ельник сменялся березняком, березняк – чахлым болотцем, а то – молодым сосняком, заросшим малиной. Кое-где посверкивали малиновыми каплями поздние ягоды. А летом тут, наверное, маслят прорва…

О чем я думаю! Малина, маслята! Тут такие перспективы открываются, а я… Значит, есть все-таки переходы между мирами! Значит, загадочные лазняки именно через такую крысиную нору утащили меня из нашей Москвы в ихний Кучеполь… Ох, Львович, попадись ты мне… Но жуткую казнь Львовича можно и потом обсмаковать, сейчас важнее понять, как на этих лазняков выйти. Как заставить их вернуть меня откуда взяли. Найти какие-нибудь способы воздействия… Пистолет к виску? В этом мире нет пистолетов… Хотя… Благодаря лазнякам, может, и есть. Очень полезный девайс, ни электричества не просит, ни бензина. Пока патроны есть – будет хоть в каменном веке работать.

Но боярин-то! Каков боярин! Наверняка же все знал. Если уж простой служака-десятник в курсе про переходы между мирами, то уж старшему подьячему сохранять наивность… Вернусь – устрою Филиппычу допрос с пристрастием…

– Подъезжаем, – Корсава притормозил коня и поравнялся со мной. – Ребятам объяснять незачем, они опытные, а вот ты – по первому разу. Значит, вот что. Будешь сторожить тропу к лесу возле опушки. На околице я Кирюху поставлю, если уж мимо него душегуб какой проскользнет, так ты остановишь. Времени у нас довольно, часа три, не меньше. Смотри не засни и не замечтайся, а то знаю я тебя, прежней памятью хворого. Арбалеты свои проверь. Коня оставь, в засаде он тебе только помеха. Как мы там кончим все, я за тобой приду, а до того ни ногой с поста. Даже по нужде. Усвоил?

4.

Стоило мне с удобством расположиться – вновь посыпал дождь. Промокнуть я не боялся, приказная форма хоть и не отвечала требованиям высокой моды, но в ней хоть ныряй, останешься сухим. Говорят, пропитана каким-то составом. И притом – ткань довольно мягкая, движений не сковывает. Удобная куртка с множеством внутренних карманов, с капюшоном. Удобные кожаные штаны. Обтянутые изнутри мехом какого-то невезучего зверька сапожки…

А вот искусственного подогрева не было. Что с них взять – двадцать второй век… Не то чтобы я страдал от мороза, но зябкость пронизывала все – и меня, и небо, и землю, и огромный ствол поваленной ели, за которым я укрывался.

Мне вспомнились книги, где в похожей ситуации герой вытаскивал свою верную флягу с коньяком, делал несколько глотков – и ему становилось хорошо. Увы, реальность с книжками не совпадает.

Оставалось утешаться мыслями о лазняках. Боярина я, конечно, обо всем расспрошу, да вот ответит ли? Если раньше скрывал, то сейчас какой резон ему колоться? А может, он и не верит в эти байки, предпочитая им версию заморских стран? Просвещенный человек, несостоявшийся ученый… наверняка считает межмировые переходы лженаукой.

Один плюс – то, что он в Уголовном Приказе служит. В ведомстве, которое, помимо всего прочего, еще и лазняков ловит. И меня к уголовной службе привлек. Значит, спустя какое-то время есть шанс профессионально заняться лазняками… Только вот когда? Через пять лет? Через десять? Кому я буду нужен в нашем мире через десять лет? Про меня все уже и забудут. Посмотрят как на выходца с того света. И будут правы… в каком-то смысле.

Может, это и впрямь какой-то нулевой круг ада? Смешно, конечно, но мир-то совершенно безумный. Свихнувшийся на этих линиях. Как так можно жить, то и дело себя одергивая, ограничивая в радостях, лишая себя удовольствий? И ведь не ради какой-то великой цели типа там спасения человечества, покорения космоса или прочей лабуды… а только чтобы никакой неприятностью не зацепило. Как вообще можно быть такими пугливыми? В этом мире даже не родилась поговорка: «Волков бояться – в лес не ходить». Они и не будут в лес ходить. Так спокойнее. Странно, что их, таких трусливых, до сих пор никакой Чингисхан не завоевал.

Впрочем, наверное, не все так просто. Вот Корсава – разве трусливый? Боярин про его подвиги рассказывал. И на волосок от смерти сколько раз был, и боевых шрамов у него на теле – как звезд на небе, и в одиночку всяких крутыжек брал – Фоку Щербатого, Кручину Сухого, Сашко-Мясореза… Да и сам боярин не казался мне трусом. Значит, в бой на врага, рискуя погибнуть или до конца жизни стать калекой, – это можно, а позволить себе какое-нибудь излишество – нельзя?

И снова вспомнилась та ночь. Полнолуние, двор залит белым, с едва заметной желтизной светом – кажется, что насыпало снегу. А меня поднял с лавки биологический будильник… И побрел я аки призрак в конец усадьбы, в отхожее место.

А на обратном пути… тоже в первую секунду принял за призрак… Аглая стояла возле колодца, и всей одежды на ней – белая до пят рубаха… или, наверное, сорочка. И волосы распущены, так и переливаются золотом в лунном свете.

– Не спится, Аглая Александровна? – остановившись рядом, тихонько сказал я. – Звезды изучаем?

Она поглядела на меня… странно как-то поглядела. Без обычной своей девчоночьей надменности. Будто болит у нее какой-то внутренний орган.

– Зачем так, Андрюша? Ну, звезды… да, ну, пускай звезды. Знаешь, мне бабка в детстве говорила, что звезды – это шляпки гвоздей, в небесную сферу вколоченных для красоты. А сейчас мне кажется, что это глаза… подглядывают за нами.

– Эко вас, боярышня, на поэзию потянуло, – съязвил я и тут же сам разозлился на себя. Какого хрена? В кои-то веки девчонка ведет себя по-человечески, не пальцует… И внутри у меня сейчас же расплескался холод, смешанный с жаром. Они, холод и жар, проникали друг в друга, но не уничтожали. Словно льда наглотался и горячим чаем запил – тут же выплыло пошлое сравнение.

– Ну, зачем? Что я тебе сделала? Зачем ты так со мной?

– Как? – смутился я. – Ну ладно, ну извини… Честное слово, не хотел обидеть.

Я понятия не имел, как себя держать. С одной стороны, девчонка, молодая, красивая, по всем статьям превосходящая Иришку. С другой – боярышня, по сути – моя хозяйка, а я – имущество, которое она со временем унаследует от папеньки. Как дом, как лошадей, как серебряные гривны в сундуках…

И все-таки я решился. Протянул руку и осторожно – точно одичавшую собаку – погладил ее по волосам. Небось сейчас крику будет…

Крику не было. Помедлив… долгую, бесконечную секунду, Аглая отстранилась, и ладонь моя повисла в подсвеченном луной воздухе.

– Нельзя это, Андрюша, – голос ее сделался скучен и сух, точно она отвечала параграф на уроке истории. – Линия искривится, беда стукнет. Я все понимаю… Думаешь, я не понимаю? Думаешь, мне все так просто? А что делать, надо держаться… Нельзя нам…

– Социальное неравенство, боярыня да холоп? – опять против воли вылетела из меня насмешка.

– Слова у тебя странные… Да разве ж в этом дело? Просто… линии каждому блюсти надо. Я ведь… я даже к ученым ходила, насчет этого советовалась. Нельзя, говорят… Нельзя нам. Столько линий, сказали, погнете… большая беда может случиться. И не в том дело, что холоп… Я вот смеху ради про Митяя тоже спросила… Так они посчитали и говорят: «Линию он тебе не попортит»… Только на кой мне этот Митяй, скучный он, как веник… А ты…

Она замолчала, потом резко развернулась и быстро пошла, чуть ли не побежала к крыльцу. А я как дурак остался посреди двора – глядеть на небо, где издевательски подмигивали звезды.

…Я переменил позу – затекла нога. Дождь все барабанил, безмолвный, безнадежный. Скоро, наверное, начнет темнеть. Жаль, часов нет. До механических часов в этом мире, слава богу, додумались, но они – большая редкость. У боярина в горнице висит на стенке здоровенный, диаметром чуть ли не в метр, круг, по которому ползет выполненная в виде указующего пальца часовая стрелка. Как-то обходятся без минутной. А уж наручных часов нет ни у кого, кроме тех счастливчиков, которым удалось купить это чудо у лазняков. Дорогая, наверное, штукенция.

Кстати, а ведь как-то же их находят, лазняков. Кому-то же они свою контрабанду продают, не все же достается сыщикам из Уголовного Приказа. Должны быть какие-то каналы сбыта, а значит, каким-то образом заинтересованный покупатель может на них выйти. Вот я – очень заинтересованный покупатель. Грошей, правда, нет, но это уже детали.

…Однако долго они что-то возятся в деревне. Грабители так и не пришли, что-то их спугнуло? Или, наоборот, явились огромной толпой и завалили наших? Верится в такое с трудом, наших хрен завалишь, профи… но ведь всякое бывает.

От нечего делать я проверил оба арбалета. В идеальном порядке. Взведены, болты наложены, стоит лишь нажать на спусковую скобу… И запас болтов в сумке у пояса, и метательные ножи в специально нашитых кармашках… правда, от ножей вряд ли будет польза, я так и не научился как следует их кидать. К тому же и сумерки приближаются. Не выйдет у меня, как у тех, о ком Корсава говорил, в полной темноте. Для меня эти железки – просто железки, а никакое не продолжение руки.

Впереди послышалось какое-то шевеление, и я сейчас же нырнул за ствол, оперев на него ложе арбалета. Показалось? Нет, точно, шуршит сухая трава, все ближе. Кто-то бежит. Сюда? Левее? О, кажется, прямо на меня. Зверь на ловца. Интересно, а что я буду делать, если их толпа? И почему Уголовный Приказ не обзавелся пулеметами? Разве нельзя хоть разок по-хорошему договориться с лазняками?

Оказалось, не толпа. Оказалось, всего один. Запыхавшийся, дыхание шагов за тридцать слышно. Приглядевшись, я повеселел – оружия у разбойника не было, да и габариты совсем не медвежьи. Кажется, у меня нехилый шанс получить медаль «За мужество». Или как она здесь называется… Если здесь вообще выдают медали…

– Стоять! – Я встал из-за ствола в полный рост и направил на беглеца арбалет. – Пошел сюда, медленно. Дернешься – сделаю в тебе дырку. Усек?

Страха я никакого не чувствовал. Наоборот, приятное щекотание адреналина. Азарт преследования, ну прямо как в каком-нибудь контр-страйке или в четвертой кваке. Вспомнились к тому же и отморозки, лупившие меня в Вороньем тупике. Что те, что эти – такая же сволочь. Ну вот и поговорим достойно.

Беглец застыл – мое появление, похоже, оказалось для него неожиданностью. И вряд ли приятной. Нацеленный арбалет не заметить трудно, а на такой дистанции прострелить человека – как два пальца… облизнуть.

– Мне два раза повторять? Руки поднял, медленным шагом сюда. И не дури, до дырки в башке додуришься.

Бандит внял моим словам. Задрал руки в падающую с мрачного неба морось, осторожными шажками приблизился ко мне. Метров с пяти я уже смог его неплохо разглядеть.

Молодой парнишка, не старше меня… а пожалуй, и помоложе. Кургузая какая-то накидка, рваные в коленях штаны, весь промокший, измызганный глиной… ну, понятное дело, полз на брюхе. Бледный весь, волосы встрепанные, левая ладонь кровит, а лицо…

Блин! Такого не может быть! Это же Колян, один в один! Точно та же мордочка. С одной лишь поправкой – не такая, как сейчас, а года три назад, когда школу кончали. Ну не бывает таких совпадений, бред! Или… В голове за долю секунды промелькнули версии, одна фантастичнее другой. Вот например, если человек сюда, в этот мир, попадает… то попадает не он сам, а его стопроцентная копия. Кто-то из фантастов про такое писал, точно. И если три года назад Коляна зацапали лазняки… оставляем за скобками вопросы: во-первых, на фиг им Колян, а во-вторых, как это он за три года ничуть не изменился. Или, может, лазняки умеют клонировать людей… Три года назад взяли у Коляна генетический материал, или как там оно называется… Допустим, он плюнул мимо урны, а они тщательно соскребли с асфальта плевок и в своих тайных лабораториях вырастили клона, зачем-то притащили его сюда… Бред? Конечно, бред. А такое вот полнейшее сходство – не бред?

– Колян? – само собой слетело с моих губ.

– Не, меня Толькой кличут, – недоуменно ответил парень. – А что?

– А ничего, – вздохнул я. – Ну как, Толя, удачно пограбил?

– Какое там, – махнул он рукой. – Мы же четыре дня не жрамши, ослабели… а ваших там толпища… Едва утек… да вот не утек. Ну давай, сыскун, вяжи меня, – вытянул он вперед руки. Левой определенно досталось.

– Чем это? – кивнул я на окровавленную ладонь.

– Саблей зацепили. Еле вывернулся… Давай, чего там, вяжи…

– Да погоди, с этим всегда успеется, – я по-прежнему держал палец на спуске, но уже понимал, что никакой угрозы этот пацан не представляет. – Скажи лучше, чего с разбойниками связался?

– Воспитывать хочешь? – скривился парень. – Про линию втирать, все такое, да? Благодарствую, вот так наслушался, – он чуть было не сделал характерный жест, но не решился изменить положение рук. – А что мор у нас в деревне три года как случился, это, значит, ничего, это все по Равновесию… У меня всех синяя лихоманка унесла, всю семью… один остался… со всей деревни пятеро нас уцелело. А зачем мы боярину нашему Аристарху Никифоровичу? Два пацана, девчонка малая, трех лет не исполнилось, дед Погуда, слепой, да бабка Анисья, ей девяносто… Что, мы деревню подымем? Ну и на торг нас…

Он говорил и говорил, не замечая дождя, слова сыпались из парня, как соль из дырявого пакета. Видно, давно не с кем было поделиться. А может, истерика такая.

– Что, не хотелось продаваться? – понимающе кивнул я.

– А то… Тут же как линия прогнется, кто ж знает. Может, повезет с хозяином, а может, зверюга попадется: миска пустой похлебки в день и чуть что – плетьми на конюшне. Слыхал я про таких господ… Ну и дернул по пути, как везли нас в Рязань. Андрюху, он на год моложе, уговаривал, давай, мол, со мной, да струсил Андрюха. За линию свою испугался… Ну я и один… А там так и получилось… подобрали меня люди Аркашки Пузыря…

– И начал ты грабить, убивать, гроши у населения отнимать, – в тон ему хмыкнул я. – Не жалко людей-то?

– А кто меня жалел? – парировал бледный Толик. – И никого мы не убивали, и не мучили никого, а что брали, так на прокорм. Пузырь – он же не просто так, он же за справедливость…

Ню-ню, Робин Гуд Рязанского уезда. Понятная сказочка. И вместе с тем я ощущал, что парень ничего мне специально не втирает, не хитрит. Просто ему уже все равно, жизнь он считает конченой, вот и пробило на откровенность.

– Ну так сколь веревочка ни вейся, – строго заметил я. – Сейчас вот повяжу, приведу к нашим. И за все дела отвечать придется.

– Угу, – безразлично протянул Толик. – Знамо дело. Пузыря на корм крысам, Звягу по пояс в землю, они главные… а нас вроде как по-мягкому… на баржу и восточным варварам в рабство. А там такое рабство, что уж лучше в крысиный поруб… И почему у меня линия такая гнилая? – риторически вопросил он.

– Типа как в прежних шарах тебе слишком везло, – ухмыльнулся я. – По науке аринакской вроде так выходит.

– Ага, сто раз слышал, – вздохнул парень. – А все равно, несправедливо это… мало ли где кому везло… я ж про то не помню, а отдуваться мне…

Тоскливо мне сделалось, внутренняя погода – под стать внешней… Ну повяжу я ему сейчас руки, моток веревки в сумке лежит, петлю сделаю, на шею накину, поведу к нашим… Точь-в-точь как меня летом на аркане вели к телеге. И поедет этот Толян с лицом Коляна к каким-нибудь местным чучмекам. Вкалывать будет по восемнадцать часов в сутки, жрать баланду, чуть что не так, получать плети… А то ведь может и извращенцу какому-нибудь достаться, по закону подлости… по благородным аринакским истинам. Короче, от чего парень сбежал – к тому и прибежал. Только вот бежал он от воображаемых ужасов, а влип в реальные. И я вроде как винтик в этом механизме. Колесико государственного аппарата.

– Слышь, Анатолий, а лет-то тебе сколько?

– К зиме шестнадцать будет, – после недолгой заминки ответил он. – А что?

А ничего… Даже по земным законам неполная уголовная ответственность. А вот по ихним, аринакским, никакой разницы. Тут же не по гуманизму судят, а по этой долбаной линейной алгебре…

– А вот если б не было меня тут, – философически спросил я, – добежал бы ты до лесу. Дальше-то куда?

– Дальше… – парень криво усмехнулся. – Дальше-то болотными тропами… уж нашел бы где схорониться… А потом… всяко уж хуже не было бы. Приткнулся бы куда…

– Ну, в таком случае считай, что не было тут меня, – мрачно сказал я. – Давай, беги. – Я опустил арбалет.

– Смеешься, да? – Парень по-прежнему держал руки поднятыми. – Измываешься? Я побегу, а ты мне в спину стрельнешь. Знаю я вас, сыскунов…

– Плохо знаешь. На вот, кстати, возьми. – Я вынул из сумки тряпицу с недоеденным хлебом. Положил краюху на мокрый еловый ствол. – Бери – и смывайся по-тихому. Сейчас наш старший может подойти с поста меня снимать.

Решившись, парень каким-то кошачьим движением метнулся к стволу, здоровой рукой сцапал хлеб и, не оборачиваясь, нырнул в высокие лохматые кусты, которыми заросла опушка. Еще с полминуты слышался треск и топот, а потом вновь на мир опустилась тишина. Если, конечно, вынести за скобки монотонный ритм дождя.

Уже почти совсем стемнело, когда за мной явился Корсава. Повезло, что сумерки и туман, – иначе бы зоркий десятник обязательно разглядел примятую траву.

– Что, тихо? – буркнул он, раздвигая сухие стебли бурьяна.

– Да вот, не пришлось повоевать, – я следил за своим голосом, чтобы звучал натурально. – Не было никого.

– Ну, не было так не было, – согласился Корсава. – Завтра сдадим душегубов в Приказ, там уж их расспросят как следует, выяснится, всех ли повязали. Ежели выйдет, что упустили мы кого, всем нам наказание будет. Для выпрямления линий. Пойдем, что ли, Андрей. Вечерять пора.

Кто о чем, а этому главное – питание…

ГЛАВА ПЯТАЯ. Где раки зимуют.

1.

– Андрюха-а-а, давай-ка сюда!

Голос Корсавы мне не понравился. Таким голосом не зовут отведать сала.

Я виновато кивнул чернявому верзиле Диомиду, с которым мы тренировались на саблях. Не дело это – бой прерывать, но коли уж старший зовет…

Интересно, что ему нужно? Всплыла правда о малолетнем преступнике Толике? Мне казалось – все уже, проехали. Две недели прошло, как доставили разбойников в темницу Уголовного Приказа, боярин выдал каждому премию в десять грошей – и пошло-поехало по-старому. Тренировки на учебном поле, незлая ругань десятника, улетающие в «молоко» стрелы – в программу моего обучения теперь включили лук.

А вот с боярином так и не удалось пообщаться про лазняков. С того дня, как мы вернулись из экспедиции, он почти и не бывал в усадьбе, а если и появлялся к ночи, то настолько мрачным, что отпадало всякое желание его дергать.

– Что звал, Корсава? – осторожно спросил я, пройдя почти все поле. Зычный у десятника голос, на километр, должно быть, слышен.

– Ты вот что, Андрюха, – Корсава перебирал пальцами рукоять висевшей у пояса сабли и глядел куда-то мне под ноги, хотя ничего интересного, кроме пожухлой травы, там не наблюдалось. – Иди-ка ты сейчас домой, в усадьбу свою.

– А что так? Пожар, потоп, дефолт?

– Ступай, там все узнаешь, – десятник упорно не глядел на меня и даже непонятное слово «дефолт» не счел ругательством в свой адрес. – Ступай. Да саблю-то сдай, ни к чему с ней по городу…

– Завтра-то как обычно приходить? – закинул я пробный шар.

– Иди-иди, – хмыкнул мой наставник. И уже когда я повернулся, добавил вслед: – Прямой тебе линии.

Как-то все это было странно. Я чуть ли не бегом шел по городу, и плевать мне было, что октябрь под конец вдруг расщедрился на прекрасную солнечную погоду. Плевать мне было на запоздалое бабье лето. Никогда я еще не видел Корсаву таким. Более всего это смахивало на попытку замаскировать стыд.

Но что же все-таки? Если дело в Толике – то не в усадьбу меня надо было отпускать, а тут же, на полигоне, вязать и тащить в Приказ. Но почему потребовали сдать оружие? Раньше-то я всегда домой возвращался при сабле. «Ты оружие получил, оно теперь всегда с тобой должно быть, – наставлял меня десятник. – Это ведь больше чем кусок стали, это отныне часть тебя». И вот часть меня из меня и вырвали.

В усадьбе царило похоронное настроение. Никто не носился с ведрами, никто не колол дрова на заднем дворе. Все, кто попадался мне на глаза, были какими-то пришибленными, словно колес наглотались.

Истину мне открыл Алешка, которого я обнаружил на конюшне со слезами обнимающим Аспида – годовалого жеребенка, сына моей кобылы Сажи.

– Ты что, не знаешь ничего? – нехотя повернул он ко мне усеянное веснушками лицо.

– Так я же все время в Приказе… А что я должен знать?

– А то, что продают нас всех. Всю усадьбу, всех людей, коней, курей, свинок…

– Ни фига се, – я как стоял, так и опустился на край огромного деревянного корыта, полного кормовым овсом. – А что стряслось-то?

Конечно же, пацан знал все новости, причем в деталях. Наше рыжее информагентство.

– Боярин Александр Филиппович, говорят, чем-то не угодил верховному князю Яромыслу. Про него мудрецы придворные нашептали, что не туда куда-то линию народную гнет, что натворил чего-то у себя в Приказе, что не в свои дела лезет… Ну, наворотили на него всякие вины. И в опалу. А это значит, все имущество отбирают и в казну.

– Опа, – вырвалось из меня. – А самого куда? В темницу?

– Говорят, пожалел его князь, дал захудалую деревеньку на пять дворов где-то в глуши, под Костромой. Их с Аглашкой утром сегодня туда увезли на казенной телеге. Дали час на сборы, там такой дядька распоряжался, в синем кафтане, и шишка на лбу еще. Вроде как чиновник от Разрядного Приказа.

– Да уж… Дела… Никогда бы не подумал…

– Дед Василий говорит, значит, так его линия повернулась, а вместе с евойной – и наша. Сегодня-то еще здесь побудем, а завтра на городской торг сведут и продадут. И нас, и скотину… А уж дом – после, это ж не сразу делается.

Я, само собой, тут же вспомнил бледного юношу Толика. Похоже ведь судьба поворачивается. И что теперь? Бежать? Вроде бы стражников пока сюда не поставили, иди куда глаза глядят… Что ж это они так глупо? Или не глупо? Людей тут вера в линию держит.

– Знаешь, никак в. голове не укладывается, – признался я мальчишке. Как-то я даже не очень и помнил, что холоп… – Жаль Александра Филипповича…

– А мне нет! – повернул ко мне пацан зареванное лицо. – Из-за него ведь все, раз такое случилось, значит, это его линия изогнулась и наши, значит, тоже. Значит, чего-то не то он сделал, дед Василий говорит. Не спрямил там, где надо, за радостью какой погнался…

– Может, наоборот? – криво усмехнулся я. – Может, это кто-то из нас своей линией всех зацепил и пригнул?

Я произнес это, просто чтобы как-то защитить боярина. Жалко мужика, но ситуация понятная. Пал жертвой дворцовых интриг, сделал какой-то неверный ход… Не принимать же всерьез это здешнее безумие про линии и Равновесие. Самое смешное, что по аринакским раскладам все выходит до безобразия логичным. Мне тут, по большому счету, было хорошо. Не обижали, кормили сытно, работой не мучили. Боярин со мной ученые беседы вел, приблизил к себе, на службу взял… Прямо-таки синяя птица счастья мне на голову накакала. Значит, кривая должна неминуемо изогнуться в противоположную сторону… чтобы площадь под ней осталась прежней… Выходит, это я всем такую засаду устроил. Плюс к тому же парня того отпустил, нарушил тем самым все местные законы и понятия… оторвал свою линию от народной и завязал морским узлом.

Самое логичное на свете – это бред шизофреника, говорила в десятом классе наша математичка Нина Юрьевна.

– Не, это все боярин, – упрямо повторил Алешка. – Все ж просто. У кого над кем власти больше, тот своей линией другие и цепляет. Наши линии по сравнению с его – тьфу. Это как забор. Его ж опорные столбы держат, а не колья. Выдерни кол, забору ничего не будет, а сруби опорный столб – и все завалится.

– Доходчиво, – признал я. – Тоже дед Василий?

– Угу, он. Жалко деда… Сам смотри – кто его возьмет, он же старый, хворый… Нас-то, верно, кто-нибудь в усадьбу купит…

Да уж, перспективки. Так что, дать деру? Учитывая, что зима на носу? Да и ловят беглых холопов, это я от Корсавы знал. Тут ведь такое – редкость, жуткое потрясение основ, а значит, на поимку не жалеют ни сил, ни времени…

И все же… Рискнуть? В конце концов, я сейчас в лучшем положении, чем когда сюда попал. Язык знаю, одежда есть, даже премиальные гроши покуда не растрачены. Но дальше-то что? Это ж не средневековая Русь, где, если верить историческим романам, ты сбежал в другой город – и никто тебя не знает, назвался Ваней и будешь Ваней, примут в сельскую общину, дадут землицы… или батраком куда наймешься… а то и просто странником ходить по дорогам… Тут не прокатит. Все-таки хоть и сабли с факелами, а двадцать второй век. Строгий учет населения, куда переезжаешь – так с прежнего места жительства бумага нужна, что свободный человек и никаких невыплаченных налогов и долгов за тобой не числится.

К разбойникам? Грабить села, потрошить повозки купцов на торговых трактах? Удовольствие то еще. И в итоге – неизбежно заловят, забьют ноги в колодки… как мы этих бедовых ребят в Семиполье… и либо в гости к крыскам, либо на восток, в рабство. Оно мне надо? Лучше бы, конечно, к лазнякам, да кто ж знает, как на них выйти… И если к сотруднику Уголовного Приказа у них еще может быть какой-то коррупционный интерес, то к беглому холопу, у которого на хвосте менты, – вряд ли.

– Знаешь чего, Андрюха, – дернул меня за рукав Алешка. – Ты вот, возьми. Ну… в общем, от меня.

Он протягивал мне свой драгоценный ножик, на который год копил деньги.

– Зачем это, Леха? – пожал я плечами. – Ты ж над ним так трясся…

– Возьми… – пацан настойчиво протягивал мне завернутый в ветхую тряпицу нож. – Ну, как подарок… Нас ведь продадут завтра… Может, разные хозяева купят… Вспомнишь потом…

А чем было отдариваться мне? Никаких ценностей не скопил. Гроши мальчишке совать? Получится, будто я этот нож у него покупаю. И не взять нельзя, обидится.

– Ну, коли даришь, возьму, – я сунул местную дешевку за сапог. – Да не горюй раньше времени, мало ли как оно потом повернется. Может, у тебя линия скоро вверх скакнет.

– Чтоб скакнула, не надо, – серьезно ответил Алешка. – Пусть лучше ровной будет.

– Эх ты, философ местного разлива, – взлохматил я ему рыжие вихры. – Ничего, не пропадем, все будет как надо.

Сам я, правда, вовсе не был в этом уверен.

2.

С утра выпал снег. Тоненький, пушистый, какой-то не совсем настоящий – не то что угрюмо-свинцовые тучи, его породившие. В раннем детстве, до школы, я всегда радовался первому снегу, он своим появлением намекал на Новый год, елку, подарки. А после второго класса, когда я всю зиму проболел воспалением легких, да еще и месяц проторчал в больнице – в каникулы, между прочим! – моя любовь к наступающей зиме как-то резко охладела. В чем-то, конечно, я сам был тогда виноват – совершенно незачем было глотать снег, все равно ведь не мороженое…

Я вылил помойное ведро в огромную, обнесенную полуметровым заборчиком выгребную яму. Говорили, тут глубины сажени три… Интересно, вычерпывают ли когда-нибудь вонючую жижу, не замерзающую и в самые лютые морозы?

Струйка пара, выпущенная изо рта, напоминала струйку молока, почему-то зависшую в воздухе. День ото дня холодало, а что-то непохоже, что боярин древнего княжеского рода Авдей Ермократович Лыбин собирается экипировать своих новоприобретенных холопов. Я по-прежнему был в том, в чем тогда забрали на торг.

Вообще, трудно понять, зачем меня купили? Народу здесь прорва, не то что у бедняги Волкова. С выносом отбросов, тасканием дров и прочей фигней и без меня, видать, неплохо справлялись. Тем более что здешний управляющий Дзыга – я так и не понял, имя это или прозвище – уж в чем в чем, а в бесхозяйственности отмечен не был. Каждому человеку тут отводилось строго определенное место, с каждого строго спрашивалось за порученную работу. Дзыга обладал феноменальной памятью, никогда ничего не записывая, знал, кто чем в любой момент занят. И еще он экономил. Буквально на каждой мелочи. Увидит на земле щепку – значит, гарантирован нагоняй коловшим дрова холопам. Собирайте, гады, после себя щепочки, это великая ценность, щепочки на растопку пойдут, печей-то в усадьбе много, а сто щепочек – уже, значит, целое полено. У меня, конечно, вертелся на языке анекдот про пять старушек и рупь, но рассказывать все равно было некому.

Здешняя дворня отличалась поразительным немногословием. Нас с Алешкой приняли спокойно, выделили место в людской, растолковали порядки – и предоставили самим себе да милости управляющего.

Все-таки я совершенно не понимал, зачем этот Дзыга потратил на нас княжебоярские гривны. При таком плюшкинизме покупать, да еще не шибко и торгуясь, двух новых холопов, когда и от старых-то в глазах рябит…

Я постоянно возвращался памятью в тот день. Последний день кучепольского бабьего лета. Светило солнышко, воздух был прозрачен, как слезинка невинного ребенка, на ошеломительно синем небе – ни облачка. И шуршат под ногами опавшие, но еще не потерявшие цвета листья. Береза, дуб, клен… И мы – бывшая челядь боярина Волкова – шагали по этим листьям на базар, в специально для того отведенные холопьи ряды. Сопровождали нас двое – чиновник Разрядного Приказа, с неприятнейшего вида шишкой на лбу и маленькими бесцветными глазками, и данный ему в помощь стражник, средних лет мужик в форменном синем кафтане и при сабле у пояса. Чувствовалось, как ему безмерно скучно.

Естественно, никто и не помышлял о побеге. Никому не хотелось портить и без того обрушенную линию. По-моему, не будь с нами этих сопровождающих, мы столь же дисциплинированно явились бы на продажу. Прямо как в любимом анекдоте моего папы про веревочку, которую «с собой приносить или там выдадут?».

Хлюпал носом Алешка, поблескивали глаза у Светланы и Антонины, остальные держались спокойно. Бодрее всех казался дед Василий. Он, обычно хмурый и немногословный, суетился, сыпал прибаутками и вообще изображал из себя уверенность в завтрашнем дне.

…Холопьи ряды не слишком напоминали тот «магазин» в недрах Уголовного Приказа, где сбывалась лазняковая контрабанда. Это был длинный, метров, может, в пятьдесят, дощатый помост, над которым крепился на столбах покатый навес. Гуманно – защищать живой товар от дождя. Для покупателей условия заметно хуже – им предстояло прохаживаться вдоль помоста под открытым небом.

Двое сонных стражников с бердышами сидели на чурбачках по обе стороны помоста, в левом углу примостился столик писца-регистратора. Приглядевшись, я обнаружил у него традиционную чернильницу с не менее традиционным пером. Понятное дело, здесь вам не тут, здесь контрабандными вещицами не пользуются.

Видимо, на сегодня место было для нас забронировано – кроме волковской челяди, больше никого не выставили на продажу.

Я хмуро разглядывал потенциальных покупателей. В уме по-прежнему не укладывалось, что кто-то из них сейчас приобретет меня в собственность. А вероятность, что достанусь гуманисту-философу вроде боярина Волкова… Ну как ее оценить, эту вероятность? По сути, я же тут ничего и не видел. Все сведения об этом мире – только из рассказов Алешки и Александра Филипповича. Первый – мелкий еще, мало что знает. Второй – знает много, а еще больше недоговаривает…

Нельзя сказать, чтобы спрос тут заметно превышал предложение. Покупатели особо не задерживались, кто-то интересовался ценой у распорядителя, услышав ответ, недовольно уходил. Примерно через час, когда у меня уже ноги стали затекать, продали Светлану. Она приглянулась прилично одетому типу, по виду – купцу среднего пошиба. Толстый дядька долго выспрашивал что-то у распорядителя, интересовался у Светланы, как она готовит заячьи потроха, тушенные в капусте, и наконец решился. Еще минут пятнадцать вялотекущего торга – когда мы с Алешкой покупали барабан, было заметно веселее, – и регистратор принялся выписывать на Светлану документ.

Потом вновь наступило затишье, и я совсем уж решил, что на сегодня у шишконосца выйдет облом, как пришли по мою душу. Ну и, как оказалось, по Алешкину тоже.

Дзыга явился на торг в сопровождении двух плечистых холопов. Сам он – невысокий, лысеющий, рябой – не производил особого впечатления. Мужик под пятьдесят, одежда добротная, но явно не писк здешней моды.

Дзыга не спеша прошелся вдоль помоста и обратно, цепко оглядел Митяя, потребовал напрячь бицепс. Остался доволен результатом – ну, еще бы, Митяй парень от природы мощный, мне таким никогда не стать, сколько ни качайся. Поинтересовался навыками, скривился при словах об уходе за лошадьми.

– Таких умельцев у нас что грязи, – сплюнул он в пыль и направился дальше. Возле меня остановился, внимательно осмотрел. – Звать как? – Голос у Дзыги был какой-то шершавый. Таких не берут в оперные певцы.

– Андреем, – отозвался я.

– Зубы покажь!

Ну, не заводиться же. Сыграю роль товара, не рассыплюсь.

Я оскалил зубы – типа, смотри, дядя, если что, пасть порву.

– Мышцу напряги!

Ощупав мои бицепсы, он скептически пожевал губами.

– Хвори какие есть?

– Преждепамятная, – с удовольствием выложил я свой козырь. Дядька мне сразу не понравился, вот пусть и идет лесом. Кому нужен такой нездоровый на голову раб?

– Ниче, полечим, – усмехнулся Дзыга. – Лет сколько?

– Двадцать, – буркнул я. Как-то незаметно прошел в конце сентября мой день рождения. Тренировки, тренировки, ножи, сабли, рукопашка… Дух было не перевести, я сам только к вечеру вспомнил… да и то не факт, что свой мысленный календарь все это время вел без ошибки. Подарков, конечно, не было…

– Что делать умеешь?

– Ну… – я с неприязнью уставился в темно-серые Дзыгины глаза. – Могу копать… могу не копать… Деревья поливал, сорняки дергал…

О своих тренировках в Уголовном Приказе я решил не распространяться. Вдруг это улучшит мой товарный вид?

– Слышь, – грубый Дзыга жестом подозвал распорядителя. – Сколько за этого?

Ругались всего минут пять, сошлись на двух больших гривнах серебра. Но Дзыга не удовлетворился одним мною. Скучающе обвел взглядом остальных, зацепился на Алешке.

– Мелкому лет сколько? – спросил у распорядителя.

– Летом двенадцать минуло, – сверившись с амбарной книгой, ответил тот.

Далее процедура повторилась – осмотр зубов, ощуп мышц… Какие там могут у мальчишки мышцы быть?

– Чему обучен? – Дзыга наконец соизволил обратиться непосредственно к Алешке.

– Я… это… Я мало чего умею… – забормотал пацан. – Яблоки собираю, воду ношу с колодца…

Естественно, ему тоже не хотелось продаваться такому хамлу.

– Ладно, сойдет, – решил Дзыга и начал сговариваться с распорядителем о цене. И в этом случае торг оказался недолгим. Похоже, шишкастый и не рассчитывал много выручить за пацана.

Алешка, сообразив, что судьба его таки решилась, вдруг взвыл и. бросившись к Митяю, ухватился за него.

– Не хочу-у-у!!! – орал он, цепляясь за брата. – Не пойду-у-у!

У Митяя вздулись желваки. А ведь запросто может сейчас открутить головы и покупателю, и его сопровождающим. Видел я, как он здоровенные гвозди в бревна одним ударом обуха вгонял. Я бы над каждым таким гвоздем полчаса корячился и погнул бы в итоге.

– Что ж поделать, Алеша, – прижал его к себе Митяй. – Линия вот так вывернула… Против Равновесия-то не попрешь… Ну, иди, пусть она у тебя выровняется…

И Алешка, побледнев так, что на фоне лица все его веснушки показались едва ли не черными, тихо сошел с помоста.

3.

Я взял пустое ведро и не так чтобы бегом, но и не слишком медля направился в поварню. Если Дзыга увидит кого из холопов отдыхающим, вони не оберешься. А то и чего похуже. По-моему, тут ему постукивают. Чем еще объяснить такую поразительную осведомленность о каждом?

В первый же день, едва только мы оказались в тверской усадьбе князя Лыбина, я понял, что дело пахнет керосином – пускай тут и слова такого не знают.

Все три дня, что мы добирались на телегах до Твери, с нами никто не разговаривал – ни Дзыга, ни его подручные. На стоянках кормили не сказать чтобы очень щедро, но животы от голода не сводило. А вот что про князя-боярина, что про порядки в его усадьбе – никто и не думал нас просвещать. «Там узнаете», – выдавил Дзыга в ответ на мои осторожные расспросы и более не замечал нас с Алешкой. Правда, ему и не до нас было – в Тверь он вел целый обоз, я насчитал телег двадцать. Видно, хорошо закупился в столице – тканями, маслом для свет-факелов, прочей полезной в хозяйстве утварью… ну и двумя рабами для полного комплекта.

Плечистые мужики, казалось, вообще говорить не умеют. Было такое ощущение, будто горилл одели в штаны и рубахи, накинули сверху зипуны и сунули нижние конечности в сапоги. Впрочем, для горилл они довольно неплохо управлялись с лошадьми, а когда на одной из телег треснула ось, тут же завалили подходящую сосенку и умело ее обтесали. Какой-нибудь час – и караван наш двинулся дальше.

В саму Тверь, однако же, мы так и не попали – оказалось, усадьба расположена верстах в пяти от города, близ Угорья, одной из принадлежащих нашему новому господину деревень.

Конечно, по сравнению с волковской это была настоящая усадьба. По площади, пожалуй, не меньше, чем летний лагерь «Звездочка», куда я ездил после шестого класса. Дом, хоть и двухэтажный, занимал огромную площадь. А всякие приделанные к нему постройки, соединенные крытым двором, – ничуть не меньшую. Лыбин, видно, предпочитал монументальность.

Все оказалось не просто плохо, а суперплохо. Прямо как в учебниках истории, главы про Средневековье. Настоящее, земное, а не это, аринакское.

Никаким гуманизмом здесь не пахло. Челядь была запугана, молчалива, люди старательно исполняли свою работу – и притом, показалось мне, все время чувствовали себя виноватыми. Я сколько ни пытался разговорить кого-нибудь – не получалось. То ли здешнее население подобралось такое замкнутое, то ли попросту боялись откровенничать – вдруг подслушают, донесут управляющему, а то и самому князю-боярину Авдею?

Это, как я понял, такой титул. Князь по крови, боярин по службе верховному князю, в итоге имеем такой гибрид.

Меня определили в поварню, на всякую подсобную работу. Выносить отбросы, таскать припасы с ледника, носить дрова для печей, мыть полы, до блеска надраивать огромные, диаметром чуть ли не в метр, сковородки, рубить замороженное до каменной твердости мясо – казалось, фантазия Дзыги неисчерпаема. Ну, и бабы Кати еще, старшей поварихи. Не то чтобы это все было мучительно трудно, но как-то унизительно. Для того ли я два года осваивал технологию производств пищевой промышленности, а потом два месяца – воинское дело, чтобы кончить дни свои кухонным мужиком?

Алешке, впрочем, не повезло еще больше – его взяли в господский дом прислуживать самому князю-боярину. С тех пор я и видел-то его всего несколько раз – ночевал он там, в княжеских покоях, в какой-то конурке.

За месяц мальчишка поразительно изменился. Куда делась его природная болтливость? На все мои расспросы, как ему служится, он отвечал уклончиво – мол, так, потихоньку. Князь – да, строгий. И странный. А куда денешься? Да, наказывают, так ведь за дело, надо расторопней быть… а у него никак с расторопностью не получается…

Как тут наказывают, я уже знал. На конюшне имелась специальная скамья и целая лохань вымоченных в рассоле прутьев. Когда Дзыга решал, что кто-то из холопов переполнил рюмку его терпения, то, ухмыльнувшись, говорил: «Иди-ка сам знаешь куда, там тебя поучат маленько». После этого маленького поучения человек день-два отлеживался в людской.

Наказаниями заправляли те двое звероподобных мужиков, что тогда сопровождали Дзыгу в столичную поездку. Агафон и Прокопий. Говорили, что они родные братья и что оба умом не вышли. В это охотно верилось. И уж эти двое точно не заморачивались благородными истинами Учения, не исследовали, как изогнутся их линии, если они изломают об кого-нибудь пару десятков прутьев.

Меня покуда сия участь избегала, хотя я понимал – рано или поздно это случится и со мной. Не подстрахуешься. И что тогда? В бега? Зимой? Да я уже сто раз в уме обсосал планы побега. Непроходняк. Мало того что Прокопий с Агафоном выполняют тут функции сторожей. Их ночной дозор как-то еще можно обмануть. А четырехметровый забор с острыми кольями? В Уголовном Приказе меня, конечно, учили, как препятствия преодолевать, но мы там тренировались на куда более скромных стенках. Ворота заперты, ключ от замка у Дзыги… Хотя все равно это технические мелочи, а главное – всесловенский розыск и зима на носу…

И каждый раз, слушая Алешкины отмазки, я думал: что же представляет собой загадочный князь-боярин Лыбин, чтобы так запугать ребенка? Что он вообще с ним делает?

Самого Лыбина я за этот месяц видел всего лишь раз. Господин прогуливался по усадьбе вместе с почтительным Дзыгой, что-то раздраженно выговаривал управляющему. Оказался он невысоким, но полным. А называя вещи своими именами – жирным боровом. Ходил в шубе из волчьих, как потом кто-то мне сказал, шкур. На голове – меховая шапка. Такая вот посмертная участь нескольких ни в чем не повинных соболей.

Происходило это уже под вечер, невидимое за облаками солнце склонялось к горизонту. Я как раз шел к поленнице за дровами и остановился, наблюдая высочайшую прогулку с достаточного расстояния.

Увы, не все оказались такими наблюдательными. Несколько парнишек из тех, что ухаживали здесь за свиньями, выбрали самую неподходящую минуту, чтобы устроить веселую возню. Ну, понятно, молодые растущие организмы, не все же им вилами навоз грести. И разыгрались они как раз на пути следования князь-боярина. Именно когда мороз-воевода дозором обходил владенья свои.

Такого крика я, наверное, вообще до сих пор не слышал. Даже алкоголик Гена с нашего этажа, периодически гоняющийся за супругой с топором, и то по сравнению с господином Лыбиным издавал жалкий писк. Не то чтобы князь-боярин криком раскалывал стаканы – громкость не сильнее, чем была бы из активных колонок ватт на десять, – но интонация! Злоба, достойная тираннозавра. Или тигра-людоеда.

– Что! За! …В моей! Усадьбе! Да я! Да их! – далее рык его перешел в какой-то орлиный клекот, тот завершился довольно смешным бульканьем, а в конце вновь раздалось зычное: – Где раки! Зимуют!

В этот же вечер, по словам язвительной бабы Кати, сорванцам на конюшне доходчиво растолковали, где же конкретно зимуют раки. «По сорока розог каждому!» – торжествующе рассказывала она, будто одержав славную победу. Потом уже кто-то сболтнул, что один из тех «свинских мальчиков» еще весной обозвал бабы-Катину стряпню дерьмом коровьим – о чем старшей поварихе немедленно доложили прихлебатели. Пигбой, кстати, был не прав. Нрав у бабы стервозный, но готовит она весьма прилично.

Однако в тот вечер мне стало ослепительно ясно: князь-боярин Авдей Ермократович – псих. Самый натуральный. Шизофреник там или параноик… Интересно, эта цивилизация уже додумалась до создания сумасшедших домов?

Ясно было, однако, что никто ни в какой сумасшедший дом Лыбина не отправит. Он здесь, в усадьбе, полновластный хозяин, может с кем угодно сделать что хочет, и ему за то ничего не будет. Закона он никаким зверством не нарушит. Просто здешними законами зверство вообще не предусмотрено.

Помнится, я как-то в счастливые прежние времена спросил Александра Филипповича:

– А что же, получается, тут у вас холопа и убить можно? Закон дозволяет?

Боярин улыбнулся.

– Понимаешь, Андрюша, есть закон, а есть жизнь. И в жизни таких случаев за последние двести лет в Словенском княжестве не наблюдалось. Да, законы наши старые, их еще князь Путята в оборот ввел, но в целом-то они работают. Просто всех случаев не предусмотришь… Что с того, что нет закона, запрещающего казнить раба? Этого же никто делать не станет, линию себе на сто шаров портить…

– Но он ведь может это сделать, да? – мне хотелось лишний раз уличить боярина в идиотизме здешних правил. – Возможность такая ведь есть?

– У тебя тоже есть возможность пойти и прыгнуть в колодец головой вниз. Вот он, колодец, во дворе. Но ты же не будешь этого делать, хотя сил хватило бы? Так же и в области законов о господах и холопах.

– А если господин сойдет с ума? – не сдавался я.

– А если тебе на голову прямо сейчас упадет небесный камень? – прищурился Александр Филиппович. – Вероятность примерно такая же. А ради крошечной вероятности не стоит менять работающий закон.

– Ну а все-таки? Что дальше с таким безумным господином будет?

– Ну… – задумался боярин. – Я таких случаев не припомню.

– А двести лет назад?

– Там иное, – отмахнулся он. – Мятеж был, холоп боярина Ртищева Митрий взбаламутил челядь, дом боярский они пожгли, над боярыней надругались. А Ртищев, он же воевода, он тогда на Итиле был, польское вторжение отражал.

– Какое-какое вторжение? – заинтересовался я.

– Польское. Ну, то есть из дикого поля степняки налетели, окрестные словенские села пожгли… Тогда они еще доходили до наших земель… Словом, когда Ртищев домой вернулся и узнал обо всем, то сам, в Уголовный Приказ не обращаясь, только с верными холопами Митрия изловил. Ну и… прямо на дворе саблей порубил. Линию, конечно, тем себе изрядно покривил… но закона, однако же, не нарушил. Просто с тех пор все его сторониться стали… опасный человек, с ним линиями сцепляться нельзя, мало ли куда его может повести…

Такая вот летом у нас беседа состоялась. Сухой остаток, как говорил на первом курсе наш лектор по культурологии, заключается в том, что, каким бы психом Лыбин ни был, княжеского суда ему бояться нечего. В худшем случае соседи перестанут звать в гости. Хоть он всю дворню перевешай…

Мне в жизни нечасто приходилось сталкиваться с настоящими психами. Честно говоря, вообще ни разу не приходилось. Ну, не считать же старушку, живущую над нами, которая в глубоком маразме могла уйти из дома, пустив воду и открыв газ. И Димона Костенко из параллельного класса, кидавшегося с остервенением на всех, кто на него косо посмотрит, тоже исключаем. На военкоматовской медкомиссии толстенький бородатый психиатр со смешной фамилией Оглобля признал Димона абсолютно здоровым и годным защищать Родину.

Зато историй про них я наслушался изрядно. Тем более что и семью нашу зацепило – папина сестра тетя Маша пять лет была замужем за параноиком. Я, правда, своего безумного дядюшку ни разу не видел – они жили в Челябинске. Но разговоров…

Теперь вот увидел – настоящего. Пусть я не спец, но, по-моему, все тут очевидно. Дурка по князю-боярину плачет.

Да и как ни молчаливы были здешние холопы, все же какие-то обрывочки информации через них просачивались.

Князь-боярин десять лет назад женился на дочери тверского градоначальника – и молодая жена сбежала к папе спустя месяц. Разводы здесь не приняты, и потому просто считается, что супруга поехала навестить родителей. Десять лет уже навещает.

Князь-боярин не выносит зеленого цвета. Оттого в усадьбе ни единого деревца, траву извели, а огороды – подальше от господского дома, чтобы глаза хозяину не мозолили.

Князь-боярин однажды собственноручно избил ученого, которого сам же пригласил для консультации насчет линии. Пришлось заплатить двадцать больших гривен серебра, чтобы почтенный служитель Учения не пожаловался в Уголовный Приказ.

Князь-боярин и на улице, и дома ходит в шапке. Никто не знает, какого цвета у него волосы – если они, конечно, вообще есть. Может, стесняется лысины?

Наконец, князь-боярин ужасно любит пороть холопов. Каждый раз приходит на конюшню, там у него даже кресло имеется. Так сказать, театр на одного зрителя.

А за всеми этими пикантными деталями носилось в воздухе так и не произнесенное вслух слово: оторва. Оторвался Лыбин от своей линии, чихать ему на будущее, не только на иношаровое, но даже и на здешнее, на ближайшее.

Вот уж попали мы с Алешкой так попали… Казалось, с каждым днем тут сгущается какое-то облако зла и вот-вот рванет.

Сегодня и рвануло.

4.

Баба Катя придирчиво оглядела меня – таких, мол, только за смертью и посылай. Поджала губы, придумывая, что бы мне такое еще поручить – и для хозяйства нужное, и для меня полезное – в смысле, чтоб вкалывать без продыха. Мысль рождалась в ее украшенной тускло-бурым платком головенке.

Но так и не родилась – в тепло влетел, забыв даже закрыть за собой дверь, Калина. Обязанностью этого рябого, пожеванного жизнью мужика было топить здесь печи, все четыре, по углам вместительной, размером, пожалуй, в сотку, поварни.

– Все на двор, быстро! – крикнул он. – Господин всю дворню скликает. Кто последним заявится, тому плетей дадут!

Актуальная информация. Не дожидаясь реакции бабы Кати, я выметнулся на улицу, в зябкий воздух ноября.

Что еще учудил наш оторва? Санитаров на него нет…

Народ толпился почему-то не перед парадным крыльцом, а совсем в неожиданном месте – возле выгребной ямы, куда я только что выплескивал помои. Никогда мне не приходилось видеть князебоярскую челядь всю вместе. Человек, пожалуй, сотня будет. Мужики и бабы, подростки, совсем мелкие ребятишки откровенно ясельного возраста… Я оказался чуть ли не последним.

Шагах в десяти от толпы стоял Дзыга, зачем-то одетый нарядно: в расшитый красными полосками синий кафтан, в меховой шапке, не соболиной, разумеется, не по чину ему соболя, но вполне добротная белка. Мне вдруг захотелось на минуточку стать «зеленым» и защитить местное зверье. От местного людья.

Самое занятное – Дзыга оказался при оружии. На поясе у него кое-как приторочена была сабля – Корсава убил бы меня за такую подвязку. И ходьбе мешает, и не сразу выхватишь.

Толпа гомонила, но Дзыга хранил важное молчание. Ясное дело, никто не осмелился докучать ему вопросами. Я, конечно, по присущей мне нахальности пронырнул в первые ряды. Уж смотреть – так с удобствами.

Мы простояли, наверное, с четверть часа, а потом со стороны господского дома показалась процессия.

Впереди шествовал князь-боярин Авдей Ермократович. Сзади пристроились двое каких-то незнакомых мне розовощеких типов, кто-то, видать, из домовой обслуги. А за ними…

За ними шагала сладкая парочка: Прокопий с Агафоном. Не просто шагали – между ними семенил Алешка. Приглядевшись, я понял, что оба мужика крепко держат его за локти.

Вид у мальчишки был ужасен. Правая половина лица чуть ли не на глазах наливалась синевой, из разбитой губы темной струйкой стекала кровь. Из одежды на нем была только длинная, до пят, холщовая рубаха. Он же так воспаление легких схватит – толкнулась мысль, и тут же ее перекрыла другая: тут, пожалуй, уже не до пневмонии. Тут чего похуже намечается.

Дойдя до Дзыги, Лыбин приостановился, оперся на посох, с которым, по рассказам дворни, не расставался даже в постели. В таком виде он чем-то походил на царя Ивана Грозного – помню, весной листал у Иришки какой-то журнал, там была картинка во всю страницу. То ли Иван Грозный требует у сына дневник, то ли показывает ему на карте Кемскую волость…

– Вот! – зычно возгласил он и поднял вверх указательный палец.

Ну, палец как палец, ничего выдающегося.

– Вот! – повторил он и посохом указал на упирающегося Алешку. – Этот холоп! Меня! Укусил! – Палец вновь был продемонстрирован собравшимся. – Вместо того чтобы всячески ублажать своего господина, следуя своей рабской линии, этот ублюдок, этот кусок собачьего дерьма, этот выродок…

По толпе пронесся вздох. Много чего повидавшие лыбинские холопы почуяли, что дело, похоже, конюшней не ограничится. До сей поры князя-боярина еще не кусали.

Я всмотрелся в Алешкино лицо. Били его, видимо, совсем недавно, кровь не успела запечься. В глазах слезы, веснушки рассыпались по лицу – почему-то возле носа чаще.

– Он на меня! – надрывался укушенный. – Он на меня поднял руку… то есть зуб…

Это что ж такое должно было случиться, чтобы смирный Алешка цапнул часть хозяйского организма? Алешка, истово верящий во всю эту аринакскую бредятину, более всего боящийся попортить себе воображаемую линию… Очень нехорошие подозрения промелькнули в мозгу.

«Вместо того чтобы всячески ублажать своего господина»…

– Холоп, посмевший покуситься… Покусать… Такой холоп не достоин более жизни! Линия его должна уйти из нашего шара! Остальным же это будет в назидание!

Ничего себе! Похоже, все еще серьезнее, чем я думал.

Толпа отпрянула, и я, повинуясь стадному чувству, шагнул назад. Дзыга загадочно улыбался, поигрывая пальцами на сабельной рукояти, Алешка, которого по-прежнему не выпускали из рук братцы-палачи, сжался и опустил голову.

– Этот негодный холоп, – растягивая слова, изрек Лыбин приговор, – дерьмо есть и потому с дерьмом же и соединится. Утоплен он будет в непотребном месте. – Посох его указал на выгребную яму.

Сажени три глубиной… Шесть метров людского и скотьего дерьма, помоев, всяческой гнили… И ничего нельзя сделать, Господь Бог не вмешается и не врежет кому следует увесистой молнией… Нет в этом мире ни Бога, ни черта, есть только слепой и безразличный закон Равновесия…

Прокопий с Агафоном встрепенулись и начали подтаскивать упирающегося пацана поближе к яме. Князь-боярин млел, щеки его разрумянились, в глазах отчетливо проступил сальный блеск. Блин, вот ведь чикатила какая вылупилась…

– Это… – подал голос доселе молчаливый как памятник Дзыга. – Одежку-то с него сымите, одежка в хозяйстве сгодится… негоже хорошей вещи пропадать…

Агафон (а может, и Прокопий, я не успел столь близко с ними познакомиться, чтобы различать) выпустил Алешкин локоть. Чуть присел возле него, рывком сдернул рубашку.

Мне отчего-то снова вспомнились «Братья Карамазовы». Почти ведь как в книге… и тоже дворня молчала, а восьмилетнего мальчика рвали псы… Генеральское имение, кажется, отдали в опеку…

– Что же надо было с ним сделать? – спросил Иван. – Расстрелять?

– Расстрелять, – сказал Алеша…

Блин, чем? Чем расстрелять-то? Соленым огурцом? Тут их, кстати, не знают, как и помидоров… «Ох, огурчики мои, помидорчики, Сталин Кирова пришил в коридорчике». Папа нередко мурлыкал эту частушку, шинкуя огурцы в салат, и страшно тем раздражал маму. Стук ножа по разделочной доске, фальшивое, на одной ноте, пение… чуть ли не рэп. Стук ножа по доске… «Возьми… вспомнишь потом».

Звон в ушах, ледяные когти по хребту… а дальше…

Дальше все было, как будто я раздвоился. Один делал, а другой откуда-то сверху смотрел.

Вот я резко нагибаюсь… рука моя лезет в левый сапог. Развернуть ветхую тряпицу – полсекунды. Рукоять в руке… Легкая… куда легче тех ножей, что заставлял метать Корсава. «Ты просто руку свою вдаль посылаешь…».

И я послал руку вдаль. Тонко пропело в замершем воздухе лезвие – а может, это у меня звенело в ушах. «Господи, только не мимо!» – сам не понимая кому, взмолился я.

Где-то меня услышали. Князь-боярин, еще секунду назад недоуменно уставившийся на какое-то идущее не по его планам шевеление, уже оседает на тоненький пушистый снег… первый снег этой зимы… а из горла у него хлещет фонтан чего-то темного… нет, не томатный сок… и расплывается на снегу бурыми пятнами.

Похоже, никто еще не понял, что случилось. Это и лучше… это дает мне драгоценные две секунды.

Я метнулся к Дзыге, не тратя времени на удар, дернул за сабельные ножны… Трень! – сказал, разрываясь, удерживавший их тонкий ремешок, и вот уже сабельная рукоять в моей ладони, я обнажаю клинок.

Потом все понеслось, как если просматривать видеоролик на повышенной скорости. Тоненько взвизгнул и опрометью бросился куда-то Дзыга… пожалуй, обогнал бы зайца в поле. Тупоголовые братья выпустили Лешку и угрожающе уставились на меня.

– Порублю, гады! – заорал я и махнул саблей, рассекая воздух. Кстати, а ведь неплохой клинок, очень неплохой… Уж в чем в чем, а в этом Корсава научил меня разбираться. Балансировка идеальная, вес и длина – как раз под мою руку.

Похоже, братья не знали классический анекдот про Штирлица. Они не стали скидываться по рублю, а молча, с двух сторон двинулись ко мне. Ну что ж, питекантропы, сами напросились.

– Что ж ты, дурачок, голой пяткой-то на шашку? – улыбнулся я, приняв на бритвенно-острое лезвие летящий мне в голову кулак. Все-таки определенная польза от учебного поля была…

И снова кровь, и пронзительный, на одной ноте вой. Кажется, даже не Агафона-Прокопия. Кажется, бабий. Точно… Это не кто иная, как старшая повариха баба Катя выступила в роли примадонны.

Больше никто не делал в мой адрес агрессивных телодвижений. Дворня потрясенно молчала, булькал кровью князь-боярин. Я, не выпуская сабли, склонился над ним.

Так и есть – нож воткнулся прямо под подбородок, перерубив какую-то вену или артерию. Хорошо воткнулся, на всю длину. Десятник Корсава был бы мною доволен и досрочно бы отпустил на обед…

Я выдернул нож, потом снял с боярина соболью шапку, тщательно отер лезвие. Негоже хорошей вещи пропадать.

Кстати, не скрывалось под шапкой ни лысины, ни бесовских рожек, ни даже кожной болезни. Обычные волосы, русые. Было из чего тайну делать…

Сейчас стоило бы произвести контрольный выстрел… то есть, учитывая обстоятельства, контрольный поруб… Что там рассказывали о крысином пору-бе? Похоже, это моя ближайшая перспектива. Что ж, постараюсь оттянуть.

Впрочем, по Лыбину было видно, что последние его минуты на этой грешной земле истекают. Ни к чему добивать. Пускай вдоволь наглотается ужаса подступающей смерти.

– Ну вот, – сказал я оцепенело взирающей на меня толпе. – Линия господина Лыбина ушла из вашего шара. Вы к ней больше не привязаны. Вы теперь как бы свободные люди. Так скажите мне, свободные люди, – вам не стыдно? Вон вас сколько, а когда мальчишку убивать собрались, молчали. То есть как бы соглашались?

– Ты же… – это был Алешкин голос. По-прежнему голый, он глядел на меня, точно на привидение. – Андрюха! Ты же теперь оторвой стал!

– Что поделать, – согласился я. – Иногда, чтобы людей от оторвы избавить, самому приходится оторвой стать. Ты вон что, Леха, ты оделся бы, – носком сапога я указал на содранную с него рубашку. Та валялась в снегу, и кажется по ней уже успел потоптаться удирающий Дзыга. Испортил хорошую вещь… – Холодно же, застудишься…

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Прикладная философия.

1.

К вечеру заметно похолодало. Небо прояснилось, мрачные тучи расползлись, дав мне возможность любоваться восхитительным закатом. Только вот никаких эстетических переживаний во мне не родилось. Несмотря на плотный, подбитый изнутри мехом полушубок, который я реквизировал в усадьбе, холод все-таки давал о себе знать. К тому же ни шапки – о ней я как-то не подумал, ни тем более рукавиц.

Да и не хватило мне времени на сборы. Дзыга, как выяснилось, драпанул не куда-нибудь, а прямо в конюшню, взял своего жеребца Урагана – тот почему-то оказался уже оседланным – и умчался из усадьбы. Надо полагать, в Тверь за подмогой.

В этом, правда, был один плюс – ворота так и остались распахнутыми. Иначе я потратил бы незнамо сколько драгоценных минут, сбивая огромный пудовый замок. Единственный экземпляр ключа – на шее у управляющего…

У дворни так и не прошло оцепенение. Никто не нападал на меня, никто не мешал моим лихорадочным сборам, но никто и пальцем не пошевельнул помочь. На меня смотрели как на ожившего мертвеца. Видно, больше всего боялись зацепиться своими линиями за мою.

Первое, с чего я начал, – подхватил Алешку, потащил в тепло поварни. Пацан, похоже, был в обмороке после таких великих потрясений. Я уложил его на скамью и, поигрывая саблей, сказал бабе Кате:

– Выхаживай мальца. Выпрямляй, старая кочерга, свою линию. Случится с ним что, узнаю, найду тебя… в любом из шаров… и потушу с капустой.

Повариха часто-часто закивала, не в силах сказать ни слова. На эти хлопоты ушло минут десять. Времени почти не оставалось. За полчаса Дзыга доскачет до Твери. Допустим, еще час уйдет на суету в городском отделении Уголовного Приказа, на сбор сил быстрого реагирования. Ну и сюда не более получаса.

За Алешку я, впрочем, не особо боялся. После того как линия князя-боярина лопнула, никто из дворни не решится ничего с ним сделать. Прежние приказы идут лесом, нет хозяина – нет и привязки к его воле. Теперь они все начнут беречь свои линии, соблюдать умеренность. А когда здесь окажутся «официальные власти»… Не знаю, что будет, но уж явно не хуже того, что было. «Имение генерала отдали в опеку». Наверное, и здесь так же.

В результате я взял на конюшне двух лошадей – не арабской крови, конечно, зато спокойные лошадки, привычные и к верховой езде, и к пахоте… На ипподроме это был бы не лучший выбор, но мне сейчас важна была не столько скорость, сколько выносливость.

Из одежды ухватил только полушубок. Лыбинская шуба была бы теплее, но слишком тяжелая, к тому же залитая кровью. Неэстетично как-то. Провизией тоже запасся только на один-два перекуса. Высыпал из мешка на пол сушеный горох – ох и будет же кому-то работа все это собирать! Знаю я бабу Катю. В освободившуюся тару кинул хлебный каравай, отрезал изрядный шмат сала. Лезть в ледник за мясом уже было некогда. Пока хватит, а дальше видно будет.

Все это заняло примерно полчаса, по внутреннему ощущению. Прилив энергии начал иссякать, и когда я выехал из ворот, по здешнему выражению, одвуконь, будущее рисовалось мне исключительно в мрачных тонах.

Ну, оторвусь я от погони, а что дальше? Куда ехать, зачем? Все случилось настолько быстро, что я не успел придумать никакого, даже самого глупого и наивного плана.

По нетронутому ни людскими ногами, ни конскими копытами снегу я направился к лесу. Преследователям не понадобится следопыт… Но не по дороге же ехать. Лес представлялся мне как-то надежнее. Авось там они собьются со следа.

Лес оказался старым и довольно мрачным ельником. Снега здесь было всего ничего, защищали верхние ветки. Но вот густой подлесок, заросли малины, молоденьких, меньше человеческого роста березок и елочек… Не то чтобы непроходимо, но затруднительно. Само собой, пришлось спешиться и вести коней под уздцы. Как-то лет пять назад я на даче сдуру поехал на велике в дальний сосняк. Типа грибов пособирать. Никаких дорог или даже более-менее приемлемых тропинок там не нашлось, и таскал я на себе своего железного друга, пробираясь через буреломы и жестокие, выше моей головы заросли крапивы…

Здесь было попроще, носить на руках лошадей не пришлось, они сами выбирали себе дорогу, следуя за мной. Но вот скорость… А главное, направление. Куда идти? Пока что я пробирался поглубже в чащу. Оторваться от погони. Чем глубже в лес, тем толще партизаны… или, по крайней мере, стволы поваленных давней бурей деревьев. Такие препятствия отряд преследователей, может, и не остановят, но сильно тормознут.

Впрочем, пока что преследователи себя никак не проявляли. Странно. Уже день кончается, солнце садится… По всем расчетам, они давно обнаружили мои следы. Неужели дошли до леса, а там меня потеряли? А может, и нет никаких преследователей? Может, Дзыга вовсе не в Тверь поскакал, а совсем в другую сторону? Может, ему нет никакого резона светиться в Уголовном Приказе? Ну, как вариант – работая у Лыбина управляющим, он крупно проворовался, и сейчас это обнаружится, как только законная жена князя-боярина вступит в наследство. А уж при ней будет кому разобраться в бухгалтерии – папенька-то не хрен с горы, градоначальник тверской. И сейчас Дзыга спешит к своему тайнику, выкапывает сундук с грязными деньгами… потом куда-нибудь подальше, отмывать…

Красивая версия, но сомнительная. Заметная он фигура, поймают. К тому же все-таки человек здешнего воспитания. Верит в линию, побоится ее слишком уж сильно искривить… Сволочь он, ясное дело, но ведь не псих, как покойный князь-боярин.

Только сейчас до меня наконец дошло – а я же теперь убийца! Убил ведь человека, своими руками… продолжением своей руки. Он был живой, а теперь его труп остывает… небось отволокли на ледник, туда же, где коровьи туши… послезавтра, наверное, похороны. Он – мертв. А я, убийца, жив.

И тут не в законе дело – в местном ли, аринакском, в нашем ли, земном. Может, мне здорово повезет, и меня не поймают, и никто мне никакого обвинения не предъявит… Может, мне вообще настолько повезет, что я найду лазняков, уговорю их вернуть меня домой… и буду жить долго и счастливо… но все равно останусь убийцей, все равно на моих руках будет невидимая кровь.

– Линии людей связываются друг с другом, – учил меня в свое время боярин Волков. – И связи эти остаются даже в следующих рождениях, в других шарах. Конечно, они будут там гораздо слабее, чем в этой жизни… но все-таки будут. Если кто убьет человека, то привязка получается очень крепкая… только вот влияние бывает неожиданное. Если в новой жизни убитый будет счастлив и удачлив, то убийца, напротив, будет страдать… Равновесие в этих случаях распределяется именно так.

Я, конечно, ни на секунду не верил в здешнюю бредятину с «благородными истинами», но сейчас, вспоминая слова боярина, ощутил в них что-то похожее на правду. Человека убить – это ж не таракана раздавить тапочкой. Что-то меняется… Что-то такое теряешь… причем навсегда.

Что-то, наверное, менялось и во мне… только это заглушалось куда более заметным чувством – голодом. Похоже, надо делать привал, скоро уже стемнеет, и не переть же дуром по ночному лесу. Без глаз останешься.

Я выбрал подходящее место – прогалину в чащобе. Справа тянулся ельник, слева – заросли чего-то лиственного, кажется орешника.

Сейчас хорошо бы развести костер, погреться. Топлива – сколько угодно. А вот спички… спички здесь покуда не изобрели, пользуются огнивом. Полезный девайс, а в странствиях и вовсе незаменимый. Надо было в усадьбе позаимствовать – да вот недотумкал.

Добывать огонь трением? Спасибо, мне не восемь лет… В восемь лет я уже так экспериментировал, играл в первобытных людей. Полчаса даром потраченного времени, боль в мышцах – и чуть теплые деревяшки.

Пришлось ужинать холодным. Запить только нечем, не жевать же снег… сейчас только простудиться и не хватало.

Я поднял голову. Кажется? Или в самом деле – едва слышное конское ржание? Может, это мои? Нет, мои рядом, привязаны обе к дереву. Уж близкое от дальнего я бы отличил.

Звук повторился – опять на пределе слышимости. Или меня глючит? День выдался нервный, мозги с таким объемом не справляются… процессор греется, память сбоит, на винте бэд-блоки…

А если даже и не глючит меня… Что же, брать коней и ломиться в темноту? Куда? Может, прямо в лапы к преследователям? В лесу же звуки так причудливо гуляют, направление не чуешь… особенно когда это то ли звук, то ли глюк.

И я принял самое простое решение. Сгреб хвороста, нарубил саблей елового лапника и начал устраивать себе постель. Жестко будет ночевать под кучей веток, но, может, они все-таки сыграют роль одеяла. А погоня? Будь что будет. Из меня словно батарейку вынули, и ничего уже не хотелось – ни бежать, ни рубиться на саблях, ни даже строить несбыточные планы. Спать! Забыться. Уснуть. И видеть сны.

2.

Ну как же, сны! Провалился в темное, мутное забытье, где ничего не было – ни лужицы томатного сока на ослепительно-белом снегу, ни разрубленного вдоль кулака, который катится по утоптанной кривой дорожке на манер Колобка, ни угрюмого, небритого мужика-лазняка, который бродит в лесной чаще с вытянутым ореховым прутом – лозой, и где лоза искривит свою идеально прямую линию, где потянется к земле – там, значит, надо рыть колодец в наш мир, в Москву. Нырнуть вниз головой, раз уж есть такая физическая возможность, – и растолковать наконец непонятливому доценту Фролову, что движение «зеленых» занесено в список экстремистских организаций…

Ничего этого не было, когда я проснулся. Потом уже кусочками всплывало в памяти, а утром, ежась от холода, я вылез из-под кучи лапника с единственной мыслью – облегчиться.

Легче, однако же, не стало. Прямо как в анекдоте про бухого учителя физики. Я стоял, озирая залитый восходящим солнцем лес. Наверное, это было красиво, но сейчас меня интересовало одно: что делать дальше?

Кони мои, судя по их виду, вполне себе нормально переночевали – но они же со вчерашнего утра не кормлены, не поены. На сколько их еще хватит? И на сколько хватит меня? Я развязал продовольственный мешок… Вот как раз плотно позавтракать и хватит, а что потом?

Только сейчас я понял, что чувствовать холод и мерзнуть – это не одно и то же. Вот спал без задних ног, не чувствовал холода – а эти самые задние ноги, похоже, померзли. Не дай бог, обморожение… Я снял сапоги, размотал тряпки – местный вариант носков, а точнее сказать, портянок. Сел на корточки и начал осторожно растирать ступни.

Похоже, все-таки пронесло. Но дальше так нельзя. Еще одна такая ночевка – и с ногами можно смело расставаться.

Похоже, другой альтернативы у нас нет. Все дороги ведут в Тверь. Там хорошо, там тепло, там в трактирах потчуют щами с убоиной, горячим сбитнем, тушеной капустой с заячьими потрохами… Там, правда, объявили в розыск беглого холопа и душегуба Андрюху, оторвавшегося от своей линии, но это же такие пустяки по сравнению с первым, вторым и третьим.

Теперь бы еще определиться, в какой стороне город. Я помнил, что усадьба князя-боярина располагалась не доезжая пяти верст до Твери. Не доезжая по основной трассе. Если условно принять, что Тверь этого мира находится там же, где и наша, и если столь же условно Кучеполь принять за Москву и для простоты предположить, что дорога идет по прямой… Тогда, значит, усадьба на юго-востоке… Только где усадьба, а где я? Сколько я вчера отмахал по лесу? Учитывая, что сам лес был по левую руку от дороги на Тверь… и забирал я в лесу все время вправо… Пожалуй, надо бы двигаться на северо-восток. Во всяком случае, это хоть какой-то план.

Оставалась еще одна деталь – охватывающий мое левое запястье рабский браслет. Следовало от него избавиться. Но как? Я в который раз оглядел это дурацкое кольцо… Кольцо безвластья… Вообще непонятно, как оно устроено. По виду – цельнолитое. Но ведь гады-лазняки как-то же надели мне его на руку. Тот же принцип: если есть вход, должен быть и выход.

Выход так и не нашелся. Сколько я ни поддевал край кольца Алешкиным ножом, все было без толку. Что ж, придется прятать ладони в рукава и на всякий случай придумать себе какую-нибудь холопью легенду. Типа меня мой боярин послал в Тверь с каким-то поручением… Скажем, продать лишних в хозяйстве лошадей… и с деньгами пешком, в одиночку возвращаться в боярскую усадьбу… Не смешите мои тапочки. Или продать лошадей, выручку положить в Тверской коммерческий банк на имя… хотя бы и Волкова Александра Филипповича… Все равно ведь легенда для обывателей, а не для приказных сыскарей. Оставалось только, чтобы здесь существовали банки и чтобы вот так просто холоп мог туда прийти…

Что ж, придется врать по обстановке. А, ладно, кривая вывезет. Сейчас бы из лесу выбраться… Я отвязал коней и, поминутно сверяясь с поднимавшимся все выше солнцем, двинулся на северо-восток. Лес тянулся передо мной – черный, листья почти все облетели и теперь шуршали под ногами, слабый ветерок шебуршил голые ветки – будто щекотал деревья. Иногда попадались сгнившие грибы, пронзительно пахло прелой листвой. И тишина… Тишина давила на мозги, ничуть не умиротворяла – напротив, росло в ней что-то зловещее. Мне представилась черная музыкальная пауза, блямба на нотном стане. Одна вторая. Уцепилась когтями за тонкую прямую линию, висит и копит в себе темную энергию. А потом раз – и взрывается, забрызгивая бумажную белизну багровыми звуками…

Удивительное дело, но мне повезло. Еще до полудня деревья начали редеть, расступились – и моим глазам открылось огромное, до горизонта, белое поле. Первый снег покуда не таял, упорно цеплялся за раскисшую грязь. И там, едва заметная глазу, тянулась в белой простыне темно-серая ленточка дороги. Вполне возможно, это как раз дорога на Тверь.

Интересно, сильно ли я удалился от усадьбы? Или все время кружил на одном месте?

Везло и дальше. Прошло совсем немного времени, едва ли не полчаса, как я выбрался на дорогу – и навстречу мне попалась подвода, так нагруженная дровами, что те лишь чудом не рассыпались. Тянула всю эту вавилонскую башню чахлая лошаденка, которой правил укутанный в какое-то рванье старикашка. Он-то мне и сообщил интересную подробность – оказывается, Тверь от меня не к северу, а как раз наоборот, к югу. И надобно мне развернуться, верстах в десяти и будет.

Потом из старичка, точно тараканы из мусорного ведра, полезли вопросы. Увы, удовлетворять старческое любопытство у меня уже не было сил. Отговорившись спешкой, я заставил своих лошадок бежать рысью и быстро обогнал старика-дрововоза.

Здешняя Тверь, как и Кучеполь, обходилась без крепостной стены. Видимо, тут уже и не помнили, что такое нашествия врагов, осады, штурмы. Ну, ясное дело, сперва греки пятьсот лет защищали, потом уже и сами… а теперь приходилось лишь на юге и на востоке степняков отгонять… плюс еще и этот Круг Учения, что-то типа здешнего НАТО… Короче, внутренние земли привыкли к спокойствию, и, затевая строительство, уже не думали об обороне…

А вот об удобствах приезжающих здесь явно заботились. Как и в Кучеполе, прямые, хорошо мощенные улицы, дощатые тротуары… Неужели тоже греческое наследие? В нашем мире такое скорее исходило бы от Рима… дороги, суд, устройство армии… Но тут, насколько я понял, Риму так и не дали себя проявить… греки впитали его и переварили. А вот вкусно ли им было?

Без особого труда я нашел постоялый двор. Едва только потянулись передо мной городские улицы, первый же встречный указал дорогу. Да еще спросил, какой именно мне нужен. Видать, их тут как грязи.

Впрочем, там, куда меня послали, грязи не обнаружилось. Вполне пристойное заведение. Большой, хотя и одноэтажный бревенчатый дом, выметенный двор, коновязь. Хорошо, хоть какие-то деньги у меня остались – те самые десять грошей, выданные боярином Волковым в качестве премии за Семиполье. Будет на что пожрать.

Главное – держаться уверенно, решил я. Не так важно, что стану им лепить, как то, с какими интонациями.

Я, однако же, не произвел впечатления такого важного гостя, к которому слуги выбегают принять лошадей. Пришлось самому привязать их и, толкнув тяжелую дубовую дверь, войти в зал.

Там было людно, шумно и светло. Вдоль стен, чуть ли не у самого потолка, висели свет-факелы. Удивительная, кстати, вещь, совершенно непонятный принцип действия. По виду – вроде просто изогнутая деревянная воронка. Внутрь заливают прозрачную жидкость без всякого запаха – волхвовское масло. Поджигают. И горит ярко, как стоваттная электролампочка. Одной заливки хватает на трое суток непрерывного горения. Но самое удивительное – вблизи огня воздух непонятным образом уплотняется, чтобы подвести руку к пламени, требуется изрядное усилие. Кажется, будто на резиновую стенку давишь. Риск пожара сведен к нулю. Все-таки дикость дикостью, а есть и тут свои чудеса. Неземные технологии.

Я сел за длинный стол, где углядел свободное место, жестом подозвал пробегающего слугу.

– Это, любезный… Первым делом сообрази мне чего-нибудь горяченького… щец там с убоинкой, потом свининки с овощами… Умеют у вас ее готовить?

– Щи сейчас сделаем, – парень, по виду мой ровесник, глядел безо всякого официантского подобострастия, – а свининка кончилась. Говядина есть тушеная, в клюквенном соке.

– Пусть будет говядина, – великодушно решил я. – И ты вот еще что, хозяина мне сюда пришли, потолковать хочу об одном деле…

С сомнением оглядев меня – какие, мол, могут быть дела у хозяина почтенного заведения с таким оборванцем? – слуга удалился, а сидевший рядом грузный и по виду сильно разомлевший от выпитого седовласый дядя таки задал мне висевший в воздухе вопрос:

– Что ж у тебя, парень, за дела с этим выжигой Гришкой?

– Ну, так то мои дела, почтенный, – завелся я. Ох, зря… Не кончилось бы это скандалом и дракой… Сейчас он скажет, что в три раза старше, что в его время молодежь была втрое почтительнее, затем начнет громко выражать всякие сомнения в мой адрес… Знаю я этих старперов…

– Ну, извини, – развел руками сосед. – Дело, конечно, твое… да смотри, Гришка – известный плут…

Тем временем подошел и вышеназванный Гришка. С трудом нес он свое необъятное брюхо, на которое ниспадала длиннющая черная борода. Более всего Гришка смахивал на Карабаса-Барабаса, как его рисуют в детских книжках. Не хватало лишь плетки-семихвостки.

– Звал? – поинтересовался он неожиданно высоким голосом.

– Звал, – кивнул я. – Тут, друг, дело такое… Коней своих хотел бы продать, а времени в обрез, некогда на базар переться… Может, возьмешь? Там они, у коновязи стоят, двое. Глянь, добрые кони. Я много не запрошу… – тут вдруг до меня докатило, что я же совершенно не в курсе цен. – По большой гривне серебра за каждую.

Не то чтобы я назвал сумму совсем от фонаря. За меня ведь Дзыга заплатил тогда две гривны… Примем, что человек в два раза ценнее лошади…

– Чего? По гривне? – изумился хозяин. – Ну у тебя, парень, и запросы. Ты хоть сам соображаешь, чего сказал? Гривна – это ж цена наилучшего породистого жеребца, каких с Итиля возят, из-за Синего моря. А ты мне впариваешь невесть каких животин… Да и кто ты такой вообще? Откуда у тебя кони?

Самое неприятное, что все это происходило при людях. Большинство, конечно, занято было своими делами, но кое-кто и прислушивался к нашему разговору. Хотя бы вот мой седовласый сосед, деловито обгладывающий баранью ногу.

– Да ты хоть коней-то сперва глянь, – пресек я его вопросы, – а потом уже хай. Пойдем, посмотришь.

– Ну, глянуть можно, – прищурился Гришка-Карабас, – пойдем. Только вот брать не пойми у кого…

– Я тоже хочу поглядеть коней! – заявил седовласый дядя. – Я люблю смотреть коней!

Крепко же его развезло… Перед ним стоял пустой кубок объемом примерно в литр… Оставалось гадать, что там было – пиво ли, хмельной мед или напиток покрепче…

А делать нечего, сам предложил – теперь надо идти. В крайнем случае придется делать отсюда ноги, если Гришка захочет повязать мою подозрительную личность. Обидно… так и не поел ни щец с убоинкой, ни говядинки в клюкве…

– Ну, где кони? Да разве ж это кони? – презрительно заявил хозяин, оглядывая бывшее лыбинское имущество. – Это ж не кони, это клячи полудохлые. Да по ним видать, падут не сегодня завтра. И за эту дрянь ты хотел взять по гривне? Да ты вообще откуда, парень? Да твои ли…

– А чего хаешь? – перебил его седовласый. – По мне, так добрые кони. Ну, отощали малость, так подкормить завсегда можно. Ты глянь, какие бабки, какая стать! Эти кобылы на все ж сгодятся: и верхом ездить можно, и в телегу запрячь, и пахать… Нет, парень правильную цену называет!

– Да вы оба сдурели! – вскричал Гришка, и борода его пошла волной. – Да за такие деньги сам покупай!

– А что? – вдруг прищурился седовласый. – И куплю. Хорошие кони, мне на селе пригодятся. Вот, парень, держи, – он развязал висевший у пояса кошелек и достал оттуда две увесистые серебряные монеты с тонкими дырочками в центре.

На Гришку-Карабаса жалко было смотреть. Ясное дело, рухнули планы взять за три копейки и продать по штуке баксов. Сплюнув под ноги, он молча удалился в помещение.

– Ты вон чего, парень, – седовласый, судя по голосу, на холодке протрезвел. – Ты иди-ка отсюда в другой трактир. Все равно ведь грошей еще не заплатил, а щи с убоинкой всюду найдутся. А то ведь знаю я Гришку, начнет пытать – кто ты, да что ты, да зачем, да откуда… кликнет своих половых… Тебе оно надо? Вот и иди. Да тут недалеко, по улице дошлепаешь до перекрестка, и направо, по левую руку будет Артемкино заведение.

– Спасибо, отец, – от души сказал я.

– И еще, – добавил он, – ты это… как я гляжу, без вещей совсем. Так и застудиться недолго. Сходи потом на торг, тебе всякий покажет… шапку возьми, рукавицы… зима ж идет, и, по всем приметам, лютая зима. Ну, бывай, парень. Прямой тебе линии.

Вот такие люди и не дают умереть моей вере в человечество.

3.

В Артемкином заведении кормили вполне сносно. Но вот съедены щи, съедена свининка (здесь она дефицитом не была), выпит горячий и душистый сбитень, на все удовольствия истрачено пять грошей. А сытой душе не дает успокоиться мрачный вопрос: что дальше?

Я не стал останавливаться в трактире, не стал заказывать комнату. Да, по уму стоило бы сейчас отоспаться, а завтра, на свежую голову… Только вот моя несвежая голова не давала покоя ногам, гнала куда-то…

Тем более седовласый селянин был прав – мне стоило обновить гардероб, и делать это надо сейчас. Завтра может быть поздно. Тощий и улыбчивый Артемка, которому, пожалуй, было уже за пятьдесят, без пререканий разменял мне медью одну из серебряных гривен. Если и были у него какие-то вопросы на мой счет, дяденька предпочел оставить их при себе. Очень разумное поведение. Не дай Аринака сцепиться линией с подозрительным человеком.

Зато стукнуть в Уголовный Приказ – это линии не помеха. Тут уж как только вмешается мозолистая государственная рука, взаимная сцепка резко ослабевает. Очень удобное учение.

Еще и поэтому я предпочел не засиживаться за обеденным столом. Отказался и от хмельного меда, и от пива – не хватало еще отрубиться по пьяни. Или, того хуже, потянет на подвиги. Хорошо хоть я вовремя сообразил от сабли избавиться – зарыл прямо возле дорожной обочины. Там не скоро найдут, а сабля у холопа – слишком подозрительная деталь… Жаль, конечно, игрушка приятная… а расстаться все же пришлось.

На базаре я довольно быстро обзавелся удобной и теплой шапкой. Не писк моды, конечно, но голову греть будет. А рукавицы из козьей шерсти спасут мои многострадальные руки.

И куда теперь?

Я, может, и сглупил, но ничего более умного истощенные событиями мозги сгенерировать не смогли. Просто тупо и бесцельно слонялся по городским улицам. Может, какой-нибудь план родится… Дома ведь тоже лучше всего думалось на ходу.

В городе особо не на что было смотреть. Все очень похоже на Кучеполь. Ближе к центру – скверики, площади, предназначенные для народного гуляния. Большие, обнесенные каменными заборами строения – сперва мне показалось, боярские усадьбы, но первый же встречный парнишка рассеял мое заблуждение. Присутственные места – дом городского собрания, резиденция городничего, Учетная палата, Разрядный Приказ, Уголовный… Нет, туда, пожалуй, мне не надо.

Внимание мое привлек высокий – в целых четыре этажа! – каменный дом с необычной формы крышей. По четырем углам тянулись в небо острые прямые иглы. Антенны, ошалело подумал было я, но, приглядевшись, понял, что иглы – тоже каменные, и стилизуют они сужающиеся кверху башни. И у каждой наверху – маленький медный шарик.

Дом отделял от улицы невысокий заборчик, ворота были открыты нараспашку, и стояла очередь – прямо как на концерт какой-нибудь популярной группы. Первые торчали на ступенях высокого крыльца, последние жались вдоль забора. Темно-серая людская змея растянулась метров на двадцать. Интересно, что дают?

Люди тут толпились самые разные. Пожилые тетки и молоденькие девчонки, дряхлые старцы и парни моего возраста. Социальный состав тоже пестренький, насколько я мог судить. Тут и мастеровые, и мужики-смерды, и степенные купцы, и какие-то неопределенного положения личности – может, приказчики из дорогих лавок, может, половые в трактирах. Был один боярин – судя по медвежьей шубе, перевязи с саблей в серебряных ножнах и роскошному посоху – покойный господин Лыбин обзавидовался бы. Стоял в общей очереди и не выказывал по сему поводу ни малейшего неудовольствия.

– Что дают? – спросил я стоящих в хвосте.

Оказалось, научная консультация, городской полисофос. Я вспомнил рассказы Александра Филипповича об этих заведениях. Ученые, специалисты по практической аринакистике дают населению советы по улучшению линии. Каким-то образом высчитывают, беря за основу день и час рождения, ритм пульса, цвет глаз… ну, и подробный рассказ пациента о себе.

От нечего делать встал и я. Хоть отдохну немного от ходьбы… послушаю, кстати, разговоры… может, тут только и речи о дерзком убиении славного сына отечества князя-боярина Лыбина…

Место явно пользовалось популярностью – за мной тут же пристроился мелкий мужичонка с изъеденным какой-то кожной болезнью лицом, за ним – прямая как столб тетка, одетая по-купечески. Вернее, как одеваются люди купеческого сословия, когда хотят выглядеть скромно. Судя по ее плотно сжатым губам и нервному лицу, тот еще у тети характер. Чем-то даже напоминала она Фомичеву, нашего замдекана. «Последней комиссаршей» звали Ольгу Марленовну преподы, а вслед за ними и мы, студенты.

Догадка моя почти подтвердилась: люди в очереди говорили много и охотно. Только вот ни обо мне, ни о Лыбине – ни слова. Обсуждали свои проблемы, нуждающиеся в научном разрешении.

– Хворь у меня завелась, – обернувшись ко мне, доверительно сообщил мужичонка. – Так и колет в боку, сил нет. Я, конечно, к лекарю, все как положено: и яиц, и сукна штуку. Лекарь помял-помял, и говорит: это, Косма, наследственное. В прошлом шаре чего-то не то сотворил, вот сейчас здесь и отдается. Я тебе, говорит, конечно, снадобье составить могу, и боли твои оно облегчит, да вот какой ценой? Может, линия через то покривится и в следующем шаре безногим родишься? Сходи-ка ты, говорит, к ученым, пускай проверят твою линию, можно ли лечиться?

– А у меня вот дочка с соседским парнем загуляла, – поведала ему стоявшая перед ним женщина. – Парень вроде ничего, семья обеспеченная и вроде не прочь породниться… Но вот дедушка их в молодости, говорят, сущим кобелем был, девок-служанок в своем трактире без счету перепортил… И вот как бы его кривая линия на мою Ларочку не перешла… Дед мужа, это как, сильно влияет, не знаете?

Стоявшая за мной дама своими печалями делиться не захотела. Я тоже благоразумно молчал, а стоявшие впереди, не стесняясь, откровенничали.

Неужели всерьез верят, что им там подскажут, как поступить правильно, назовут единственно верный вариант? Ведь по доброй воле сюда пришли, никого же в эти полисофосы не загоняют, сами приходят и деньги платят. Глубоко верующие люди.

Или просто глубоко неуверенные в себе, боящиеся каждого чиха. Им нужно, чтобы кто-то принял за них решение, сказал: вот так – правильно, и тогда они с чистой совестью последуют предписанным путем, и как бы там дальше ни сложилось, будет им на душе тепло – линия идет как надо. В глобальной, конечно, перспективе, на бесконечное множество жизней-шаров вперед…

Постояв так с полчасика, я решил, что с меня хватит.

– Отойду ненадолго, скажите, что я занимал.

Мрачная купчиха молча кивнула. Может, она вообще немая?

Я повернулся и пошел вверх по улице. Независимый человек (рукава длинные, да и рукавицы – железного браслета не видно) не спеша прогуливается по тротуару. Одет вроде прилично, кровавых пятен на нем не наблюдается, отвяньте вы все от него!

И, однако же, я чувствовал – не отвяли. Уж мое-то дело раскрутят на полную катушку. Еще бы – впервые за двести лет! Можно заносить в Гиннесса (если у них таковой есть). Носом будут землю рыть… до магмы дороются.

И погода, прямо в такт моему настроению, начала портиться. Еще не так давно солнышко радовало, а сейчас поднялся назойливый ветер, нагнал облаков… Если снег выпадет, то лесные следы мои заметет… если только их раньше не нашли. Может, меня уже пасут? Может, вон тот поддатенький мужичок с рыжей бородкой – приказной сыщик? Может, эти две бойкие бабенки, идущие впереди по дощатому настилу и обсуждающие цену на бархат, на самом деле ведут наружное наблюдение? Может, вон тому упитанному мальчику, катающему по мостовой ржавый обруч от бочки, посулили два гроша, чтобы проследил за мной?

Нет, никаких явных примет слежки я не замечал – но ведь и не должен заметить, если за дело взялись профи. Одно только странно: если выследили, так чего же не взяли? Я же не шпион, на подпольные явки не выведу, под камнем секретную документацию прятать не стану. Сопротивления опять же от меня ожидать не приходится, сабли нет, а Алешкин ножик – это несерьезно… Ну, разве что по мелочи… боярина-маньяка там прирезать…

– Ровной вам линии, люди! Ровной и гладкой!

Я поднял голову. На перекрестке стояла на коленях женщина… да, именно женщина, не баба. Несмотря на погоду, была она одета в одну лишь полотняную сорочку, волосы распущены, а лицо… ну, что грязное – это ладно, но обе щеки покрыты тонкими шрамами, а на лбу – синеватый след ожога в виде лодочки.

– Ровной вам линии! Ровной!

Говорила она монотонно, без всякой интонации, а рядом был расстелен прямо на булыжниках неопределенного цвета платок, на котором сиротливо жались надкушенная горбушка, две репки, медный грош и – неожиданно – половинка медового пряника. Подавали, как я понял, более чем умеренно. Люди обтекали ее, словно в ненужном месте врытый дорожный столб.

Первая нищенка, которую я тут увидел. А ведь мне твердили, что нищих давно уже нет, что содержат их в общественных домах, и вполне прилично содержат. Никому в Великом княжестве словенском голодная смерть не грозит, всякому гарантирован кусок хлеба и крыша над головой… только пойди и попросись… в каждом городе такие приютные дома имеются, и не один.

А потом, внимательнее вглядевшись в нее, я понял. Вернее, вспомнил рассказ боярина. Это же самогрыза, как их тут называют. Странная секта, с изуверским, но по-своему логичным учением. Они подвергают себя всяческим страданиям, намеренно выгибая свою линию вниз, чтобы потом, в следующих шарах, наслаждаться ослепительными радостями. Спокойной, умеренной жизни им недостаточно. Вот и пытаются сыграть на законе Равновесия.

Самогрызов не преследовали – обществу вреда от них никакого, от народной линии они, уйдя в секту и принеся «клятву дороги», оторвались, ведут себя скромно, законы чтят… а что мучают сами себя и друг друга, что бродят по земле, нигде не останавливаясь надолго, что предпочитают мерзнуть, голодать, мокнуть под осенним дождем и жариться на безжалостном летнем солнце – это уже их проблемы.

Вот уж в ком я, даже при всей своей внезапно прорезавшейся подозрительности, никогда бы не заподозрил агента Уголовного Приказа. Даже по долгу службы никакой агент над собой так издеваться не станет. Линия дороже денег.

– Зачем? – подойдя к ней вплотную, спросил я.

Она подняла голову. А ведь не так стара! На вид ей вряд ли больше тридцати, и фигура ничуть не расплывшаяся, не то что у здешних хозяйственно озабоченных баб. И глаза – редкий случай! – пронзительно-синие.

– Что зачем? – голос прозвучал столь же монотонно, как и линейные пожелания.

– Зачем себя так мучить? Ради чего ты в самогрызы ушла? Ради какого такого счастья?

И чего я к ней привязался? Зачем отвлекаю от работы? Да и не станет она отвечать случайному прохожему.

– А что ты знаешь о счастье, парень? – в голосе ее прорезались вдруг человеческие интонации. – Как можешь судить о нашем пути? Что ты знаешь?

– Ну, – смутился я, – вы себя истязаете, чтобы потом было хорошо. Чтобы в следующем шаре в счастье купаться…

– Дурак ты, – усмехнулась она.

Ну, где-то в чем-то тетя, конечно, права… Только дурак может вступить в философский диспут с бомжихой. Особенно когда сам находится в розыске и, возможно, догуливает последние свои дни.

– Дурак, – повторила она. – Ты повторяешь глупости, которые услышал от таких же дураков. Тебе и невдомек, что такое настоящее счастье! Вот ты любил хоть раз? Или только девок на сеновале щупал? Ты знаешь, как это, когда душе в теле тесно? За это можно заплатить чем угодно – и голодом, и холодом, и насмешками таких вот тупиц!

– А я вовсе и не насмехаюсь. Просто понять хочу. Вопросы есть.

– Ну? – Ей, стоящей на коленях, каким-то чудом удалось взглянуть на меня сверху вниз. – И что ж у тебя за вопросы?

– Вот смотри, ты себя мучаешь, зарабатываешь будущее счастье. Так? Ты кого-то сильно полюбила, вам было хорошо, а потом все оборвалось. И тебе хочется повторения.

И чего это на меня нашло? Зачем я постороннему человеку в душу лезу? Представляю, как бы ругала за такое мама…

– Ну… – она, похоже, немного удивилась, – не все так просто… но да, началось с того.

– А откуда ты знаешь, каким будет это твое новое счастье? Разве можно заглянуть в будущую жизнь? Тебе же сказано – коли здесь плохо, значит, там хорошо. А как именно хорошо? Может, вовсе не любовь у тебя там будет? Может, ты будешь богатой купчихой, спать там на перинах, жрать всякую вкуснятину и радоваться тому как хрюшка. Может, станешь боярыней, которой в радость холопов своих мучить… знаю я таких бояр… Может, еще что-нибудь… мало ли какие радости у людей встречаются. Почему ты уверена, что там повторится вот это твое прошедшее счастье?

И тут уж она взглянула на меня с настоящим удивлением. Явно не ожидала услышать такое от простецки одетого парня. А меня разобрало. Все, что я говорил, – это были вопросы, которые я собирался, да так и не успел задать боярину Волкову. В самом деле, ну чем принципиально отличается общепринятое аринакское Учение от этих вот экстремалов-самогрызов? У них просто все более явно, все доведено до полного уродства.

– Счастье будет! – сказала она твердо. – И неважно, в чем именно… важно, что я сама внутри буду чувствовать… Знаешь, когда голоден, то вкус говядины ничуть не хуже вкуса свинины.

– Значит, все-таки на повторение той любви не надеешься? Значит, утешишься равной заменой? То есть для тебя та твоя любовь и неизвестное будущее счастье – это вещи одинаковые? Сравнимые? Как свинина и говядина? Но откуда ты знаешь, что они равные? Ты в это веришь, но доказать-то не сможешь.

– Я и не собираюсь ничего доказывать. И кому? Возомнившему о своем уме сопляку?! Да ты и не понял бы… тайны Учения Дороги постигаются долгими годами…

А дама-то с характером! Похоже, не из холопов… порода чувствуется. Мастерства, как говорится, не пропьешь.

И тогда я нанес ей кинжальный удар. Нет, не Алешкиным ножиком – а элементарнейшим аргументом.

– А что ты, мудрая, знаешь о своей прошлой жизни? Как там пролегала твоя линия? Может, там-то ты как раз и купалась в счастье и все твои нынешние муки – это только плата? Просто Равновесие восстановилось? Равновесию же плевать, сама ли ты себя на муки обрекла или оно так сложилось. Ты страдаешь? Страдаешь. Тебе голодно, холодно, больно? Плевать Равновесию, что ты об этом думаешь, на что надеешься. Там был подъем, здесь – спуск. Вот ты думаешь, что по своей воле себя мучаешь, – а на самом деле тебе это только так кажется. Это ты себе горькое снадобье подслащаешь. Просто так идет твоя линия. И, может быть, в следующем шаре не только радости не будет, но и страдания твои продолжатся. Может, прежняя радость такой большой была, что и десятка шаров не хватит, чтобы выровнять…

Да, похоже, я задел за живое. Страдалица зыркнула на меня так, что я невольно отступил.

– Уходи! Вон! Сейчас же! – Слова были как пощечины.

Я послушно развернулся и быстро зашагал прочь.

Ну и зачем было, спрашивается? Зачем обидел человека, не сделавшего мне никакого зла? Вдобавок и наследил. Вряд ли по княжеству Словенскому бродят стада молодых философов…

4.

День понемногу перетекал в вечер. Еще не сгустились сумерки, еще не зажглись на уличных столбах свет-факелы, но уже чувствовалось приближение ночи. Меньше стало людей – тут не принято гулять с наступлением темноты, и не из-за страха перед грабителями, а просто не прижилось. Исполнив свои дневные дела, люди сидят по домам… ну, разве что в гости выберутся.

Ветер усилился, нещадно гнул кроны деревьев – будто садист, выкручивающий руку в суставе. Похолодало – не так чтобы зуб на зуб не попадал, но ощутимо. Зуб на зуб, видимо, будет ночью.

Ну и что дальше? Так и буду кружить по темным улицам, мерить шагами тверские тротуары? А по ночам, наверное, все-таки ходят дозоры городской стражи… Багдад, конечно, может спать спокойно, но кто-то же это спокойствие должен обеспечивать. И что я объясню патрульным?

Самый разумный выход – вернуться под теплую крышу. Например, в Артемкино заведение. Но боязно… Не только там, но и в любом прочем трактире… Я как-то не рассчитывал, что здесь так людно и скученно. Не то что пятизвездочный отель, где берешь отдельный номер с баром, велотреком и сауной… Тут обязательно привяжутся с разговорами, расспросами, и ведь так не уйдешь, как из очереди в полисофос. Наверняка уже объявлены мои приметы… пускай пока не всем, а только содержателям трактиров и постоялых дворов… награда, может, обещана.

Постучаться в первый попавшийся дом, попроситься на постой? Еще более подозрительно. Тут это не принято, странников-бродяг почти и нет… разве что самогрызы… но самогрыза вряд ли кто пустит. А даже если и пустят… потом в округе разговоры пойдут. Здесь ничего тайного нет, люди связаны… не мифическими линиями, а вполне реальными языками… Где-то я читал про садюг-матросов, которые ловили на своих парусниках крыс и потехи ради связывали их хвостами. Вот ведь и люди примерно так же… не хвостами, так языками. Тут рулит ее величество сплетня… а у Уголовного Приказа осведомители всюду имеются, это мне словоохотливый Корсава в свое время со вкусом растолковал.

И все равно – это только на ближайшую перспективу… как ночь провести. А главный вопрос так и скалится ухмылкой-щелью. Что делать? Каков план? Искать лазняков – это, как выразился бы мой папа, слишком глобальная постановка вопроса. Надо ж хоть примерно представлять, где их искать, у кого о них спрашивать. Ну, может, податься к опальному Волкову, в его деревеньку… в глуши под Костромой. Интересно, сколько времени займет поиск этой деревеньки… надо полагать, под Костромой их что грязи. Потом, до Костромы еще добраться надо… Сколько же это километров – от Твери до Костромы? Увы, я не силен в географии. Ну, ясное дело, ближе, чем до Владивостока… но от этого не легче.

Ну и, допустим, заявлюсь я к Александру Филипповичу – мол, принимайте дорогого гостя… я тут случайно пробегал, заглянул на чаек… в смысле, на сбитенек… а вообще-то я вашего классового собрата замочил и в розыске… А ведь повяжет меня старина Филиппыч. Может, без особого удовольствия, исключительно по чувству гражданского долга… ну, и по благородным истинам, конечно. Надо же линию блюсти…

А если и не повяжет… С чего я взял, что он выложит мне все про лазняков, даст пароли и явки, снабдит рекомендательными письмами? Может, он вообще знает о них немногим больше десятника Корсавы? Может, он совсем другим направлением ведал? Может, его профиль – это разбойники-оторвы… вроде меня?

Да и потом… Ну, положим, найду я лазняков. Случится чудо – и найду. С какой такой радости им возвращать меня обратно? Люди конкретные, деловые, рискуют исключительно ради сверхприбылей. В чем тут будет их интерес? Что я могу им предложить? Полторы гривны и одежду, что на мне?

Мрачные мысли сгущались в голове, а на улице между тем сгущался мрак. Вот уже и свет-факелы зажглись реденькой цепочкой… да и то лишь на центральных улицах, где обитает почтенная, состоятельная публика. Ну и толку мне там светиться? Больше шансов обратить на себя внимание.

И я двинулся прочь от света, в плебейские кварталы. Шел, не разбирая дороги, да и откуда мне было ее, дорогу, знать? Все улицы для меня одинаково чужие, а ветер – он всюду холодный.

…Нельзя слишком глубоко нырять в свои мысли – рискуешь выпасть из реальности, что со мной и случилось. А возвращение вышло весьма паскудным.

Двое, неслышно выступившие из темноты, схватили меня за локти, завернули руки за спину. Стояли они сбоку, так что лягаться было бесполезно. Сзади тоже кто-то дышал в затылок… ощутимо тянуло жареным луком.

А еще двое стояли прямо передо мной – почти не различимые в плотных сумерках.

Ну вот, енот допрыгался. Здрасте, приказные сыскуны, коллеги мои бывшие. Как ни странно, мне даже легче стало. Наконец-то кончилась тягостная неопределенность – что делать, куда идти… Уже не надо строить несбыточные планы, бродить по темным улицам, как призрак коммунизма. Ничего более не придется решать – все решат за меня. Хотя, наверное, и не самым приятным способом.

Невидимые пальцы сунулись в карманы штанов, ловко вывернули их.

– Слышь, Гриня, там нету! – озабоченно сообщили какому-то Грине.

– Плохо ищешь, Валуй, – хмыкнул один из стоявших впереди. Вот, значит, какой ты, солдат невидимого фронта Гриня. – В полушубок лазить надо, там изнутря карманы. Две гривны должно быть, точно. Толстый врать не станет…

Деликатное шевеление, пятисекундный сеанс щекотки – и я почувствовал, что стал на две гривны легче. Вернее, на гривну и увесистую горсть меди.

– О, с добычей! – голос явно повеселел. – Тут много!

– И шмотье сгодится, – пробасил кто-то сзади. – Сапоги добрые, шапка опять же.

Только тут до меня дошло, что это – бойцы второго невидимого фронта, перпендикулярного первому. Значит, крысиный поруб отменяется. Вместо этого будет… что? Бритвой по горлу и в колодец?

Я нередко слышал фразу, что всякая трагедия потом повторяется как фарс. Летом, когда меня лупили так и не пойманные впоследствии гопники с художественным уклоном, это кончилось сломанным ребром. Какой фарс предстоит сейчас?

– Гринь, а с этим че делать? – спросили сзади.

– А сам не дотумкал? – тут же вылез со своим мнением тот, кто облегчил меня на деньги. – Тряпку в зубы и поленом по башке. К утру очухается… коли не померзнет.

– Не, Валуй, не покатит, – произнес тот, что выкрутил мне левую руку. – Нельзя так. И Буня же велел, чтоб мы безо всякого зверолюдства…

Зверолюдство… Какое емкое словцо. И голос смутно знаком… напрячь бы извилины… прояснить бы эту муть…

– Ну, здравствуй, Толик, – повернув голову, сказал я. – Вижу, что линия тебя не подвела. Хорошо вписался!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Беглый ворон.

1.

– Ну, еще по сбитеньку? – предложил Буня, оторвавшись от шахматной доски.

– Куда уж больше? Не влезет, – я все-таки решился двинуть ладью. Особой уверенности не было, план мой строился на довольно зыбких основаниях, но уж лучше плохой план, чем никакого, – эту мысль в меня папа вдалбливал с семи лет. Ох и орал же он, когда я шумно радовался съеденной вражеской фигуре – все равно какой, или ревел над своею съеденной пешкой. Кипятился, лез в бутылку, брызгал слюной и, подобно своему тезке Македонскому, ломал стулья – но все же чему-то меня выучил.

Здесь, однако, пришлось переучиваться. Шахматы этого мира во многом походили на наши, но правила все-таки сильно отличались. Слон ходит только на три клетки, ферзь – вообще на одну, никакой рокировки не предусмотрено, зато ладья может прыгать через вражеские фигуры, а еще можно есть свои – но не более трех раз за партию. И доска – девять на девять, потому что двое ферзей. Вдобавок название иное. Не шахматы, а шантаранга.

Буня говорил, что игра эта не то чтобы запрещена, но не одобряется учеными. Дескать, человек, привыкнув самостоятельно рассчитывать ход партии, вообразит, что с такой же легкостью может разобраться и со своей линией, а значит, никакие полисофосы ему не нужны. Прямой удар по ученому карману, усмехался он в густую, изрядно поседевшую бороду.

Вот и сейчас, увидев мой маневр, он точно так же хихикнул – и тут же надолго задумался, запустив пятерню в мощную шевелюру, более смахивающую на львиную гриву. Интересно, а у львов она седеет?

Народ уже расползся на боковую, время-то позднее. Только мы сидели за грубо сколоченным столом, стульями нам служили березовые чурбаки – уцелевшие собратья тех, что полыхали сейчас в железной печке. Дым по трубе выходил на чердак, труба там разделялась на множество тонких рукавов – использовались медные трубки. В итоге дым не столбом валил, а практически незаметно рассеивался. С улицы и не увидишь.

Дом считался нежилым. Бабка Олимпиада, скончавшаяся в прошлом году, была бездетной, прямых наследников не оказалось, зато косвенных – куча. Племянники, дети ее сестры Ариадны. Племянники судились долго и увлеченно. По здешним правилам, для судебного решения требовалась ученая экспертиза – чья линия крепче всего сцепилась с бабкиной и как эта связь может повлиять на линию всего словенского народа. О том, кто и в каких долях должен оплачивать услуги экспертизы, племянники не могли договориться до сих пор.

Вот жилище и пустовало. Но природа не терпит пустоты, и еще с лета здесь обустроились Буня и его команда. Место было удобное: дом стоял на отшибе, ближайшие соседи – метрах в двухстах. С одного края пустырь, оставшийся от какого-то давнего пожарища, с другого – глубокий овраг, поросший крапивой и ежевикой. На всякий случай из подпола прокопали в этот овраг лаз, три месяца трудились. Ну и конспирацию соблюдали – Буня вообще был перестраховщик. Входили в дом и выходили по одному, в сумерках, ставни не открывали. Волхвовского масла на свет-факелы экономный Буня не жалел. «Работа у нас, конечно, во тьме, – пальцы многозначительно почесывали бороду, – но внутри у нас должен быть свет».

Во всяком случае, особо ребята не разбойничали, резать никого не резали. Дать по тыкве строптивой жертве – это да, это могли. Но и то Буня, узнав о таком «зверолюдстве», провинившихся наказывал. Не кулаком – хотя, по словам Толяна, этот невысокий и пожилой дядька с комплекцией гнома был чудовищно силен и однажды поборол известного своей крутостью Олежку Дикого. Очевидно, какого-то местного криминального авторитета. Сам Толян, правда, этого не видел, но рассказам верил свято.

Нет, физические наказания Буня не одобрял, чем-то напоминая тут боярина Волкова. Он наказывал рублем – то бишь гривной. Доля провинившегося сурово уменьшалась, и спорить никто не решался – хотя и ворчали по углам.

А еще Буня не верил в линии.

– Напугать, значит, старичка решил? – хмыкнул он наконец, вынимая руку из бороды. Казалось, будто он лазил туда за правильным решением. И ведь нашел – его левый слон, в силу своей левизны имевший право скакать через вражеские фигуры, перекрыл ладье доступ. Дурацкие все-таки правила, никак не привыкну. Левый слон может одно, правый – другое… Зато, наверное, ближе к жизни.

– Тебя напугаешь, – нахмурился я.

– Знаешь, а ведь пугался, было дело, – ответил он и глотнул из кружки. Сбитень, должно быть, уже остыл, но, увлеченный игрой, Буня этого не замечал.

– Где, в Уголовном Приказе или в Ученом Сыске?

– В Сыске, где же еще… Приказных бояться нечего, они ребята незатейливые. Ну что они могут? Соленой рыбкой накормить и воды не дать или вот будить через каждый час. К этому притерпеться можно…

– Да ты что? – не поверил я. – И все? Неужели не бьют?

Да уж, менты, не распускающие руки, – несомненное достижение этого мира.

– Битье при дознании еще князем Владиславом отменено, – поведал мне Буня. – В одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году. «В целях повсеместного смягчения нравов и уравнивания жизнеобразующей линии народа словенского».

– О как! И в чем же там выравнивание? Как это на линию влияет?

Буня испытующе уставился на меня.

– А подумать?

– Чего тут думать? – фыркнул я. – Сыскуны же на государственной службе, значит, если для дела надо подследственного бить, то это все во благо линии народной, значит, сцепки не случится и себе не навредят?

– Ох, Андрюха, ну ты хотя бы на два хода вперед считай, если уж не на три. Своей линии – да, не повредят. А народной? Вот те, кого допрашивают, – они кто? Они – часть народа. Линиями своими в общую вплетены. Как отдельные волоски в женскую косу… Так вот, когда бьют – тогда, знаешь ли, больно бывает. Очень больно… Жуткие страдания человек ощущает. И, по науке, линия его прогибается очень сильно. Примерно так. – Рукой, в которой зажата была моя съеденная пешка, он прочертил в воздухе крутую загогулину. – Ну, и народную за собой тянет. Если посчитать, то весомо выйдет. Пусть и немного нас, ночных людей, а влияние получится сильное.

– Два вопроса, Буня, – озирая незавидное свое положение, сказал я. – Во-первых, разве если человек оторвой стал, то он не оторвался от народной линии? А во-вторых, чем плохо, что народная линия чуток уйдет вниз? Этот спуск – он ведь обеспечит какой-то подъем?

– Тебе бы в панэписту, Андрюха, там бы прослушал систему лекций… А я на пальцах объясню, упрощенно. Начнем с первого. Ты знаешь, что значит объективно и субъективно?

– Ну… – замялся я. То есть примерно догадывался, и на культурологии что-то такое лектор втирал… Но вот рассказывать об этом – о лекциях, институте и вообще Москве – я пока не решался. Уже три недели здесь торчу, с ночными, а в преждепамятной хворобе не сознался. Как-то боязно было, а чего боялся – сам до конца не понимал. Сочтут психом? Тоже вероятно. К «преждепамятным» тут относились, как у нас к шизофреникам. Ну, может, и без страха – но с осторожной и слегка брезгливой жалостью. Зачем мне, чтобы втихаря посмеивались?

Да и все-таки не доверял я Буне на все сто. Я же не наивный Толик. Узнает про то, как глубоко я заинтересован в поисках лазняков, – может выстроить на этом какую-то комбинацию. Хитрый он, Буня. Ко мне вроде относится неплохо, принял в стаю, дал стол и кров… Две гривны, правда, в общак забрал: «А зачем они тебе сейчас?» Но три недели – все-таки маловато. Тем более и сам Буня подозрительный, никому не доверяет полностью. «Жизнь обломала», – сам же не раз говорил. Вдруг он увидит огромную выгоду в том, чтобы сдать меня лазнякам? Те ведь лишились меня, своей «доброты». И, наверное, рады заполучить обратно.

Нет, ну правда, если «а подумать» – получается, что раз лазняки меня сюда из Москвы утащили, значит, зачем-то я им сильно нужен. И если бы приказной спецназ не накрыл тогда их склад – как знать, что сейчас было бы со мной… Ведь, наверное, я дорогой товар… гораздо дороже, чем получалось по расценкам холопьих рядов. Вот меня Дзыга за две гривны взял… а Корсава китайский ножик за полгривны. Что же, я – всего в четыре раза ценнее ножа? Нет, ясное дело, тут какая-то тайна… а где тайна, там и самые неожиданные интересы. Тем более все-таки добрый дедушка Буня – не святой старец в белой хламиде, читающий на ночь псалмы лягушкам в болоте… Все-таки он разбойничий атаман… И они же не просто одиноких прохожих грабят… Буня разрабатывает более интеллектуальные схемы. То есть шантажирует проворовавшихся приказчиков, купцов, утаивающих от княжеской казны объем выручки…

– Чего ж это они себе линию портят? – напрямую спросил я, услышав о таком разгуле экономической преступности.

– А подумать? – был ответ. – По Учению, нет хороших и плохих поступков. Ну, понимаешь, хороших для всех и плохих для всех. Есть удача и неудача. Есть радость, и есть горе. Так вот, если от купеческого мухляжа никому явного, заметного горя не случится – значит, ничья линия ни вниз, ни вверх не прогнется. Вот если попадешься – тогда да, тогда ты нарушитель и обычного закона, и аринакского. Но они же верят, что не попадутся… Если из реки зачерпнуть кружкой… Никто же не заметит, если по-умному.

А вот Буня оказался еще умнее – и выслеживал этих типусов. Собирал компромат – и выдвигал твердые, но не слишком обременительные условия.

Среди его клиентов был и тот самый Гришка-трактирщик, пузатый Карабас. Недоплачивал Гришка налоги, крепко недоплачивал… На что ему было аккуратно намекнуто, и, поразмыслив ночку, Карабас-Барабас понял: надо делиться. А заодно и доход с этого поиметь. Он давал наводку на денежных постояльцев – и в случае успешной выемки денег получал свою долю. Он-то Буниных людей на меня и навел. Обиделся дяденька, что почти даровых лошадей лишился из-за некстати подвернувшегося деревенского лоха с тугим кошельком.

Выследили меня, дождались, когда забреду в подходящий переулочек, – ну и сработали интеллигентно.

Нет, Буне я не доверял настолько, чтобы рассказывать о себе все. О земном происхождении умолчал, а вот все остальное… остальное пришлось выложить. Да мне и не сочинить легенды, которая убедила бы старика. Тот сам был мастак сочинять всяческие мифы и легенды. Поэтому я рассказал и про опального боярина Волкова, и про князя-маньяка Лыбина. Продемонстрировал и рабский браслет свой, и Алешкин ножик.

– Ну-ка, проверим, – тут же оживился Буня. – Толик, детка, принеси нам сюда несколько ножей. А ты, Андрюша, видишь вон ту стенку? До нее сажени четыре… маловато будет, но для грубой проверки сойдет.

Корсава, наверное, остался бы мною недоволен. Не все ножи воткнулись в нарисованную углем рожицу, какие-то просто ушли в «молоко» – но Буню я в своей натренированности убедил. На саблю меня проверять не стали, сабель у ночных людей не было. Зато, как потом рассказал мне Толян, Буня отрядил Валуя в разведку. Покрутиться возле усадьбы князя-боярина, выведать, что да как…

Розовощекий – хоть сейчас на рекламу мыла – Валуй принес интересные новости. Управляющий Дзыга полностью оправдал мои лесные фантазии – скрылся в неизвестном направлении. Отчаявшись его дождаться, холопы лишь на следующий день прибежали в Тверь, доложили властям о ЧП. Власти в лице урядника и дюжины воинов из Уголовного Приказа покрутились в усадьбе, порасспросили народ, проехались вдоль лесной опушки – и вернулись восвояси. Особенного служебного рвения замечено не было. Вот тебе и сенсация, вот тебе и первый случай за двести лет. Книга Гиннесса накрылась медным тазом.

Три дня спустя в Угорье приехала из Твери законная хозяйка, вдова и наследница. Та самая доченька тверского градоначальника, сбежавшая к папе после месяца мужниных ласк. Ефросинья Константиновна особой горечи от утраты не выказала, папа ей подкинул какого-то своего кадра – временно управлять усадьбой, а в перспективе она собирается ее продать. Видеть не может этих ужасных мест.

Я ее всецело понимал.

Удивляло другое – слюнтяйство местной власти. Носом не рыли. Содержателям постоялых дворов примет моих не описали, награды за мою голову не назначили. Может, конечно, ребята работают столь тонко и виртуозно, что ни Валуй, ни другие Бунины люди не заметили их активности – но тогда где же результаты виртуозной слежки? Я тут, в тепле, покое и безопасности, никто меня не хватает за шкирдон и не тащит в допросную.

– Ну так вот, насчет объективного и субъективного, – Буня помахал пленной пешкой. – Слова римские, эллины их переняли и в философский оборот ввели. Объективно – это как оно на самом деле, независимо от твоих мнений и желаний. Субъективно – это как оно тебе видится. Это понятно?

– Само собой… Я вообще мальчик понятливый…

– Угу… – кивнул Буня. – Даже странно, как такой понятливый мальчик настолько плохо помнит все, что было с ним до Кучеполя. Да, я не забыл, тебе какие-то нехорошие люди врезали дубиной по башке и в себя ты пришел только на помосте холопьего ряда, где твой благодетель Волков раскошелился на две гривны. После чего ты и забыл прежнюю свою историю… Такое бывает. Дубина – серьезная вещь. Меня смущает только то, что после дубины обычно становятся куда менее понятливыми, чем до. Но ладно, каких только чудес не случается… Поехали дальше.

Легенду о потере памяти мне все-таки пришлось соорудить – иначе бы никак не выкрутился. Начни я сочинять что-то о своем здешнем детстве и юности – дотошный старик стал бы вытягивать подробности. Тут бы я и засыпался. Так что – неопределенные, тусклые воспоминания о какой-то деревне, о серой и скучной службе какому-то хозяину, который не разбери что – ни рыба ни мясо. Потом какая-то поездка, ночь, дикая боль в затылке… а потом уж я живописал кучепольскую жизнь. Пускай. Главное, чтобы не догадался, откуда я.

Он для лучшего развития мысли встал и взад-вперед начал бродить по горнице. Ему бы сейчас в зубы трубку, неожиданно подумал я. С трубкой Буня смотрелся бы совсем уж колоритно. Но вот беда – Америки не открыли, табака не привезли… Я слышал, здешние волхвы в своей практике используют что-то типа самопального курева, но так то ж волхвы. Их уважают, но сторонятся.

– Так вот, мы говорили о нас, любимых. Об оторвах. Оторвой называют человека, плюнувшего на свою линию. Человека, который живет так, как будто бы никакой линии и нет. То есть ее нет субъективно. Это ему так кажется, что нет. А объективно, по всесильному Учению аринакскому, линия у него есть и сцеплена с народной. И влияет на нее. Что бы оторва по сему поводу ни возражал. Вот так по науке. Теперь второй твой вопрос. Про спуск и подъем. Спуск и подъем, конечно, друг друга уравновешивают. Но, понимаешь, подъем будет, может, очень не скоро. Может, через тысячу лет. А согласись, людям все-таки важнее, что происходит с ними здесь и сейчас. По науке, через тысячу лет все мы уже пару десятков шаров сменим, и что будет тут, нам – тем далеким нам – будет совсем уж до факела. Да мы ведь и не вспомним даже. То есть получается, что спуск линии народной – это куда хуже, чем личной. За нынешней личной бедой придет личная радость… А за народной бедой придет радость уже совсем другого народа, других людей. На нас не отразится. Мы ведь когда из шара уходим, то от здешней народной линии отрываемся навеки. Объективно. Усвоил?

А самое смешное – Буня, столь тонко разбирающийся в аринакской линейной алгебре и равновесной геометрии, сам во все эти штуки не верил.

2.

Днем в Буниной хазе было скучновато. Парни расходились на промысел – крутиться в разных интересных местах, болтать с кем надо, вынюхивать и поглядывать. «У нас как в войске, – усмехался Буня. – Все начинается с разведки».

Ну, первые два дня я отсыпался, организм требовал свое. Потом общался с Буней – тот большей частью сидел дома, отсюда планируя операции. Такой вот бородатый старичок-паучок, далеко раскинувший свои сети. Иногда, впрочем, и он уходил по разным таинственным делам, оставляя меня на хозяйство. Доверял. Впрочем, и ежику понятно – куда я денусь с подводной лодки?

Один только раз он как бы между делом намекнул, что общак хранится совсем в другом месте. Я поначалу обиделся, потом вспомнил про «а подумать?». Сам я доверяю старику на все сто? Нет, где-то на восемьдесят-девяносто. Ну, и он, значит, в своем праве.

Я, конечно, не вел себя как обитатель президентского люкса в пятизвездочном отеле. Подметал полы, колол дрова, топил железное чудо техники – печурка хоть размерами и не вышла, а тепла давала вдоволь. Только все это занимало в день от силы пару часов. А потом? В потолок плевать?

Я все ждал, что Буня захочет приспособить меня к своим бандитским делам, – но тот вел себя, точно я гость. Это радовало, но и тревожило… Рано или поздно постояльцу придется расплачиваться. Не считать же платой изъятые гривны…

– Не стоит тебе пока в город соваться, – говорил Буня, заваривая сбитень. Это ответственное дело он не доверял никому.

– Думаешь, все еще ловят?

– Предполагаю, – кивнул он. – Я старый, битый и стреляный ворон. И меня смущает, что сыскуны уж совсем не чешутся. Здесь хоть и не столица, а приказные свою службу несут исправно. Такое происшествие, такую особу зарезали – и молчок. Странно, да? Ну, положим, градоначальник здешний зятя своего Лыбина тихо ненавидел и сейчас, наверное, тихо радуется. Но не может же он все на тормозах спустить. Ему же и в Кучеполь доложить пришлось. Думаю, и сам верховный князь в курсе. И где, спрашивается, награда за голову? Как-то мне все это не нравится. Объяснений не вижу. Нет логики. А я не люблю, когда ее нет.

Ну, про логику я уже и сам заметил. Логику Буня любил. Из него бы классный препод вышел. Правда, не уверен, что сдать такому удалось бы с первого раза.

А профессия у него была простая. Двадцать три года он прослужил писцом в Ученом Сыске. Начинал с того, что сидел на допросах и писал протоколы, а кончил тамошнюю карьеру смотрителем архива. Ну, и насмотрелся.

– Ты знаешь, – басистый Бунин голос звучал слегка удивленно, – все случилось как-то вдруг, в один день. Едва ли не в час. Вечером дело было. Вышел я из архива, запер дверь, сдал ключ стражнику у входа. Улица, весна, солнце заходит, в палисадах у кого-то уже сирень распускается… И вдруг меня как поленом по башке. Понимаю с удивительной ясностью: нет никакого Равновесия, все наши линии – это игра воображения, а великий Аринака, Носач этот – великий лжец.

– Почему Носач? – удивился я.

– Прозвище у него такое было, – отмахнулся Буня. – Сохранились о том легенды, есть записи в архивах. Только непонятно, с чего так обозвали. Носом он как раз не выделялся, самый обычный нос. Да главное-то не в форме носа…

– А в чем же?

– В том, что обманул он нас. Вот смотри – есть жизнь, с болью, с радостью, с бедами и с удачами… И это все рассчитать нельзя. И во всех шарах так. Где бы мы ни возродились – не тащим мы за собой груз прежней судьбы. И что с нами будет – слепая случайность. Кое-что, может, и зависит от нас, а сколько – мы ж не знаем. Вдруг больше, чем мы думаем? И потому – плюнуть на Равновесие да растереть. Можешь взять радость – бери ее, не бойся расплаты. Если и случится потом беда – она не из-за этой радости случится, а просто так… А мы, дураки, всего шарахаемся, линии себе ровные выстраиваем. Оттого и жизни у нас у всех – как мясо без соли. Боимся бед… А чего бояться, если все равно отвратить нельзя. Вот это я как-то сразу, мгновенно понял.

– Озарение, да? – Я откусил от кренделька, запил сбитнем, дававшим сто очков вперед любому чаю. На угощении Буня тоже не особо экономил. Маленькие стариковские слабости.

– Ну, можно и так сказать. Не слишком я люблю это слово, очень уж оно пышное. Но пускай. Пускай озарение. И думаешь, это меня первого так осенило? Архивы Ученого Сыска полны таких случаев. Есть даже специальное название: линейная слепота. Вроде как видел-видел человек линию умственными очами – и бац, ослеп.

– И что с такими делают?

Вопрос был отчасти риторическим. Я сам понимал, что ничего хорошего линейным слепцам ждать не приходится. Если Ученый Сыск – это какое-то здешнее подобие инквизиции, то еретикам уготован костер. Ну, может, учитывая мягкость нравов, пожизненное заключение. В компании с крысками.

– Ничего хорошего, – подтвердил Буня. – Их выдворяют из стран Круга. На выбор – восточные степи или южные пустыни. Судьба изгнанника, сам понимаешь, не слишком приятна. Где нет людей – там долго не протянешь. А где есть люди – там, скорее всего, тебя сделают рабом. Тем более что варвары не пылают к нам особой нежностью. Учение Аринаки полагают дичайшим вздором, оскорбляющим богов. А со странами Круга считаются только из-за силы оружия.

Тут я что-то недопонял. У аринакцев что, атомная бомба в кармане? Что может сделать средневековая армия, где высшее достижение – арбалет, против многотысячных войск? Чингисхан, как мне помнится, сто тысяч монголов собрал, разделил на десятитысячные тумены. И прошелся по Азии и Европе, как бульдозер по дачным домикам. Чем хуже здешние Чингис и прочие ханы? В Круг Учения, как я понимал, входит Элладская Держава, от которой давно уже откололись и славяне, и римляне, и готы… которые, впрочем, аринакство восприняли и в Круг входят. То есть – считаем, вся Европа. Малонаселенная, полудикарская Европа. Целых пятьдесят два города, как рассказывал еще боярин Волков. Учитывая, что средний здешний город наверняка по населению, как у нас какой-нибудь рабочий поселок… Мощная сила.

Ну да, еще Ближний Восток. Сирия, Ливия, Египет, Палестина, до сих пор блокированная войсками Круга. Большое еврейское гетто… оттягивает на себя немалую часть объединенных сил. Вот и получается – несопоставимо. С юга – ладно, что могут сделать дикие негры? А вот Восток… Восток – это же дело не только тонкое, но иногда и очень толстое. Ислама тут, конечно, не возникло, но монголы ведь доказали, что и без общей религии можно захватить полмира…

– Так вот, – продолжал Буня. – Особого выбора у меня не было. Или я живу как раньше, служу в Сыске, притворяюсь, прячу свои мысли – или гордо говорю, что думаю. Я выбрал третий путь. Просто ушел в бега. Думал, если надолго нигде не задерживаться, то и прожить удастся, и без вранья обойдусь. Не вышло. Долго рассказывать, но вот так мои странствия сложились, что стал «ночным». Думаешь, мне самому все это шибко нравится? Все эти грабежи, вымогательства? Я бы вместо этого стихи писал. Ты знаешь, Андрюшка, что такое стихи?

– Да так… – неопределенно пожал я плечами. Парню с моей биографией, наверное, со стихами соприкасаться не пришлось.

– Это такой способ складывать слова, чтобы отзывалась душа и чтобы внутри скрывались дополнительные смыслы, – пояснил Буня. – В Элладе было повсеместно до аринакского Учения. Да и в Риме отчасти. Потом, конечно, заглохло это дело, только в старых рукописях остались строки древних поэтов. Аринака объявил сие занятие неполезным для соблюдения линии. «Ибо стихосложение, – Буня назидательно поднял палец, – внушает человеку эфемерную радость, которая, по закону Равновесия, погружает затем его в истинную беду». Кстати, не только поэтов коснулось. Были в Элладе и художники, и скульпторы. Творили красоту, по сути, из ничего.

– Их что, всех повыгоняли к варварам? – удивился я. – Или, пока еще нравы не смягчились, головы поотрубали?

– Сами вывелись, – с грустью объяснил Буня. – Никто ничего никому не запрещал. Только что делать поэту, у которого нет слушателей, что делать художнику, если никто не закажет ему никакой росписи? Зачем изощряться архитектору, если от здания требуется только удобство? Творить для себя? Но после того как ты уйдешь в иной шар, ничего не останется. Пергамент с чудесными строчками затрут и поверх станут записывать рассуждения ученых о соблюдении линий… или просто купеческие расходы с доходами. Статуи от времени разрушатся, роспись на стенах замажут. Творцы умирают – а новых рождается все меньше. Кому охота в глазах людей выглядеть глупцом, неудачником? Знать, что огонь сердца твоего никому не нужен – ни сейчас, ни в грядущих веках?

Он заметно разволновался, голос зазвенел, глаза блестели. Но уже пару секунд спустя Буня снова сделался прежним – спокойным и ироничным.

– Кое-что, конечно, сохранилось, – признал он. – В Ученом Сыске превосходная библиотека. Есть даже оригиналы древних рукописей, с доаринакских времен. Я много читал. Я даже сам слагал стихи на словенской речи. Может быть, в этом я первый. Только вот записывать на всякий случай не стал. Если бы нашли… согласись, очень странное занятие для работника Ученого Сыска…

– А музыка? – удивился я. – Есть же музыканты, я сам слышал, на базаре. Чуть было барабан не купил.

Про барабан, наверное, не стоило. Вот пойдет сейчас Буня допытываться, зачем мне понадобился барабан, где и когда я выучился играть, попросит простучать какую-нибудь композицию… и что, ему тоже скормить репертуар «Бивней мамонта»?

– А, – махнул он рукой. – На народные игрища смотрят сквозь пальцы. Веками смерды играли на дудках и гуслях, пели свадебные и похоронные песенки – ну и пускай. К этому же никто не относится серьезно, а значит, линии и не вредит. Это не то искусство, которое захватывает душу…

– А почитай на память свои стихи, – вежливо предложил я. Знаю, пишущим людям такое приятно. Ритка вот всех уже достала исполнением своих шедевров – при каждом удобном, а главное, неудобном случае.

– Не стоит, – отрезал Буня. – Я покончил с этим занятием. Нельзя одновременно и разбоем заниматься, и нанизывать смыслы на строчки.

Мне смутно помнилось, что в нашем мире такое было. Француз этот, Вийон… да, Франсуа Вийон. Кажется, его даже повесили за грабеж. И еще кто-то, из английских… Но делиться своими возражениями я, конечно, не стал.

– Вот и приходится, – подытожил Буня, – ночным промыслом заниматься. Надо же на что-то жить… Да и этих, – плавно повел он рукой, подразумевая отсутствующих членов шайки, – кормить. Раз уж прибились ко мне, значит, отвечаю за них. Без меня ведь вмиг засыплются. Дело молодое, сила есть, ум – лишний.

Да уж, тут он был полностью прав. Взять того же Толяна с лицом Коляна. Когда я отпустил его, парень искал прибежища среди рязанских «ночных», но никто его не принял. Ну и бродяжил, промышлял кражами на базаре. Так добрался до Твери и здесь уже попался. По иронии судьбы – как раз в заведении Гришки-Карабаса. Буня совершенно случайно увидел эту сцену, ну и пожалел глупого пацана, которому Гришкины половые уже намеревались переломать кости. Вору – можно, линию тем не попортишь. Буня выкупил бедолагу, взял к себе в команду и долго прочищал мозги. С относительным, правда, успехом.

3.

Когда по моему внутреннему календарю натикал уже Новый год, я понял: что-то надо менять. Дальше так жить нельзя – и не потому, что тут плохо. Наоборот, санаторий, не хуже, чем у Волкова. Но безделье выматывало душу. Мозги закисали без пищи. Ну, в шахматы с Буней. Так ведь это он фанат, а я просто за компанию. К тому же, подозреваю, ему не слишком интересно было громить мою кошачью оборону и отражать щенячьи атаки. Великому комбинатору требовался равный партнер.

Ну, разговоры. Да, интересно, конечно, Буня излагает. Не выходя из дома, я о здешней жизни узнал больше, чем за все прошлое время. Только вот зачем мне эти знания? Топить печку и варить гречку? Для этого вообще мозгов не требуется.

От нечего делать я начал было вновь тренироваться в метании ножей. Но противоположная стенка – слишком близкая дистанция. А выходить на улицу Буня категорически запретил.

Уже на вторую неделю здешнего пребывания я сделал старику интересное предложение: пускай научит здешней грамоте. Как знать, может, потом и пригодится.

Буня отнесся к идее с энтузиазмом, и начались уроки. А спустя две недели закончились. Теперь я мог прочесть любой словенский текст – только вот читать было нечего. Книг на хазе не оказалось. Да и то – объяснил Буня – книги тут редки и дороги. Книгопечатание изобрели всего полтораста лет назад, типографий на все княжество словенское – четыре штуки, и работают они в основном на нужды науки. Университеты здешние обслуживают, панэписты.

Есть, конечно, и рукописные книги – иные из них написаны еще при эллинской оккупации. По-гречески. Есть и еретические писания, только попробуй их найди.

– Что же у вас за еретики такие? – Впервые услышав это слово, я тут же подумал о всяких Коперниках и Галилеях. Спасибо все тому же школьному учебнику.

– О, их когда-то довольно много было, – усмехнулся Буня. – Из-за них ведь и Ученый Сыск завели. Видишь ли, встречаются иногда умные люди, чей ум идет вкось с Учением. Вот и возникают разные трактовки… появляются идейные вожди, к ним прилепляются сторонники. Иногда они расходились с наукой только в какой-то одной мелочи. Ну, к примеру, как вычислять скорость прогиба линии. А иногда посягали на основы. Вот были такие одношарцы. Считали, что нет никакого бесчисленного множества шаров, наш – единственный. И когда умирает человек, душа его воплощается в новорожденного младенца. Так что, по их учению, Равновесие надо считать только по одному шару. Единственному. Глупость, конечно, – что есть другие шары, научно доказано. Да вот взять тех же лазняков. Ходят же туда и обратно…

– Давай возьмем! – обрадовался я. – Расскажи про лазняков.

– А от одношарцев потом отделились одножизцы, – не заметив моего вопроса, продолжал Буня. – Эти мало того что верили в один шар, они еще полагали, что Равновесие действует в пределах одной жизни. То есть еще при жизни все скачки и падения твоей линии взаимно уравниваются. Ты не платишь по прежним счетам, а в новом рождении все начинается как бы с чистого листа. Были… Да многие были, про всех рассказать, ночи не хватит. Но были – и сплыли. Сейчас мало кто остался. Самогрызы – но они безвредные, их не трогают. Последники – да, за этими серьезно охотятся, у них совершенно безумные идеи. Еще богомолы есть, думают, что Равновесий два – одно для людей, а другое для богов. И если какого-нибудь бога очень к себе расположить, он тебя от платы людскому Равновесию избавит. Но видишь, это все. Лужицы вместо моря. А море высохло…

– Всех пересажали? – понимающе спросил я.

– Андрюшка, Ученый Сыск никого не наказывает, – улыбнулся Буня. – Он переубеждает. Долго, старательно, подбирая к каждому ключик… Убедили – выпустили, и живет себе человек дальше. Не убедили – тоже выпустили, и тоже живет… только вот никого уже обратить в свое учение не может. Просто тихий и безвредный обыватель…

– Языки режут?

– Я смотрю, Андрюшка, у тебя внутри многовато зверолюдства, – заметил Буня. – Всегда тебе всякие ужасы представляются. Но знаешь, ты почти прав. В старину действительно резали. И в Элладе, и даже у нас, при князе Путяте. Но вот уже четыреста пятьдесят лет как Ученый Сыск действует иначе.

– И как же?

– Применяют научные достижения. Наука – она же не стоит на месте. И, чтоб ты знал, делится на основную и прикладную. Основная изучает законы Равновесия, прикладная – тайны природы. Этими же тайнами и волхвы занимаются, но у них свои способы… Правда, вот уже лет двести как прикладники с волхвами сотрудничают… А все это я зачем говорю? Просто чтоб ты понимал: человек, который должен замолчать, – замолчит. Я же не ученый, я не знаю, как они этого добиваются. Снадобья, заклинания, разные хитрые устройства… Все это держится в тайне. Но вот вышел такой бедолага из ворот Тайного Сыска – и никогда больше не сможет говорить. И писать не сможет. Язык в порядке, пальцы здоровые – хоть дрова руби, хоть по шелку вышивай… а ни буквы не напишешь… и ни слова не скажешь. Помнишь, мы говорили о страхе? Я тебе еще сказал, что не в Уголовном Приказе настоящий страх бывает…

Я поверил ему. Ну как было не поверить, если я дважды сталкивался с местной магией. Первый – это когда лекарь Олег изготовил мне «лингвистический коктейль». Фиг его знает, как это питье действовало, но ведь результат налицо! Вернее, на языке. Теперь-то я мог оценить себя трезво. Ну какой такой филологический дар?! С моей-то вымученной четверкой по английскому? Да я бы эту словенскую речь минимум полгода учился понимать, а еще полгода – кое-как самому балакать.

А второй – это уже здесь. Это снятие «кольца безвластья», уродского железного браслета. Буня меня избавил от украшения в первую же неделю.

– Ну, попробуем, – сказал он в тот вечер. Снаружи, за закрытыми ставнями, ярилась метель, выла сотней истерических голосов. А тут у нас, в горнице, горели свет-факелы, потрескивали дрова в печке, на длинном столе громоздилась посуда – только что поужинали и еще не мыли.

Было людно – Бунины «ночные» вернулись из своего дневного дозора, а операций под покровом мрака на сегодня не планировалось. Один только Гриня отъехал в дальнюю деревню получать долю с зажиточного смерда, по разрядным книгам записанного малоимущим. «Ну конечно, – улыбался в бороду Буня, – ему сколько ни дай имущества, все будет мало. Так что в каком-то смысле этот Кирюха Большой прав. Ну и мы правы, мы уравниваем вымысел и правду жизни».

Философ он, Буня. Философ.

Остальные были все. Одиннадцать человек, включая рябого Костю, который махнул на все рукой и отправился на боковую. Костя любил поспать.

Остальные развлекались. Толик, как выяснилось, не слишком отвратно умел бренчать на гуслях – и где только понахватался при его-то биографии? Валуй под рокот струн пел какую-то заунывную народную песню. Фальшивил, это чувствовалось. В углу Филька со Славкой резались в перебой. Какая-то жуткая помесь домино и игры в кости. Прочий же народ не знал, чем себя занять. Общаться с Буней на философские темы? Они старика уважали, слушались беспрекословно – но их чисто конкретные мозги отталкивали всякую заумь. Да и Буне вряд ли интересно было в тысячный раз слушать рассказы про пышнотелых деревенских девок, про урода-старосту в Нижних Брызгунах, про вечный недолив темного меда в Артемкином заведении…

– Садись сюда, – велел вождь и учитель. – Вот так, поближе к печке. Рубаху снимай, руку вытяни. Да не держи на весу, обопри вот о чурбак хотя бы.

– Больно будет? – на всякий случай спросил я.

– Не думаю, – задумчиво сказал Буня. – Сюда бы, конечно, волхва надо… и есть у меня волхвы, кое-чем обязанные. Но не хочу тебя лишний раз светить, да и дело такое, что и сами, думаю, потянем.

– При чем тут волхв?

– А при том, – объяснил Буня, – что холопские браслеты замыкаются и размыкаются колдовским словом. Каждый холоп по закону должен с таким браслетом ходить. Мера предосторожности, – усмехнулся он, – и довольно глупая. Если уж холоп сбегает, то за вольного выдавать себя не будет. Он к «ночным» пойдет, больше-то некуда. Ну а среди нас и так нет ни холопов, ни бояр.

Да, конечно. Тут полное равенство. Не считая того, что есть вожак, ворон – его слово закон для всех, есть придельные – то есть при делах, опытные «ночные», которых вожак посылает на самые важные дела, но и доля им из общака идет соответственная. А есть подхватные – мелочь, «шестерки», которым надо еще выслужить право на самостоятельность. Вот Толик, например, подхватный, и Валуй тоже, а Гриня и Костя – придельные. В Буниной шайке, насколько я понял по рассказам Толика, это деление не так заметно, как у других, с кем парню довелось погулять. Но тоже есть, никуда не денешься. Буня демократии не допускает. У него монархия хоть и просвещенная, но абсолютней некуда.

– Ты что же, умеешь колдовать? – я готов был допустить даже это, уж больно многими талантами блистал этот седой ворон.

– Нет, конечно, – пожал он плечами. – Но вот смотри, есть замки, да?

– Ну есть, – признал я очевидное.

– А кроме замков, есть три вида людей. Есть те, кто замки делает. Кузнецы-умельцы. Есть те, кто замки открывает ключами, – обычные люди.

– Пользователи, – невольно улыбнулся я.

– А? Хорошее слово, запомню. Так вот, есть еще и третьи – умельцы из наших, из «ночных». Которые откроют тебе гнутой проволокой любой замок. Но вот сделать замок – это не по их части. Понял? Я не волхв, Андрюшка. Я взломщик, и, честно тебе признаюсь, не из лучших. Так, по мелочи кое-чего понахватался…

Из меня чуть было не вырвалось выражение «ламер», но я вовремя прикусил язык. Буня, с его интересом к словам, сейчас же захватил бы наживку… только вот пойман оказался бы я сам.

– И как ты будешь открывать?

– Увидишь. Держи руку спокойно, не напрягай. Глаза можешь не жмурить, но лучше будет, если не станешь зыркать туда-сюда. Браслет твой не просто так нацеплен, правильный ключ к нему связан с тем, кто носит. С пользователем, – усмехнулся он.

Ну да, чего уж не понять. Привязка софта к «железу»… вернее, тут уж к мясу…

– Сейчас ничего не говори, – предупредил Буня. – И вы тоже заткнулись! Обеспечьте мне тишину. Толик, детка, тебя это касается в первую очередь.

И воцарилась тишина. Буня опустился передо мной на корточки, обхватил обеими ладонями кольцо и начал очень медленно сжимать его. Сперва молча, а потом тихо и низко запел.

Ни единого слова я не понял. Слова вообще нельзя было вычленить в этом тягучем, заунывном потоке звуков. Песня строилась на басах, таких низких, что еще чуть-чуть – и сползет в инфразвук. У меня от этого пения зашевелились волосы и заныли передние зубы.

Потом Буня резко раздвинул ладони. Покрутил головой.

– Не сработало, – сказал он своим обычным голосом. – Не волнуйся, все хорошо. Я и не надеялся, что подойдет обычный ключ. Видишь ли, когда холопу надевают кольцо, то чаще всего это делает городской волхв. А им, конечно, лень возиться с каждым по-особенному. К тому же если закрыть холопа на особый ключ, то и открыть его сможет только тот самый кудесник. А представь, если холопа надо освободить или там рука отчего-то воспалилась, надо снимать для лечения – а волхва уже нет? Перекинулся в другой шарик. Вот и договорились насчет общего ключа. Да вот, видишь, с тобой иначе. Ты у нас – штучный товар… Ладно, будем пробовать.

Он снова обхватил мою руку и долго молчал, то ли вспоминая слова, то ли настраиваясь на какую-то неслышимую ноту.

Если Буня будет использовать метод простого перебора, так это может затянуться навечно. Я как-то скачал программку, снимающую пароль с архивных файлов. Шестибуквенный снимала всю ночь. Правда, комп у меня не шибко навороченный.

Тут, однако, все оказалось хитрее. На сей раз Буня не стал петь мне песенок, а начал произносить короткие отрывистые фразочки. Будто строчки из стихов на иностранном языке. Скажет строчку – и пару секунд водит руками около браслета, не касаясь. Хмурится, задумывается.

Потом он прекратил это занятие. Браслет по-прежнему плотно обхватывал мое левое запястье.

– Уже лучше, – ободрительно произнес Буня. – Устройство ключа теперь более-менее понятно. Я поймал нужные отзвуки. Погоди, дай сообразить.

Соображал он, наверное, минут десять. Я уже устал сидеть, не меняя позы и глядя в одну точку. Остальные тоже страдали от вынужденной тишины, но ослушаться своего ворона не смели. Только Толик что-то начал было шептать своему ровеснику Бориске – и тут же заработал хлесткий подзатыльник от придельного Фотьки. И правильно. С Толиком, по-моему, вообще надо построже. Буня с ним излишне чикается. Прямо как со мной.

– Ну, попробуем вот этак… – Старик с неожиданной силой обхватил мою руку в локтевом суставе и чуть выше кольца, у самого основания ладони. Сдавил так, что я чуть не взвыл от боли. Немедленно мне вспомнился легендарный поединок с Олежкой Диким.

– Терпи, ни звука чтобы мне! – шепнул Буня и, не ослабляя хватки, вновь завел песню.

Сейчас была совсем другая музыка. Совершенно безумная, по-моему. Тут не то что слов – и мелодии никакой не слышалось. Все равно как загрести ладонью побольше нот, всяких восьмушек, четвертинок, диезов, бемолей и пауз – а потом, размахнувшись, швырнуть этот комок в нотный стан. Как прилипнут, в чисто случайном порядке, – так потом и сыграть.

Фальцет чередовался с басом, правильные интервалы – с дичайшими сочетаниями, размеренный ритм – с неожиданными синкопами. Представляю реакцию учителей из музыкалки, где я отмучился пять лет по классу фоно, пока не взбунтовался. Небось хлопнулись бы в обморок, причем синхронно.

Буня вдруг на полуслове замолчал – будто ему под дых врезали. Медленно-медленно ослабил захват, потом вовсе убрал ладони.

– Ну вот, что и лекарь прописал, – усмехнулся он довольно.

Две железные дуги валялись на полу. Ныла измученная рука. В горнице по-прежнему стояла тишина, хотя смысла в ней уже не было.

– В общем, повезло, – заметил Буня. – Ключ хоть и не самый известный, но без особых вредностей. А то могли бы и до утра провозиться. Вон как с ним, – кивнул он на притихшего Толика. – Его кольцо какой-то затейник замкнул на два ключа. Оба простейшие, но два… редкость. Кстати, Толик, ты, кажется, что-то хотел сказать, пока я работал? Мне даже показалось, что ты пообещал вымыть всю посуду? И потом целую неделю за всех мыть? Надеюсь, у меня, старичка, покуда все в порядке со слухом?

4.

– Буня, так нельзя, – заявил я наконец. – С ума ведь сойду.

Где-то там, в параллельном, перпендикулярном или даже накрестлежащем мире отпраздновали Новый год. Отстрелялись петардами, налакались шампанского, накушались салата оливье. Впрочем, дома, наверное, обошлись без петард и «Голубого огонька». Грустный там вышел праздник. Где-то я слышал, что если не нашли до двух или трех лет – человек считается без вести пропавшим, но все-таки живым. А может, родители на каком-нибудь очередном опознании приняли за меня чей-то похожий труп? В мою комнату, скорее всего, никто не заходит. Интересно, ребята-то хоть родителям позванивают? В институте началась зимняя сессия. Доцент Фролов удивляется отсутствию студента Чижика… Хотя при чем тут Фролов? Теормех кончился в том году, и он, ясен пень, моментально обо мне забыл.

– На свежий воздух хочется? – понимающе спросил Буня.

– И туда тоже. А еще – хоть какой-нибудь ясности. Вот я у тебя в стае второй месяц живу. Ем твой хлеб, пью твой сбитень… суперски варишь, кстати…

– Суперски? – экс-поэт сейчас же заинтересовался. Слово – оно, конечно, не воробей, вылетит – не поймаешь. Но Буня прекрасно приспособился их ловить, мои случайные слова.

– У нас так в деревне говорили, – кивнул я. – Ну, в смысле, здоровски…

– Много в княжестве разных говоров, – скушал версию Буня. – Ну, ты продолжай, Андрюшка, продолжай.

– А дальше-то как будем? Не сидеть же мне тут в четырех стенах всю жизнь? Ежику понятно, что Уголовный Приказ не будет пасти меня вечно. Спишут дело… Сбег в лес, там замерз, коней волки погрызли… труп тоже… Так вот, что потом? Я теперь кто? Я в твоей стае? Подхватный? Или гость? Отсиделся, зализал раны – и до свидания? Зыбкое какое-то положение. И ребята, между прочим, высказываются иногда… Ну, в том смысле, что Буня себе любимчика завел, шатуранги ради. Мы типа на дела ночные ходим, свободой своей рискуем, а этот сидит тут на всем готовом… Толика бедного шпыняют – какого хрена привел этого? Нет, Буня, я не скажу кто… Да и какая на фиг разница?

– Какие, однако, понятливые в вашей деревне ежики. – Старик нацедил себе в кружку сбитня из огромного медного самовара. Смешно, но здесь это тоже оказалось естественной монополией тульских умельцев. Может, они и блоху подковать могут?

– Деревня у нас была хорошая, – подтвердил я.

– Была… – со значением протянул Буня. – Ну что ж, давай обсудим. Время удобное, люди все в городе, можно говорить не стесняясь. Я, Андрюша, частично тебя понимаю. Кто ж любит подвешенное состояние? И языки за спиной – тоже дело неприятное. Тем более что и лгут – ну сам посуди, ты же мне в шахматах не противник… учиться тебе еще и учиться. А вот как дальше быть… Не верю я, что так легко Приказ от тебя отступится. В вашей деревне, может, стражники ленивые, им лишь бы задницу от лавки не отрывать, а приказных я знаю. Да ты и сам маленько знаешь, успел ножики покидать. Они и год будут рыть, и два, и три… Сколько надо, столько и будут. Люди ж честно свой хлеб отрабатывают. Но действительно, вечно в избе не насидишься. Вот скажи, а сам-то ты чего хочешь? Вот по-честному? Хочешь быть подхватным? Выйти когда-нибудь в придельные, а там, глядишь, из вороненка и ворон вылупится. Оно тебе надо?

– Ну… – озадаченно протянул я. – Даже не знаю. Придется, наверное. Сам же говорил – куда еще беглому податься?

– Вот то и плохо, – Буня покачал лохматой головой. – Не того ищешь, что тебе самому нужно, а что поближе валяется. У тебя душа лежит к ночному ремеслу? Пускай даже и без особого зверолюдства. Понравится тебе выслеживать, пугать, собирать с людей долю? Мне почему-то кажется, что нет. Я и сам, как ты знаешь, не в восторге, но мне-то уж совсем деваться некуда. А ты молодой, тебе надо жить долго. И хорошо бы еще – осмысленно.

Он правильные вещи говорил. В бандиты меня нисколько не тянуло. Но не выдавать же ему своих настоящих планов. Ладно, пускай безумцем он меня не сочтет, раз уж в курсе про лазняков. Пускай я доверяю ему уже не на девяносто, а на все девяносто девять. Но оставшийся процент удерживал мой болтливый язык.

– А что же делать тогда?

– Наверное, подумать, что тебе самому от жизни надо. Принять, как выражаются в ученых кругах, стратегическое решение. Вот был ты холопом. Были у тебя и хорошие господа, и плохие. Хорошие встречаются чаще, конечно… Но вот хочешь снова стать холопом? Накормлен, одет, не надо ничего самому решать, не надо бояться, что жизнь тебя сожрет. Ну, одного утешения ты, правда, уже лишен – что к хозяйской линии привязан и что она тебя от серьезной беды убережет. Но все равно – очень спокойная жизнь. Можно с уверенностью глядеть в будущее.

Он говорил так, словно предлагал немедленно продаться за горсть медяшек.

– А можно и не холопом, – выждав паузу, продолжил он. – Можно уйти в какой-нибудь город подальше, наняться в приказчики к купцу… Если умно себя повести, то со временем и своим делом обзаведешься. Дом построишь, женишься, детишки пойдут. Здесь, конечно, вероятность успеха меньше, здесь по-всякому фишка может упасть. Но, может, в том и интерес, чтобы играть с судьбой?

– Чтобы наняться, бумага нужна, – заметил я. – С прежнего места жительства. Что, дескать, вольный человек, сын таких-то родителей, такого-то звания…

– Бумагу сделать – не вопрос, – обнадежил меня Буня. – Есть в здешнем Разрядном Приказе наши… гм… пользователи. Выпишут все, как скажем. Только вот сперва подумай – это надо?

– Наверное, не очень, – ответил я. В бизнес меня тянуло ничуть не больше, чем в рабы или бандиты.

– В «ночные» – это мы уже выяснили. В смерды? Так это примерно то же, что и в купцы. Спину гнешь еще и побольше, от переменчивой судьбы зависишь точно так же. Может, в воины? Благородное дело – защищать цивилизацию от варваров…

– Благодарствую, но что-то не тянет, – признался я. – Дело, конечно, благородное, но и без меня клинки найдутся…

– Экий ты непатриотичный, – ухмыльнулся Буня. – Может, тебе тогда к ученым податься? Поступишь в панэписту, будешь изучать законы колебания линий, давать людям советы по выравниванию…

– Нет уж… Я ведь, Буня, как и ты, в Учение не верю. Как вот стукнули меня дубиной, так всю веру и выбили.

– Ну, можно в прикладники… Зелья всякие разрабатывать, устройства полезные, вроде тех же свет-факелов, ускоренных лошадей, средств для выведения мышей и тараканов… или вон всякие воинские приспособы… Только вот, боюсь, пробиться в панэписту нелегко будет. Проверяют ведь желающих… Тут-то тверская бумажка вряд ли сработает… но можно и хитрее. Сперва с тверской бумажкой куда-нибудь… ну, в услужение к какому-нибудь ученому. Годика через два, уже с чистой местной бумагой, едешь в Кучеполь или в Александрополь, подаешь заявление, сдаешь вступительное испытание… В Киев не советую, там качество преподавания заметно слабее…

– Ну… – пожал я плечами. – Даже и не знаю. Как-то оно все сложно, а главное – ну не уверен я, что это мое.

– А все сложно, – возразил Буня. – Просто – это только в холопы. Давай вернем кольцо на место…

– Ну уж нет… Мне этот вариант меньше всех нравится… Слушай, Буня, – я постарался изобразить голосом, будто идея родилась только сейчас. – А что, если мне в лазняки податься? Это ж такое интересное дело – ходить в чужие шары, смотреть чужую жизнь…

Буня посмотрел пристально. Ни усмешки, ни хитринки в его глазах больше не было.

– Ты хоть понимаешь сам, что такое жизнь лазняка? Неужели думаешь, будто они легко добывают свой хлеб? Будто они развлечения ради лазят в дырки между шарами?

– Ну, я понимаю, конечно, что не для развлечения, а для прибыли… Но что тут такого страшного?

– Похоже, парень, ты совсем ничего о лазняках не знаешь, – каким-то усталым тоном произнес Буня. – Судишь по чьим-то красивым рассказкам. А я вот с ними сталкивался, еще когда в Сыске служил, да и после, по ночным делам. И вот что тебе скажу – дело в сто раз опаснее, чем и воинская служба на рубежах Крута, и Уголовный Приказ… не говоря уже о всех прочих занятиях. Ты знаешь, что из пяти молодых лазняков до старости доживает лишь один? Ты думаешь, в другой шар сходить – это как из горницы в сени за охапкой дров?

Буня заметно разволновался. Сам это заметил, умолк, выхлебал очередную кружку сбитня. Потом вновь уставился на меня суровым взглядом.

– Ну а какие сложности? – я старательно корчил из себя мальчика, начитавшегося книжек про героев-космонавтов.

– Ну, давай смотреть. Во-первых, дырки между шарами встречаются довольно редко. В глубокой тайне это передается от отца к сыну. Каждая семья лазняков свою тайну хранит и чужакам ни за что не выдаст, даже если огнем пытать станут. Был, кстати, в древние времена такой случай на крайнем Западе, на островах. О том песню сложили и даже на разные языки перевели. О том, как поймали двух тамошних лазняков, отца с сыном, и стали выпытывать, где их дыра. Отец сказал – ладно, но только пускай мальчишку принесут в жертву местной богине воды, иначе, мол, она меня всю жизнь преследовать будет. Ну, парнишку сбросили со скалы в море. Отец дождался, когда крики смолкнут, а потом кукиш князю показал. Хочешь – режь, хочешь – жги, а тайный ход тебе не достанется. Парнишка-то у меня хлипкий был, надави как следует – и расколется. А со мной – без толку, я мужик тертый…

«Ага, мы это в школе проходили, в шестом классе», – чуть было не вырвалось у меня. Однако как стихи нашего Стивенсона проникли сюда? Лазняки книжку притащили? Или все наоборот – пришли оттуда, спели песенку, прижилась… для конспирации, конечно, убрали гиперпространственный тоннель и все свели к выпивке… к хмельному меду…

– Легенда интересная, но сейчас, как я понимаю, никого огнем не жгут, – заметил я. – Так в чем опасность-то?

– В самих этих дырках, – спокойно ответил Буня. – Они подчиняются каким-то очень странным законам, и всего опыта лазняков недостаточно, чтобы себя обезопасить. Часто бывает, что человек уходит в другой шар – и просто не возвращается. Куда он попадает и попадает ли вообще хоть куда-то – кто ж знает? Бывает, что дыра меняет свое местоположение или закрывается на какое-то время. Ты вот пошел, возвращаешься обратно с товаром – а пути уже нет. Идешь прямо – а выходишь опять в чужой шар. Или у нас дыра сместилась, ты вернулся – и оказался на дне моря или в глубине земли. Бывает, что идут несколько человек, а возвращается один. Остальных расплющило. Или вот идет молодой парень вроде тебя туда с товаром – мехами, золотом, оружием… И возвращается в положенный срок с тамошним барахлом. Перья там самопишущие, приближающие и удаляющие стекла, целебные снадобья, самоходы… Все вроде хорошо. Только вот седой он и дряхлый, и вид такой, что в могилу пора. Для него обратный путь всю жизнь занял. Десятки лет.

– Что ж он ел эти десятки лет? – удивился я.

– Не знаю, – отрезал Буня. – Может, и ничего. Там, в дырах, все как-то иначе. И это – первейшая опасность, сами дыры. Вторая опасность – здесь, у нас. Охотятся на лазняков. Уголовный Приказ – понятно почему. Что между шарами и при жизни ходить можно, это благородной аринакской истине противоречит. Вносит в людские умы смущение, вредит народной линии. Ну и к тому же мало ли что они принесут оттуда? А вдруг яды, от которых целый город помереть может? Вдруг заразу какую-то? Были уже случаи. Или дурманные зелья, к которым привыкаешь, а тело и разум разрушаются… А если оружие иных шаров попадет в руки кому не надо? Ладно еще нам, «ночным»… А если варварам? Но не только Приказ лазняков ловит. Наши «ночные» собратья тоже не прочь товар у них отобрать. Ученый Сыск опять же волнуется: вдруг оттуда они не товар, а опасные еретические идеи притащат. Ведь, я слышал, есть шары, где об Учении аринакском не слыхали, жизнь совсем иначе понимают. Бывало, что лазняки с собой притаскивали тамошних людей… а те здесь начинали странную веру проповедовать. Таких случаев немного было, да и пресекли быстро, но сам посуди – насколько опасно…

Старик повел ладонью, словно очерчивал формы этой опасности.

– Что же их до сих пор не повыловили? – хмыкнул я. – Если от них такая мощная угроза…

– Да вот не так все просто, Андрей, – вздохнул Буня. – Вещицы-то порой они приносят очень нужные. Без которых тому же Уголовному Приказу никак… и тем более войску. Я уж про ученых и не говорю. Прикладники каждую тамошнюю штучку разбирают, изучают, соображают, как же и почему оно работает… нередко на основе иношарьих товаров придумывают что-то свое.

– Мне боярин Александр Филиппович говорил, что все эти удобные вещи из иных шаров только линию людям портят, – вспомнил я. – Что радость от их использования окупится какой-то бедой. По закону Равновесия.

– Ну, там, где речь идет о линии народной, ученые готовы сделать исключения, – Буня засмеялся, смех перешел в долгий кашель. – Эх, годы-годы… В общем, не видят они особого вреда, если эти штучки не для всех, а для особенных людей. Которым народную линию вести куда надо.

– Для служебного пользования, – хихикнул я.

– Что? А, да, можно и так выразиться. Поэтому, Андрюша, лазняков не прижимают совсем уж к ногтю, но делают их жизнь почти невыносимой. Думаешь, они так уж сильно богатеют на своем запретном товаре? Да они сдают перекупщикам по дешевке, еле-еле чтобы на жизнь хватило. Сам прикинь – лазняк пойдет на торг за прилавком стоять? Такие вещи по-тихому сбывают, надежным и состоятельным людям за немалые деньги. Цепочка длинная от лазняка к покупателю. Лазняки семейной артелью работают, среди них есть старшой, тот знает перекупщика, сам ему все сбывает и расплачивается со своими. С голоду не пухнут, конечно, но за труд свой смертельно опасный имеют столько же, сколько и приказчик в богатой лавке. Кое-кто из лазняков и рад бы завязать, в другое дело податься, да кто ж ему позволит? Много знаешь, много видел, нельзя тебя, парень, отпускать. И ты, Андрюшка, собрался к ним? Да напряги же мозги, наконец! Кто тебя возьмет? Это ж семейное дело. Тебя мигом за сыскуна примут и зарежут по-тихому.

– Не побоятся линию себе испортить?

– Побоятся, – согласился Буня. – Но разоблачения побоятся куда как сильнее. Они ж ребята простые, им тонкости Учения до факела. В линию-то они все верят – если то и дело жизнью рискуешь, как не поверить? Дает надежду, что страх этот ежедневный в будущем шаре окупится ежедневной радостью. Ну, примерно как самогрызы. Только вот сберечь тайну лазнякам важнее…

– Эх, Буня, расстроил ты меня, – вздохнул я. – Только собрался иные шары поглядеть… и такой облом… Ладно, давай, что ли, опять в шатурангу?

Но сыграть в местные шахматишки нам не дали.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Весенний призыв.

1.

Где-то я вычитал, что степь напоминает море. Такая вот поэтическая метафора. Дует ветер, высокая, в человеческий рост, трава прогибается изумрудно-лазурными волнами, и от горизонта до горизонта нет ничего, кроме этих волн.

Ну, может, летом и так, но сейчас поэту пришлось бы удовлетвориться сравнением с белым листом бумаги. Формат, конечно, не АЧ и даже не А1… Вообще не бывает таких форматов. Заснеженная плоскость, куда ни кинешь взгляд – одно и то же. Ни ям, ни холмов…

И дико холодно, особенно когда поднимается ветер. До костей пробирает, несмотря на тулуп, ушанку и валенки. Просто невозможно поверить, что это южные земли, что где-то недалеко плещется Каспийское море, что летом здесь одуряющая жара, от которой некуда деться. Кондиционеров нет – как нет и холодильников, и вентиляторов, и вообще электричества. Двадцать второй век, мрачное Средневековье.

А на бесформатном листе можно изобразить черный кружок. Это здесь, это крепость «Белый клык». Хоть и называется белым, но деревянные стены – черные, будто их старательно вымазали дегтем. И впрямь – вымазали. Только не дегтем, а какой-то иной дрянью. Предохраняет и от огня, и от сырости. Кочевники могут сколько угодно пускать горящие стрелы – тут, за стенами, только посмеиваются. Не понимаю, почему бы не переименоваться в «Черный клык»…

Выглядит все это, конечно, внушительно. Территория за стенами – куда больше лыбинской усадьбы, сами стены из толстенных сосновых бревен, вертикально врытых в землю. Высотой четыре сажени, то есть в метрах – больше восьми. По форме восьмиугольник, на стыках сторон башенки, возвышающиеся над стенами еще метра на три. Мощные ворота, с хитростью. За ними – крытый коридор, этакая кишка, уходящая в глубину территории метров на двадцать. И только потом – внутренние ворота. Считается, если штурмующие справятся с внешними, то попадают в темный туннель, где сквозь люки в крыше можно лить всякую, гадость, а в полу имеется хитрый механизм. Дергают где-то за рычаг – и пол раздвигается, атакующие падают в трехметровую яму, где заботливо врыты острые колья.

Впрочем, это излишние предосторожности. Степняки не привыкли работать тараном, тут и деревьев-то подходящих нет. Весь стройматериал для «Белого клыка» везли сюда из наших словенских лесов…

«Белый клык», ясное дело, не единственный зуб в словенской челюсти. Такие крепости понатыканы через каждые шесть верст.

– Почему именно шесть? – прервал я объяснения десятника Кости.

– Очень просто. Чтобы с башен можно было подать световой сигнал соседям. Заметил, там зеркала медные? Ну вот то-то.

Сейчас время было безопасное. По снегу степняки нападать не станут – травы нет, коней можно кормить только взятым припасом, а значит, больше чем на три-четыре дня пути их не хватит. Вот в конце весны, когда все тут зазеленеет, расцветет, – их время. А сейчас хоть по моему внутреннему календарю и март, а зима зимой. В дозорах на башнях нет никакой практической пользы – разве что из соображений порядка и воинской учебы.

Сейчас я как раз стоял на площадке северо-восточной башни. Первое мое дежурство, первый пост. Ведь я теперь не хухры-мухры – я ратник второго восточного войска Великого княжества словенского, крепостной человек.

Вот забавно, как одно и то же слово в разных мирах значит столь разное. Здесь крепостной – это не синоним холопа. Напротив, это человек служивый, уважаемый, исполняет свой Долг перед княжеством на оборонных рубежах. Ему идет жалованье – четверть гривны в месяц. За год можно скопить на трех лошадей – или на полтора раба.

Как-то до смешного быстро и просто оказался я в этом звании. Вот уж о чем и подумать было невозможно, когда в январе слетела с петель выбитая мощным ударом дверь и сквозь сени в горницу просочились бородатые стражники в синих приказных кафтанах. Буквально две секунды это все заняло. Я вообще понять не успел, что происходит.

А Буня успел. Что он сделал, куда сунулся – я не заметил, но вот уже у него в руках взведенный арбалет, а сам он прижимается лопатками к стене и осторожно, мелкими-мелкими шажками приближается к люку в подпол.

– Не дури, Буня, брось пакость. Все равно же не стрельнешь… – усмехнулся вошедший вслед за стражниками человек. Был он явно немолод, пожалуй, что и ровесник седому ворону. Загорелое лицо избороздили морщины, в длинных, до плеч, прямых волосах еще оставались черные пряди, но седина преобладала.

Одет он был в лазоревого цвета балахон, доходивший ему до щиколоток, – оттуда виднелись даже не сапоги, а самые банальные серые валенки.

Оружия седовласый не имел.

– Тимофей, делай, – негромко произнес он, и один из стражников сейчас же метнулся ко мне, заломил руку за спину, швырнул на колени. Я попытался дернуться – и ощутил у горла холодное лезвие.

– Понял, Буня? – доброжелательно спросил седой. – Ну так брось свою стрелялку. Толку-то в ней? И не пяться ты к своей крысиной норе. Про ход в овраг мы знаем, там тоже сторожат.

– Да, логика в этом есть, – признал Буня и аккуратно положил арбалет на пол. Затем выпрямился и в упор посмотрел на седого.

– Ну, здравствуй, Буня, здравствуй, – весело произнес тот. – Давненько мы не виделись. Еще, пожалуй, с той поры, как ты архивы наши в порядок приводил. И ведь ценный ты был работник, Буня. Что ж так-то? Было у тебя благородное имя Акакий, высокое образование, уважение людское – а стал кем? Буня, ворон тверских «ночных». Тьфу…

– Значит, Митя, были у меня причины, – помолчав, ответил Буня. – Не уверен, правда, что ты их поймешь, но в любом случае не сейчас же нам полемику затевать. Успеешь еще в допросной…

– Тоже верно, – согласился седой Митя. – Да, – указал он на меня, точно только сейчас заметив, – а это кто? Один из твоих подхватных?

– Почему так решил? – спокойно спросил Буня.

– Потому что придельного так легко бы Тимоша не взял. Повозиться бы пришлось, железом побренчать…

– А подумать? – ухмыльнулся Буня. – Третий вариант в голову не пришел? Холоп это мой, обзавелся вот недавно.

– Холоп? – похоже, Буня сумел по-настоящему удивить седовласого. – Зачем тебе холоп, Буня? Ты же…

– Стареем мы, Митя, стареем, – Буня говорил с такой интонацией, будто они сидели с Митей в пивной, вспоминая молодость. Будто не прижался он лопатками к стенке и не нацелены на него сразу три коротких и, как я знал, очень опасных в ближнем бою копья.

– Эко удивил, – прищурился седовласый. – А холоп-то с какого бока?

– А подумать? – Буня мастерски изобразил удивление. – Уход за мной нужен. Бельишко постирать, снадобье вовремя подать, сбитеньку целебного заварить. Обед сготовить… У меня ведь, к твоему сведению, желудок больной, мне отдельно от стаи питаться надо. Ну и много там чего по мелочи. Подхватных на такое ставить не хочу, унизительно ребятам покажется. Не для того они в стаю пришли, чтобы старику горшок, извини за подробность, подавать. Ну вот… Недавно и прикупил. С деньгами, сам понимаешь, вопросов у меня нет. Озадачил одного из своих придельных, он где-то за полторы гривны и сторговал. У кого-то из проезжих купцов…

– Что, без бумаг, без пошлины в городскую палату? – развеселился седовласый.

– Да, представь себе, Митя. Еще один грешок можешь записать на мой счет. Зачем мне бумаги? Кому я должен право собственности доказывать? Да и светиться лишний раз моему человеку не с руки… Пошлина-то ладно, а на чье имя записывать? Ну, сам сообрази.

– Вот уж не думал, Акакий Акакиевич, что изменишь ты прежним своим взглядам. Помнишь, как мы про то спорили? И ведь ты меня тогда под орех разделал… Ну да ладно. Пускай холоп. Гена, – велел он кому-то из стражников, – глянь у мальчика колечко.

Меня ухватили за левую руку, задрали рукав.

– Кольца холопьего нет, – басом доложил Гена. – А вот след от кольца виден. Полоска-то на коже белеет.

– Что скажешь, Акакий? – прищурился Митя.

– Было у парня кольцо, – признал Буня. – Да только вот я снял его. Зачем моему человеку лишняя примета? Да и неприятен мне вид этих колец, ты же знаешь…

– Звать-то холопа как? – по-прежнему игнорируя меня, поинтересовался Митя. Хорошо, мне хватило ума не возмутиться.

– Звать его Андрюшкой. Умом, прямо скажу, не блещет. В детстве, видать, по голове били многовато. Но послушен, расторопен… Словом, удачная покупка.

– Что ж, – усмехнулся седовласый. – Как-нибудь уж мы с этим твоим имуществом разберемся. Что ж, Буня… Пора нам. Ты уж не обижайся, но придется тебя связать. Старичок ты прыткий, невзирая на хвори…

Это был последний день, когда я видел Буню.

2.

В тверской темнице я просидел недолго – всего остаток дня да ночь. Никто меня ни о чем не спрашивал, в колодки не забивали. Даже тюремная похлебка оказалась вполне съедобной. Только вот спалось погано.

А наутро меня повезли в Кучеполь.

– Там уж с тобой разберутся, в столичном-то Приказе, – на прощанье услышал я от какого-то жирного начальника, вышедшего проводить узников.

Увы, Буни среди них не было. Едва нас выволокли из дома, седой Митя велел везти меня в Приказ и там «ну, как обычно». А Буню, связав ему за спиной локти и ноги в щиколотках, на руках унесли в другие сани. «С тобой, Акакий, у нас будут долгие беседы».

В доме, конечно, оставили засаду – надо же вылавливать и остальных членов стаи. Бедный Толик… Опять ему не повезло.

Я успел уже догадаться, что старенький Митя – не из Уголовного Приказа, а из Ученого Сыска. Лазоревый балахон – деталь очевидная, да и манера держаться все-таки отличалась от приказной. Возможно, и стражники тоже оттуда, а форма Уголовного Приказа – только маскировка… Оставалось понять – от кого.

Подали сани – огромные крытые розвальни, запряженные тройкой гнедых жеребцов. Помимо меня, везли еще четверых арестантов, но места хватило бы и на десятерых. «Вагонзак», – мысленно обозвал я это сооружение.

В колодки забивать не стали, но всем пятерым надели на ноги кандалы, соединили их тонкой стальной цепью. Охраны было немного – двое стражников сели с нами, плюс еще двое верховых. Ну и возница, конечно, тоже вояка, тоже при сабле и кольчужном шлеме поверх теплой шапки.

О нас позаботились – выдали тулупы и валенки. «Ехать долго придется, в Кучеполе только к ночи будем», – пояснил один из стражников. Интересное дело – в усадьбу Лыбина путь занял три дня, а тут – всего-то несколько часов… Даже если сделать поправку на неторопливость обоза – это с какой же скоростью должны гнать лошади?

Оказалось, именно с той скоростью и гнали, с какой надо. Перед отправлением появился какой-то хмырь в черном балахоне, по очереди обошел всех коней, каждому сунул под нос какую-то тряпку. Нюхать, что ли?

– Ну, сейчас понесемся! – обернулся ко мне один из товарищей по несчастью. До глаз заросший детина с низким лбом и огромными лапищами. Питекантроп, прямо как на картинке в учебнике биологии. Остальные товарищи оказались совершенно необщительными – что меня нисколько не огорчало.

У питекантропа, очевидно, был немалый опыт путешествий казенным транспортом. Лошади не спеша выехали из тюремных ворот, потом постепенно разгонялись на малолюдных по раннему часу улицах. Только-только начинал желтеть восток, и если бы не свет-факелы на столбах – вообще ни фига не увидишь.

А когда мы выехали из города на тракт – они рванули. Ох, как они рванули! Бешеная для этого мира скорость – как у хорошего велосипедиста. Пожалуй, километров тридцать в час. Этак мы действительно к вечеру на месте будем.

Все как Буня и рассказывал. Разработка здешней прикладной науки. Дали лошадям какой-то стимулятор, задействовали скрытые резервы… Интересно, после такой скачки они долго протянут? Или противоядие существует? В конце концов, не настолько же мы, пятеро зэков, важные персоны, чтобы из-за нас трех казенных лошадей гробить.

По сторонам мелькали заснеженные поля, перелески, засохшие стебли камышей… Кое-где столбом вился дым – значит, деревня или усадьба. Попадались на дороге и телеги, и всадники. Удивительно, как только мы никого не сшибли? Вряд ли тут соблюдаются правила движения.

Ничего хорошего я от Кучеполя не ждал. Родные места, родной Приказ. Там обязательно кто-то узнает меня в лицо, закричит: «Да это ж Андрюшка, человек боярина Волкова!» Ну, бывший человек… бывшего боярина… Вот тут-то меня и возьмут за известную часть тела.

Страхи мои, однако же, не оправдались. В Кучеполь мы приехали в вечерних сумерках. Там тверская стража сдала арестантов приказным людям, те быстренько загнали нас в свободную камеру. Ужином накормили. Правда, похуже, чем в Твери.

Спал я плохо – снились всякие ужасы, а мысли между снами были еще хуже. Надеяться на то, что меня не расколют, бесполезно. Ладно тверские – они, может, и удовлетворились бы сказочкой про Буниного холопа и не вспомнили о беглом душегубе. Но эти-то, столичные…

Я не боялся пыток – знал, что их не будет. Буня же говорил… Но зачем кнут, щипцы и дыба, если существуют научные разработки? Сунут под нос какую-нибудь вонючую тряпку – и сам все разболтаю, с превеликим удовольствием. Цивилизация, способная сварганить «лингвистический коктейль», неужели не додумается до банальной «сыворотки правды»?

И что потом? Недолгая и несчастливая жизнь во мраке крысиного поруба? Как-то раз мне довелось пообщаться с крысой… Я тогда в десятый класс переходил… А эта серая тварь на даче залезла в пустое мусорное ведро, здоровое такое, на двадцать литров. И вот беда – не смогла выбраться. Бегала, кидалась на стенки, старалась повалить – но без толку, ведро стояло в углу нашей летней кухоньки. Я, увидев эту картину, слегка прибалдел. Потом сообразил, что звать маму уж точно не стоит. Сам решу проблему. Взял в сарае заостренную палку – на острый конец надевалась обрезанная пластиковая бутылка, получался удобный девайс для сбора яблок. Снял бутылочную воронку, нацелился на омерзительную зверюгу – и та, кажется, поняла мои намерения. Метаться перестала, глянула своими черными бусинками… И… Мне живо представилось проткнутое тельце… кровь по стенкам ведра. Крыс, конечно, нужно изводить… Я осторожно опустил внутрь свою импровизированную пику. Тварь помедлила секунду – а потом молнией прыгнула на палку и, чуть не добежав до моей руки, шлепнулась на пол, шмыгнула в раскрытую дверь. Больше я ее не видел… и собратьев ее тоже. Обходили нашу дачу за километр.

…Утром по одному стали забирать – и больше я своих соседей не встречал. Последним взяли меня, долго водили какими-то узкими коридорами, потом втолкнули в большую, жарко натопленную горницу. Там сидел средних лет дядька в синем форменном кафтане, сбоку приютился писец, а в дверях скучал молодой стражник.

Допрос вышел быстрый и скучный. Я, стараясь как можно больше запинаться и употреблять слов-паразитов, изложил Бунину версию моего происхождения. Спросили меня о родном селе.

– Березовка! – безбоязненно соврал я. Уж в чем я был уверен – на Руси – вернее, в Великом княжестве словенском, – этих Березовок столько же, сколько и берез.

Больше я, к их огорчению, не знал. Ни близ какого города и в какой волости располагается эта Березовка, ни как звать тамошнего боярина.

– Ух, хмурый он, суровый! – лепил я.

Так ничего и не добившись, дознаватель махнул на меня рукой.

– Туп, как дуб, – сообщил он писцу. Тот согласно кивнул.

– Ну что, холоп Андрюшка, – объявил мне наконец дознаватель. – Служил ты лютому разбойнику, был его человеком, а стало быть, сам тоже разбойник. И поступить с тобой следует, как с разбойником. То есть – поучив плетьми, везти в Великую Степь. Там тебя в рабство продадут восточным варварам. По-людски не хочешь жить – будешь варварам служить, – со смехом продекламировал он уродский стишок. Может, даже и собственного сочинения. – Но поскольку ты глуп как дитя, то наказание твое смягчится.

Смягчение состояло в том, что избавили от плетей. Я даже подозревал, что никаких плетей и не полагалось – тут ведь политический курс на смягчение нравов, – но всякому начальничку приятно ощутить себя благодетелем. Пригрозить – и не исполнить.

Меня отвели уже в другую камеру, где собирали отправляемых в Степь. Малоприятное было общество, но до драк все же не доходило. Я ни с кем не вступал в разговоры, на вопросы отвечал междометиями. Пусть видят – туп, как дуб. Мало ли, вдруг тут подсадная утка имеется? Начнешь откровенничать, а она потом накрякает кому надо.

Два дня спустя нас повезли на юго-восток. Большой обоз, шесть саней, полсотни голов живого товара и десяток охранников. Тут уж никаких спецсредств не применялось, лошадей меняли на дорожных станциях. Очень мешали жить ножные кандалы. Вроде и не тяжелые, и кожу не натирают – а противно.

Скучнейшее наше путешествие заняло почти два месяца. К «Белому клыку» мы подъехали уже в начале марта. Календарная весна. Правда, снег об этом не знал – и не думал таять.

Во дворе сказали вылезать из саней. Кучепольские стражники куда-то делись. Обедать, наверное. Вместо них пришли здешние солдаты, построили нас в длинную шеренгу.

Откуда-то появился тощий и хмурый дядька в шубе мехом внутрь, в надвинутой до самых глаз шапке. У пояса болтался короткий прямой клинок… Мне почему-то вдруг вспомнились чертежные линейки, на которых мы, было дело, фехтовали на первом курсе. Дикость, не правда ли? Двадцать первый век, автоматизированные системы проектирования, «Автокады» там всякие, «Арчикады» – а нас заставляли чертить по старинке, как в каком-нибудь замшелом девятнадцатом…

Дядька не спеша прошелся вдоль шеренги, вглядываясь в лица. Потом заговорил:

– Ну, значит, так, орлы да соколы, воробьи да чижики, голуби да вороны… Поразбойничали вы, погнули линию народную, вот и пригнали вас сюда. Как снег сойдет, степняки за товаром приедут, а покуда здесь, в подвале посидите. Но кое у кого у вас есть выбор. Мне бойцов не хватает, в конце весны больших набегов ждем. Кто захочет, может в войско записаться. Прямо скажу – занятие наше опасное, не то что купцов на трактах потрошить да старух топорами пугать… Степняки – они дикие люди, про линию ничего не знают и знать не хотят, да и смерть в бою для них почетна. Поэтому кто согласится – знайте: из пятерых выживут едва ли трое. Рабу жить всяко спокойнее. Уж как-никак, а накормят, а стараться будешь – так и вкуса плети не отведаешь. Так что решайте, чижи-стрижи, сороки-вороны… Сейчас вас по очереди ко мне водить будут, а там уж и посмотрим, кто на что сгодится.

И любитель орнитологии не торопясь удалился в теплое помещение. Товарищи по несчастью зашептались. Понятное дело – шанс открывался удивительно вкусный. Надо обсосать плюсы и минусы.

Но обсосать не позволили. Коренастый стражник велел всем закрыть рты, если не хотим палок. Здесь, по его словам, нам не там, здесь порядки простые и строгие…

Потом нас по одному начали расковывать и отводить в крепость. Чувствовалось, как люди волнуются – кого раньше взяли, у того ведь больше шансов… Какой тут, интересно, конкурс на одно место?

Мне не повезло – оказался с самого края шеренги, и потому стражники повели меня на собеседование последним. Обидно… Хотя, если вероятность гибели – сорок процентов, может, и не так обидно? Впрочем, рабство у кочевников – это тебе не яблоньки поливать в усадьбе боярина Волкова. И, наверное, пострашнее даже, чем выносить отбросы у князя-боярина Лыбина. Тут, я понимал, обычные кочевники… такие же, как в нашем мире всякие татаро-монголы, печенеги и прочие половцы. Не облагороженные аринакским Учением. Не подозревающие о переплетении линий и о смягчении нравов. Замордуют, ясное дело…

– Ну что, парень, давай знакомиться. – Без шапки этот местный любитель птиц оказался лыс как коленка, а небольшая остренькая бородка будила всякие забавные ассоциации. – Да ты не жмись, вон, на лавку сядь.

Собеседование происходило в небольшой комнатке, где, кроме двух низеньких лавок да начальственного табурета, ничего не было. Единственное, что меня поразило, – это окно. Двойная рама и самое настоящее стекло! Не слюда, не бычьи пузыри, еле пропускающие свет. Интересно, сами наловчились делать или лазняки им носят? Но лазняки – это вряд ли… Слишком уж хрупкий и громоздкий товар, чтобы тащить его по межмировым норам. Я представил себе, как бы мы с Аркадием Львовичем несли подвальными коридорами здоровенное стекло, – и невольно хихикнул.

– Весело тебе, парень? – спросил лысый. – Это хорошо, веселье я люблю, если в меру, если не портит линию, конечно. Звать-то тебя как?

– Андреем, – я едва не удержался, чтобы не назвать и фамилию. Ошибочка вышла бы – фамилия мне по социальному статусу не положена. Холоп Андрюшка – и все дела.

– А я – Амвросий Лукич, начальствую вот над крепостью этой… И скажи-ка ты мне, Андрюша, как тебя угораздило душегубом сделаться?

Лукич, сам о том не подозревая, задал мне сложную задачу. Если я стану придерживаться своей – вернее, Буниной легенды, то без вопросов попадаю в степное рабство. Зачем в рядах доблестных защитников отечества этот недалекий, забывчивый и пускающий слюни холоп? На продажу, на продажу! А если я блесну интеллектом – по швам пойдет легенда. А вдруг это проверка? Вдруг по всем порубежным заставам разослали предписание о ловле беглого убийцы? Вдруг лысому известны мои приметы?

Но что-то же надо говорить… Какой бы из двух рисков избрать? Рабство у кочевников стопудово помешает мне найти дорогу в родной мир. Отвезут куда-нибудь в Кыргызстан здешний, а там лазняков не водится… А если стать солдатом… может, тут отпуск какой-нибудь полагается…

– Так вот получилось, Амвросий Лукич, – я грустно улыбнулся. – Правда, никаким душегубством не занимался. Прислуживал главарю «ночных» – это да, это правда. Тут ведь как вышло – в деревне нашей, Березовке, три года назад страшный мор случился, все родные мои померли… Ну и куда деваться? Мне семнадцати еще не было, пацан пацаном, ни силы, ни ума… Хозяйства не подниму, тягло платить не смогу… Ну и пошел я бродяжить, там поколешь дрова, хлеба сунут, здесь полы помоешь, кашей покормят… Ну и встретился однажды с купцом, Дмитрием Георгиевичем. Не слишком богатый купец, ездил по Тверской волости, продавал скобяной товар… Ну, он мне и говорит: чего тебе мыкаться, запишись ко мне в холопы, я тебе двадцать грошей дам и еще пять медовых пряников. Ну и… Два года ему служил, а потом он меня хмырю какому-то за полторы серебряных гривны продал. Оказалось, хмырь не для себя купил, а для старичка одного – большого человека, ворона тверских разбойников. За стариком уход нужен, подай-принеси, лекарство завари, то-се… А дальше приказные налетели, ворона взяли, ну и меня заодно. Потом уж, в Приказе, сказали – если служил душегубам, то и сам душегуб, и нужно тебя восточным варварам в рабство продать… Таким вот образом я здесь и оказался, Амвросий Лукич.

Идея какая была – и от легенды не уклониться, и продемонстрировать, что есть мозги. А вот насколько получилось? Внутри у меня гадкой лужицей плескался страх.

– Да, история понятная, – кивнул начальник. – И как, Андрюша, хочешь в рабство-то к степным? Ты ведь холоп, тебе это дело привычное, работать да господину угождать…

– Нет, Амвросий Лукич, уж поверьте, совершенно не хочется. Во-первых, я же не с рождения холоп, в нашей деревне все вольные были, платили тягло в казну. Холопом-то я только два года. Привычки на самом деле-то и нет. Во-вторых, доводилось мне слышать, что такое рабство у восточных… Они же линию не блюдут, чуть что – лупить станут, голодом морить, издеваться по-всякому. Дикие люди, дети степей… У нас-то, в княжестве, нравы куда как мягче. Хозяин мой бывший, Дмитрий Георгиевич, меня не обижал, и кормежка была, и одежка. За два года всего раз высек, так и то за дело… А уж старичок-разбойник – тот и вовсе пальцем не тронул…

– Ишь ты, – прицокнул языком Лукич. – Это тебя твой Дмитрий Георгиевич к таким гладким речам приучил? Понятное дело… Скажи-ка, Андрюша, а грамоту знаешь? Письмо, счет?

– Конечно, знаю! – улыбнулся я. – Дмитрий Георгиевич обучил. Как же в торговом деле без грамоты? Вмиг без штанов останешься…

– Грамотный – это хорошо… – серьезно кивнул он. – Ну как, послужить отечеству хочешь?

Плевать мне было на это Великое княжество словенское, да и на весь Круг Учения. Домой мне хотелось – отчаянно, до соленой рези в глазах.

– Отчего бы и не послужить? – улыбнулся я. – Я же понимаю прекрасно, отечество защищать надо. У нас мудрость, Учение, а у степных – дикость. Если заслон не выставить, все княжество пожгут и людей в полон…

– Ишь ты, сознательный попался, – хмыкнул начальник. – Посмотрим, каким на деле окажешься. Красивые слова многие говорить умеют, а вот когда на тебя конная лава несется, когда тебе выстоять надо, задержать врага жизнью своею… Ладно, попробуем тебе поверить. Беру тебя в бойцы крепостные. Воины у нас денежное довольствие получают, но тебе я начислять стану только после того, как в деле увижу. Я давеча вам говорил, что из пятерых трое выживают. Так вот, Андрюша, это не слова. Трудное наше дело. У нас, конечно, и крепости, и всякие хитрые штуки, которые потом увидишь… да только нас тут, крепостных, полторы сотни. И в соседних крепостях по стольку же. Больше тут просто не уместится и не прокормится. А степняки, особенно если кочевья объединяются и боевого хана выбирают… это многие тысячи, а бывает, и десятки тысяч… Пока воинская подмога подоспеет, могут и всю крепость вырезать. Не боишься?

– Боюсь, – честно ответил я. – Но постараюсь со страхом своим сладить. У нас в Березовке присловье было: волков бояться – в лес не ходить.

– О, понимаешь! – Лукич поднял вверх указательный палец. – Только ты пока это умом понимаешь, а надо – шкурой. Ну, за этим дело не станет. Теперь вот что знай: воином тебя беру на десять лет. Все эти годы здесь проведешь… если уцелеешь, конечно. Тут некоторые разбойнички думают: мол, поступлю на службу, получу оружие – и деру. Запомни – отсюда удрать нельзя. А если чудо и случится, если добредешь до внутренних земель словенских – тут же поймают. И тогда… рабством у степных не отделаешься… Беглый боец – это тебе не беглый холоп. Беглому бойцу казнь положена жестокая… и заметь, не на смерть. Специальные лекаря в Воинском Приказе имеются… безболезненно отрежут такому руки по локоть и ноги по колено… зрения лишат… Как раны заживут, так и отпустят бедолагу. Свободный человек, мол, ползи куда хочешь… О таком и говорить неприятно, а предупредить все же надо.

Да уж… с дезертирами тут сурово… несмотря на всяческие линейные загибы. Прав товарищ командир – уж лучше бы по-быстрому башку оттяпать, меньше мучений. И ведь гуманисты какие – под наркозом ампутируют… «Всеобщее смягчение нравов».

– Амвросий Лукич, а что же после десяти лет?

– А после жалованье получишь и решай: оставаться ли здесь еще на десять, возвращаться ли во внутренние земли. Там вольным человеком станешь, да и деньги немалые… Уж как-нибудь разберешься…

Десять лет… Ни фига себе! Вот это угодил под весенний призыв! Когда же я до лазняков доберусь? Впрочем, остальные варианты все равно хуже.

– Костя! – командирским басом гаркнул Лукич, и в комнату ввалился плечистый воин. – Вот тебе новый боец, в десятку. Зовут Андреем, мозги у него есть, все остальное сделаешь сам.

– Исполню в лучшем виде, – отрапортовал десятник Костя. И, положив мне мощную лапу на плечо, сказал: – Ничего, освоишься. Знаешь, у нас говорят: легко в учении – тяжело в гробу.

3.

Зря Костя пугал, не так уж и ужасно оказалось здешнее учение. Гоняли, конечно, с утра и до вечера, но тут мне кучепольский опыт пригодился. Десятник Костя был не вреднее десятника Корсавы. Да и ругался он не столь забористо. Зато, в отличие от своего коллеги, мог и затрещину влепить.

– А линию покривить не боишься? – обиженно вякнул я ему после первого подзатыльника.

– Не, мы ж к народной привязаны, она всяко вытянет, – широко улыбнулся Костя. – А что, сильно переживаешь?

– Ну так, – пожал я плечами. – Да ладно, нормально.

Я действительно принимал это как должное: деться все равно некуда, толкать ребятам речи о линиях и смягчении нравов – глупо. А уж если сравнить с российской армией… Да здесь просто санаторий какой-то. Действительно – вот не подошел бы тогда Жора Панченко… так бы я и остался с неудом по теормеху, и завалил бы на комиссии… и вылетел бы из института белым лебедем… черным чижиком… Прямо под осенний призыв… Сейчас бы как раз полгода отслужил… из «сынков» перешел бы в «черпаки». Зато полтора года – не десять…

Здесь, конечно, был огромный плюс – никакой дедовщины не наблюдалось и в зародыше. И никакого армейского долбомаразма… Люди не дурью маялись, а дело делали, причем разумно… «Тут все опытом проверено, – пояснял мне Костя. – Опытом и кровью…».

Полтора месяца промелькнули незаметно. Когда тебя поднимают до рассвета и весь день – сабельный бой, верховая езда, бег с полной выкладкой, копьевая атака и щитовая оборона, не очень-то время и замечаешь. Некогда и терзаться всякими мыслями. Падаешь после отбоя на тюфяк – и в отрубе. Так что и таяние снега, и рост травы, и теплые ветры – все прошло мимо меня. Словно махнули волшебной палочкой – и зазеленела степь. Радость-то какая для поэта – ее снова можно сравнивать с морем.

Впрочем, не только для поэта. Степняки, по словам Лукича, возбудились. Разведка доносит, готовится большое вторжение…

– Запахло в воздухе полынью, скоро, значит, запахнет и кровью, – высказался обычно немногословный Душан. – Вот кого, хотелось бы знать, осенью за этим столом не станет…

Да уж, самая уместная речь за ужином. Способствует пищеварению…

Душан был македонцем. В здешнем мире Македония тоже когда-то была частью Великой Эллады и тоже в свое время от нее отвалилась, как и словенские земли. Родители Душана по каким-то причинам перебрались сюда, когда бородатый дядя был еще неоплодотворенной яйцеклеткой. О дальнейшем он умалчивал – как и о том, почему оказался здесь. Однако служил в крепости уже года три и считался хорошим бойцом. А что рта лишний раз не раскроет – его дело. Тут не принято было лезть в душу. По обрывкам разговоров я понял, что не менее половины воинов – бывшие оторвы, у которых линии такими узлами завязаны, что лишний раз лучше и не вспоминать.

…Отбой здешний – понятие символическое. Не дудит никакой горн, как в детском лагере, не звенит никакой звонок. Просто десятник объявляет: «Все, ребята, на боковую». И фраза эта звучит лучше любой музыки. Для меня, во всяком случае. Это ж подумать больно, как много и сладко спал я и у боярина Волкова, и в логове Буни… даже в лыбинском концлагере и то более-менее высыпался.

Поэтому, когда меня осторожно подергали за плечо, я еле удержался от мата. Только-только поплыл в теплые волны межмирового океана – и на тебе! Что за дела?

– Тихо, тихо… Вставай, Андрейка.

Ненавижу, когда меня называют Андрейкой. Спросонья могу за такое и в глаз дать. Разбудивший увернулся лишь чудом… Хотя какое чудо? – наработанные рефлексы.

В казарме не было абсолютной тьмы – у входа горел маленький свет-факел, закрученный по минимуму. Это я еще в бытность у Буни узнал, что яркость, оказывается, можно регулировать, есть там такое кольцо… Понятно, совсем без света нельзя – а вдруг тревога, несколько секунд окажутся потерянными. Или кому-то потребовалось до ветра – он же в потемках народ перебудит.

Сейчас, в слабеньком желтом свете, Душан казался привидением. Белая нательная рубаха, белые подштанники – и почти черное лицо.

– Вставай, Андрейка, – склоняясь к моему уху, повторил он. – Поговорить надо…

Я уже собрался было недовольно промычать, но внезапно понял – ему действительно надо.

– Я первым на двор, ты чуток обожди… чтоб не вместе…

Ну ладно. Честно выждав требуемый чуток, я откинул шерстяное одеяло и тихонько вышел на двор.

Вот тут уж действительно разлилась первозданная тьма. Никаких огней не горело. Луна еще не взошла, и не будь на небе звезд – вообще ничего не удалось бы различить.

Но звезды… Такого неба я, пожалуй, никогда не видел. Даже в московском планетарии. Голова кружилась, стоило всмотреться в эти бесчисленные, удивительно яркие фонарики. Как там Аглая говорила – глаза, подглядывающие за нами.

Да какое там подглядывают?! Насмешливо зырят, нисколько не таясь, чувствуя себя в полном праве. Это у них, в вышине, в холодноватом еще майском воздухе – настоящее мироздание… а у нас внизу – просто мироконура какая-то.

Я поискал глазами Большую Медведицу. Вот, зверушка всеядная, никуда не делась. Точь-в-точь как у нас. И остальные созвездия, наверное, тоже. Тут все нашему миру параллельно – география, астрономия… История только вот подкачала…

Сколько раз я ломал голову – что же это за мир? Сколько я вспоминал читанную и виденную фантастику… Параллельная вселенная? Альтернативная история в ином временном потоке? Виртуальность, порожденная не жалкими человеческими компьютерами, а каким-то высшим разумом? Может, и нет никакого другого мира, а просто в одном и том же пространстве бегают разные кучки элементарных частиц? Места много, всем хватит, а друг друга эти кучки почему-то не замечают, повернуты друг к другу спинами… Но что толку от моих догадок? Я здесь – и хочу домой. Вот моя благородная истина.

Душан ждал у отхожего места – сложенного из тонких бревен вместительного сооружения, уродского по форме, но вполне удобного внутри. Но сейчас главное – не удобство, а что здесь нас никто не услышит. Разве что часовые на вышках – но до них надо еще докричаться. Да и дремлют они небось. Смена только часа через два…

– Ну, что звал? – Голосу я постарался придать максимально возможную степень недовольства. Меня – будить?!

– Разговор есть, – чуть слышно прошептал Душан. – Хочу попросить тебя об одной услуге. Может, и согласишься…

– Что за дела-то? – Мне по-прежнему хотелось спать.

– Дела-то большие, – невидимо усмехнулся он. – Ты ведь ничего про меня не знаешь, так?

– Ну, так… Знаю, что македонец, так это все знают…

– Значит, слушай. Я ведь как сюда попал-то… Я душегубом-то не был, не грабил никого. Лазняк я. Знаешь, кто такие лазняки?

В животе у меня сделалось ужасно холодно, и зябкой волной охватило голову. Никогда не увлекался рыбалкой, но думаю, так же себя чувствует парнишка с удочкой, на которую поймался огромный, в человеческий рост, сом. Тут ведь еще вопрос, кто кого в итоге вытянет.

– Знаю. Рассказывали мне про лазняков…

– Повязали нас четыре года назад сыскуны приказные… Долго в подвалах держали, все про дырку дознавались… Ну и потом кого куда… Меня вот тоже продавать повезли, да тут уж Лукич в войско взял… – Он мялся и жался, и видно по нему было, что не знает мужик, как подступиться к главному.

– Все это, конечно, ужасно интересно… – я нарочито громко зевнул.

– Погоди, дослушай. Жена у меня есть, на сносях была, когда засыпалась наша артель. Но только никто не знал о нас с ней… не записались мы… По линиям получалось, что нельзя нам с ней быть… в полисофосе ей так нагадали… Ну а у нас же любовь от земли до неба, все дела… Короче, я к ней в деревню тайком бегал по ночам… Ну вот… – он судорожно вздохнул и наконец решился: – Захоронка у меня есть… Кое-что припрятал… и товар кой-какой иношарный, и с каждой ходки я треть серебра откладывал. Ну вот… Никто не знает про это… Я это неподалеку от нашей дырки укрыл…

– А мне ты зачем рассказываешь? – задал я резонный вопрос. В самом деле – вот так запросто, первому встречному…

– А затем, – твердо сказал он. – Смерть я свою чую. Эта весна уж последняя. Не знаю как… Но у нас в роду все это умели… Будто дыхание какое-то за левым ухом… не знаю, не могу словами разъяснить. Как уж выйдет, не знаю. Может, стрела степняковая, может, хворь какая, а может, и от своих… Чего гадать… Не то важно как. Важно, что будет это… Помру я. А ты будешь жить. Вот и прошу – как служба твоя кончится, ты мою захоронку разыщи. Половину себе возьми, а половину ей отдай, Людке моей… Дитю-то к той поре уже четырнадцать стукнет… пригодится. Я тебе все растолкую, где да что…

Ну ни фига себе камнем по темечку! Живой лазняк рядом! И о чем мы говорим? Про какие-то клады, какую-то Людку! Нет чтобы о самом главном… Впрочем, для Душана это и есть самое главное.

– Да, веселые дела, – протянул я. – Слушай, а чего ты меня-то выбрал? Вон ребят сколько… Ты здесь три года служишь, многих знаешь в сто раз лучше меня… Многие куда раньше меня освободятся…

– Вот именно потому, что знаю, – вздохнул Душан. – Ребята, спору нет, хорошие, в бой с ними идти можно, там не подведут… А вот когда такое богатство в руки… Кто-то просто побоится линию свою в нежданное счастье всколыхнуть, знает, что болью потом аукнется. Кто-то, наоборот, все себе заграбастает, о Людке и не вспомнит. Кто-то уж больно честный, все выкопает да властям снесет, потому как закон такой есть о кладах. Если что зарыто на княжеской земле – то князю две трети. Если же на земле, которая владельцу принадлежит, – так половина на половину. Там, где я схоронил, земля ничейная, а значит – княжеская.

– И что же, я какой-то особенный? Не побоюсь, не присвою, не сдам?

– Есть в тебе что-то, – подтвердил Душан. – Особинка какая-то. Не знаю, как ты сам тут оказался, но чувствую, сделаешь как надо. Там немалое богатство. Половины тебе хватит и дом в городе поставить, и лавку какую завести, и еще на черный день останется…

Он упрямо толковал мне про деньги, а интересовало меня одно – дыра. Которая неподалеку.

– Слушай, Душан, а как ты вообще лазняком-то стал? Мне рассказывали, что дело это семейное, чужих не берут… Выходит, родители твои…

– Погибли мои родители, когда мне еще двух лет не было, – сухо ответил Душан. – Зимой по озеру на санях ехали… Обломился лед… Меня сразу в приют детский… а оттуда через месяц человек взял… Вот он-то как раз лазняк потомственный. Сынишка у него был, одних лет со мной. Хворь унесла. Вот и взял сироту, чтобы было кому дело семейное передать. Я и не знал, что не родной, до шестнадцати лет… Имя-то мне то еще оставили, македонское. Имя ж от человека отрывать нельзя, даже от мальца неразумного. Иначе – ударит беда.

– А со скольких лет ты в шары ходить начал?

– Да уже с десяти к работе приучать стали. Показали дыру, растолковали все… И начали на ходки брать. Проку-то от меня, положим, немного было, малец что унесет? Мелочь разве какую… Но чтоб учился… Думаешь, наше дело простое, сходил туда, нахватал вещей, да и обратно?

– Не думаю. Мне рассказывали, как оно рискованно. Гибнут люди в дырах…

– И это тоже, – кивнул Душан. – Но не только это. Сам прикинь – вот пришел ты в чужой шар. Там совсем другая жизнь, другая речь… Как объясниться? Как за местного сойти? Как разобраться, какие товары тамошние у нас хорошо пойдут? На все ж сколько времени надо! А со временем тяжко… нельзя там надолго оставаться. Дыра – она же капризная. Может свернуться, может с известного тебе места уйти… И застрянешь в том шаре навсегда. Дядька мой, ну, по отцу приемному, так вот остался… вместе с отцом пошли, а дядька задержался по какому-то делу… И все… Отец потом ходил туда, искал…

– Слушай, – стараясь выглядеть праздно любопытствующим, спросил я, – а вот эта ваша дыра, она в один и тот же шар ведет? Или когда в один, когда в другой?

– О, тут большое искусство, – невидимо усмехнулся Душан, – понять, в какой шар выйдешь. Вот понимаешь, есть шары, а есть дыры. Представь, лежат на земле яблоки… а сверху на них прутик положен. Яблоки – это шары, прутик – дыра. Прутик разной длины может быть. Может двух яблок коснуться, может трех, четырех… Значит, надо знать места на прутике… в дыре то есть… откуда в какой шар выйдешь. А еще ветер может подняться, прутик покрутить, и он с одного шара на другой перекинется… может и обратно вернуться… надо только чуять когда.

– Сложная наука… – протянул я.

– А то, – согласился он. – Оттого столько наших и гибнет. Прикинь – опытных, хожалых… Но у нас дырка еще ничего, почти спокойная. Чаще всего в два хороших шара ведет, но бывает, что только в плохой открывается. В плохом – болото страшное, непролазная топь, комарье свирепое тучами. И до ближайшего поселка полдня ходьбы, шестом дорогу пробуешь, зазевался – и бултых… А в поселке том особо ничем и не поживишься. Мало того, местные какие-то странные… побить могут просто так. Речь у них непонятная, разбираться в ней некогда.

– А хорошие шары? – перебил я.

– В хорошие чаще ходили… Который ближний – там жарко, зелень всякая странная из земли прет. Город там неподалеку, базар. Хорошо, людей разных много, одежды пестрые… Языков тоже много всяких, никто тебя не спрашивает откуда, бумаг не требует… Ходи, покупай, чего хочешь. Тут и язык не особо нужен. Зашел в лавку, тыкнул пальцем, сказал: «Къя дам хэ?» – ну и платишь, и берешь…

– Постой, – сообразил я, – а деньги тамошние откуда? Вы же не гривнами княжеской чеканки платите?

– Само собой… Есть там и знакомства, и золото с серебром нам меняют. Конечно, не по-честному, дерут свою лишку, но нам и так хватает. И на товар, и местной страже сунуть, если приставать станет.

– А второй шар?

– Второй – он дальний. Это до самого конца не сворачивая. Шар тоже неплох. Во-первых, там речь чуток на нашу, словенскую, похожа, понять кое-как можно. Во-вторых, нужных товаров полно… Отец рассказывал, раньше там хуже было, а когда я ходить начал, уже полное изобилие… глаза разбегаются… В-третьих, дыра в самом городе открывается… Правда, и опаснее там. Стража ни за что прицепиться может, бумаги требовать, разрешения какие-то… Хорошо еще, если деньгами откупишься, а то и искалечить могут… Зверолюдства там полно… Учения, видать, не знают, линии свои не блюдут… Правда, у нас там тоже есть местные, прикормленные. Эти и деньги меняют, и сами для нас нужный товар берут, по лавкам и базарам можно и не ходить.

Чем-то этот мир мне был подозрительно знаком. Речь, похожая на словенскую. Уличная стража, хватающая людей без регистрации… Ну и зверолюдство, само собой. Куда ж мы без зверолюдства?

– Интересно… – изо всех сил пытаясь выглядеть спокойным, протянул я. – Город-то ихний как называется? Или вам, лазнякам, это без разницы?

– Ох, там название такое, что язык сломаешь, – хмыкнул Душан. – Не то Санипурк, не то Сантитибурк…

О! То, что надо. Почти в десятку! Санкт-Петербург! Конечно, лучше бы прямо в Москву, но лучшее, как говаривал папа, враг хорошего. Вот! Вот наконец хоть что-то замаячило! Хоть какая-то цель… Конечно, я понимал – все очень непросто. Когда я еще доберусь до этой дыры? Даже пока не знаю, где она. Сумею ли найти? А если и найду – смогу ли воспользоваться? Это ж, наверное, не по коридорчику пройти, всякие хитрости будут…

– Уговорил, – твердо сказал я. – Если сам жив останусь, найду твою захоронку и жене половину передам. Только знаешь, у меня тоже будет одна просьба…

– Ну? – напряженно прошептал Душан.

– Ты мне про дыру эту все в подробностях расскажешь. Заинтересовал ты меня… Может, и дело твое продолжу. Сам смотри – всех ваших повязали, наверняка они на Востоке, в рабстве. Ты тут, да вот, сам говоришь, смерть почуял. Дыра-то бесхозная остается. У тебя ребенок растет – а кто ему семейную тайну передаст? Ты жене-то рассказывал?

– Бабам нельзя про такое знать, – мотнул головой Душан. – Лазней только мужики заниматься должны, запрет такой с древних времен. Не нами положено, не нам и трогать…

– Ну вот… Если у тебя сын растет, значит, все ему расскажу и покажу, а взрослым станет – все дела передам. Если дочь… Ну, значит, сам займусь… а ей тайно помогать буду. Главное, такая ценная дыра не должна же пропадать, правда?

Кисло мне было во рту от всех этих обещаний. Вранье – оно почему-то всегда бывает кислым.

4.

Война началась двадцать седьмого мая – или, по-здешнему, в пятый день месяца разнотравня. Под утро пришли разведчики, принесли вести. С рассветом Лукич поставил заставу в ружье. Ну, вернее, в копье.

– Ну что, ребята, началось, – прохаживаясь перед строем, говорил он будничным голосом. – Идет орда, здесь, возможно, к полудню появятся, много если к вечеру. У степных новый боевой хан Сагайдыбатыр. Объединил под свою руку пять кочевий. Тысяч восемь у него, и это только всадники-мужчины, а если с ихними бабами и ребятишками считать… В других кочевьях тоже неспокойно… Соседние крепости уже знают, и в Камышпыль гонцы поскакали, завтра, думаю, большая рать подойдет. Но до этого времени надо продержаться… Если степняки силы свои в кулак соберут и потоком хлынут на нас – то, может, и удержим учеными придумками. Если же рассредоточатся по степи, малыми группами на запад пробиваться станут, дело плохо. Тогда только сила на силу, а и малые их группы нас многократно больше. Помните, наша задача – их задержать тут до подхода камышпыльской рати. Не сможем, прорвутся они вовнутрь, пожгут села, возьмут полон – нам всем будет несмываемый позор, из-за нас народная линия вниз прогнется. Десятники, поставьте людей, как уговорено…

А погода стояла великолепная. На небе ни облачка, но жара еще не совсем летняя, не одуряющая. По моим ощущениям, градусов двадцать пять. Тут бы одеяло расстелить, раздеться и принимать солнечные ванны. Холодное пиво приветствуется. Слабый ветерок травы колышет, они еще молодые, еще пахнут пряно и таинственно. Не удивлюсь, если тут у них и дикая конопля растет.

Но вместо того чтобы раздеться до плавок, пришлось одеться по-боевому. Это значит, кожаный доспех, кольчужный шлем, за спину овальный щит, на пояс – короткую саблю для пешего боя. Ни копий, ни луков почему-то брать не велели.

– Лукич нам особую задачу поручил, – сказал Костя, собрав десяток во дворе. – Обеспечить работу ученых штучек… Дело непростое, штучки и отказать могут в любой миг. Значит, надо их охранять, пока снова не задуют. Может, и рубиловка будет.

Нам троим – мне, Душану и тихому пареньку Авдию – выпало ставить звучару. Название показалось мне смешным, но весь юмор моментально из меня вылетел, едва я увидел, что нам предстоит.

Две здоровые, почти в человеческий рост, деревянные катушки, на которые накручена тончайшая нить… Или нет, скорее проволока… а может, струна. Я так и не понял, из чего она сделана.

Катушки предстояло поставить в степи, примерно в километре от западных ворот, откатив друг от друга на максимальное расстояние. Так, чтобы струна полностью размоталась.

– Зачем это? – недоуменно спросил я.

– Увидишь, – ответил Костя. – И услышишь. Значит, так. Из вас троих только Душан знает, как с этой штукой обращаться. Он вас и обучит. А мне разъяснять некогда.

Такие же катушки другая тройка ставила чуть севернее. Остальные четверо, бойцы со стажем, получили особое задание – когда конная лава пронесется, изловить любого степняка. Обязательно живым и обязательно не пустив ему крови.

– Ой, тяжелое дело, – прокомментировал Душан, когда мы, пыхтя от натуги, выкатили катушки за ворота. Весу в каждой, по-моему, было килограммов двести.

– Да уж, – я изо всех сил налегал плечом на чудовищное колесо, остро пахнувшее сосновой смолой. – Что ж это за дура здоровенная?

– Да не у нас тяжелое, – усмехнулся Душан. – Звучару ставить невелика хитрость. Да и управляться с ней. А вот которые степняка словить должны…

– Что, так сложно поймать? – удивился я.

– Поймать несложно, – объяснил Душан. – Сложно не поранить… Но самое тяжкое потом… ритуал очень хитрый, в одном месте ошибешься – и считай, все зря. По новой уже не успеешь, орда слишком удалится, а на большом расстоянии оно плохо действует. Нам бы настоящего боевого волхва… да слишком жирно будет – в каждую пограничную крепость такого мастера ставить… В большой рати, конечно, они есть. А у нас по такому делу только Лукич мастак, да еще Костик на подхвате…

– Ничего не понял, – мрачно сказал я. Проклятая катушка ползла со скоростью быстроходной улитки, а лицо мое заливал пот. Душан покрепче, он свою рядом катил без таких жутких усилий, но тоже по нему было видно: не на прогулку вышел. Авдий подбегал то к одному, то к другому, наваливался своим мелким весом. Типа помогал.

– Не понял, и ладно, – сквозь зубы проворчал Душан. – Оно и без твоего понимания сработает. Ты давай катушку тяни… До полудня надо и поставить, и наладить.

Приходилось верить ему на слово.

Катушка кое-как катилась, солнце жарило, кузнечики звенели, и только этот звон растворял тишину. Казалось невероятным, что всего несколько часов спустя здесь вспыхнет битва. Да и не хотелось мне о битве думать. Лишь бы уцелеть… а самое главное будет потом… служба, учения, набеги, недосып… И так десять лет. Ужас! Неужели нельзя как-то раньше? Комиссоваться типа, по состоянию здоровья…

Мысли были глупые, я сам это понимал. Тут или здоровье у меня будет, либо не будет ни меня, ни здоровья. Так что в ближайшие годы не судьба посетить мне солнечный Крым, гостеприимный город Корсунь, южный форпост словенских земель. Не судьба мне нанять там какую-нибудь фелуку или шаланду, найти по приметам крохотный, сто на сто метров, скалистый островок…

Мучила меня и та мысль, что не обо всем еще я успел порасспросить Душана. Не очень-то много было у нас случаев поговорить наедине, а при всех не станешь ведь уточнять подробности дыркохождения. Вот только вчера он мне поведал, что, оказывается, если входишь туда в новолуние, то попадаешь только в плохой шар, в полнолуние тоже не очень, до Питера ползти по дыре два дня… а опасности перехода прямо пропорциональны времени. Это я успел узнать… а сколько не успел? Если сегодня его убьют… Очень бы не хотелось, но все возможно… Тогда я остаюсь наедине с дырой, как пожилая тетенька-бухгалтер, которой велели осваивать на компьютере программу «1С». Как бы в результате не войти в Питер семидесятилетним дедушкой… Люди же годами учатся лазне, а я, ламер, взял пару устных уроков и надеюсь дуром прорваться…

– Не отставай! – развернулся ко мне Душан. – Спишь, что ли? Авдюха, да помоги же ты ему…

Забавно, подумалось мне, он ведь сейчас точно так же заинтересован в моей жизни, как и я в его. Одному уроки лазни нужны, другому – чтобы с его гражданской женой поделились захоронкой. Надо бы нам сегодня не столько о катушках, сколько друг о друге заботиться.

Но Душана сейчас, похоже, интересовали именно катушки.

Прошло не менее трех часов, когда мы наконец разместили звучару как надо. Тончайшая проволока натянулась между катушками на высоте полутора метров. Она едва виднелась над травой – та поднималась выше пояса, а были в степи и настоящие травяные джунгли, где стебли превосходили человеческий рост.

– Вот что, парни, – Душан стер пот со лба. – Времени у нас немного, потому слушайте внимательно, не перебивайте, вопросы все потом. Звучару мы растянули, теперь надо заставить ее работать. Это не шибко сложно. Просто по середине катушки надо отбивать ритм. Лучше вот этим, – извлек он из-за пазухи две толстые, сантиметров тридцати длиной деревянные палки, – но на худой конец и ладонь сойдет. Ритм такой. Раз-два-три – и-и раз, и-и два. Раз-два-три – и-и раз, и-и два. – Он для наглядности притопнул ногой. – Только начинать стук нужно по команде, одновременно. Вы отходите к катушкам, Андрюха здесь остается, Авдюха к той бежит. Как услышите сигнал, – он помахал перед нашими лицами коротенькой дудкой, – так и начинаете стучать. Одновременно. Чтоб ритм соблюдался. Вот, еще раз показываю. Ну-ка, Андрюха, изобрази. Хорош! Тебе б не на катушке, тебе бы на барабане стучать. Теперь ты, Авдюха. Ладно, на первый раз сойдет. Ну а самое главное – от катушки своей ни на шаг. Налетят степняки – рубитесь до последнего. Нельзя, чтобы они струну порвали. А я, – он улыбнулся, – между вами на подхвате буду. Туда-сюда бегать, помогать… Стучать перестаете, только когда снова мою дудку услышите. Ну, вроде все.

И мы с бледным Авдием разошлись по позициям. То есть я-то остался здесь, а вот ему пришлось тащиться примерно на километр.

Я уселся на траву, прислонился к теплой деревянной боковине. Наконец-то отдых… Могли бы и колеса какие-нибудь соорудить. Не дотумкала здешняя техническая мысль? А если бы еще резиновые шины… и моторчик… и встроенный холодильник для пива… музыкальный центр, само собой… и чтобы крутились «Бивни мамонта»… тра-та-та-та-тара-тара-та-там…

В реальность меня вернула увесистая затрещина.

– Дрыхнешь, остолоп? – Душан, казалось, готов был меня удушить. – Нашел время! На солнце взгляни! Полдень уже вот-вот, боевая готовность. Смерть свою проспишь, балда.

Это он прав… Я даже на рукоприкладство обижаться не стал.

– Смотри у меня! – И бывший лазняк умчался проверять Авдия.

Наверное, я должен был чувствовать страх перед боем… или, наоборот, возбуждение. Прилив адреналина, то-се… Но не было совершенно ничего. Степняки, вторжение, конная лава – это что-то такое умственное. Это где-то далеко и никакого отношения не имеет ко мне, к запахам трав, к заунывному звону кузнечиков, к белому солнечному блину в выцветшей синеве…

…На сей раз затрещины не потребовалось – я сам услышал стук копыт. Кто-то конный мчался к нам сквозь травяные дебри. И вроде бы пока в единственном числе.

– Вестовой это, – не пойми откуда возник Душан. – Готовься. Сейчас, должно быть, начнем.

И верно. Не прошло и пяти минут, как наш старший обменялся информацией со всадником – и раздались пронзительные звуки его дудки. Ничего музыкального в них не было, но уж в чем в чем, а в громкости не откажешь. Такая дудка и мертвого поднимет… например, князя-боярина Лыбина. Хорош зомби получился бы… и натравить его на орду – всех порвет…

Ладно, без чешуи. Тупо исполняем боевую задачу. Я начал стучать палочкой по ближайшему боку катушки. Ритм простейший. Вальсок. Три восьмушки – две четверти с точкой.

Минут через пять мне это надоело. Что толку с этих маломузыкальных упражнений? Вообще, какая-то бессмыслица – катушки, проволока… В чем эффект? Как оно может навредить атакующим?

– Стучи-стучи, – подбежал ко мне Душан. – Скоро уже волна пойдет. Главное, не останавливайся и не бойся ничего, так надо.

…Я даже не понял, что услышал раньше – топот копыт или звук струны. Просто в какой-то момент вдруг осознал, что, кроме звона кузнечиков, есть и что-то еще. Какой-то далекий мерный гул… то ли лязг пролетающей электрички, то ли тарахтение завязшего в глине трактора. Хотя какие здесь трактора…

Но тракторно-электричковый звук накатывался издали. А вблизи – вблизи было что-то иное. Может, даже и не звук. Что-то большее, чем звук, – я чувствовал его не только ушами, но и кожей спины, и пальцами ног… и даже зубы заныли, мои идеально здоровые, незнакомые с бормашиной зубы…

Продолжая колотить палкой по катушке, я попытался разглядеть струну. И не увидел. Вместо черной, в миллиметр толщиной проволоки – просто едва различимое дрожание воздуха, зыбкая рябь. Это что же, от нашего с Авдием стука она в такой резонанс вошла? И толку с ее резонанса?

Чуть позже я увидел степняков. Где-то далеко, у горизонта, – темная дымка. Полное ощущение, будто там сосновый лес, полный грибов и ягод.

Еще несколько минут – и стало очевидным: лес далеко не сосновый и все его грибочки с ягодками более чем ядовиты.

Волна степняков летела на нас. Пока еще неразличимы были их фигуры, пока это еще была однородная масса – но она все более ускорялась, в тракторном тарахтении отчетливо прорезались чьи-то визги, конское ржание, дробный перестук копыт.

Вот тут-то наконец и пришел страх – как опоздавший на день рождения гость, когда почти все вино выпито, доеден торт и остались только какие-то жалкие ошметки от прежней закусочной роскоши. Но моему страху вполне хватило и этого. Липким студнем он скопился в желудке и тянул оттуда тонкие щупальца к мозгу и к сердцу. Только упорный, на автомате стук по катушке удерживал меня от настоящей паники.

Степняков, казалось, миллионы. Между мною и передним их краем – километра три, не больше. Минут через десять будут здесь. Просто проедутся по мне, сминая в кровавую кашу, и даже не заметят. Правда, между мною и ими черным зубом торчит крепость, но одним зубом такую орду не сгрызешь… Да они и штурмовать не станут, зачем это им? Обскачут справа и слева – и, вновь сомкнувшись в единый клин, ударят прямо по мне.

Три восьмых, две четверти с точкой… И что толку? Как это спасет? Вот уже можно различить отдельных всадников… на лезвиях копий и сабель резвятся синеватые солнечные зайчики…

А потом, тоже как-то незаметно, началось. Когда степняки стали огибать крепость, когда уже можно было различить их гортанные крики – что-то изменилось. Они приближались все с той же скоростью – но кони ржали уже как-то иначе. И всадники тоже кричали в какой-то иной тональности. Вот двое, точно не видя друг друга, столкнулись, один из них вылетел из седла, и осиротевший конь заметался, полетел куда глаза глядят… а глядели они почему-то на восток, откуда и катилась орда. Естественно, опять врезался в своих, опять кого-то сшиб. Кое-кто из степняков начал разворачивать коней, но задние напирали, и скоро образовалась куча-мала… А потом сталь лязгнула о сталь.

Да они же друг с другом рубятся, внезапно понял я. Они уже не различают, где свои, где чужие.

– Стучи! – черной молнии подобный, мелькнул передо мною Душан. – Волна слабнет, а задние все равно сквозь этих пройдут.

Я стучал. Страх ничуть не уменьшился, по-прежнему поганил все мои внутренности.

А конный строй степняков между тем сломался. Они еще приближались, но теперь это была беспорядочная толпа, какое-то истеричное броуновское движение. Ну прямо как в стихах, подумал я, сын учительницы литературы… Смешались в кучу кони, люди…

Из ворот крепости вылетел небольшой отряд конницы – всадников двадцать, как мне показалось. С копьями наперевес они помчались к этому коннолюдскому месиву, ударили копьями и, не выдирая их из пронзенных тел, тут же заработали саблями. Длинными и не такими кривыми, как у меня на поясе… специально для конного боя. Один в один – казачьи шашки…

Но что могут двадцать человек, если перед ними – многие тысячи? Да и не все степняки сошли с ума от непонятного ужаса. Вот кто-то уже выбирается из общей месиловки, обходит наших с боков… вот и тренькнули луки, и двоих атакующих сбросило с коней.

А потом из моря степняков вытекло несколько рек, те разбились на ручьи… и полились как раз в нашу сторону.

– Держись! – вынырнул из травы Душан. – Сейчас самое трудное "начнется. Волна слабеет… и близко слишком.

Я продолжал стучать – уже не очень понимая зачем. Просто въевшийся в мозги ритм не давал остановиться.

Ручьи степняков между тем распались на отдельные капли. И капли эти, в темных халатах и островерхих войлочных шапках, принялись рыскать в траве. Прямо как тараканы в поисках жратвы повкуснее.

Я как-то сразу понял, что самая вкусная для них жратва – это мы с нашими катушками. Перехватил палку в левую руку, правой сжал саблю… А, бесполезно. Ну, если повезет, одного порублю… остальные все равно сомнут. Да и повезет ли… Это тебе не Агафон с Прокопием… это настоящие бойцы…

Вновь появился Душан. Страшный, лицо совсем темное, глаза на выкате, обнаженный клинок в руке.

– Кончилась волна! – отчаянно крикнул он. – Кажись, Авдия прибили, не слышно его. Я туда, а ты стучи… Вдруг с одной стороны и сработает…

Ну как же, сработает. Меня вдруг осенило: струна колебалась только оттого, что мы с Авдием выбивали единый ритм и умудрялись делать это синхронно. Теперь, когда по второй катушке никто не стучит, все уже бессмысленно. Можно бросить бесполезную барабанную палку и бежать в травы. Или просто упасть на живот, закрыть голову руками – и будь что будет…

То есть ничего не будет. Ни Корсуни, ни острова, ни душановской дыры, ведущей в хороший город Санкт-Петербург. Стучи не стучи, беги не беги – все уже без толку. Первый бой – он же и последний. Да, преподнесла моя несуществующая линия сюрприз… в те самые сорок процентов и попал, о которых говорил Лукич.

А если все бесполезно – то зачем валяться? Умирать так с музыкой. Не с этим примитивным ритмом, для первоклашек в музыкалке. А вот как вам удар наших бивень… то есть бивней? Даром, что ли, топтался мамонт на наших с Колянам ушах? Пускай я идиот, пускай у меня сорвало крышу, но я это изображу… Да, знаю – нелепо, смешно, безрассудно. А уж безумно-то как. Но получите – съезд сорванных крыш.

Я как припадочный лупил палкой по катушке, выбивал из мертвого куска дерева настоящий рок-н-ролл. Вы думали, здесь он еще мертв? Хрена! Здесь он уже нет!

Не заметил я ни коня, грудью, как ледокол в Баренцевом море, раздвинувшего траву, ни хищного блеска сабли, звякнувшей о мою кольчужную шапочку. И уж тем более не услышал свиста стрелы, не пойми откуда взявшейся. Просто под многотонной конской тушей стало темно и жарко. А потом вообще ничего не стало.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Частные уроки.

1.

– Ну, как ты? Оклемался чуток? Ходить-то можешь?

Надо же, какой я удостоен чести – сам Лукич в казарму явился. Типа проведать героя… медаль нацепить… или, наоборот, взыскание вынести за неточное выполнение приказа…

Десятник Костя стоял чуть позади и виновато улыбался, баюкая правой рукой забинтованную ладонь левой.

– Что лекарь сказал? – повернулся к нему Лукич.

– Жить будет, сказал, – негромко сообщил Костя. – Кости целы. По мозгам, конечно, ему сильно попало… Месяц, сказал, беречься надо… от учений пока воздержаться, разве что лук… а ни сабельного боя, ни кулачного не надо…

– Сам вижу, что не надо, – проворчал Лукич. – Ну, встать-то сможешь?

Я смог. Не так уж это и трудно оказалось, хотя перед глазами переливалось какое-то марево, не давало ни на чем сфокусировать взгляд.

– А степняков разбили? – Я сам удивился своему голосу. Будто сквозь тряпку какую-то доносится.

– Вчера еще, – вздохнул Лукич. – Вчера из Камышпыля рать подошла, как раз и встретила орду… Дальше-то уж все просто… Погнали назад. Через недельку-друтую надо ждать посланцев от Сагайды-батыра с данью извинительной…

– Это как? – не понял я.

– Ну, овец там, коней, собак пастушеских… ценятся эти собачки… многие бояре большие деньги за них дают. То есть как бы извиняется хан за набег. Злой дух попутал… Так принято.

– Принято нападать, а потом извиняться?

– Да, таков степной обычай. Виноват тот, кто слабее. Набежал, погнали тебя, получил по шее – значит, ты не прав, значит, извиняться надо. Вот если б он нас побил, если б до Камышпыля дошел и с добычей назад вернулся – тогда, конечно, извиняться не за что. Тогда он в своем праве…

Я сделал шаг, другой. Вроде бы тело слушается.

– А было так, что доходили?

– При мне нет, – пожал плечами Лукич. – А я тут, в «Белом клыке», уже пятнадцать лет сижу, а до того на Каме служил. В прошлом веке разве что было…

– Так чего же они? – Я замялся. Слово «мазохист» Лукич не понял бы. А как еще назвать гордых детей степи?

– Эх, Андрюха, молодой ты. Не понимаешь их законов. Они ж о линиях не заботятся. Они о чести пекутся. Что это за хан, если он на закат не ходил словен на пику брать? Такого хана засмеют, такого больше не выберут вести орду в настоящие войны против джуань-жужженей разных, против меркитов, хунцев… То же верно и для простых степняков. Если он в поход не сходил, за него в жены никого не отдадут, он мальчишкой считается…

О как! «В настоящие войны». Это, значит, ненастоящая? Такой, значит, степной спорт? Не вторжение, а одни лишь понты?

– Наших-то сколько легло? – глухо спросил я.

– Двадцать три человека, – виновато сказал Лукич. Был в этой картине какой-то сюр: комендант крепости отчитывается о потерях простому солдату. – Прошлым летом больше было…

– А Душан? – тут же вырвалось у меня.

– Жив Душан, и ни царапинки у него, – ответил за Лукича Костя. – А вот Авдюха пропал… Видать, уволокли его на аркане… если жив, может, степные выкуп за него дадут. А Каллистратика порубили насмерть, Явору ладонь правую отсекли, Фотька без глаза остался…

– Ты вот что, Андрюха, – сказал Лукич. – Если ходить можешь, то пойдем-ка… Там с тобой поговорить хотят…

Меня это известие не обрадовало. Более того, зябким холодком повеяло – плевать, что в казарме духота. Кто хочет со мной говорить? Ради кого начальник крепости лично побежит за контуженым солдатом? Интересно, Уголовный Приказ или Ученый Сыск?

Идти пришлось далеко – в кабинет Лукича, на третьем, верхнем этаже. Голова побаливала, слегка тошнило, но все это были семечки по сравнению с главным. С тем, что я пойман. Мышеловка мягонько, без лишнего лязга захлопнулась.

– Вот, – суетливо сказал Лукич. – Это он и есть, тот самый боец Андрюха.

– Ну, здравствуй, Андрей, – поднялся мне навстречу высокий темноволосый мужчина. На вид ему было примерно тридцать, и не было на нем ни синего приказного кафтана, ни лазоревого сыскного балахона. Одежда не изысканная, но добротная, у пояса – ни сабли, ни кинжала, и из всех знаков отличия – только охватывающая лоб узкая лиловая повязка. Знать бы еще, кому такие положены…

Он подошел вплотную, протянул ладонь – и я растерянно ее пожал. Рука у незнакомца оказалась крепкой.

– Меня зовут Арсений Евтихиевич, – представился он. – Но можно и просто Арсений. Не такой уж я и старый.

– Я отойду, – вклинился Лукич, – у меня дел по горло. Такую ораву разместить… и со степи торговцы подъехали уже за рабами… Вы уж сами, без меня.

И немедленно вышел.

– Да ты садись, Андрей, чего мнешься? – подавая пример, таинственный собеседник плюхнулся задом на скамью. – Давай для начала я о себе пару слов скажу, а то ты, по-моему, глядишь на меня как на ожившего мертвеца. Шутка.

– На мертвеца вы не очень похожи, – вежливо заметил я.

– А вот мои ученики думают иначе, – чуть изогнул он губы. – Придумали мне кличку Упырь и полагают, что я не знаю… Итак, зовут меня Арсений Евтихиевич Фролов, я заведую кафедрой прикладной линиединамики в александропольской панэписте. А поскольку наши разработки используются в войсках Круга, то вот мне приходится периодически ездить и проверять, как оно работает…

Вот ведь блин! Доцент Фролов! Ну, приплыли! Чего угодно я ожидал – допроса, пыток, заточения, – только не встречи с человеком науки. Пускай и здешней. Так и Фролов этот не какой-нибудь доцент, а бери выше – целый завкафедрой. Подумать только – Фролов! Да, судьба умеет шутить. Сперва подсунула мне Толяна с лицом юного Коляна, теперь вот – университетского препода с той же фамилией.

– Александрополь – это где? – ляпнул я просто чтобы не молчать.

– Это на севере, – не моргнув глазом ответил Фролов. – Значительно севернее Кучеполя. Может, приходилось слышать такое название – Ладожское озеро? Ну вот, на берегу этого озера наш город и располагается. Основан восемьсот лет назад новгородским князем Александром.

Он говорил – точно лекцию читал. Знакомая, ох знакомая интонация… Интересно, а этот – берет конвертики? Или ему гривны в мешочках носят?

– Понятно, – кивнул я. – Наука, все такое, линии, Учение. Мне господин мой Дмитрий Георгиевич про Учение рассказывал. Мол, ученые – это люди почтенные, без них мы бы линию свою не ведали…

Я специально строил дурачка… вернее, не дурачка, а бывшего холопа, поднаторевшего в скобяной торговле и только по глупой случайности попавшего в армию. Не хотелось мне что-то ни в преждепамятной хворобе сознаваться, ни в беседах с Буней за сбитеньком. Мало ли… Где наука, там, может, и Ученый Сыск шарится.

– Да-да, – с интересом глядя на меня, отозвался Фролов. – Почтенный Амвросий Лукич мне уже рассказал основные вехи твоей биографии.

Тут, конечно, мне следовало поинтересоваться, что такое биография, но я стормозил. Мутило меня все-таки, и голову ломило. Попасть под лошадь – это вам не хухры-мухры. Это только товарищ Бендер отделался легким испугом. А я – тяжелым.

– Тебе, наверное, интересно, зачем мне понадобилось с тобой встретиться? – участливо спросил Арсений Евтихиевич. – Я понимаю, конечно, ты еще в себя не пришел после ранения, но мне уже сегодня надо уезжать из «Белого клыка». Другого времени не будет. Так вот, я сразу спрошу о главном. Ты помнишь, что именно выстукивал по звучаре? Ну, в самом конце, уже когда пропал твой товарищ Авдий?

Вот ему что надо!

Правильнее всего, видимо, было бы сослаться на контузию – мол, ничего не помню, что варварская сабля не отбила, то варварская лошадь отдавила. Но он, похоже, мужик приставучий, станет допытываться, а попробуй вспомнить, а сосредоточься… а постарайся… Прямо как наш препод по культурологии, вытягивающий троечников на четверку.

И я удовлетворил ученое любопытство. С каменным выражением лица (надеюсь, оно и впрямь было каменным) простучал ладонью по скамье «Съезд сорванных крыш».

Фролов слушал внимательно и, когда я закончил, долго молчал. Потом велел повторить.

– Вот как… Очень интересно. Дай-ка я сам попробую. Так?

Способности у него, несомненно, имелись, но запомнить сложный ритм с двух раз мог бы только гений. Гением мой собеседник не был. Пришлось несколько раз поправить, пока наконец у него не вышло более-менее сносно.

– Где ты узнал этот ритм? – он буквально сверлил меня глазами.

– Да так, – пожал я плечами. – Сам придумал, со скуки. Холопу, знаете ли, часто приходится скучать…

– Ну да, ну да, – хмыкнул Фролов. – Бывает, конечно. Да ты хоть знаешь, что ты со звучарой сделал?

Он вскочил со скамьи, стал мерить шагами горницу.

– А что? – неуклюже изобразил я испуг. – Сломал, да?

– А то, – не мигая, уставился он на меня. – Заработала звучара даже без второй катушки. И волна такая пошла, что степняки умирали со смеху. Некоторые – в буквальном смысле слова. Не выдерживало сердце. У коней – никакой реакции, а вот люди… Они ничего уже не замечали – скачут ли, стоят ли на месте. Их можно было резать, душить, вязать и тащить. Им это все было неинтересно. Они, понимаешь, ржали. Будь у вас в крепости больше воинов, вы бы всех степняков повязали их же собственными арканами. Но силы, конечно, несоизмеримы. К тому же ты не слишком долго и стучал, один степняк все-таки доскакал до тебя… ему просто повезло, он успел отделиться от остальных еще до того, как звучара запела по-новому.

– И что дальше было?

– Смотря с кем. Если с тобой – тебе просто неслыханно повезло. Твоя линия в этот момент прыгнула вверх настолько… мне даже страшно за тебя. Если этот скачок не вызван прежними страданиями… тогда тебе за него расплачиваться либо долго, либо страшно… В общем, кто-то подстрелил этого воина. Совершенно непонятно – кто, откуда. Стрелу потом нашли. Стрела вроде как у степных, вошла воину под ухо – значит, снизу били, из травы. Только вот откуда там взялся лучник? Не будь его, лежал бы ты распоротыми кишками к солнышку…

– А что с остальными? Ну, вообще?

– Степняки какое-то время спустя пришли в себя. И продолжили движение в глубь наших земель. Правда, примерно пятую часть вашей заставе удалось выбить. Но это и не особо важно, какова доля… Важно другое – ваш Амвросий Лукич успел закончить ритуал связывания… Поэтому прорвавшуюся орду стали преследовать всяческие напасти. Кони теряли подковы, сбивали ноги, какие-то группы степняков заблудились… Представь, степняки заблудились в степи! Колодец на пути оказался пересохшим, а ведь весной дождей было достаточно. Ночью они не спали, мучились всякими страхами… Люди из разных кочевий поссорились, началась поножовщина… Хан, я слышал, ничего не смог со своими наложницами… а для степняка нет большего позора. Одним словом, когда навстречу им вышла наша рать, орда уже превратилась в перепуганное людское стадо. По сути, даже и боя не было. Кого не захватили в плен – те удрали восвояси. Летнее вторжение кончилось.

– Во как! – я едва удержался, чтобы не присвистнуть. – А что такое ритуал связывания?

– Думаешь, это так легко объяснить в двух словах? – прищурился Арсений Евтихиевич. – Тут много слов потребуется. У тебя пока даже нет базы понятий…

– Базы чего?

– Рад, что термин «база» тебе объяснять не надо, – усмехнулся он. – Андрей, ты догадываешься, что я решил встретиться с тобой не только для того, чтобы выучить новый ритм для звучары? У меня более серьезное предложение.

Он помолчал, пристально взглянул мне в глаза. Да, такого могут обзывать Упырем, понял вдруг я. Такому на халяву экзамен не сдашь, конвертики не помогут.

– Что за предложение? – я не выдержал первым.

– Андрей, как я знаю, тебя приняли в крепостные бойцы на десять лет. Я верю, что из тебя получится неплохой воин. Но воином больше, воином меньше – для княжества это не столь важно. А вот что ты человек очень способный – для меня несомненно. Я имею в виду, конечно, не способность махать саблей. У тебя есть ум – что бывает не так уж часто, и есть творческое мышление – что встречается крайне редко. Тебе учиться надо, Андрей. Получать высшее образование. Ты можешь достигнуть куда большего положения, чем воин… не говоря уже о холопском состоянии. В общем, я предлагаю тебе поехать со мной. В Александрополь. За лето я надеюсь подготовить тебя к поступлению на первую стадию нашей панэписты… Мне говорили, что ты знаешь грамоту… Это многое упрощает…

Да, это был вкусный пряник. Может быть, даже и неотравленный. Да это же вообще – единственный шанс вырваться отсюда, избавиться от десятилетнего срока. Главное – вырваться. А там уж разберусь, как попасть на малоизвестный островок в Черном море…

– А что скажет Амвросий Лукич? – осторожно спросил я.

– Скажет: «Воля ваша, Арсений Евтихиевич», – усмехнулся Фролов. – У меня есть полномочия забирать рядовых воинов. «Для содействия внедрению научных разработок в дело обороноспособности», – весело протянул он. – Не умеют, Андрюша, наши чиновники ни писать человеческим языком, ни говорить.

Наши тоже, мог бы я ему сказать. Но только вежливо кивнул.

2.

Так вышло, что в Питере я был всего один раз, после шестого класса. На недельку съездили с папой. Ну, понятно, музеи, Эрмитаж, Петропавловка, все такое – но больше музеев и дворцов мне запомнились белые ночи. На расстоянии шестисот пятидесяти километров от мамы папа забыл о педагогике, послал подальше режим дня – и мы гуляли целую ночь, до рассвета. В Москве такого нет и быть не может – этого вечного заката, когда полночь ничем не отличается от раннего, теплого и светлого вечера.

Вот и здесь было то же самое. Тот же лимонно-апельсиновый закат с примесью черничного джема. Тот же мягкий, совсем не вечерний воздух, те же переливы красок.

Да, я понимал – географическое совпадение не абсолютно точное, Ладожское озеро – это все-таки не Финский залив, а Александрополь – не Санкт-Петербург. Разница, наверное, километров в пятьдесят… Иных различий я не замечал. Конечно, если говорить о природе. Правда, комарья тут заметно больше.

А город… Нет, это, конечно, и близко не лежало с Питером. Да, прямые широкие улицы, дощатые тротуары, да – немало кирпичных домов. Но никаких тебе дворцов, статуй, лепнины… Не блестит в лучах незаходящего солнца Адмиралтейская игла… Нет никаких мостов. И вообще от Кучеполя особо не отличается. Может, не столь шумно? Но так мы и въехали уже вечером, а вернее, как раз в белую ночь. Пятнадцатое июня. У нас там, в Питере, сейчас толпами бродят туристы, школьники, студенты… Там – смех, музыка, пиво «Балтика»… Здесь – закрытые ставни, редко-редко увидишь освещенное окно. Стекла – предмет роскоши, а роскошь немногие себе позволяют. Не только в деньгах дело – в линии. За роскошь придется платить неприятностями. Здесь ли, в другом ли шаре – а придется.

Арсений платить не боялся. Все окна его большой квартиры на втором этаже были застеклены. А одно, в столовой, – не обычное стекло, а витраж. Картинка со смыслом – маленькая девочка прыгает, пытаясь поймать голубой шар. То ли мяч, то ли надувной глобус. А тот уносится в серое, пасмурное небо, и сразу понятно: не поймает, не догонит, ветер сильнее.

– Заметил? – кивнул Арсений. – Редкая вещь. Искусника найти очень непросто. Это ж не скучные орнаменты малевать… Тут надо душу вкладывать, а кто ж рискнет линией?

– Дорого заплатили?

– Прилично, – Фролов улыбнулся. – Но я могу себе это позволить. Должно же быть в жизни хоть что-то яркое?

Надо было понимать, что все остальное у него – серое и тусклое.

Но у завкафедрой в квартире было кое-что поярче витража.

– Вот, знакомься, – сказал он, едва мы вошли. – Это Елена, моя младшая сестра. А это Андрей, будущий ученик нашей панэписты. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Вот из-за такой Елены, видимо, и заварилась разборка греков с троянцами. Тонкие формы, медно-каштановые волосы, серые с зеленым отливом глаза – это еще ладно, это встречается. Но странный свет, льющийся, казалось, у нее изнутри… Что-то сидело в ней такое… Я не мог подобрать слова. Высокое? Глубокое? Далекое? Все не то, все лишь оттенки, частности…

– Здравствуйте, Андрей, – она слегка улыбнулась. – Сейчас будем сбитень с вареньем пить. Вы какое предпочитаете? Малиновое, черничное? А хотите из морошки? Вы там, в южных землях, наверное, такое и не пробовали?

Нет, разумеется, и речи не могло быть о какой-то там любви с первого взгляда. Я когда читал про такое в книгах, всегда ухмылялся. По-моему, вообще не бывает. Во всяком случае, примеров таких не знаю из реальной жизни. Но сейчас я отчетливо понял: если и возможна такая, с первого взгляда, то только в нее, в эту Леночку Фролову. Взгляд, конечно, будет чей-нибудь… но не мой. Мне на глупости отвлекаться некогда, меня мой остров ждет…

– Ты, Андрей, пока отдыхай, – сказал Арсений, намазывая черничное варенье на хлеб, – а завтра мы с тобой в панэписту сходим. Посмотришь, что это такое и какие зубы нужны, чтобы грызть кремень Учения.

Когда мы ехали, я пребывал в полной уверенности, что у завкафедрой Фролова – боярская усадьба вроде волковской, хозяйство, скотина, холопы… Оказалось – ничего подобного.

– Начнем с того, что я не боярского звания, – с легкой улыбкой объяснил он. – Мой отец служил в Разрядном Приказе в Киеве. А дед был купцом, продавал пушнину эллинским торговцам. Так что боярство я не заслужил… Для получения боярства надо иметь три поколения образованных. Мои внуки могли бы… только вот у меня не будет. Разве что у сестры…

– А что так? – недоуменно спросил я.

– Ты разве не знаешь? – прищурился он. – Еще со времен великого Аринаки ученым запрещено вступать в брак. Семейные хлопоты, мол, искривляют линию мыслителя.

– Почему искривляют? – удивился я.

– Потому что так решил Аринака, – сухо ответил Фролов. – Вот скажи, кто я такой, чтобы спорить с Аринакой?

Я бы лично поспорил, но где Аринака, а где я? В общем, не позавидуешь Арсению Евтихиевичу. Тут у них прямо как у католических попов.

– А вторая причина, – как ни в чем не бывало продолжил он, – мне не нужно все это хозяйство, куры, утки, коровы. Мне не нужен огромный дом, в котором на меня приходится пара комнаток, а остальное – на холопов. Наконец, мне совершенно не нужны холопы. У нас есть приходящая служанка – постирать, помыть полы… А с готовкой и Лена прекрасно справляется. Денег нам хватает, ну зачем мы будем покупать каких-то людей, привязывать их к своей линии, выстраивать их существование? Нет, я не спорю, дело нужное, так пускай им занимаются другие люди, имеющие к тому природную склонность.

«Вроде князя-боярина Лыбина», – чуть не сказал я. Впрочем, был ведь и другой боярин – Волков. Где-то он сейчас… Прозябает, бедняга, в костромской глуши. Не будь у меня цели всеми правдами и неправдами вернуться в свой мир – обязательно бы выбрал время, навестил изгнанника. В конце концов, я ему многим обязан… Пожалуй, не меньше, чем Фролову.

В Александрополь мы с Арсением Евтихиевичем поехали не сразу. Перед этим пришлось поколесить по другим крепостям, где он проверял высокотехнологичное оружие. Вроде той же звучары.

Занятная оказалась штучка. То, что я принимал за примитивные деревянные катушки, было на самом деле сложным устройством, фиг знает на каких принципах работающим. Но работало. Ритм внешних ударов порождал колебания проволоки – видимо, в инфразвуке… И эта инфразвуковая музычка влияла на психику. Тот простейший ритм, который выстукивали мы с Авдием, порождал, как оказалось, волну ужаса – лошадиного ужаса. Людей задевало уже слабее. А вот кони – тех охватывала паника, они беспорядочно метались, сбрасывали всадников, сталкивались друг с другом… Причем эффект был тем сильнее, чем больше толпа… вернее, табун. Страхом они заражали друг друга. На одиночных всадников действовало слабее… Бедняга Авдий… И я одной ногой стоял там же… Если бы не та стрела…

Звучары могли работать и на других ритмах, поражающих уже человеческие мозги. Были ритмы для паники, были для бессознательной, не имеющей никакой явной точки приложения ярости, были для полной апатии – когда закованная в сталь пехота вдруг садится на землю и начинает тихо выть от тоски и потери смысла жизни. Приходи и бери тепленьких.

А вот ритма для истерического смеха еще не было. Я оказался первооткрывателем. Может, стоило оформить патент?

Но звучары – это еще ладно. Тут, по крайней мере, хоть общие принципы понятны. Воздействие на психику какими-то волнами, колебаниями… ну, допустим. А вот ритуал связывания потряс меня куда сильнее. Тут уже ни физикой, ни биологией не объяснить. Тут просто какая-то чертовщина. И, главное, основанная на всех этих здешних заморочках про линии и Равновесие.

– На самом деле идея довольно простая, – говорил Арсений. – Я тебе уже разъяснял элементарные основы Учения, так что должен понять. Вот есть народ, так?

– Ну, есть, – согласился я, глядя, как расплывается в жаркой дымке линия горизонта, незаметно сливаясь с поблекшей синевой. Неделю уже такой ритм – день в пограничной крепости, потом недолгое путешествие до следующей… Попеременно – то степь, то такие уже привычные мне казармы, площадки для учебного боя, сараи с техникой. Звучары, потравни, мороканки… Странные достижения местной науки… которая здесь, похоже, двинулась совсем иным путем, чем наша. Конечно, здешние прибамбасы по эффективности не могли и сравниться с какой-нибудь заурядной установкой «Град», но ведь и масштабы кровищи тут несоизмеримо меньше. Может, как раз потому и меньше…

– А у народа есть линия. Совокупная сумма частных линий. Колебания народной линии влияют на колебания частных, и наоборот. Но вот представь – висит толстый канат. К нему привязаны тоненькие веревочки. Дернешь за канат – веревочки тут же затрясутся. А вот если за маленькую веревочку дернуть, по канату пройдет едва заметное колебание. Вроде все просто, согласен?

– Ну, просто, – кивнул я. Думалось на самом деле о другом. О чувстве юмора, которое, несомненно, есть у судьбы. Вот уж как предчувствовал Душан свою скорую гибель, тайну мне раскрыл – а его и краешком не зацепило. Глядишь, он так и все оставшиеся семь лет срока – свежим огурчиком. Вернется к себе в Крым, достанет нетронутую захоронку. На фига она мне? И все эти семь лет, наверное, будет страшно жалеть о том, что разоткровенничался со мной. Что же до меня, то здесь юмор еще тоньше. С одной стороны, предложение господина Фролова – оно из тех, от которых не отказываются. Вкуснейшее предложение. С другой стороны – рвется контакт с Душаном, я лишаюсь живого учебного пособия «Лазня для чайников». И когда доберусь до заветного островка – фиг знает, чем окончится путешествие по дыре. Все равно как в Зону ходить без сталкера – вспомнил я старый фильм.

– А на самом деле все очень непросто, – продолжал лекцию Фролов. – Не забывай, что закон Равновесия действует не на отдельном отрезке… Равновесие народной линии распределено по всему времени существования народа. Но это распределение неравномерное. И значит, кажущееся нарушение будет потом снято мелкими, но продолжительными изменениями.

– Что-то сложновато… – заметил я.

– А линиединамика вообще штука сложная, – иронически прищурился Арсений. – Тогда попробую на пальцах. Вот мой пример с толстым канатом и тонкими веревками. Что нужно сделать, чтобы канат сильно прогнулся, причем не где-нибудь, а в нужной точке? Очень сильно потянуть за одну из веревок, да? – слово «очень» он выделил голосом. – Но тоненькая веревочка просто порвется, если ее дергать со всей дури. Казалось бы, выхода нет. Так?

– Ну, вроде нет, – признал я.

– А на самом деле есть! Дело в том, что и по толстому канату, и по свисающим веревочкам пробегают очень слабенькие и очень быстрые колебания. Такие быстрые, что мы их не замечаем глазом. Мгновенные крошечные подъемы сменяются такими же мгновенными падениями, друг друга уравновешивают, нам кажется, будто линия идеально ровная. Так вот… есть способы… Можно воспользоваться этими тончайшими колебаниями, чтобы сильно раскачать канат. Мы дергаем за тоненькую веревочку в точно выверенном ритме… ее мельчайшие колебания передаются канату, влияют на его мельчайшие… происходит перераспределение… плюсы складываются с плюсами, а минусы с минусами… причем не одновременно. И готово, большой канат резко пошел вниз. Именно там, где нам нужно. А потом плавно пойдет вверх. Там, где нам уже все равно.

– А что же все-таки получилось с ордой степняков? – забрезжило у меня какое-то смутное понимание. – Про канаты и веревки понятно, а тут какая связь?

– Степняки – народы малые, у них одно кочевье – это один народ. Поэтому когда все племя, вся орда выходит в набег, то перед нами, если вспомнить мой пример, весь канат, а не малая его часть. Значит, воздействуя на одну веревочку – на взятого в плен степняка, можно воздействовать на все кочевье. Мы чего добиваемся? Чтобы орду постигли всяческие неудачи, неприятности… Какие именно, мы заранее знать не можем, но можем оценить степень этих неприятностей. Их вес. И вот мы берем одного кочевника. Обязательно живого и здорового. Совершаем над ним очень сложные действия… то есть тот самый ритуал связывания. Первая часть ритуала – возбудить в его линии тончайшие колебания удачи и беды, настроить их нужным образом. Это передается по его линии в канат, в линию кочевья. Связь установлена, мы теперь можем менять тонкие колебания каната. Второе, что делаем, – это подвергаем нашего пленника разным неприятным ощущениям… но так, чтобы он все время пребывал в ясном сознании, это обязательно нужно. Его внутреннее переживание беды, несчастья передается кочевью… И со стороны это выглядит так, будто от степняков отвернулась удача.

– Так вы что, пытаете пленных? – вытаращился я на Фролова.

– Можно сказать и так, – Арсений был невозмутим. – Строго говоря, пытка – это когда вытягивают сведения, а нам это не нужно. Однако сходство есть. Стараемся, конечно, без зверолюдства… без вреда для здоровья… Тут ведь не сила боли важна, а какие чувства она в душе порождает. Есть такие мастера, которые человека в отчаянье вгоняют, вообще к его телу не прикасаясь. Но это редкость, это, например, в столичном управлении Ученого Сыска… А в порубежных крепостях все по-простому.

– Но это же подло! – вырвалось у меня.

– Почему? – с живым интересом осведомился завкафедрой. – Разве не лучше пострадать одному человеку? Иначе сотни, тысячи смертей. Тем более человека никто не убивает и не калечит. Отпускают его потом. Вот смотри, твой бывший начальник Амвросий Лукич совершил этот ритуал… и орда была легко остановлена. А не пойди он на такую, как ты выражаешься, подлость? Что тогда? Степняки прорываются в населенные земли, жгут деревни, насилуют девушек, режут горло старикам, утоняют в рабство детей… А потом их настигают наши войска… и начинается кровавая сеча… Наших бойцов гибнет изрядно, а они – они не возвращаются вовсе… Тебе нравится такой вариант?

Вариант мне, ясное дело, не нравился. Но ритуальные пытки не нравились ничуть не меньше. Была тут какая-то изощренная гнусь. Какая-то насмешка… что-то лыбинское лыбилось на меня из этих слов – ритуал связывания.

Лукич… Ведь по всему видно – добрый человек. Пусть это слово здесь не в ходу, пусть они тут все оценивают по крутизне линий – но ведь тут есть добрые люди. По внутренней сути добрые. Это ж чувствуется… какими-то… фибрами, что ли? Жабрами? Боярин Волков… Буня… Лукич… тихий парнишка Авдий, с которым мы перекинулись всего-то парой слов…

И вот добрый Лукич что-то такое делал со степняком. Тот, растянутый веревками, лежал на полу… или стоял, привязанный к столбу… а добрый Лукич…

С Лукичом мы тогда так и не попрощались. Вообще ни с кем – ни с Душаном, ни с Костей, ни с остальными. Арсений Евтихиевич сказал: пора ехать. Времени нет. До заката ему надо быть в крепости «Старый когоч», это верст двадцать. Так что или сейчас, без прощаний, сборов и разговоров, – или вкусный шанс уплывает навсегда. Наверное, таким же голосом Упырь говорит студентам: или вы, юноша, являетесь на пересдачу двадцать третьего, в час дня, – или не пересдаете никому и никогда. И в глазах не просто льдинки – целые айсберги.

3.

Я, конечно, не ожидал увидеть что-то вроде здания МГУ. Шедеврами архитектуры этот мир явно не блистал. Но, честное слово, даже с учетом местной специфики можно было бы соорудить что-то более радующее глаз.

Фактически панэписта была обычным городским районом, с той лишь разницей, что здешние города не обносили крепостными стенами, а александропольский храм науки располагался за чудовищного вида забором. Бревенчатые стены вдвое превосходили человеческий рост, а сверху еще понатыканы были заостренные железные штыри. Ну кто так строит?

– А если гроза? – поинтересовался я. – Не долбанет в эти штуки?

– Они продолжаются внутри стен и уходят глубоко в землю, – пояснил Фролов. – Так что помимо прочего, еще и громоотводами служат.

– А что это за прочее?

Завкафедрой пожал плечами:

– Хотел бы и я знать. Вот когда я впервые увидел эту стену, тринадцать лет назад, тоже спросил, точь-в-точь как ты. И получил ответ, что такова традиция… Что еще великий Аринака распорядился так строить, что есть тут глубокий смысл. И знаешь, я до сих пор этой глубины постичь не могу. Да и что-то плохо верится, будто Аринака давал указания, как строить высшие училища. Первая панэписта появилась в Афинах спустя сто лет после его смерти… Но пойдем, нам много чего нужно успеть.

За могучей стеной оказалось чисто, но скучно. Прямые дорожки, вдоль которых стоят длинные одноэтажные дома, изредка кирпичные, а чаще деревянные. Не как на обычной улице, не вплотную друг к дружке – между ними было как минимум метров двести. Все остальное пространство занято газоном, трава совсем недавно скошена, даже стожки не успели еще убрать.

– Тут живут ученики, у которых в городе нет своего жилья, – пояснил Фролов. – А таких у нас большинство. Вон там дальше, – показал он рукой, – стадион.

Вот уж не думал я, что в этой посконно-домотканой Руси, которая даже и не Русью называется, а Великим княжеством словенским, существуют стадионы. Чего еще ждать? Вокзалов? Театров? Дискотек?

– А тут уже начинаются учебные здания. Вон там, справа, кафедра общей металогии, чуть дальше – истории Учения, еще правее – моя, прикладной линиединамики. А вот сейчас мы проходим возле самой ненавистной большинству учеников кафедры – математики.

О да! Мне сейчас же вспомнился профессор Буслаев, терзавший нас на первом курсе. Если и тут завелась подобная фауна – о, как я понимаю студентов!

– А почему ненавистная? – скромно спросил я. Мне пока что, по легенде, и слова такого знать было нельзя. Какая там математика?! Счет в пределах начальной школы. То, что нужно в разъездной торговле. Гвоздями для прогресса, обручами для бочек и топорами для старушек.

– Потому что математика – наука трудная. Но никуда от нее не деться, учение о Равновесии невозможно без математики, – строго пояснил мой наставник. – Простым людям кажется, что изгиб линии, выравнивание всплеска, перепад крутизны – это только слова, такие вот, знаешь ли, картиночки, – он неопределенно повел рукой. – А на самом деле все это вычисляется по сложным правилам. Так что без математики нельзя. Это язык, на котором мы задаем вопросы природе. И на этом же языке получаем ответы.

Я приуныл. Снова, значит, иксы да игреки, теорема Коши (или кто тут у них?), исследование функций, разложение в ряд Тейлора… Впрочем, а мне-то что дергаться? Не собираюсь же я и в самом деле получать второе неоконченное высшее? Сейчас середина июня, занятия тут начнутся через три месяца, за это время надо вернуться домой. В институте надо будет восстанавливаться, но сданные предметы, надеюсь, перезачтут. Ох, еще же и легенду сочинять, где я болтался больше года…

– А вот это главное здание. – Пока я уходил в себя, мы, оказывается, подошли к здоровенному трехэтажному дому, похожему на тверской полисофос. Те же иглы с шарами на крыше. – Тут заседают притан и его помощники, тут хранятся записи на учеников и проходят вступительные испытания. Нам сюда. Сейчас заведем бумаги и на тебя.

Внутри оказалось темновато и прохладно. То ли экономили на свет-факелах, то ли это опять древняя традиция… Может, у старца Аринаки болели глаза от яркого света.

А вот народу здесь было изрядно. Дело понятное – подача документов. Сновала туда-сюда молодежь и не совсем молодежь. По моим прикидкам, возраст абитуриентов колебался от четырнадцати до сорока. Лиц прекрасного пола я не заметил.

– А у вас что, девушки не учатся?

Фролов лишь усмехнулся.

– «Линия жены лишь тогда приближается к совершенной ровности, когда ум ее не отягощен избытком знаний, не потребных ей для повседневных нужд. В противном случае устремляется ее душа к предметам возвышенным, в то время как заботы о семье требуют иного направления мыслей. Оттого случается изрядное потрясение жизненной ее линии, от коего теряют прямизну и линии домочадцев ее». Это великий наш Аринака, трактат второй об управлении своей линией, рассуждение семнадцатое, стих девятый. Так что в панэписте ты, к большому своему сожалению, девичьих лиц не встретишь. Традиция… У нас, Андрюша, все упирается в традиции. Ну, пошли.

Протолкавшись сквозь шумную толпу абитуры, мы оказались в большой и ярко освещенной комнате. За длинным столом сидело сразу несколько писцов, на столах навалены были груды бумаг, рукописей, амбарных книг вроде той, что я видел в холопьих рядах.

– Ровной линии, Саша, – Фролов хлопнул по плечу одного из писцов, молодого человека чуть постарше меня.

– И вам того же, Арсений Евтихиевич, – почтительно отозвался он, поднимая голову от бумаг.

– Значит, так. Надо занести в большой свод запись вот об этом поступающем. Звать его Андрей, лет ему двадцать, прозвание его… – Арсений запнулся и, повернувшись ко мне, негромко спросил: – Какое прозвание писать? Ну, Кириллов там, Артемьев, Афанасьев…

Только сейчас я догадался, что тут просто нет слова «фамилия». Фамилии есть, но называются «прозваниями».

– Чижик, – таким же шепотом сообщил я.

– Пиши: Чижик, – велел Фролов парню. – Жить будет в городе. В степени подготовленности пиши: «берет частные уроки». Плата будет казенная, по букве «дельта». Что там еще осталось?

– Состояние, – скучно протянул писец. По-моему, это был студент, устроившийся в каникулы подработать.

– Гм… – Арсений на миг задумался. – Пиши: «из вольных ремесленников». Все?

– Теперь да… – Парень переложил мою анкету в дальнюю стопку. – Арсений Евтихиевич, а когда можно будет вам сдать ту задачу про колебания слоев?

Да, действительно студент. И похоже, хвостатый.

– В начале следующей недели, – подумав, сказал Фролов. – Зайди на кафедру, там уже будет мое расписание.

– Ага, благодарствую. Ровной линии… – и студент уткнулся в записи.

– Вот видишь, как все просто, – прокомментировал Арсений, когда мы вышли из административного корпуса. – Но не забудь: тебе ведь придется наравне со всеми сдавать приемные испытания. Времени у нас не так много, учитывая почти нулевой уровень твоих знаний. Так что с сегодняшнего дня мы начинаем частные уроки.

Не было печали… Нет, с одной стороны, это, конечно, интересно, тем более что надо же и закиснувшие в армии мозги подразмять. Но с другой стороны – не помешает ли это мне готовиться к побегу? Надо бы уже выстроить конкретный план.

Крым далеко. Чем туда добираться? Пешком – это все лето уйдет. Лошадьми? Их еще надо купить. На какие деньги? Надо выяснить дорогу. Надо запастись нормальной одеждой – на мне ведь до сих пор то, что выдали в «Белом клыке». Удобно, функционально, но слишком уж заметно. Дальше, уже в самой Корсуни, надо понять, как добраться до острова. Договориться с кем-то из рыбаков, чтобы отвезли туда? У людей сразу подозрения. Причем понятно – какие. Никому не известный парень отправляется на безлюдный островок. Значит, что-то там запрятал. Значит, ценности. Значит, как отроет – камнем ему по балде и в воду.

Это если рыбак нелинейный. А если он правильный рыбак, блюдет линию? Тогда согласится, назначит час – а сам опрометью к приказным сыскунам. Отсюда вывод: перевозчик плывет лесом. Надо покупать лодку и грести до острова самому. Не так там и далеко, Душан же греб… Но сумею ли сориентироваться? Это же далеко в море, берега уже не видно будет, он говорил. Ну, допустим. Однако же покупать лодку – на что? И какую лодку? Мне, конечно, самую дешевую и маленькую, но ведь там не лодочный магазин… какая будет, про какую удастся договориться… Интересно, сколько может лодка стоить? Там ведь она не роскошь, а средство прокормить семью… Дороже коня? Дешевле?

– Ты уснул, что ли, Андрей? – Фролов тряхнул меня за плечо. – Не слышишь меня? Повтори, что я сказал?

О! Надо полагать, уже начались эти самые частные уроки.

– Вы сказали… Вы сказали о том, что… – я запнулся.

– Я сказал, что начать нам лучше с истории, – смягчился Фролов. – Понимаешь ли, приемные испытания проходят вот как. Ты стоишь перед будущими своими наставниками, а они тебе задают самые разные вопросы. Из разных областей. Спросят о площади прямоугольного треугольника и сразу вслед за тем – чему учил Аринака о воспитании отроков. Ответишь про воспитание – тут же спросят, допустим, о том, почему льются дожди. Затем – почему князь Путята не сразу отложился от Эллинской Державы, а только спустя двенадцать лет княжения. Потом – что полезнее для линии: помнить обиды или немедленно их прощать? Ну и так далее.

– Кстати, а в самом деле, что полезнее? – заинтересовался я.

– Полезнее помнить, – как-то невесело усмехнулся Арсений. – И знаешь почему? Человек, не помнящий обид, не учитывает прежних колебаний своей линии. Он ведет ее так, словно она началась из ничего. А значит, рискует оставить старые изгибы неуравновешенными. Тот же, кто все обиды хранит в памяти, знает, как поступить, чтобы сгладить прежние огорчения.

– Как это у вас все хитро закручено, – присвистнул я. – Кстати, давно хотел спросить: а вот что считать прогибом в беду, а что – в радость? Что это такое вообще? Вот, например, я смерд, у меня волки задрали корову. Это горе? Но представим: я тупой, я просто не понимаю, что теперь молока не будет, детишек кормить нечем, на базаре сметану уже не продашь, значит, и подати платить не из чего… Вот у такого глупого смерда гибель коровы – это прогиб вниз? Или если ему это без разницы, то линия идет ровно? Или вот, например, человек заболел какой-нибудь страшной болезнью, но пока еще хорошо себя чувствует и думает, что пустяки, что обойдется, что не проказа это, а просто прыщик. Горя не чувствует. Прогнулась линия? Или вот радость. Девица вышла замуж, жених красавец, семья богатая, все такое… А она никакой любви не замечает. Сказали замуж – ну и пошла. Вот это – прогиб вверх или по нулям?

Я все собирался озадачить Буню этими парадоксами, да так и прособирался. Посмотрим, что скажет жрец науки.

– Вопрос понятный, – кивнул Фролов, – и достаточно типичный. Это проходят на первой стадии. Так вот, есть такое выражение: «совокупность общественных представлений». То есть что большинство людей думает о чем-либо. Вот большинство людей думает, что лишиться коровы – это плохо. И поскольку линия твоего глупого смерда привязана к линии народной, то что бы он там себе ни дурил, а для него это будет означать прогиб линии вниз. Этот прогиб должен уравновеситься удачей – опять же, тем, что народ считает удачей. Урожаем небывалым, например. Или это может случиться с ним в будущей жизни, в другом шаре. Понимаешь?

– Пока все просто, – кивнул я.

– Сейчас будет сложнее. Вот какая интересная штука получается: закону Равновесия подвержены и внешние события жизни – замуж там выйти, коровы лишиться, проказой заболеть, и те беды и радости, что важны для самого человека, что он внутри себя чувствует. Однако внутреннее равновесие вычисляется по другим формулам. И там выходит, что радость весит больше беды, а значит, уравновешивается более долгими или более страшными несчастьями. Потому что тут уж человек не поддерживается народной линией, а одинок. Происходит же такое одиночество от того, что его представления о жизни, о полезном и вредном не совпадают с общественными. Чем больше человек не такой, как все, – тем больше ему приходится страдать в душе, притом что во внешних событиях будет наблюдаться равновесие. Вот, кстати, запомни определение, это тебе пригодится: цель воспитания состоит в том, чтобы внедрить в ум и сердце воспитуемого совокупность общественных представлений. Кто думает, переживает и чувствует, как и все остальные, – тот совершенный человек. Запомнил?

– Что же, получается, шибко умным не место в обществе? – хмыкнул я.

– Так ты ответишь на испытании, если зададут этот вопрос, – усмехнулся Фролов. – Ты же, надеюсь, не станешь спорить с наставниками?

– А с вами? – напрямую спросил я.

– Со мной – можно и даже нужно. В конце концов, любой ученый – не такой, как все. Только не вздумай произносить это вслух. Считается крайним неприличием.

4.

Давно уже я не прогуливался под ручку с девушкой… с Иришкой-то все у нас обрубилось в прошлом апреле. Больше года уже получается. Совершенно забытые ощущения… и кажется, что все на нас смотрят. Не только люди – но и те самые звезды-шпионы, о которых говорила Аглая… пускай даже белая ночь делает их до времени незаметными… этакие вирусы-невидимки…

Как она там, интересно? В глуши костромской… Доит корову небось, носит коромыслом воду, косит сено… если, конечно, позволяет боярская честь и генеральная линия… Впрочем, вроде бы одну захудалую деревеньку Волковым все же оставили. Так что корову, может, и не доит.

Аглая… Статная, светловолосая, с косой пяти-, а то шестисантиметрой толщины, синими глазами-озерами… весенними, только-только из-подо льда. Я-то просто на нее облизывался, а она… надменная боярышня… как же она сохла по мне, если и в полисофос бегала консультироваться?

Лена была совершенно другой. Общего – только рост и стройная фигура. А вот все остальное… Впервые мне показалось, что я встретил человека из нашего мира. Чушь, конечно, не может этого быть… тем более у нас она тоже гляделась бы розой, выросшей на огуречной грядке. Вот кого она действительно напоминала – это девушек позапрошлого века, которых мы проходили по литературе в десятом классе. Такая вот девочка из семьи русской интеллигенции… папа должен быть, допустим, директором гимназии или лучше доктором… мама – выпускница института благородных девиц, поет романсы под фортепиано на званых вечерах… сама девочка готовится поступить на какие-нибудь курсы, чтобы потом помогать обездоленным… и мечтает о большой и светлой любви… и уже два раза целовалась со студентом Николашей… а Николашу недавно арестовали за участие в студенческом кружке и выслали в Нарым… и она готова ехать туда, подобно княгине Трубецкой, но мама с папой решительно против…

Я усмехнулся своим фантазиям. Насмотрелся фильмов. Лена все-таки не тургеневская барышня. Родители умерли, когда ей было одиннадцать… как и ее тезке, моей сестренке, когда та вернулась из лагеря и узнала, что старший братец… того… А Арсений, которому тогда было столько же, сколько мне сейчас, разрывался между учебой в панэписте, воспитанием малолетней сестры и зарабатыванием денег. Родительского наследства хватило только на эту квартиру… Остальное Сеня добывал сам.

– Знаете, Андрюша, я тогда ужасно боялась, что он отдаст меня в приют для девочек… У нас была служанка, Липа, такая толстая рябая баба, вот она постоянно принималась меня жалеть: мол, бедная ты моя ласточка, как же у тебя линия-то нехорошо изогнулась, отдаст тебя брат в детское заведение, непременно отдаст, некогда ж ему с тобою возиться, он ученый человек… Я как-то разрыдалась при Сене, и в тот лее день Липы у нас не стало… Сеня приплачивал соседке, Ксении, та приходила готовить и стирать… Такая хорошая женщина, она меня всему научила. А Сеня крутился, зарабатывал деньги… работал в полисофосе, считал людям их линии, занимался с богатыми юношами, поступавшими в панэписту… а уже когда сам закончил обучение и получил звание линейного философа, его оставили преподавать, но он вместе с тем связался и с Оборонным Приказом… Знаете, Андрюша, мне ведь страшновато бывает за него… Вы же сами там служили, на порубежье, вы знаете… Ведь степняки… это совершенно нелинейные люди, они могут пустить стрелу просто так, из удали…

Я кивнул, вспомнив о стреле, спасшей мне тогда жизнь… Тоже из удали?

День еще не сдавал своих позиций, хотя солнце висело довольно низко. Наверное, сейчас шесть или семь… как все-таки плохо без наручных часов. Лена опасалась, что мы опоздаем – идти пришлось далеко, а извозчиков в Александрополе почему-то не было. Видимо, считалось, что пешая ходьба способствует линии.

Про то, что способствует и что нет, я наслушался еще в волковской усадьбе. Большим специалистом по этой части был дед Василий. Темная верхняя одежда способствует, а пестрая – наоборот. Разбавлять горячий сбитень холодной водой – линии полезно. Слушать на базаре бродячих музыкантов – крайне вредно (это был намек в Алешкин адрес, обо мне уж и говорить нечего). Смотреть на молодую луну нежелательно, на полную или стареющую – допустимо. Очень рекомендуется пить отвар из листьев орешника, но ни в коем случае нельзя ни о чем спрашивать у незнакомого человека – разве только на базаре… И так далее… Богатейший фольклор.

Я не слишком переживал, опоздаем ли. Сама по себе прогулка с такой девушкой – гораздо лучше вечеринки, куда мы направляемся.

– Сеня, у Громовых сегодня собирается общество, – сообщила она за обедом. – Исполняется год их свадьбе… Будет много знакомых… Я думаю сходить. И Андрюше наверняка полезно будет посмотреть людей, привыкнуть к образованному обществу… Ты не против? Ты пойдешь с нами?

А в Леночке чувствуется хватка, обалдевши отметил я. Как сразу все прояснила: с нами.

– Что Андрею надо привыкать к кругу равных – это верно, – не стал спорить Фролов. – Однако не забудь, что ему надо много заниматься, готовиться к поступлению… Сегодня сходите, но умоляю, не превращай это в систему. А сам я, уж извини, не смогу, мне надо писать отчет по поездке в Приказ… это как минимум до полуночи…

Вот так легко и просто. Отпустил сестру с парнем, которого знает всего две недели… нисколько не опасаясь за ее репутацию… Да уж… их двадцать второй век – это не наш девятнадцатый, не говоря уж о семнадцатом, где за такое предложение боярышню немедленно заточили бы в терем, а то бы еще и плеткой поучили. Впрочем, если «а подумать?», все довольно логично. Никаких подлянок от меня опасаться ему нечего, я от него всецело завишу, обижать девушек тут не принято… А может, он с помощью этой своей линейной математики сделал прогноз Лениной судьбы на ближайшую неделю… прогноз благоприятный, без осадков, переменная облачность… И тут он прав, обидеть такую замечательную Лену – это надо быть уж полным уродом… А вот что касается остального… Мне было даже жаль Арсения Евтихиевича. Когда случится то, что я задумал, – каким это станет для него ударом! Какой жуткий, а главное, не поддающийся научному объяснению облом линии! Правда, всегда можно кивнуть на позапрошлый шар… может, он там пряниками объелся, а сейчас – платить.

– Мы пришли, Андрей, вот он, дом Громовых. Ты не чувствуй себя стеснительно, там соберется молодежь… есть очень интересные ребята…

Я и сам интересный ребенок, подумал я мрачно.

…Жили эти загадочные Громовы явно побогаче, чем сестрица Еленушка с братцем Арсенюшкой. Дом хоть и без архитектурных изысков – но большой, двухэтажный, вдобавок снизу отделан кирпичом. Двор тоже внушал… Ворота прямо как в «Белом клыке», их разве что танком вынесешь. От кого тут запираться вообще? Арсений недавно обмолвился, что в Александрополе душегубов вообще не водится. Непривлекательный для них город. Здесь и с питейными-то заведениями плохо – ученикам панэписты запрещено пить хмельное и баловаться азартными играми, дабы линию не кривить. А город, по сути, только на панэписте и держится, градоначальник во всем слушается притана, то есть, по-нашему, ректора. Вот и получается для темных элементов неблагоприятная среда… Короче, студенту здесь и пивка дернуть – проблема.

У дверей встретил нас нарядно одетый слуга – нарядный, конечно, по местным понятиям. Поверх светло-серой рубахи – черная безрукавка с желтой каймой. Дед Василий не одобрил бы.

– Прямой линии, Елена Евтихиевна, – склонился он градусов этак на сорок. – А как доложить о молодом господине?

Обо мне было доложено, что я, во-первых, умный и талантливый, во-вторых, что буду поступать в панэписту… ну и в-третьих – что я друг семьи Фроловых.

Вот уж не ожидал такого почетного статуса и в такие рекордные сроки.

Образованное общество действительно уже почти все собралось. Было их, образованных, человек примерно двадцать, и заполняли они просторную гостиную. Мне представлялось, что дам и кавалеров окажется примерно поровну, однако же сильный пол тут преобладал. Видимо, из-за мужского шовиниста Аринаки в городе Александрополе возник жуткий дефицит прелестных дев.

– Познакомься, Андрей, – подвела меня Лена к невысокому парню с едва различимой бородкой. – Это хозяин дома Николаша Громов. Николаша, а это Андрей, будущий ученик панэписты и просто хороший человек.

Николашино рукопожатие было вялым. Видно, особой радости от моего появления он не испытывал. Молодая супруга его, Аксиния, изобразила больше радушия. Осведомилась, что я предпочитаю – неаполитанское сухое или тевтонскую медовую?

Гнаться за градусами мне не хотелось, и я выбрал сухое.

Тут, к счастью, практиковалось не общее застолье, а демократичный фуршет. По углам гостиной ютились обремененные закусками и выпивкой столики, вот только до пластиковых тарелок здешняя техническая мысль не дозрела, приходилось пользоваться керамикой. Может, фаянс, может, фарфор – в этих вопросах я чайник. Но тонкую работу сразу видать. Страшно подумать, сколько одна такая тарелочка может стоить.

Образованное общество, впрочем, не так уж интенсивно налегало на угощение. Их более занимали разговоры. Вдоль стен стояли накрытые медвежьими шкурами диваны, кто-то сидел, кто-то, стоя, горячо о чем-то спорил, а кто-то в сторонке предавался пороку – играли в азартную игру, весьма напомнившую мне перебой, любимое развлечение в Буниной стае. Разве что фишки выглядят поблагороднее. Может, слоновая кость?

Елена таскала меня из конца в конец гостиной, представляла собравшимся. Похоже, она тут пользовалась немалым авторитетом… Частично перепадало и мне, глядели с благосклонностью. И – воспитанные люди! – никто не поинтересовался моим происхождением. Хотя, наверное, плебейская сущность проявлялась во всем. В энергичных рукопожатиях, в том, как я пью из хрустального бокала розоватое неаполитанское вино (похабнейшая кислятина, кстати), в том, как односложно отвечаю.

А меня и не тянуло на красноречие. Тут ведь постоянно надо держать ухо востро. Начнешь болтать – как бы не запутаться в собственных легендах. Сколько их у меня было… для лыбинской дворни, для Буни, для допросчиков из Уголовного Приказа и для добрейшего рубаки Лукича… Теперь вот Арсений соорудил мне новую. Из вольных ремесленников, значит… Ну-ну. Придумать бы еще, что за ремесло. Изготовление портативных звучар? Свет-факельный заводик? Промышленное производство барабанов?

Вот Лене – той было комфортно. Она ни секунды не сидела на месте, прямо-таки порхала по залу, аки белая бабочка. А что, светлое, до пят платье с голубой каймой очень такому образу отвечает. Говорила то с одним, то с другим, с девушками жарко обсуждала что-то, по-детски смеялась рассказам мужчин.

А я вот чем дальше, тем больше чувствовал себя лишним на здешнем празднике жизни. Этаким Штирлицем на балу у Евы Браун. Насколько приятнее было идти сюда и разговаривать с Леной – одновременно обо всем и ни о чем. Надеюсь, на обратном пути мы продолжим…

Я сидел на краешке дивана, мял новыми (кстати сказать, Сениными) штанами громовскую шкуру, вертел в пальцах почти пустой бокал и прикидывал, сколько все это еще продлится. Не дай бог, здешние балы тянутся всю ночь. Пускай даже ночь и белая.

– …а человек благородного происхождения должен блюсти линии своих холопов, – в ухо мое воткнулся обрывок разговора. – Поскольку в большинстве своем холопы мало чем отличаются от животных, то наш долг в том, чтобы помогать им…

Я поднял голову. Витийствовал прыщавый парнишка лет, наверное, восемнадцати. Лена еще в самом начале представила мне его как боярина, сына какого-то столичного вельможи. Сюда приехал поступать в панэписту. Сын младший, значит, в высокую науку. Старший унаследует папенькину должность. Имя у меня тут же вылетело из головы… Вообще, эти их имена… Кроме нормальных, привычных русскому уху – всяких там Саш, Кириллов, Дим и прочих, столько тут было греческой экзотики… Амвросии, Евтихии, Филумены… Иные и не произнесешь, не сломав язык.

Юному оратору внимали двое – лощеный брюнет с перстнями на обеих руках и сухонький господин заметно постарше присутствующих. Он, не пытаясь хоть как-то прокомментировать реплики юнца, потягивал из бокала что-то темно-багровое. Забавно было воображать его вампиром, зашедшим на огонек к молодежи. Пообщаться с живыми, вспомнить прежние деньки, выбрать на ночь жертву повкуснее…

– Так вот, – продолжал вельможный сын, – как мы знаем из Учения, кратковременное страдание уравновешено будет либо кратковременной же буйной радостью, либо долговременно ровным расположением духа. Поэтому холопам эти кратковременные страдания необходимо обеспечивать. Лучше всего тут подходит наказание розгами. Я, знаете ли, вот уже год исследую этот вопрос, делаю опыты на нашей дворне…

Н-да… Внутри у меня что-то щелкнуло. Юный экспериментатор, значит… Как благородно! Корректировать линии своим рабам – что может быть милосерднее? Князь-боярин Лыбин, наверное, тоже с высокими целями? Тоже корректировал?

– Ну и каковы же выводы из твоих опытов, Аникий? – лениво поинтересовался лощеный.

– У меня была гипотеза, – прыщавый Аникий был важен, точно ректор института, дающий интервью прессе. – Я предположил, что смена быстрых колебаний огорчения и удовольствия спустя небольшое время приведет к достаточно ровной линии. Видимо, тут дело в привыкании… Привыкнув отзываться на сильные потрясения, холопья природа начинает ровно воспринимать обыденное течение жизни… И вот уже год проверяю эту гипотезу на практике.

– Что, сам сечешь? – лощеный удивленно поднял бровь.

– Ученый должен самостоятельно производить опыты, – наставительно произнес юнец. – Сперва я применял плеть, но потом остановился на розгах, то же самое достигается за меньшее время… Начал я свои опыты на дворовых девках, но потом перешел и на мужиков… Понимаете ли, надо выявить, насколько тут влияют половые различия.

– А как ваш почтенный батюшка отнесся к вашим… гм… опытам? – впервые подал голос пожилой господин.

– Отец слишком занят государственными вопросами, чтобы вникать в домашние дела, – заявил Аникий. – Но не думаю, чтобы он возражал… ведь это же нужно для науки… и в конечном счете для холопьего же блага… Действительно, я нашел подтверждение своей гипотезе. Правда, время для выравнивания линии, как оказалось, требуется большее, чем думалось мне изначально… Однако же дело того стоит. Да я вам сейчас это докажу. Со мной тут как раз холоп, который уже лет десять как прислуживает мне. Вот и спросим. Евлампий! – крикнул он, хлопнув в ладоши.

Спустя пару секунд открылась дверь, и в гостиную, почтительно поклонившись, вошел здоровенный детина. Еще бы ему не кланяться – рост баскетбольный, метра два уж точно будет. А вот телосложением он напоминал десятника Корсаву. Такой же бурый медведь. И прямо по-медвежьи зарос рыжей бородой чуть ли не до глаз. На вид – раза в два старше своего прыщавого господина.

– Вот скажи, Евлампий, – с весельем в голосе произнес юнец, – давно ли я тебя порол?

– Да уж с три дня будет, боярин, – прогудел холоп.

– А чем я тебя после наградил?

– Пятью грошами, известное дело, – сообщил Евлампий.

– Вот видите, – пояснил будущий студент, – важно четко выдерживать ритм: наказание – поощрение. Евлампий у меня часто гроши получает. Богатым стал… Вот скажи почтенным людям, Евлампий, а на что тебе эти деньги?

– Так известное дело, боярин. Дуняше, невесте моей, на подарок к свадьбе.

Юнец хитро облизнулся. Видно, ему пришла в расчесанную головку очередная идея.

– Ты можешь смело потратить свои сбережения на хмельной мед, – в голосе его было что-то, напоминающее кошку, играющую с полупридушенной крысой. – Я вот посчитал по формулам и выяснил, что жениться на Дуняше тебе для линии вредно. Гораздо лучше подойдет Параскева… ну та, со скотного двора, криворукая. Так что можешь порадовать свою душеньку… Ну ладно, Евлампий, ступай. Более не надобен.

Молча поклонившись, холоп вышел из комнаты.

Меня просто трясло… Вот ведь жук навозный… Вот ведь какая чикатила деревянная. Так, наверное, и зарождаются Лыбины…

– Пусть помучается, – пояснил юный экспериментатор, – а завтра с утра я ему скажу, что все-таки можно и на Дуняше, формулы дозволяют. Следовательно, равновесие будет восстановлено, а размах колебаний его линии уменьшится на очередную долю…

Очень хотелось засветить ему в глаз или еще куда-нибудь. Много у него было подходящих для засветки мест… Но, увы, надо соблюдать приличия. Надо держать себя в руках и помнить о главном… о крохотном островке в нескольких часах умеренно интенсивной гребли…

– Аникий, ты делаешь ужасные вещи! – Лена, оказывается, уже прервала треп с девушками-подружками и внимала откровениям урода. – Я думала, ты человек, а ты… ты… – не находя слова, она судорожно вздохнула, и щеки ее слегка порозовели. – Ну как ты не понимаешь, что это гадко, это недостойно человека! Так издеваться над людьми! Ставить опыты над теми, у кого такая же душа, кто ничем не хуже тебя… а теперь я вижу, что даже и лучше. Почему? Кто тебе дал такое право?

– Ленка, успокойся, – при общем молчании снисходительно произнес Аникий. – В тебе говорит чувственная женская психея, ты просто не понимаешь, насколько мои опыты важны для науки! В конечном счете, это же для человеческого блага! Это более короткий путь к выпрямлению линии.

– Так начал бы с себя, – холодно возразила она. – Настоящий ученый ставит опыты на себе самом. Вели вот этому твоему слуге разложить тебя и высечь. Может быть, польза для науки будет ничуть не меньшая.

А она умеет быть едкой, с удовольствием отметил я.

Аникий, напротив, никакого удовольствия не выказал. Есть люди, которые от злости краснеют, а есть, которые бледнеют. Щенок был явно из вторых. Щеки его побелели, скулы заострились, и на этом фоне прыщи стали особенно заметны. Интересно, чем он их мажет?

– Знаешь что, Ленка, – голос его дал петуха, и я подумал, что завысил возраст урода. – Знаешь что… Не хотел этого говорить, но раз уж ты понесла такое… Значит, придется. Ты просто понятия не имеешь о том, как надлежит обращаться с холопами… А знаешь почему? Потому что у тебя их никогда не было. А не было, потому что до боярства вам с Сенькой как до луны! Ну-ка, скажи, кем был твой дед? Купцом, кажется? А прадед – тот вообще землю пахал, навоз вилами греб. Не выветрился этот навоз из вашей породы! Да, наверное, он вообще холопом был и на волю как-то выкупился! И холопья кровь в вас с братцем до сих пор чувствуется! Поэтому ты и взъелась! Тебе его жалко, потому что родную породу чуешь! Навозный дух!

Он выкрикнул это на одном дыхании и победно ухмыльнулся, глядя на остолбеневшую Лену. Остальные тоже потрясенно молчали.

Ну, все! Что-то лопнуло во мне, в ушах раздался звон – как тогда, в день первого снега…

Я вскочил, сгреб молокососа за ворот.

– А ну, пошли!

Пинком раскрыл дверь, выволок в просторный коридор трепыхающееся тельце великого ученого, прислонил к стенке так, что тот врезался в нее затылком.

– Ты, сопляк, не умеешь разговаривать с женщинами!

Бац! Ладонью, наотмашь, по правой щеке. Откинувшаяся набок прилизанная головка, оскаленные зубки – ну точно, крысеныш.

– Ты будешь на коленях просить у нее прощения! – и снова бац – открытой ладонью по левому уху. – В тебе, боярин, скопилось слишком много дерьма. Его давно пора выбить!

Теперь кулаком в дыхалку – и держать, держать за шиворот, не давая согнуться.

– Линии, значит, холопам правишь? Нравится это, да? Девок, значит, собственноручно? Кайф ловишь, маньяк долбанутый, извращенец сраный? – Плевать мне было, что он и половины слов не понимает. – Ну я тоже тебе чуток линию подрихтую!

Все это заняло несколько выпавших из восприятия секунд – а потом тишину разорвал его тонкий, почти детский вопль:

– Евла-а-а-ша!

Как появился человеко-медведь Евлампий, я не заметил. Просто вдруг почувствовал, как нечеловеческая, невозможная сила отрывает меня от пола, как трещит ворот моей (вернее, Сениной) безрукавки, как оттягивается сзади пояс. И мелькают, мелькают обтянутые светло-серой холстиной стены, что-то хлопает, распахивается – дверь, наверное? – вспыхивает перед глазами золотисто-розовый свет вечернего солнца, а потом – ускорение. Жуткое, фиг знает во сколько «же». Причем именно в ту самую, одну мою единственную «же» приложенную – добротным, хорошо подкованным сапогом. Дикая, проткнувшая все тело боль… И полет… не белым лебедем – черным чижиком. И свободное падение – на булыжную мостовую, счастье еще – не мордой, вывернулся в последний момент, выставил руки.

Ладони, конечно, в кровь. Пытаюсь встать – но как-то оно не встается, перед глазами плавает радужная пленка, и голову тянет куда-то назад и влево… словно она железная, а там – мощный магнит. И время внутри не тикает, застыло оно внутри, и кажется, что все тянется и тянется та пронзительная секунда боли и полета…

– Андрюша! Андрюшка!

Чьи-то руки – и не думал, что они могут быть такими сильными! – тянут меня за плечи.

– Вставай! Ты можешь встать? Что с тобой?

Кое-как все же удалось подняться на ноги. Если бы не обхватившая меня Лена – точно шлепнулся бы снова.

– Со мной… Со мной все в порядке, – шепнул я ей в горячее, розовое в тончайших прожилках ушко. – Все нормально…

Потом пленка перед глазами лопнула, я наконец смог по-человечески осмотреться. Да, результаты впечатляющие.

Я: разорванная чуть ли не до пупа рубашка, безрукавка превратилась в две непонятно как цепляющиеся друг за друга тряпки, с ладоней содрана кожа, колени – непонятно, но, по всей видимости, разбиты. И, само собой, гнусная боль в копчике.

Лена: розовое лицо в слезах, волосы растрепаны, на белом платье – темно-бурые отпечатки. Видно, это я так хорошо за нее подержался. Да, кердык платьицу…

– Ты можешь идти? – в голосе сквозят те же слезы, что стекают со щек. Хорошо, тут девушки не красят ресницы, а то сейчас потекла бы черными разводами.

– Кажется, могу.

– Тогда пошли, Андрюша, пошли… Я тебе помогу, ты держись, ты опирайся, вот так. Голова кружится? Потом станет легче, я знаю… Сейчас ветерком обдует… Ох, Андрюшка… Ну что же ты… Как же теперь… Ты же сам не представляешь, какую кашу заварил…

Ну почему же не представляю? Мне тут уже орден можно давать – «Знатный кашевар».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Мечты идиота.

1.

В Крыму я был один-единственный раз в три года. Возили меня туда дедушка с бабушкой, в Мисхор. И не запомнилось мне ничего, кроме сладкого темно-красного винограда без косточек, скрипучей деревянной лестницы в доме, где мы снимали комнатушку, да еще крабов, которыми хвастался передо мною совершенно взрослый – целых восьми лет! – сосед-мальчишка. А море, солнце, воздух – все это сложилось в какой-то радужный фон, из которого невозможно было вытащить отдельные картинки.

Так что сейчас я вертел головой, впитывая впечатления, поглощая краски, звуки, запахи. И ведь это пока только то, что видишь в окне скорого поезда! То ли дело будет на месте!

Да, именно скорый поезд! Когда при мне впервые произнесли эти слова, я не выдержал и хихикнул. Впрочем, никто не стал допытываться о причинах столь веселого настроения. И Арсению, и Лене явно было не до того.

– Поедете, конечно, скорым поездом, – сказал в то утро Фролов. – Дороговатое, конечно, путешествие, но у нас нет другого выхода…

Скорый поезд по-здешнему – это пять маленьких вагончиков-кибиток, каждый размером с железнодорожное купе. Они сцеплены друг с другом, и тянет все это дело шестерка лошадей. Но лошадей ускоренных, как те, что везли меня, подследственного душегуба, из Твери в Кучеполь.

Лошади не совсем обычные – в них с жеребячьего возраста вырабатывают привыкание к «борзой ходяре». Что-то вроде наркотика, многократно ускоряющего все биологические процессы, мобилизующего скрытые резервы. Такая ускоренная лошадь способна делать и тридцать, и сорок верст в час на протяжении суток. Потом, конечно, месяц восстанавливается, а лет через пять такой эксплуатации поступает на живодерню.

Кибитки внутри довольно удобны – и в самом деле, полное сходство с купе. Две узкие лавки, застеленные шкурами, столик, окошко, по летнему времени открытое, а зимой вставляют раму со стеклом. Вот в отношении туалета – серьезный минус. Эту тему они не продумали. Только на станциях, где меняют лошадей, кормят пассажиров и, если подъехали уже в темноте, предоставляют ночлег. А в пути – обходись как знаешь. То есть – или терпи, или горшок.

А какой может быть горшок, если ты едешь вместе с дамой? Пускай даже в качестве холопа.

– Если в пути не возникнет никаких осложнений, доберетесь за пять дней, – объяснял мне Арсений. – Две тысячи верст, конечно, не шутка. Обычными лошадьми вы бы месяц тащились…

Зато и билет стоил как пара обычных лошадей. По три гривны с носа.

Впереди поезда мчался сигнальщик на таком же ускоренном коне, дудел в специальную дудку и хлыстом разгонял в стороны обычный транспорт – всевозможные телеги, фуры, брички… Сигнальщика слушались – за нарушение полагался очень нехилый штраф, который тут же и взимала с бедолаги-мужика поездная охрана. Теоретически, конечно, в пользу княжеской казны…

Охраны было человек пять, все они служили в путевом отделе Уголовного Приказа. Тут, оказывается, и такое имелось, нечто вроде железнодорожной милиции. Арсений сказал, что давно ведутся разговоры о прокладке особых дорог для скоростного транспорта, но вопрос завис – ученые мужи из княжеской Академии пока не могут разобраться, хорошо ли это будет для выпрямления народной линии.

– Конечно, особой опасности в таких путешествиях нет, – говорил он, провожая нас на станцию. – Разбойников в княжестве раз-два и обчелся, и грабить они предпочитают все-таки купеческие обозы. Скорый поезд – не для них, добыча не шибко велика, а вот риск… Да ты еще попробуй догони такой поезд на обычных-то лошадях.

Тоже мне, проблема, подумал я мрачно. На фиг догонять? Бревно на дорогу положил, и все дела. Впрочем, будь все так просто, почтенная публика вряд ли так спокойно разъезжала бы. Кто в основном пользуется скорыми поездами? Аристократы, направляющиеся на отдых, да крупные чиновники, отправленные в срочную командировку. Ну и прочие богатые бездельники.

Мы с Леной, очевидно, вписывались как раз в последнюю категорию. Образованная девица (по виду – вполне себе боярышня) отправляется отдохнуть на юга. В обществе холопа. Несколько странно, конечно, служанка тут смотрелась бы естественнее, но не гримировать же меня под девушку… А больше вариантов не было.

Да уж, та ночка мне прочно врезалась в память. Арсений был не просто мрачен – убийственно мрачен. Расхаживал по столовой из угла в угол, изредка бросая реплики. А мы с Леной сидели как мышки – две очень виноватые мышки, одна к тому же изрядно помятая.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении со мной оказалось все не так уж плохо. Лекаря Арсений звать не стал, сам осмотрел мои раны, поморщился и заявил, что за неделю все заживет. Помазал ободранные места какой-то вонючей темной мазью, потом чувствительно надавил на несколько точек – под ухом, между лопатками и возле крыльев носа. Как ни странно, раздирающая меня боль вскоре утихла.

– Андрей, – начал он, едва только с медицинскими процедурами было покончено. – Ты просто не представляешь, в какие неприятности вляпался и сам, и нас с Леной втравил. Молчи, я знаю все, что ты хочешь сказать. Поступил как мужчина, вступился за поруганную девичью честь… Понятные мотивы, конечно. А ты не подумал, почему промолчали остальные гости? Им, думаешь, не хотелось осадить испорченного мальчишку? Они не понимают, что такое честь? Да все они понимают. Но ты знаешь, кто отец этого засранца? Князь-боярин Афанасий Антониевич Торопищин, столичный чиновник, получивший недавно высокое назначение – представлять княжество в торговом совете стран Круга. Соображаешь, каковы возможности такого человека?

– Нормальный отец в этой ситуации наказал бы именно сына, – звонко выпалила Лена. Сейчас она напоминала тетиву лука, только-только пославшего куда-то стрелу.

– Может быть, и накажет, – согласился Арсений. – Но того, кто публично унизил его отпрыска, он захочет наказать с куда большей вероятностью. Это же потомственный аристократ, его предки владели землями еще при князе Велимире. У них, высокопородных, особые представления о своем достоинстве. То, что случилось, – это удар прежде всего по родовой линии. Мальчишка Аникий – пустяки, сами по себе его обиды никому не интересны. Но для выправления вывихнутой линии рода Торопищиных нужно публично же покарать обидчика. Законными средствами, разумеется… – усмехнулся он.

– Это как? – осмелился вставить я.

– Аникий подаст жалобу в александропольский суд «об оскорблении чести, причинении телесного ущерба и повреждении личной линии»…

– Чьей линии? Какое повреждение?

– Его, сопляка, линии, – печально пояснил Арсений. – Ты ему такую встряску устроил, что это ввергло его в состояние горя, вызвало провал в линии, уклонив ее от ровного пути… Есть и такая статья в законе… Применяется вообще-то редко, ты представь, если каждую обиду рассматривать… Но Торопищины – не каждые…

– Ну, подаст он в суд, и что дальше?

– А дальше сюда явится стража, задержит тебя и препроводит в городскую темницу, где и будешь содержаться до окончания разбирательства. Потом судья вынесет решение. Думаю, не слишком серьезное. Скорее всего, крупный денежный штраф и публичное наказание плетьми. Ужас в другом.

– В чем же? – неприятное предчувствие шевельнулось у меня в желудке.

Фролов помолчал, затем повернулся ко мне:

– После приговора суда ты уже не сможешь поступить в панэписту. Ни в какую. Ты не сможешь подняться в более высокое сословие. Более того, разберутся с твоим происхождением, выяснят, что ты бывший холоп, причем даже нет никакой бумаги о твоем освобождении. Ты был направлен на продажу в Степь. Начальник крепости предложил тебе вместо этого воинскую службу. Надеюсь, Амвросий хотя бы сделал об этом запись… Но даже если так… Я воспользовался своими полномочиями, взял тебя для нужд оборонной науки. То есть ты по-прежнему считаешься воином на службе. Поступление в панэписту означало бы перемену в твоем положении, Оборонный Приказ уже не имел бы на тебя никаких прав, таковы законы. Но пока что ты – их человек. После приговора суда тебя вновь направят куда-нибудь служить на тот же десятилетний срок.

Вот это был удар… Удар ниже пояса… Пожалуй, помощнее, чем сапогом звероподобного Евлампия. И в куда более уязвимое место.

Если до этой минуты я дергался в основном из-за Арсения с Леной – в какие неприятности втравил, как людей подвел, то сейчас в воздухе отчетливо запахло паленой шкуркой. Моей собственной. Этак все планы накроются медным тазом…

– И что же делать? – совсем по-детски протянул я.

– Не знаю! – отрезал Арсений. – Положение хуже некуда… Не знаю. Вот уж изгиб так изгиб… просто какой-то узел морской на линии.

Морской… Волны, лодка, весла, остров… Дыра… И – медным тазом. Три мудреца в одном тазу… Что мы тут можем надумать? Из нас троих ладно если хоть один мудрец наберется.

– И ты тоже хороша, – отрывисто бросил Арсений сестре. – Впервые, что ли, увидела этого Ани-кия? Знала ведь, чего от него можно ждать. Зачем ввязалась в бессмысленный спор? И ведь не одна же была. Надо же было думать! А, ладно! – махнул он рукой.

Потом подошел к витражному окну, долго всматривался в цветные стеклышки. Что он надеялся разглядеть за ними? Белую ночь? Так она всяко будет не белой…

– Вот что, – объявил он наконец. – Сидите дома, а я поеду посовещаюсь кое с кем… Может, и дадут нам дельный совет.

– Ночью? – удивилась Лена.

– А когда же? – поднял бровь Арсений. – Другого времени, как видишь, нет. Придется поднимать людей с постели… Да, знаю, неудобно… Но о приличиях раньше нужно было думать.

Он резко повернулся и направился к лестнице. На чем же он поедет, удивился я, извозчиков же здесь не водится. Но тут вспомнил, что при доме имеется общественная конюшня, гараж, можно сказать. У Арсения есть конь, и, кажется, даже не один… Да ладно Арсений Евтихиевич, он-то не пропадет… то ли дело я.

– Ты только не терзайся, Андрюша, – Лена ласково, точно маленького братишку, обняла меня за плечи. – Я же понимаю, что ты из-за меня… И этот Аникий – самое настоящее чудовище… Такие раз в сто лет заводятся. Знаешь, как в старинных сказках про василисков. Обычное яйцо, только не курица снесла, а петух… и вылупляется такая вот ящерица, и растет, растет… Арсений бы сейчас сказал, что это псевдонаучные россказни… Да я сама знаю, это как пример…

Ну уж ладно, раз в сто лет. Не далее как полгода назад я одного такого василиска вынес за скобки… А сколько их еще тут, внутри скобок? Ну да, конечно, их не большинство… их даже не половина. Пускай один процент… но Алешке, которого чуть не скинули в выгребную яму, было бы ничуть не легче от этой утешительной статистики…

Да, кстати, и этому медведю Евлаше было бы не легче. Никакой злости я к нему не испытывал. Верный слуга. Защитил своего господина. С которым, между прочим, лет с семи нянчился. Прямо как какой-нибудь Савельич с Гриневым. Прыщавый Аникий, конечно, ни разу не Гринев, про него не напишет Пушкин, да и никто, надеюсь, не напишет… Но все-таки… Что этот Евлаша увидел? Аникия, которому он, может, сказки на ночь рассказывал и кораблики из дощечек вырезал, бьет какой-то верзила… слабого, болезненного мальчика… Ну я, положим, не особый и верзила, метр семьдесят восемь и семьдесят кило… Хотя кто знает, сколько этих кило во мне сейчас… мышечная масса тут, конечно, подросла… Но это мелочи… Кто бы ни обижал его боярина – это все равно его боярин. И пускай лупит, пускай издевается… Но как не защитить?

К тому же, надо признать, он со мной поступил еще милосердно. Мог и просто пришибить – так, что мозги потом от стенки бы отскребали… И, наверное, по закону ничего ему бы не грозило… холоп ведь, за его дела господин отвечает. Тем более что господин – из высшего политического руководства…

– Андрюша, – вновь заговорила Лена, – я думаю, тебе лучше сейчас пойти спать… После таких потрясений… просто необходимо отдохнуть. Ну что ты тут сидишь, молчишь, изводишь себя? Все будет в порядке, не волнуйся. Сеня умный, у него знаешь какие связи… он обязательно что-нибудь придумает. Не бывает безвыходных ситуаций.

Ох уж мне эти речи про безвыходные ситуации! От кого я их только не слышал – от мамы, от школьных учителей, от институтских преподов… И все свято верят, что кто-нибудь обязательно поможет, спасет, вылечит, выкупит, займет… А когда Димка Бородулин из нашего одиннадцатого «А» за пять минут до новогодних курантов спрыгнул с крыши, с девятого этажа… Когда Марину Сергеевну из маминой школы иномарка сбила в двух шагах от дома… Когда у бабули диагностировали метастазы… это все как? Эти случаи вычитаем из общего правила? И получается у нас, что выход есть, когда он есть? Масло масляное? Спасибо, вот только губы утру…

Конечно, никуда я не пошел. Какой уж тут сон? Вместе с Леной мы сидели, откинувшись на мягкую спинку… Это не диван, не софа, но что-то диванообразное… да уж, не только лавки и сундуки тут умеют делать… Я не спал, просто мысли текли из одного полушария в другое – вяло, лениво, как вода в шлюзах канала Москва – Волга… а по-здешнему, наверное, Кучма – Итиль… Самое смешное, канал действительно есть… вырыли в прошлом веке… и ведь сумели же по уму сделать, не угробили кучу народа, как у нас… Работали вольные, за хорошую плату, жили в приличных условиях… забота о ровной линии, все такое… ну да, не три года, а пятнадцать лет рыли… А куда спешить? Здесь ведь никто никуда не спешит, все живут так, будто впереди хрен знает сколько времени… ну понятно… вечность ведь гарантирована. Так и будешь рождаться в новых шарах, жить, помирать, и все заново… и до бесконечности… миров хватит… Буня говорил, есть и такая ересь, будто все шары в кольцо замкнуты, и получается уже не бесконечное множество миров, а бесконечное число оборотов… Их Ученый Сыск не преследовал, вреда же никакого, линию блюдут, как и все…

Ну где же этот Арсений? Ну сколько можно бродить? Уже белая ночь стала темно-синей ночью, потом и желтеть на востоке начала, будто лимонный сок туда выдавили… Уж не случилось ли чего? Какой-нибудь местный Гриня или Валуй… ну да, слышали, здесь практически нет преступности, университетский город, все дела… Только ведь тут появился я – а я же неприятности притягиваю, во мне же такой магнит… шило в заднице, как деликатно выражалась в пятом классе математичка Мария Павловна… Вот это самое шило – оно и есть магнит. Сколько всего за год притянуло… доцент Фролов, Жора Панченко, деловой дяденька Аркадий Львович… и уже тут – садюга Лыбин, ученый сыскарь дядя Митя, орда Сагайды-батыра… теперь вот этот мелкий сухофрукт…

Арсений пришел на рассвете, когда я уже всерьез подумывал, что надо хватать Лену в охапку (я же города не знаю) и бегать по улицам искать… Ну или заявить в здешнюю ментовку… в городское управление Уголовного Приказа… Как мне там, должно быть, обрадуются…

Утро и впрямь оказалось мудренее вечера. Сейчас Фролов был спокоен, сух, и даже что-то довольное проскакивало в его взгляде.

– Ну вот что, ребята, – сказал он, отхлебнув из заботливо поданной кружки. – Появилось интересное решение нашей проблемы.

– Да ты говори, Сеня, говори, ну что ты тянешь? – встрепенулась Лена.

– Значит, вот что мне умные люди подсказали, – лекторским тоном начал Фролов. – Если наш юный истязатель подает сегодня жалобу, то за тобой, Андрюша, придут не раньше чем завтра. Статья не столь серьезная, не убийство и не воровство, что пострадавший – сын такой шишки, наши приказные поймут не сразу… Заявление примет дежурный ярыжка, доложит по начальству… доклады такие производятся после полудня. Пока начальство раскачается… А теперь самое интересное. Если вы оба сегодня же исчезаете из города, то дело откладывается. Никто не станет по такой статье объявлять всекняжеский розыск. Ну, явились по твою душу служивые, не нашли, Лену тоже не нашли… Я отвечу, например, что отдыхать поехали… И будут ждать возвращения, никуда не денутся.

– А как же Торопищин-папенька? – усомнился я. – Неужели не нажмет на свои рычаги? Не заставит объявить в розыск?

– Для этого папенька для начала должен узнать обо всем, – усмехнулся Арсений. – А он сейчас в Кучеполе и на этой неделе должен отбыть к месту высокого назначения… во фламандский город Брюссель. Поедет он, ясное дело, через Вилейно, сюда заворачивать ему незачем. Так что если он и получит письмецо от сына, то недели через две-три… Конечно, у таких высоких вельмож есть и быстрые средства связи. Но заметь – у вельмож, у столпов княжества. Не у распущенных сынков. Итак, что мы имеем? Имеем по крайней мере двухнедельный период, когда дело будет крутиться без высшего ускорения. Я надеюсь, за это время мне удастся убедить Торопищина-младшего забрать заявление.

– Ну как же, заберет, – скептически хмыкнул я. – Вы бы его видели вчера, какой бешеный был… Он же псих!

– Псих – да, – согласился Фролов. – Но умный псих. Думаю, он меня поймет… Тем более папенька в Брюсселе – это не папенька в Кучеполе. Оттуда долго пришлось бы дожидаться поддержки. Аникию же осенью поступать в панэписту…

– На испытании завалите? – усмехнулся я.

– Хуже, – Арсений сейчас напоминал сытого кота. – Я ни много ни мало пригрожу ему обвинением в ереси.

Вот тут у меня и отвисла челюсть.

– В чем? В ереси?

– Именно! – заявил Фролов. – Я очень внимательно отнесся к вашим с Леной рассказам о его опытах над холопами. Должен признать, что при всей гнусности – у парня все-таки есть мозги и в этих мозгах могут зарождаться идеи. К нашему счастью, идеи ложные. Его гипотеза о выпрямлении линии путем искусственных колебаний высокой частоты… Начнем с того, что он не первый… это уже высказывалось, правда, как предположение, никто не доводил до опытов… хотя бы уже потому, что сия гипотеза опровергается теоретическими соображениями. Не буду вдаваться в детали, некогда… Суть в том, что человек с такой искусственно выровненной линией – это все равно как если бы его опоили дурманом. Он лишен свободы выбора, а из-за этого в душе его образуется зона пустоты… Но поскольку он, как и все мы, привязан к народной линии, вплетен в нее – то его пустота начинает влиять на всех. Сама по себе народная линия, может, и не слишком прогнется – но в ней пойдут тонкие колебания, отражающиеся на отдельных людях… Тут нечто похожее на последствия от ритуала связывания. В конечном счете это ведет к совершенно непредсказуемым колебаниям народной линии – пускай и в отдаленном будущем. То есть вред – очевиден. Это можно все очень строго обосновать… расписать по альфам и бетам. И вот когда эту роспись прочтут в Ученом Сыске… думаю, что юноша не поступит не только в александропольскую, но и ни в какую другую панэписту. Доказать будет несложно, его разглагольствования слышали многие…

– Ученый Сыск рискнет связываться с великим и могучим Торопищиным? – удивился я.

– Рискнет, рискнет… Ученый Сыск, Андрюша, это такая служба, для которой нет великих и могучих. Вздумай даже верховный князь ляпнуть ересь – и его дело будет разобрано по всем правилам…

– То есть, – подала голос Лена, – если я правильно понимаю, нам надо куда-то скрыться из города? Нам с Андрюшей?

– Да, ты девочка умная, – улыбнулся Арсений. – Я вот что подумал… Вам надо отъехать примерно на месяц… У меня даже есть идея куда. Ты помнишь такую бабу Устинью?

– Нет. А кто это?

– А, ну ты тогда совсем маленькой была… Баба Устинья служила у нас, когда мы еще в Киеве жили… Была нашей холопкой, но потом вышла замуж за вольного… столяр какой-то… Папа, разумеется, не препятствовал и даже денег к свадьбе подарил… Они потом из Киева уехали. Тебе тогда, наверное, год был. А я ее прекрасно помню, она же меня нянчила… Чудесная женщина, все бы такими были… Ну вот, я еще в том году узнал, что сейчас она живет в Корсуни, у нее дом, хозяйство… Муж умер пять лет назад, но она не бедствует, приторговывает чем-то. Представляешь, ее там встретил Антоша Ветряков, с которым мы в гимназии учились. Вспомнил, как она нам медовые соты давала…

Он помолчал, видимо переполнившись светлыми детскими воспоминаниями. Отчего-то я сразу заочно полюбил эту бабулю, обладающую, несомненно, многими достоинствами, но главное из них – она живет в Корсуни! Да! Не в Твери, не в каком-нибудь Вышнем Волочке (интересно, а тут он есть?), а в самом правильном месте этого шара!

– Ну так вот, ребята. Вы поедете к ней, я не сомневаюсь, она примет вас с великой радостью. Поживете там месяцок. В море искупаетесь, фруктов пожуете… Андрей будет готовиться к испытаниям, возьмете с собой книги, я напишу, что и в какой последовательности читать. А за это время решу вопрос с Аникием… В конце концов, Лена, как бы там ни вел себя Андрей, но сам Аникий нанес тебе публичное оскорбление, и я тоже могу подать жалобу… А поскольку мы с тобой, к счастью, не бояре, то судья, взяв мою сторону, присудит не поединок чести, а денежный штраф. Очень приличный штраф. Мальчику не хватит на игрушки…

– Ну… – протянула Лена. – Это, конечно, здорово… Но как же мы с Андреем поедем? В каком качестве? Что о нас станут говорить люди?

– Это я продумал, – усмехнулся Арсений. – Бабе Устинье можно рассказать все как есть. Она верный человек. Для остальных в Корсуни вы – брат и сестра. Там у меня, кроме бабы Устиньи, никаких знакомых, никто Лену не узнает. А вот что касается вашей дороги… туда и обратно… Тут, уж ничего не поделаешь, придется прибегнуть к маскировке. Молодой человек, путешествующий с молодой девушкой, не вызывает у спутников вопросов лишь в одном случае – если они супруги. Брат и сестра могли бы еще сойти, но как я Андрею проездную бумагу сделаю, будто он твой брат? А бумагу на станции потребуют. В Александрополе, Лена, все знают твоего брата. Значит, что остается?

– Да, что? – чуть ли не хором спросили мы с ней.

– Андрея придется замаскировать под твоего холопа. Ну не может же девушка ехать на отдых одна. Это и неприлично, и небезопасно. Значит, нужно сопровождение. Девушка-служанка была бы лучше… но обойдемся тем, что есть. Я сделал две бумаги Андрею. Одну – что он мой холоп, это для станционных чиновников, если спросят, и другую – что он вольный ремесленник, поступающий в александропольскую панэписту и потому имеющий некие дополнительные права… Эта пригодится в Корсуни.

Ишь ты, какой зигзаг удачи. Не прошло и полгода – и снова в холопы. Чего не сделаешь ради острова своей мечты!

– А браслет как же? – озабоченно протянул я.

– Браслет вот, – Арсений достал из кармана столь знакомое мне тусклое колечко безвластья. – Знакомые мне эту штучку достали. Вот смотри, – он защелкнул браслет на своем запястье. – Как литой, да? Теперь нажимаешь вот сюда… Внимательно смотри, нажимаешь несильно, но три раза подряд, с малюсенькой задержкой. И хлоп – открылся. Хитроумно придумано, правда?

Трудно было с ним не согласиться.

2.

– Завтра мы, наверное, на море сходим, а послезавтра – в горы. Я слышала, оттуда открывается такой потрясающий вид…

– Никаких гор! – объявила баба Устинья, накладывая Лене пирога с рыбной начинкой. – Это оно только с виду кажется легко. А в горах запросто убиться можно, ежели неумеючи. Проводника брать надо, из местных, и слушаться его, как князя! А не то раз – и нога в трещине. Хрясь – и пополам! А то еще облако налетит, глаза заморочит, с пути собьет, и всю ночь наверху сидеть придется. А ночью наверху никак нельзя… Кой с кем и встретиться недолго…

Баба Устинья потрясла даже меня. Да, есть женщины в русских селеньях. Вот уж действительно, слона на скаку остановит и хобот ему оторвет.

Она оказалась совсем не старой, ей, наверное, не было и шестидесяти. Высокая, не полная, но крепко сложенная, она без какого-то видимого труда таскала коромысло со здоровенными, литров на двадцать, ведрами, при необходимости могла забить кабанчика и даже, по ее словам, умела подковывать лошадей.

– Одна поживешь, всему научишься, – громогласно объявила бабуля, отвечая на Ленины расспросы. – Уже пять лет как мой Георгий Евлогич помер… Мастер был, конечно, на все руки. К нему и из Алушты приезжали, и из Базилеполя чинить там всякую рухлядь. А я что… пока крепкая, хозяйство тяну… у меня ж козы. Знаешь, их сколько? Двадцать четыре душечки. А еще ведь и две коровы, и поросята, и лошадка вон, Чалушка, в стойле… Про курей и так понимать должна, куда ж я без курей-то…

– Как же у тебя сил на все хватает? – совершенно искренне восхищалась Лена. – У нас вот с Сеней только пара коней, да и за теми хозяин дома ухаживает… ну, то есть его человек… А так я по дому готовлю, убираю… но и то полы мыть раз в неделю Евдокша приходит… И все равно ведь – устаю.

– Хо! – улыбнулась баба Устинья. – Так то ж вы, люди образованные, у вас своя мера, у нас своя. Как-то вот получается… Зато и не бедствую. Козочки мои и шерсть дают, я платки вяжу, и знаешь, как берут? За немалые гроши… А потом, от них же молоко еще, и сыр козий я делаю, на базаре даже и не стою, у меня Селим все берет, сам к дому приезжает… жадный он, конечно, Селим, одно слово – кырымчак, но я тоже не девочка, я правильные цены знаю. Ну и коровье молочко, само собой, а значит, и сметанка, и творожок… Вот маслице не делаю, хлопотно. У нас раньше-то с Евлогичем была маслобойка, да вот поломалась, как помер он… Я бы, может, и нашла мастера, да прикинула – зачем? И того, что есть, за глаза хватает… еще ж и огород… А помру я, кому все достанется? Георгий Евлогич мой хороший был мужик, чего говорить… а вот с детьми у нас линия не вывернула… Свадьбу-то мы с ним когда сыграли? Уже оба сильно в возрасте. Да еще, полагаю, кто-то из нас в прежних шарах набедокурил… по молодому-то делу… а тут и расплата…

Она со значением поглядела сперва на Лену, затем – на меня. Уж не подозревает ли бабуся чего? Хотя с какой стати? Не экстрасенс же она, откуда ей знать про ту душную, грозовую ночь в Киеве… Наверное, просто профилактика.

Зря я опасался, что она отнесется к нам с недоверием – мол, свалились как снег на голову, мало ли что там двадцать лет назад было… Арсений, конечно, написал ей письмо, но вдруг баба Устинья неграмотна? Кстати, так оно и оказалось – читать не умела, букв не знала… Зато счет… В уме оперировала процентами на проценты.

А приняла она нас как родных детей, невесть сколько лет прозябавших во вражеском плену. Не потребовалось никаких писем. Леночку она узнала мгновенно. Надо полагать, та с года не шибко изменилась…

И началось! Такой суеты и такого продовольственного изобилия я тут еще не видел. У Волкова дворню кормили вкусно и сытно, но чем попроще, без разносолов. Про Лыбина и говорить нечего. Двухмесячное путешествие в «Белый клык» – хлеб, копченая рыба, овощное варево… жуть, короче. В самой крепости – да примерно как у Волкова… У Фроловых разве что варенье из морошки меня потрясало… Но тут… Вот практический вопрос: а кто ж в обычное-то время все это ест? Не сама же бабка? Выходит, стратегические резервы на случай гостей?

Как и говорил Арсений, бабка оказалась с понятием. Выслушала нашу историю, повздыхала.

– Ну да ничего, перемелется… Сенюшка-то все управит, я ж помню, всегда умным мальчонкой был… А здесь, в Корсуни, вам опасаться нечего. Тут и бумаг-то никто у вас просить не станет. Коли деньги есть, коли отдыхать приехали, так разве ж кто станет образованного человека тревожить? У нас народ с понятием, и приказные тоже…

Когда в нас ничего уже не могло вместиться, было предложено отдохнуть. Дом у старухи оказался просторный, каждому из нас она выделила по комнатке на втором этаже. Чем-то смутно дом этот напомнил тот, в Мисхоре, из розового моего детства. Лестница, во всяком случае, один в один. И скрипит ровно в той же тональности.

Долго отдыхать я не стал. Да и просто не мог – душили впечатления, кровь мою жгла дикая энергия. Ведь финишная прямая! Самое главное сделано – я тут, я в Корсуни! К тому же не надо прятаться, есть деньги, чтобы купить лодку. Арсений, когда уже выходили из дома, отозвал меня в сторонку.

– Андрюша, вот тут некоторые деньги. Гривну надо будет дать бабе Устинье, остальное можете тратить. Я же понимаю, не сможете оба целый месяц под крышей просидеть. За Ленку боюсь, может сразу все потратить на пустяки, пусть будет у тебя… Обратная дорога вам оплачена, вот эти бирки отдадите станционному чиновнику в Корсуни, когда уезжать будете. Но вообще не слишком там увлекайтесь… Соблазнов много, а тебе же готовиться надо! Запомни – ежедневно не менее четырех часов! И еще: там, конечно, порядок, душегубов не водится… но нравы все-таки несколько иные, чем на севере. Там племен масса перемешана – помимо словен, и кырымчаки, и колхидийцы, и аварсы… короче, за Лену ты отвечаешь. Одну ее за пределы бабы-Устиньиного двора не отпускай. Кстати, вот, на совсем уж крайний случай…

В ладонь мою опустилось нечто тяжелое и холодное. Прямой четырехгранный клинок, длиною сантиметров тридцать, узкое лезвие, костяная рукоять, простые кожаные ножны.

– Не забудь – это уже совсем крайний случай, когда иначе – немедленное смертоубийство. Держи под рубашкой, петельку сделаешь… показывать не надо. В пути, пока ты холоп, оружие твое никого не смутит, за оружие отвечает господин, а у меня разрешение есть. Но вот уже на месте, когда ты окажешься вольным ремесленником, за такой кинжал можешь огрести ворох неприятностей.

Гривну баба Устинья брать отказалась. «Еще чего! Чтобы я вас да за плату? Скажи Сене – обижусь! Чай, не мыкаюсь… У меня, может, гривен и поболе чем у него наберется».

В последнее верилось. Зарабатывать бабка умеет классно, а тратить ей, по сути, не на что…

Итого в моем распоряжении оказалось четыре серебряные гривны. Четыре тяжеловесные монеты со скучным профилем верховного князя Яромысла и крохотной дырочкой в центре. На лодку должно хватить с огромным запасом.

Огромный запас, конечно, я не собирался присваивать. Тихонько подкину Лене перед отплытием. Писать ли записку? Наверное, придется. Не чужой же человек, совсем не чужой…

Что-то все-таки скребло на душе. Если не кошки, то мышки. Вот каково ей будет развернуть листок бумаги, прочитать… Еще не знаю, что именно она там прочитает, но что это окажется для нее шоком – очевидно. Может быть, воспримет как предательство… А что я могу сделать? Мне домой надо. В родной шарик.

После недолгого пролеживания бабкиных перин я встал. По моим прикидкам, сейчас было часа четыре. Базар функционирует, а надо мне было именно туда.

– Баб Устя, – сообщил я, спустившись вниз, – я пойду пройдусь… На базар схожу, интересно же… Может, диковин каких куплю…

– С диковинами поосторожнее, – предостерегла меня бабка. – Тебе тут сушеную морскую звезду продадут за гривну, скажут, будто язык морского змея и, если в воде растворить, любую хворь исцелит. Или раковину обычную за несусветную цену. Ты знаешь чего? Ты пройтись-то пройдись, но сегодня ничего не покупай, погляди просто. А я уж на днях с вами выберусь, вот и покажу, какие диковины, а какие тьфу. Базар-то недалече, вон по улице подымешься до поворота, инжир там высоченный, ну и налево иди, а там уж и по шуму поймешь.

Хорошо, она не обратила внимания, что смотреть диковины я пошел с дорожной сумкой, из которой вытряхнул всю тысячу мелочей, что собрала мне в дорогу Лена. Вторая сумка, с учебниками, так и стояла нераспакованной. Надеюсь, эта книжная премудрость мне уже не понадобится.

Конечно, перед Арсением Евтихиевичем неловко. Человек такие планы на мой счет строил, человек печется о будущности здешней науки… человек в меня конкретно вложился, плюс к тому же вляпался из-за меня в конкретные неприятности. Да, мне ужасно стыдно. Неблагодарность, все дела… Но не менять же ради него планы? Не оставаться же тут… На фиг мне панэписта, меня ждет мой институт пищевой промышленности… надеюсь, что все-таки ждет…

Пустую сумку предстояло пополнить необходимыми в дороге припасами. Все уже обдумано. Во-первых, что-нибудь вроде большой фляги или бурдюка. Наполнить водой, добавить немножко вина, чтобы не протухла, – в каких-то приключенческих книжках я читал про такой способ консервации. Во-вторых, продуктов, чтобы не скоропортящиеся. Хлеб. Возможно, овечий сыр… какие-нибудь сушеные фрукты… На всякий случай не помешает моток крепкой веревки… Нужен свет-факел с запасом волхвовского масла… Неизвестно же, как долго мне придется идти по дыре… Душан предупреждал, что это от луны зависит. Может, пару часов, а может, и пару дней. Я помнил, что нельзя в новолуние и не слишком хорошо в полнолуние. Но вот сейчас луна растущая… до половинки примерно доросла. Значит, не стоит затягивать. Уйти надо завтра, в крайнем случае послезавтра. То есть за сегодня-завтра решить с лодкой…

Но сперва – тысяча мелочей.

3.

Кучепольский базаришко ни в какое сравнение не шел с этим. Такое буйство жизни я и вообразить не мог. Здесь можно было ходить часами, просто наслаждаясь красками, пряными запахами, людскими криками, ревом скотины, звоном металла и неуловимым присутствием моря. Базар был как музыка, все, за что цеплялся глаз, что улавливало обоняние или ухватывало ухо, казалось мне всего лишь нотами в этой потрясающей солнечной мелодии.

И цены, кстати, были вполне приемлемыми. Я тут же разменял одну гривну и теперь вдумчиво пополнял дорожную сумку. Нашлась и берестяная фляга литра на три, и вино с веревкой, и факелы с маслом. Кажется, тут вообще было все. Кроме разве что компаса. Вот компас бы не помешал. Правда, описывая путь к острову, Душан вообще не пользовался словами «север», «юг», он давал привязки к солнцу, к поднимающимся у горизонта горам и выступающим из воды скалам. «Там нужно постараться, чтобы заблудиться, – внушал бывший лазняк. – Главное – плыви, когда солнышко на небе». Ну ясен пень, кто же в бурю поплывет…

Когда сумка моя изрядно потяжелела, а солнце заметно сместилось к западу, я приступил к решению главного вопроса. Лодка. Само собой, лодочных рядов тут не было и быть не могло. Не массовый товар. Спрашивать у первого встречного? Все, кто встречается, спешат по своим делам и вряд ли начнут консультировать незнакомого парня. А то и задумаются о чем не надо…

«А подумать?» – видя мое недоумение, говорил обычно Буня. Что ж, «а подумал» я и сейчас. Метод дедукции… или, может, это индукция? У кого вообще тут лодки? У рыбаков. Куда они рыбу девают? Да на базаре продают. Сами? Или через перекупщиков? Скорее второе, не стоять же им часами за прилавком. Но у рыбаков есть жены, есть дети – их можно послать на базар. Станут говорить со мной о продаже лодки жены и дети? Да ни фига. Такие вопросы решает только глава семьи, муж, добытчик и тэ-пэ. А муж-добытчик сидит в лодке и тянет сети… Замкнутый круг. Впрочем, могут к отцу-мужу и послать…

И все-таки я пошел в рыбные ряды. Если уж думать – так не все ли равно где? А вдруг за что перспективное глаз и зацепится?

О, рыбы здесь было много… хорошей и разной. Чем только не торговали… Будь я жителем приморского города, наверное, восхищался бы сейчас разводами на чешуе скумбрии, бычками, кефалью, ставридой и всякой прочей сельдью. Но я сугубо сухопутный человек и понятия не имел, как что называется. Просто наслаждался красотой и надеялся, что она спасет если не мир, то хотя бы конкретно меня.

Ну и приглядывался к лицам. Торговок прекрасного пола отметаем сразу и безоговорочно. Из пола ужасного вычитаем подростков и слишком молодых парней – явно на подхвате. Там, где глаз рябит от рыбного разнообразия, тоже ловить нечего, наверняка перекупщик. Если рыба хоть относительно свежая, то вряд ли один-единственный рыбак сумел наловить столько всего.

Иногда я останавливался, приценивался, между делом спрашивал, самолично ли поймано. Пятый опрошенный оказался настоящим рыбаком, торгующим своей добычей. Но едва я завел разговор о том, что неплохо бы купить лодку, – молча покрутил пальцем у виска. Универсальный жест, межшаровой.

Я, однако, продолжал охоту. Ну должно же улыбнуться счастье? Если оно улыбнулось мне с Фроловым, которого занесло в «Белый клык» не раньше и не позже, если оно улыбнулось с прыщавым Аникием, чья разбитая физиономия в итоге привела меня в город моей мечты, – неужели не повезет снова? Неужели верхний прогиб моей линии кончился и проклятое Равновесие теперь тянет ее вниз? Глядишь, через месяц-другой я уже начну думать как здешние, уверую в линейную алгебру…

Через месяц-другой… это уже будет вновь Александрополь… и планы отложатся на долгие годы… нет, птицу счастья надо хватать за хвост немедленно. А значит, упорство, упрямство и нахальство.

Самое смешное – в конце концов мне повезло. Невзрачный мужичонка, торговавший на отшибе, оказался не посредником, а самым настоящим владельцем настоящей рыбацкой лодки. Я поинтересовался тактико-техническими характеристиками. Ну, все, что касается паруса, пропустил мимо ушей – тут или умеешь, или нет. А вот известие, что один человек легко справится с веслами и что рыбу в основном ловят как раз в безветренную погоду, меня весьма порадовало.

– Так рыбку-то возьмешь? – удовлетворив казавшееся ему праздным любопытство, уныло спросил мужичонка. – Отличная кефаль, с утречка поймана. Пожарить с лучком – самое то!

Судя по его виду, немного нашлось охотников на отличную кефаль.

– Слышь, дядя, – перешел я к делу, – тут у меня не рыбка, у меня есть и повкуснее интерес. Мы, понимаешь, с женой отдохнуть сюда приехали, две недели уж как свадьба. Она вообще моря никогда не видала. Ну и хочется ее покатать. Короче, есть у меня мысль у кого-нибудь тут лодку попроще в аренду взять… на недельку хотя бы. А я б заплатил неплохо…

– Хо! – дядя наставительно поднял в очень чистое небо не очень чистый палец. – Так это… сходи к причалам, там отдыхающих катают… пять грошей за полдня… а если вам спеть надо, так еще два гроша. У нас тут знаешь какие певцы!

Приятно слышать, что где-то еще обитает высокое искусство, несмотря на все ихние заморочки с линиями.

– Ну ты что, дядя, ну ты прямо как пацан голопузый, – изобразил я усмешку бывалого человека. – Я ж словенской речью объясняю: с молодой женой. Третий, понимаешь, лишний. Гребец нам не нужен… у самого руки есть.

– Кто ж тебе на неделю лодку сдаст, головой своей умной прикинь, – возразил дядя. – А на чем в море ходить? А как рыбу ловить? Это ж разорительное дело! Прикинь, сколько я за неделю сетями выгребаю. И если все это сложить… и все это продать… получаются ж бешеные гроши…

– Я и вижу, – кивнул я на груды нераспроданной кефали. – Ты еще на каждой рыбине чешуйки посчитай и каждую в грош оцени. Я же тебе что говорю – заплачу хорошо. Больше, чем ты за неделю наторгуешь… А у тебя, кстати, выходит неделя свободная… Что, никаких дел нет?

– И сколько ж ты за неделю дашь? – недоверчиво спросил рыбак.

– Ну, – я задумался, назначая начальную цену. – Полгривны, так уж и быть…

– Полгривны… – протянул он со всей доступной ему иронией. – За полгривны ты поросенка купи и Учение ему вдолби. – Да я за неделю, может, на целую гривну наторгую.

– Гривну, говоришь? А не жирно будет? Целую гривну…

Эх, не было здесь Алешки… Пацан быстро справился бы с этой элементарной для него задачкой. Где-то он сейчас, Алешка… каково ему живется при новой госпоже, вдове Лыбиной… Или не при ней… Буня, помнится, говорил, что та собиралась продавать усадьбу…

– Эх, ладно! – хлопнул я ладонями по коленям. – Даю тебе гривну!

Глаза у дяденьки подернулись маслянистой пленкой.

– Ты погодь, погодь с гривной-то, – протянул он задумчиво. – Тут ведь дело-то какое… непростое дело. А вот, положим, потопите вы мне лодку, выгнется у кого-то из вас линия не туда… И что ж, останусь я с куцей гривной? Не, парень, так у нас интереса не получится…

– А как получится? – сощурился я.

– А получится вот так… Ты мне даешь настоящую цену лодки моей, а как накатаетесь с зазнобой, возвращаешь лодку, а я тебе деньги возвращаю, за вычетом гривны…

– Хо… перестраховщик ты, дядя… Ну и какова же настоящая цена твоей лодочки?

Неудачливый рыбак задумался. Я ждал его решения, и все внутри у меня вибрировало. Назовет сейчас нечто несусветное – и привет. Развернуться и уйти… авось попадется кто-то посговорчивей. Когда-нибудь…

– Ну… – протянул он наконец. – Ну, скажем, три гривны.

Именно столько у меня и оставалось, плюс еще немного медной мелочи.

– Много хочешь, дядя. Сам посуди, да за гривну коня можно купить… Не породистого жеребца боярского, конечно, но добрую лошадь и для пахоты, и для извоза. А ты, прикинь, за какую-то лодчонку хочешь цену трех коней. Губа у тебя не дура…

– Может, где и стоит конь гривну, – парировал он, – а вот ты зайди в конские ряды, погляди, почем у нас кони… К тому же кони-то мне зачем? Кони мне не нужны. Что я, на коне в море поплыву, сети сзади прицеплю, точно телегу? Ну, рассмешил. Не, парень, я тебе правильную цену называю. Меньше тебе никто не даст. Так всю неделю без толку и проходишь.

– Ладно, фиг с тобой, – решился я. – Дам три гривны в залог, через неделю возвращаешь две.

– Вот это уже другой разговор, – повеселел рыбак, – это уже правильный разговор. А лодка у меня отличная, на ней и до Эллады дойти можно… не на веслах, само собой, парус выставить, и если ветер удачный…

Мы условились с дядькой, что завтра на рассвете встретимся на причале, там и состоится передача денег и лодки. Он немедленно предложил пропустить по стаканчику за такое дело, и отказать я счел неудобным.

Еще два гроша пришлось потратить на вино – там же, в двух шагах, торговали в розлив. Впрочем, я не жалел. Вино классное! Градусов, может, в нем и немного, но ароматы, ароматы!

Мужик, как я и боялся, предложил повторить, но я эти поползновения пресек. Сослался на свирепую молодую жену, подозревающую меня в опасной склонности ко хмельному. Не хватало еще, чтобы он нализался до голубых чертей и завтра проспал сделку.

Что ж, удача мне явно благоволит, расслабленно думал я, проходя мимо рядов рыбных и мясных, гончарных и скобяных… Лодка, считай, в кармане. Пожалуй, завтра к вечеру я буду уже в дыре. А послезавтра – в Питере…

Стаканчик сухого красного вина – это, конечно, не стаканчик медицинского спирта. Опьянить он меня не мог – но зато пьянило все остальное. Небо, воздух, деревья, которые я раньше только на картинках видел, фантастическая музыка базара… Я шел, и все во мне пело. Нет, никакой потери координации, никаких воплей и прочих безобразий. Просто я шел, не слишком следя за тем, куда иду, полный заходящего солнца и восходящего счастья. Просто куда ноги приведут.

А привели они меня в холопьи ряды.

Не только, значит, рыбой и фруктами здесь торгуют, не только сушеными морскими звездами и серебряными тарелками. Корсунь – это же город Великого княжества словенского, здесь цивилизация, здесь все как у людей… Не хуже столиц будем…

Холопий ряд, впрочем, был невелик, с кучепольским не сравнится. Покупателей здесь особо не толпилось, да и живого товара осталось всего несколько голов. День клонится к вечеру, основная торговля, видно, разгорается с утра, а сейчас – жалкие остатки былой роскоши.

На дощатом помосте переминалось с ноги на ногу трое угрюмых мужиков совершенно бандитского вида, некрасивая девица – рябая, с бельмом на глазу и болячкой на губе, двое полуголых мальчишек лет четырнадцати – и древний-древний старик. Он сидел на корточках, не поднимая головы, и грязные седые космы разметались по плечам.

Вот и я в прошлом октябре стоял так же, безучастно глядел в толпу, где сновали потенциальные покупатели. Уродский все-таки мир. Пускай у них масштабы кровищи не те, пускай никто не голодает и не побирается – но вот один этот дощатый помост холопьих рядов перевешивает все плюсы.

Будь мне столько, сколько этим недокормленным пацанам, я бы, может, и учудил чего-нибудь. Обозвал бы матерно распорядителя торгов, опрокинул бы столик регистратора. Но, к счастью, я давно вышел из возраста безумств, а стаканчика сухого вина маловато будет, чтобы вернуть меня туда. И я просто молча стоял, смотрел. Сам не знал зачем. Надо было идти домой, там меня, наверное, женщины заждались, а я тут бездарно тратил время. Но почему-то не мог уйти. Стоял, смотрел, вспоминал.

А потом старик, уткнувшийся лицом в колени, вдруг поднял голову. И я мгновенно узнал его.

Это был дед Василий.

Тот самый волковский дед Василий, неодобрительно высказывавшийся обо мне, тот самый дед Василий, поучавший дворню, какого цвета штаны полезней для линии и как не надо сморкаться… Тот самый дед Василий, чьими познаниями в истории делился со мною Алешка.

И в то же время это был совсем другой человек. За полгода он, казалось, постарел лет на десять. Кожа на лице совершенно высохла, сморщилась, глаза ввалились. Пальцы рук мелко-мелко подрагивают, борода свалялась, безобразно топорщится – а ведь в свое время он тщательно расчесывал ее деревянным гребнем из березовой древесины – только таким чесаться надлежит…

Я не стал охать на весь базар: «Здравствуй, дедушка Вася!» Просто подошел к распорядителю – унылому толстячку, явно страдающему от жары, – небрежным тоном спросил:

– Что, любезный, не заладилась торговля?

– Сам видишь, – хмуро кивнул он. – Одна шелупонь осталась, кто получше, тех разобрали до полудня… А мне возись с этими… Я ж на них деньги свои кровные теряю.

– Это почему же? – удивился я.

– Мы ж как работаем, – вздохнул толстячок. – Владельцы сдают нам товар, мы продаем, себе с цены четверть, владельцу остальное… А содержание, кормежка – все за наш счет. И вот смотри – этих сдали, не принять я не имею права, закон такой, что ежели холоп чем тяжким не болен, то от него уж не откажешься… А кто ж их купит? Сам смотри – девка уродина, к тому же глуповата, эти вон трое – душегубы пойманные…

– Что ж их в Степь не продали?

– Не всех душегубов восточным варварам везут, – охотно пояснил распорядитель. Он, конечно, понимал, что ничего я покупать не стану, но вот просто пообщаться – уже развлечение. – Тут уж как в Уголовном Приказе решат – везти ли степным, на месте ли продать. На степном порубежье, я слышал, засуха сейчас, откочевали дикие подальше к востоку, так что не до рабов им ныне. Другое дело осень. Осенью у нас с ними самая торговля. Так сам прикинь – ну какой смысл хмырей этих в приказной темнице до осени содержать? Привели, говорят, продавай. Ну и кто, скажи мне на милость, разбойника купит?

– А пацаны? На вид вроде здоровые, хоть и тощие больно.

– Пацаны… – скривился он, точно надкусил недозрелый лимон. – Если хочешь знать, я их третий раз продаю. Братья они, видишь ли… Ленивые, дерзкие, а главное, сбегают всякий раз от новых хозяев. Их, ясное дело, приказные ловят – и как думаешь куда? Правильно, опять ко мне! Я уж им по-хорошему говорил: ребята, ну прошу, ну пожалейте вы меня. Если уж бежать приспичило, давайте куда подальше, на север. Пусть вас там ловят и там продают… Я ж к вам по-человечески, я ж за свои деньги кормлю, я ж палки на вас не поднял – что ж вы меня подводите?

– А старик? – кивнул я на безучастного деда Василия.

– Ох, еще и старик… – Распорядитель грустно покачал головой. – Он совсем уж головой плох, да и хворь на хвори… Ничего делать не может. Правильный владелец, линейный, такого продавать не должен. Коли отработал холоп свое, состарился – так пусть доживает тихо-мирно, в сытости да заботе. Так и линии твоей лучше будет, и ученые люди говорят, для народной оно полезно… Да только, я гляжу, у старичка этого линия круто вниз пошла. Его сперва в столице продали, с полгода уж тому, новый владелец в Курск привез, потом помер, наследники стали все распродавать, ну и этого продали одному купцу здешнему, по дешевке, тот и соблазнился. Сюда, в Корсунь, привез, к промыслу красильному приставил. Работа пустяковая, краску в чанах разводить. Засыпал сухой порошок, палкой размешал до полного растворения, и всего делов. Так дедуля даже этого не потянул. Ну, его и ко мне… А куда я денусь? Лекарь осмотрел, говорит, заразы нет, ходить сам может, принимай его…

– И что ж теперь с ним будет?

– Ой, лучше и не напоминай. Завтра, может, из каменоломни приедут за новыми рабами. Вот на них вся надежда. Отвалы там разгребать, еще чего. Месяц уж под землей протянет… А сколько дадут, даже и не знаю. Мне торговаться-то не с руки, кроме как они, уж никто меня не спасет…

– И сколько думаешь за него выручить? – зачем-то спросил я.

– Ну… – замялся он. – Если молодой крепкий холоп туда за пять-шесть гривен уходит… Тут, наверное, четыре запрошу.

– Ну, дядя, у тебя и хватка! – поразился я. – Знаешь, сколько в Кучеполе молодой крепкий холоп стоит? Две гривны. По опыту знаю.

Разумеется, я не стал уточнять, по чьему именно опыту.

– Так всюду же свои цены! – удивился моей непонятливости торговец. – Там город большой, народу много, а чем больше город, тем холопы дешевле. Известная вещь. А у нас? Кто у нас купит? Бояр не так уж и много, бояре все больше по северным землям сидят. Купцам-то особо холопы и не нужны, разве что как товар разменный. В лавке обычно свои, семейные помогают. То же и ремесленники. Отдыхающих к нам много ездит, да только им мой товар не нужен. Они или в холопах не нуждаются, или со своими приезжают.

Точно, дядя, в корень зришь. Опять же знаю на личном опыте.

– И думаешь, тебе за деда дряхлого четыре гривны дадут?

– Сомневаюсь, – честно признал распорядитель. – Но ведь последняя же надежда.

Я знал, что уже через пять минут начну ругать себя всеми известными и неизвестными мне матерными выражениями. И по-русски, и на словенской речи, и на несуществующих языках. Урод, идиот, псих! Променять возвращение на старого маразматика. Где я теперь достану денег на лодку?

И в то же время я понимал, что никуда не деться, что от меня уже ничего не зависит. Какая-то сила теперь сидела во мне и крутила моим языком.

– А что, дядя, если б его за три гривны взяли – ты был бы сильно доволен?

– Спрашиваешь! – расплылся торговец. – С паршивой, как говорится, овцы… Только ведь не возьмут…

– Возьмут, дядя, возьмут. Я и возьму. В детстве мне мама говорила, что старость нужно уважать… Короче, вот тебе твои гривны, – я вынул серебро, позвякал у торговца перед носом. – Пойдем писаться, да?

– А бумага у тебя с собой? – шепотом, боясь спугнуть нежданное счастье, спросил торговец. – Этому, – кивок в сторону регистратора, – бумага на владельца нужна. Удостоверение, понимаешь, личности.

– Все есть, дядя, – я вынул из внутреннего кармана добытый для меня Арсением документ. – И давай пошустрее, а то дома уж заждались.

Дед Василий поначалу меня не узнавал, растерянно всматривался слезящимися глазами и бормотал что-то невнятное. Но потом все же до него дошло – судя по расширившимся зрачкам.

– Дед, – шепнул я ему в волосатое ухо, – если хочешь, чтоб все путем было, ты меня не знаешь. Ты меня сейчас впервые видишь, понял? Ляпнешь чего не то – и живо поедешь в каменоломню.

Судя по кивкам трясущейся головы, в ней еще оставалось немножко мозгов.

…Дома действительно ждали. Дома уже начали тревожиться. Баба Устинья стояла во дворе, уперев мощные руки в бока и явно собираясь много чего высказать. По праву возраста и по всем прочим правам. Она уже и рот раскрыла.

А потом увидела деда Василия.

Я редко видел, как бледнеют люди, как меняются у них лица. Когда читал в книжках о таком, это казалось мне литературными красивостями. Чтобы полностью негатив превратился в позитив? Не смешите мои тапочки.

Но сейчас тапочки могли бы смеяться хоть всю ночь подряд. Загорелое едва ли не до черноты лицо бабы Устиньи сделалось снежно-белым. Она глядела на деда как на привидение. Глядела так, как глядел на меня Алешка после расправы с Лыбиным.

А потом был крик. О, это был великий крик. Никакая колонка с усилителем не дала бы таких децибелов.

– Вася! Васенька!

И бросилась старику на шею. Вернее, происходило это так: подбежав к деду Василию, которого я держал за плечо, она схватила его, не замечая веса, подняла в воздух и прижала к груди.

Старик растерянно мычал, совершенно ничего не понимая.

Я, впрочем, тоже.

4.

В закрутившейся суете, в смехе, слезах и соплях меня даже чуть отпустило угрюмое отчаяние. Отступило на шаг перед буйством радости и заботы. Но я прекрасно понимал, что всю ночь пролежу без сна, скрипя зубами и все глубже погружаясь в темный омут, где есть вход, но не предусмотрено никаких выходов.

Идиот! Кретин! Сопливый филантроп! Так бездарно растратить последний свой шанс! Зря будет ждать меня рыбак Тимоха, не дождется он своих гривен… Вот его гривны, в бабкиной светлице на семи перинах возлегают. И вот из-за вредного и глупого старикашки, который ведь все равно помрет, чуть раньше ли, чуть позже, я не вернусь домой, я навсегда останусь мертвым для мамы с папой, для сестренки и еще кучи родственников и знакомых. Никогда не зазвучат больше «Бивни мамонта», никогда я не получу диплом инженера по агрегатам пищевой промышленности, никогда не засуну его в дальний ящик и не устроюсь менеджером или сисадмином в какую-нибудь крутую контору… Так и придется провести всю жизнь здесь… Пускай уже не холопом, пускай ученым… зато без права завести семью. И та ночь в Киеве так и останется светлым пятнышком в море мрака…

Я почти не ужинал и, как только это оказалось возможным, тут же сбежал наверх, в предоставленную мне каморку… справедливости ради замечу – светлую и не слишком тесную. Бросил на пол сумку с теперь уже совершенно ненужными вещами… Наверное, вторую, точно такую же с виду, придется-таки распаковать. И читать до одури, до рези в глазах эти учебники с аринакской премудростью… Поступать-то теперь придется…

А внизу веселились. Там никому и в голову не могло прийти, что творится со мной. Нечасто людям этого мира достается такая радость – наверняка вредная для линии.

История была ну точно как в мыльных операх, до которых большая охотница моя мама, а лет с девяти к ним пристрастилась и Ленка… в смысле, сестра моя, а не эта вот Ленка Фролова… которая, уверен, тоже запала бы на всяческие слезы-розы и охи-вздохи.

Дед Василий оказался вовсе не таким древним, как я полагал. Было ему около шестидесяти, чуть старше бабы Устиньи. И родился он в холопьей семье, там же, в Киеве, неподалеку от Фроловых. Лет в семнадцать они случайно столкнулись – и вспыхнула та самая пошлая и невозможная – с первого взгляда. Дед Василий тогда еще не слишком заботился о прямизне своей линии, он бегал к Усте по ночам, дарил срезанные с господской клумбы цветы и вообще совершал всякие безумства.

Баба Устинья – тогда еще, разумеется, вовсе не баба, а розовощекая девка с толстенной косой – тоже была без ума и всячески стремилась замуж. Даже с госпожой посекретничала, с матерью Арсения и Лены… которых тогда еще и в проекте не было. Поликсения Фокинична нисколько не возражала… Владелец Василия, обедневший боярин Ошуйцын, тоже поначалу не имел ничего против… Только вот линия его искривилась до невозможности и потянула за собой всех привязанных.

Случился банальный пожар, усадьба Ошуйцына выгорела дотла. Никто из людей не пострадал, а вот все добро ушло в атмосферу. Зачем дворня, когда уже нет двора? Ошуйцын, не особо торгуясь, распродал своих холопов и уехал на Каму, нанялся в войско.

И начались странствия деда Василия, впрочем, скоро завершившиеся Волковым-старшим. Там было тепло и сытно, там никто не зверолюдствовал, но там не было Усти. Наверное, именно тогда он и буйно уверовал во все эти линейно-равновесные заморочки – чтобы было не так обидно. Закономерная беда все-таки малость приятнее, чем беда не пойми за что.

А Устинья страдала проще, не сверяясь с благородными истинами. Просто выла неделю не переставая. Ее даже травами какими-то отпаивали. Потом как-то приспособилась, но еще несколько лет жизнь казалась ей безвкусной. Ну а после все-таки втянулась в колею. Прошли годы, много… И судьба свела с Георгием Евлогиевичем… на сей раз просто свела, без каких-либо подлянок. По закону холоп, вступающий в брак с вольным, становится вольным и сам… Так Устинья, особо и не заметив сего обстоятельства, из рабыни превратилась в почтенную домохозяйку. Супруги уехали в Корсунь, где Евлогича ждало небольшое наследство – домишко-развалюшка. На этом самом месте сейчас возвышался внушительный бабкин дом. Евлогич своими руками выстроил, бревнышко к бревнышку. Побольше хотел, все надеялся, что еще не поздно, что еще, глядишь, и дети пойдут. Но Равновесие уже исчерпало отведенный на Устинью с Евлогичем лимит радости. Был дом, была пускай и не любовь огненным столбом до неба, но мирно и душевно. Был достаток. Детей не было. А еще бабка Устинья изредка всплакивала по ночам, вспоминая былую молодость…

Теперь, само собой, в жизни ее появился смысл. За деда можно быть спокойным – теперь начнется интенсивная терапия, кормление с ложечки, все дела. Вряд ли дед оклемается хотя бы до прежнего, волковского уровня. Судя по его малопонятному мычанию, за месяцы бедствий с ним случился инсульт. Я таких стариков видел, взять хотя бы двоюродного папиного дядю, то есть деда Валеру… Мычит, ничего сказать не может, а по глазам видно – все же понимает. Прямо как собака.

Впрочем, что я знаю про здешнюю медицину? Бабка заявила, что если домашние средства не подействуют, она приведет волхва. Кстати, волхва действительно стоило – надо же деду рабский браслет снять. И вообще как-то надо устраивать его социальный статус.

Перед тем как подняться к себе, я отозвал Лену в сторонку.

– Слушай, вот бумага, купчая на деда… Знаешь, пускай пока у тебя полежит. Я ж потерять могу запросто…

В тот момент у меня голова еще по старой схеме работала. Как если бы я действительно удрал на остров. Тогда бы Лена с братцем переоформили старика на себя – например, в счет невыплаченного мною долга – и на законных основаниях освободили бы его. Но сейчас, когда лодка накрылась медным тазом – тем самым плавсредством трех мудрецов, – я мог бы освободить деда и сам.

Три гривны, три гривны, три гривны…

Окошко я, конечно, не стал закрывать ставнями – и восходящая луна, этакая желто-розовая грейпфрутовая долька, заливала комнату сочным светом. Внизу стрекотали цикады – я и не думал, что они умеют так громко. Одуряюще пахла какая-то местная флора… Но мне не было дела до ботаники и зоологии.

Мне деньги были нужны.

«А подумать?».

Вообще-то есть очевидный вариант. Попросить денег у бабки. В конце концов, я же на свои – ну то есть на наши с Леной гривны – сделал ей такой подарок. И бабка даст. Несомненно даст. Но ведь начнет выспрашивать, на что да для чего, замучает советами… И потом, не сейчас же, посреди ночи, являться к ней с протянутой рукой. А деньги нужны срочно – иначе придется искать другой лодочный вариант, и не факт, что найду…

Было и другое решение, совершенно в духе Буниной стаи. Прийти на причал без денег… но с фроловским кинжалом. Убедиться в исправности лодки, а в момент расплаты – вынуть ножик и объяснить Тимохе, куда и с какой скоростью ему надлежит уматывать.

А если он придет не один? Я, конечно, прощаясь, намекнул дяденьке, что шуток не люблю и не ношу больших денег в безлюдные места, не приняв предварительных мер. Тимоха даже обиделся… или сделал вид. Вероятность, что меня встретит толпа охочей до гривен шпаны, я не сбрасывал со счета. Против толпы никакой кинжал не спасет. Я же не боевая машина все-таки. Не столь уж многому успел научиться что в кучепольском Приказе, что в «Белом клыке»…

А даже если Тимоха будет один… Убоявшись кинжала, помчится он прямиком в Приказ, поднимет панику. Наивно думать, что у здешних ментов нет своих лодок. И они, в отличие от меня, умеют пользоваться парусом. Мне нужна погоня на хвосте?

…Я сел на кровати. По-прежнему цикады исполняли концерт без заявок, но что-то изменилось. Добавились какие-то звуки. Голоса?

Да, это были голоса, и, кажется, внизу. Баба Устинья с Леной? Дед Василий, понятно, дрыхнет сейчас, напоенный лечебными отварами, – но и женщинам давно вроде пора на боковую. Чем это, интересно, они заняты?

Подглядывать и подслушивать нехорошо. Мне это еще в детском саду вдолбили, когда я исследовал, как писают девочки. Но сейчас ведь особенная ситуация. Сейчас, может, я узнаю что-то полезное.

Судорожно вспоминая, как в таких случаях действуют ниндзя, я выбрался из комнаты, покрутил головой, замер. Да, точно, они внизу, в большой горнице, которую бабка гордо именует залом. И о чем-то оживленно болтают. Про деда? Но про деда баба Устинья все уже выплеснула за ужином. Вспоминают быт и нравы дома Фроловых, когда мелкая Ленка мочилась в пеленки? Тоже вроде обсуждалось. Мадемуазель Фролова отчитывается об их с братом александропольской жизни и получает новые рецепты варений из всяких здешних инжиров, алычей и хурм? Самое время…

Стараясь, чтобы лестница подо мной не скрипела, я осторожно спустился. Способ тоже в книжке вычитанный – наступать не на середину ступеньки, а на самый краешек, и не носком, не пяткой, а сразу всей ступней. Получилось, правда, не очень – если бы там, внизу, прислушивались, то уж точно бы меня засекли. Но мои прекрасные дамы слишком увлеклись разговором.

Есть, конечно, элементарная отмазка – приспичило на двор. Но отмазаться отмажешься, а спугнуть спугнешь.

Дверь в зал была приоткрыта. Стараясь дышать потише, я заглянул в щель – вполне достаточную для обзора. Нет, я, конечно, понимал, что занимаюсь глупостью, что впал в детство – зачем играть в шпиона, что я такого полезного услышу? Но, наверное, во мне скопилось слишком много энергии, и энергия эта просилась наружу. Проще говоря, дурная голова ногам покоя не дает. Ногам, рукам, ушам, глазам…

– А вот эти бусы мне Евлогич на годовщину свадьбы подарил, – деловито поясняла бабка. – Видишь, это речной жемчуг, он помельче морского будет, но тоже неплох. Тут вот серьги, я их и не носила ни разу, как он подарил, так тут же и схоронила. Камушки – рубины, они от головной боли помогают и от излишней ревности мужниной. Невелики камушки, да глянь, какая огранка тонкая… У нас так не умеют, это из валлонских земель привезено. Вот эту цепочку золотую я уже сама купила, после кончины Евлогича.

– Не боишься, баб Устя, все это в доме хранить? – недоуменно спросила Лена. – Вдруг разбойники какие-нибудь влезут? Не лучше ли в Разрядной Палате, в их подземном хранилище, в ларце? У нас в Александрополе многие так делают, и тем более уж в столице. Да, конечно, за найм ларца платить приходится, гривну в год, но зато полная безопасность, обученная стража…

– Ага, разбежалась я, в Палату отдавать, – фыркнула бабка. – А помру я, и что же, все княжеской казне достанется? Я для того корячусь с утра до ночи с козами, с коровками? И душегубов не боюсь, даже если и влезут, в жизнь не найдут. Смотри, вот видишь – стенка как стенка. Постучи – и не почуешь по звуку, что полость имеется. Так уж Евлогич смастерил, хитер был мужик. А вот глянь, видишь, кружок на бревне, след от сучка? И там, левее. Вот если на них сразу вместе нажать, стеночка-то и раздвинется. Снова нажмешь – и на место вернется.

– Да, у тебя все продумано, – задумчиво произнесла Лена.

– А то ж! – самодовольно заявила бабка. – Как нажитое сохранить, это не самое трудное. А вот для чего хранить? Помру – и кому все это? Теперь-то я спокойна, теперь все вам с Сенюшкой отойдет. Я ж Сенюшку вынянчивала, только что молоком своим не кормила, ну да сама понимаешь… Он же у меня на руках рос до десяти лет… Все вам пойдет… И что в стене, и сами стены… и на жизнь хватит, и тебе на приданое.

– Да какое там приданое? – смутилась Лена. – У меня и мыслей таких нет…

– Ну как же, – хмыкнула бабка. – А то я не вижу, как ты к Андрюшке этому неровно дышишь. Да и он вроде парнишка неплохой…

– Баба Устя, ну как ты не понимаешь? – в Ленином голосе послышались слезы. – С Андрюшей у нас ничего нет и быть не может. Он же в панэписту поступит, ученым станет. А ученые жениться не могут, закон такой, со времен самого Аринаки. А не поступать ему тоже нельзя, придется тогда возвращаться в войско и десять лет служить. А за десять лет его убить могут… После службы хорошо если половина во внутренние земли возвращается…

Ничего нет, значит… Ну-ну… А Леночка-то, оказывается, неслабо умеет врать. Значит, ничего не было? И Киева не было, не было той ночи в станционной комнатке для ночлега пассажиров, не было грозы… Вот что не будет ничего – это да, это она права. Но не по той причине, о какой думает…

– Да, девочка, тяжело тебе, – вздохнула баба Устинья. – Ну да ведь никогда в точности не знаешь, как линия твоя вывернет. Думала ли я, что под конец жизни с Васенькой встречусь? Может, и у тебя чего получится… Знаешь что, поздно уже, вот и луна выбралась… Давай-ка спать разойдемся, мне ж до света вставать, делов-то много – и по скотине, и по курям…

Тихо-тихо, стараясь не издать ни звука, проскользнул я во двор. Отхожее место понадобилось мне не только для возможной отмазки.

Для гарантии я выждал полчаса, сидя на корточках под пышным можжевеловым кустом. Затем осторожно, контролируя каждый шаг и каждый вздох, прокрался в дом.

Двери тут не запирались – похоже, бабке достаточно было и засова на воротах. Да и разболтались здешние обыватели, не видели они настоящей преступности… В нашем мире такая бабка увешалась бы сотней цепочек и десятком импортных замков, а заодно провела бы сигнализацию и над забором протянула бы колючку, пустила бы ток… А здесь – край непуганых идиотов.

Я медленно вошел в зал. Тут уже не горел свет-факел, но особой надобности в нем не было – хватало и луны. Книжку, может, и не почитаешь, а все, что нужно, – все видно.

Вот и два кружочка, секрет покойного Евлогича. Правильный был мужик и правильные тайники мастерил.

Легко, без всякого скрипа и лязга, отъехала влево часть стены, открыв нишу, сантиметров примерно тридцать на сорок. Бабкины сокровища.

Не нужны мне были алмазы и рубины, жемчуга и сапфиры, бусы и браслеты… Три серебряные гривны – и хватит. Тем более что с драгоценностями возня – продавать, искать ювелиров…

К счастью, были здесь и нормальные деньги. Несколько связок серебряных гривен, сквозь дырочки в монетах пропущен шнурок, завязан хитрым узлом.

Смешно, но именно на узел я убил больше всего времени и нервов. Ну кто так вяжет! А резать не хотелось – пускай бабка как можно позднее обнаружит недостачу. А то и не обнаружит вовсе – вряд ли она каждый раз пересчитывает монеты на связках.

Наконец узел был побежден и я сделался счастливым обладателем трех увесистых серебряных гривен, тускло блеснувших в лунном луче. Трех краденых гривен…

Хорошо, я заметил с краю рычаг… а то бы по-идиотски тыкался в кружочки, удивляясь, почему не закрывается. Тут же все на механической энергии… закон сохранения никуда не делся, он и в этом шаре торжествует.

Теперь, когда невидимая пружина была сжата, я без проблем закрыл тайник. Дело сделано. Я получил вожделенные деньги. «Если от многого взято немножко, это не кража, а просто дележка», – вспомнился мне стишок. Вот и сейчас. Я же не украл, я как бы… короче, взял то, что днем позже бабушка дала бы мне без малейших колебаний. Просто не будет этого «днем позже».

Так что я не вор. Не вор, не вор, не вор…

Поднявшись к себе наверх, я обессиленно упал на кровать. Надо придавить хоть пару-тройку часов… До рассвета еще есть время.

И придавил.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Поедем, красотка, кататься?

1.

Нельзя сказать, что я совсем уж не умел грести. После девятого класса мы с папой отдыхали на турбазе, на берегу Московского моря, и там была лодочная станция. Трехместные шлюпки, одинаково выкрашенные снаружи синим, а внутри бурым, отличались только номерами. Стоило удовольствие двадцать рублей в час, но папа неожиданно подружился с пенсионером-лодочником, выдававшим весла и спасательные пояса. Сошлись они на политической почве – оба мечтали об аресте всех российских олигархов (лодочник называл их аллигаторами), национализации имущества и возрождении оборонки.

Итогом этой великой дружбы явилось то, что весла нам выдавались без всякой записи и всякой оплаты. Целый день можно было рассекать по глади. А что еще там оставалось делать? Стояла дикая жара, в лесу ни малейших признаков грибов. Пляж – да, это актуально, но слишком уж там было людно и цивильно. Не то что отплыв километра на три на дикий, пустынный берег… А самое главное, там почему-то совершенно не было моих сверстников. Или папины ровесники, или студенты (для которых я, само собой, был мелочью пузатой), либо настоящая пузатая мелочь – от трех до девяти. Лодочные прогулки стали спасением от скуки.

Сейчас, однако, я на практике убедился: Черное море – это не море Московское. Которое на самом деле всего лишь водохранилище и там в принципе не может быть таких волн.

Да и Тимохина лодка не слишком напоминала турбазовскую шлюпку. Была она раза в полтора длиннее, из центра ее метра на три поднималась мачта с поперечными перекладинами. Правда, без паруса.

– Я снял, чтоб оно тебе не мешалось, – пояснил Тимоха. – Ты ж сказал, что управляться не умеешь, что тебе весел хватит…

Наверное, надо было сказать ему пару ласковых. Мы же так не договаривались! С другой стороны, я и впрямь не сумел бы воспользоваться. Уж лучше привычные весла.

Весла, впрочем, тоже оказались не совсем привычными – гораздо длиннее, чем на турбазе, и полости не изогнуты плавником, а совершенно прямые.

– Ну вот, – Тимоха с гордостью демонстрировал свое плавсредство. – Как новенькая! Я и промазал ее на всякий случай, и запасное весло положил, а то мало ли…

Против моих опасений, на причале он был один, без кодлы корсунских гопников. Честным человеком оказался Тимоха. Ни в чем он не врал, а только недоговаривал. И про снятый парус, и про то, что лодок у него две, мне он уступил меньшую, где и один человек управится. А на основной своей посудине будет рыбачить с сыновьями. Как и всегда это делал.

Меня поражала его наивная откровенность. Только вчера расписывал свои ужасы и риски – а теперь выясняется, что за цену нормальной лодки он сбагрил мне свою запаску. Оставалось лишь догадываться, сколько на самом деле стоит такое плавсредство. Впрочем, это, как сказал бы мой папа, вопрос академический. Сейчас важнее был практический – а не потонет ли сия посудина?

Впрочем, пока что она тонуть совершенно не собиралась. За полчаса экспериментов я приноровился к этим веслам, ощутил ритм движения – и теперь выгребал в открытое море. А что волны высокие, ну, так на то ж оно и море… Тогда, на причале, Тимоха поплевал на палец, прислушался к внутренним ощущениям и объявил, что с погодой мне повезло. Будет безветренно.

Повезло мне и в том, что Тимоха вообще меня дождался. Мы договаривались на восходе. Чудесно, замечательно – но чтоб я помнил, когда здесь случается этот самый восход! К тому же ни будильника, ни часов, бурный день, полная криминала ночь… Короче, я проспал. Проспал самым банальным, самым тупейшим образом…

И если бы не баба Устя… Она ведь не шутила, говоря Лене, что поднимется еще до рассвета. Лязганье колодезной цепи меня и разбудило. За окном было уже совсем светло, солнце уже готовилось вылезать из-за горизонта, восток пылал апельсиновой желтизной.

Вот и пришлось мне судорожно одеваться, мысленно матерясь, хватать сумку с припасами, крадучись спускаться по лестнице, выглядывать из-за приоткрытой двери – как там бабка, дожидаться, когда она ушлепает в сарай к скотине, и тогда уже стремительным рывком – к забору. К солидному трехметровому забору. Открывать ворота – это ведь и шумно будет, и заметно.

Конечно, если бы я только вчера попал сюда из Москвы, нипочем бы с таким забором не справился. Но за год волей-неволей пришлось поднакачаться, да и на учебном поле нас тренировали на взятие препятствий. Так что – перебросить на улицу сумку, вроде биться там нечему, потом в прыжке схватиться за колья, подтянуться до пояса, осторожно – чтобы невзначай на эти самые колья не сесть, перекинуть на ту сторону ногу, вторую – и там, на свободе, спрыгнуть в пыльную траву.

И – ходу к причалам! Солнце уже вылезло, уже навело на природу неземную красоту. А я, невзирая на эстетику, мчался на важную деловую встречу, и краденые гривны глухо позвякивали в кармане.

– Я уж думал, не придешь ты, – сообщил Тимоха, подымаясь с бревна. – Солнышко-то вон уж где…

– Обстоятельства, брат, обстоятельства, – туманно оправдывался я. – Ну, где твой дредноут?

– Еще не видел, а уже ругаешься, – беззлобно ответил рыбак. – А пошли…

Трудно все-таки без часов. Только по солнцу и ориентируешься, а значит – с нехилой погрешностью. Наверное, я уже часа два гребу. «Ты правишь в открытое море», – вспомнилась старинная песня. Ну да, правлю. В точном соответствии с полученными указаниями.

Вот она, виднеется на горизонте – гора с раздвоенной вершиной. Наверное, именно та – похожих вроде не наблюдается. Нужно выгрести так, чтобы, если смотреть на восходящее солнце, она оказалась точно перед моими глазами. Солнце, конечно, уже не совсем восходящее, но примерно ясно, где оно было, когда я начинал свое великое плавание. Проще говоря, мне нужно сперва выгрести чуть севернее, а потом взять курс строго на запад. «Это недолго, до горы-то, – объяснял Душан. – Если на рассвете из города выйдешь и спокойно грести станешь, то солнце не успеет подняться и наполовину полуденной высоты, как ты окажешься напротив. Вот оттуда уже на закат. Следи за солнцем, сперва перед лицом должно быть, потом в правом глазу, а потом уж правее и правее уйдет». Предполагалось, конечно, что я гребу как все нормальные люди – спиной к движению.

Половина полуденной высоты… Как это на нормальный язык перевести?.. Допустим, солнце встало в шесть. А полдень, само собой, в двенадцать. Значит, половина высоты будет в девять. Три часа, значит, до горы пилить.

Все осложнялось тем, что я не знал, откуда именно выплывал Душан. Впрочем, Корсунь не шибко велика, причалом ближе, причалом дальше – для навигации это значения не имеет.

Самая главная примета должна была появиться, уже когда я от горы начну выгребать на запад. Совсем немного, и, по словам Душана, должна появиться торчащая из моря одинокая скала. Треугольный клык такой, причем с одной стороны плоский. К нему следовало подплыть поближе и далее грести так, чтобы плоская сторона все время оставалась за спиной. То есть – на юг. Солнце как раз должно быть там, ну, может, чуть сместится к западу. Короче, добавил он, там ошибиться трудно. А уже спустя часок появится остров. Ни с чем я его не спутаю, других островов в округе нет.

Все это, конечно, угнетало своей приблизительностью, но меня утешала бодрая уверенность Душана. Если он полагает, что человек, ни разу в жизни не садившийся на весла (про турбазу я, понятно, распространяться не стал), по указанным приметам способен вырулить куда надо – значит, так оно и есть. Он же лицо заинтересованное…

Пока, во всяком случае, полет происходил по графику. Раздвоенная скала ощутимо приблизилась, солнце тоже не слишком уклонилось от положенной ему точки… то есть уклонилось, конечно, но речь-то шла о восходящем… и вот эта условно высчитанная мною точка как раз была перед глазами. Значит, пора поворачивать на запад. И думать об острове, а не о том, что происходит сейчас в бабкином доме.

Ничего хорошего там, конечно, не происходит. Мое отсутствие обнаружено. Они с Леной задаются недоуменными вопросами, мечутся по двору, не понимают, куда я делся. Эх, надо было, конечно, написать прощальную записку, но слишком уж я вчера перенервничал, слишком уж тянуло в сон…

А может, так и лучше? Исчез – и привет, и неизвестность. Поведай я об уходе в свой мир, они могли бы счесть это полным хамством и черной неблагодарностью. Арсений строил такие планы, вложил в меня такие деньги, нажил таких врагов, а я… Еще хуже с Леной. Ну да, конечно, губу она не раскатывала, понимала, что никакой семьи быть у нас не может, у ученых безбрачие… Но сердцу-то не прикажешь. Не все же такие правильные, как Аглая Волкова, не все же искривляют свою душу – ради прямизны воображаемой линии между счастьем и горем. Не просто же так все случилось в Киеве…

Оставалось надеяться, что Равновесие, компенсируя ей эту неприятность, пошлет нормального мужа – как это произошло с бабкой Устиньей. Правда, будет ли она счастлива? И нужно ли ей счастье, когда здесь куда более ценятся покой и воля? Главным образом, конечно, покой…

2.

Я, конечно, не мамонт, не буйвол и даже не Душан. Непрерывно грести несколько часов – это уж как-то слишком. Нужно отдохнуть. Заодно и подкрепиться. В конце концов, пятнадцатиминутная пауза ничего не изменит.

Вообще, как бы мне по непривычке не переусердствовать… Вон уж как спину ломит и руки, кажется, готовы отвалиться. Пройдено немало, курс строго на запад – хотя насчет строгости и были у меня некоторые сомнения. Уже не видно горизонта, единственный ориентир, солнце, уже почти достигло верхней точки… Куда уж выше… До зенита ведь все равно не дотянет, уж это я из географии помнил.

Самое время было дать веслам обсохнуть. Обед! Обед! Предвкушая удовольствие, я потянулся за своей дорожной сумкой.

…Блин! Сто восемьдесят раз блин! Это же надо так! Так лопухнуться!

Вот она, дорожная моя сумочка. Тяжелая, увесистая.

Полная учебников.

Если бы я тогда не проспал! Если бы не пришлось мне судорожно собираться с единственной мыслью: быстрее-быстрее! Если бы не схватил то, что ближе! Лопух, растяпа, бестолочь!

Мало мне вчерашнего приступа доброты, едва не погубившего все дело, – для полноты картины не хватало только этого! «Мудрые изречения великого учителя нашего Аринаки», «Основы Учения», «Краткое изложение эллинской истории» толщиною в три пальца, «Наставление поступающим в высшие училища», «Как блюсти свою линию», «Юношам о Равновесии», «Начала практической математики»…

Первым побуждением было выбросить всю эту фигню за борт. Но все-таки я удержался от безумств. Тем более что появилась и рациональная мысль: а эти книжечки стоило бы взять с собой в наш мир. Хотя бы просто по приколу… А к тому же наверняка найдутся какие-нибудь коллекционеры-библиофилы, готовые выложить за такое немалые деньги. Конечно, никто не поверит ни в какое «александропольское книготиснение», сочтут мистификацией. Так и мистификация дорого ценится! Пожалуй, за содержимое этой сумочки у нас можно выручить куда больше, чем за ту, что я забыл. Там, правда, свет-факел… С другой стороны, кому я его сплавлю? И на фиг он нужен, когда есть электричество? Разве что на дачу, когда вырубают свет…

Все это было печально, но не смертельно. Ну да, поголодаю чуток, помучаюсь от жажды. Все равно еще часа три – и будет остров, а там, в небольшой расселине между двух скал, – вход в пещеру. Дойти до дальней стенки, откинуть специально наваленную груду камней – и откроется черный провал. Дальше – вперед и с песней. Можно, кстати, и без песни. Да и без света можно. Санкт-Петербург в самом конце туннеля, не заблудишься…

Неплохо было бы заранее обдумать, что делать уже там, на нашей стороне. Без денег, без документов, в странной одежде, в другом городе… Это значит – до первого мента.

Но думать о таком не хотелось. Уж как-нибудь. Главное – что дома. Даже первый мент – и то лучше последнего жителя этого мира. Последним, кстати, был жуликоватый рыбак Тимоха. Я его еще с благодарностью вспоминать стану…

И все-таки, хоть и лишился я по собственной дури воды и пищи, следовало отдохнуть. Сколько я ночью-то спал? Часа три? Неудивительно, что тянет. Нет, спать, конечно, сейчас нельзя. Этак и до ночи продрыхнешь. Но вот минуток десять… просто посидеть, прикрыв глаза… а то уж очень ярок солнечный свет, прямо-таки режет, как лазером. Этакие световые кинжалы, способные разрезать и доспехи латников, и стены крепостей, и даже разделяющую миры пустоту. Вот взять бы такой волшебный нож, аккуратненько так надрезать пространство, выпилить квадрат, метр на метр… и пролезть в дырку, к себе на родину, в Москву… а потом столь же аккуратно залепить прореху в межмировой ткани… В Москве, наверное, погода все-таки получше здешней. Каких-нибудь семнадцать-девятнадцать, в отдельных районах кратковременные дожди… Прохлада, ветерок, разноцветные зонтики прохожих…

Проснулся я от стукнувшей меня прямо в глаз капли. И понял, что кончилась полоса везения, начинается полоса невезения. Уж фиг знает, сколько я продрых, но за это время переменилось все. Солнце скрылось за серой пеленой, все небо заволокли тучи, и, судя по их виду, намерения у природы были самые мрачные. Сверху сыпались крупные, тяжелые капли – еще не дождь, но очень скоро тут может начаться что угодно – шторм, торнадо, тайфун, цунами…

Посвежело, зной уже не донимал – но почему-то сейчас я этому нисколько не радовался. Ладно шторм, может, его и не случится. Куда хуже другое – потеря правильной ориентации. Ну и где, скажите, запад? Где мне искать тот каменный клык, от которого надо на юг поворачивать? И сколько это небесное безобразие продлится? Может, до ночи? А может, и всю ночь?

Ветер явно усилился. Нет, пока это еще не был ураган, это еще было терпимо – хотя высота волн неприятно поражала. Пожалуй, даже повезло, что пугливый Тимоха избавил меня от паруса. Сейчас бы крутило, мотало, а я как дурак дергал бы за веревки, даже не зная, что по-морскому они называются концы.

А ведь и впрямь реальный шанс отдать концы. Насчет шторма Душан мне никаких полезных советов не давал, и я сейчас попросту не знал, что делать. Грести? Куда? Где там запад, где скала, где берег? С равной вероятностью – где угодно. Может, я так до Эллады догребу, до какого-нибудь Босфорского пролива… Вернее, догребет мертвец.

Поэтому я решил проявить мудрость – ничего не делать. Ждать, чем еще побалуют судьба и природа.

В мозги потихоньку, осторожными шажками, уже забиралась паника. Я это чувствовал – и понимал, что нельзя ее впускать, надо хоть на что-нибудь переключиться. Ну вот хоть на это, на «Краткое изложение эллинской истории». Открываем где попало. И пытаемся читать, несмотря на капли сверху и болтанку снизу.

«В 1140 году от Учения верховный базилей Григорий, за склонность свою распространить как можно далее границы Эллинской Державы прозванный Телемахом, обеспокоился участившимися вторжениями диких словен. Как ранее северные варвары-норманны, словене, живущие в умственной тьме и не озаренные Учением, полагали особой доблестью совершать набеги на Державу. И хотя эллинские войска успешно отражали вторжение их боевых ладей, это ежегодно требовало от государства огромных усилий, ибо словенские разбойники были отважны в бою, не дорожили своей жизнью и полагали, что сраженные насмерть воины возносятся в некий заоблачный мир, где боги рассаживают их за столы и устраивают вечный пир, сами, точно слуги, поднося им кушанья и разливая напитки. Воин же Словении, умирающий по естественной причине, может оказаться в мрачной пещере, где и будет скитаться, страдая от укусов невидимых во тьме чудовищ, ибо таково ему наказание за малодушие.

Базилей Григорий, сочтя таковое положение дел угрожающим, принял великое, но всех тогда поразившее решение: присоединить словенские земли к Эллинской Державе, просветить диких словен Учением, дабы устроился на северо-восточных рубежах мир. Это, по его мысли, должно было занять, быть может, десятки лет, и плодами доведется насладиться лишь потомкам. Тем не менее он решился, и осенью 1140 года многотысячное войско, сопровождаемое учеными мудрецами и искусными магами, высадилось на южном берегу Крымского полуострова. Там издавна существовала малочисленная эллинская колония, называющаяся Херсонес. Земля сия, однако же, нередко переходила то под власть варваров-кырымчаков, то подвергалась словенским нападениям. Теперь отсюда предполагалось начать наступление на север.

Но дабы не возбудить жестокостями войны негодование местных племен, базилей Григорий дал приказ своим воинам не обижать мирное население, за взятые съестные припасы тут же расплачиваться серебром, на занятых территориях вместе с воинскими гарнизонами оставлять ученых, знающих местную речь и способных растолковать темному народу всю пользу Учения. Запрещено также было покушаться на словенские верования, насмехаться над идолами и притеснять их служителей-волхвов. Более того, те брались под базилейскую защиту и снабжались умеренным денежным довольствием. Григорий понимал, что новые взгляды укоренятся далеко не сразу. И тем не менее решающую роль в покорении словен сыграли не столько державные войска, сколько киевский князь Велимир, трезво оценивший положение дел и осознавший великую пользу от устроения жизни на основе благородных истин Учения».

Дальше читать оказалось невозможным – дождь, удовлетворившись, видимо, донесениями капель-разведчиц, хлынул в полную мощь. Какой там дождь – то, что происходило в небе, следовало назвать потопом. Ну, на крайняк – тропическим ливнем. Я мгновенно промок, учебник эллинской истории – тоже. Плюс еще волны. Если и не с трехэтажный дом, то уж с одноэтажный точно. Мне пришлось лечь на дно вниз лицом – так легче оказалось переносить качку.

Там, на дне, уже набралось воды сантиметров пять. Если так пойдет и дальше – придется вычерпывать. Только вот чем? Горстями? Ну что стоило уроду Тимохе сунуть в лодку хоть какой-нибудь черпачок? Даже на турбазе к каждой шлюпке помимо весел полагалось два спасательных пояса и пластиковый черпак.

Паника по-прежнему стояла где-то на подступах к моему сознанию, но ее острый запах уже ощущался. Еще немного – и я, наверное, начну выть, реветь, стучать кулаками в деревянные борта, проклинать каждую каплю этого моря и каждую секунду этого мира.

Или, наоборот, начну молиться – это я-то, ни в какую мистику не верящий! Даже здесь, видя всякие волхвовские штучки – свет-факелы, размыкание рабского кольца, лингвистический коктейль, я понимал, что на самом деле это просто использование сил природы, та же физика и биология, только взятые с какого-то другого, неизвестного нашей науке конца.

А вот так, чтобы поверить во всемогущего Бога, откуда-то из другого измерения управляющего всеми земными делами, – нет, ребята, это не ко мне. И не потому даже, что всякие там логические парадоксы, о которых вещал препод по культурологии, типа создать камень, который не может поднять, – а просто ну не чувствовал я ничего такого… «У тебя, Дрюня, – говорила мне Иришка, – просто нет такого органа, которым верят. Ты просто слепой и очень этому факту радуешься».

Сейчас, однако, я уже ни в чем не был уверен. Может, этот таинственный орган как раз в эти минуты и прорастал в моей душе. И, прорастая, больно кололся корнями.

Что было дальше, вспомнить не удалось. Сколько прошло времени? Что я делал? Валялся в отключке? Когда пришел в себя – все так же бесились подо мной волны, все так же лупил свирепый дождь, все так же темнело небо, и всей этой свистопляске не было ни конца ни края.

Я лежал вниз лицом, и только выставленные локти спасали меня от подступающей снизу воды. Паника ушла, но унесла с собой все остальное: мысли, чувства, надежды. Я понимал: время движется, время течет, его становится все меньше – но это уже меня нисколько не трогало. Колян, одно время увлекавшийся буддизмом, сказал бы, что на меня снизошло просветление, сатори. По-нашему – состояние полного пофигизма. Когда ты как бы есть – но тебя как бы и нет. И в этом состоянии пофигизма ты уже ничего не видишь и не воспринимаешь.

Ни темную громаду по левому борту, несмотря на ветер все-таки выставившую паруса. Ни четырехвесельную шлюпку, отделившуюся от громады и уверенно приближающуюся ко мне, точно гриф-падальщик к трупу какой-нибудь ламы. Ни крепких рук, хватающих меня и без излишней деликатности куда-то сваливающих. Последнее, на что меня хватило перед тем, как провалиться в полную нирвану, – это невнятная фраза:

– Учебники тоже возьмите… Они ж чужие…

3.

Первое, что я ощутил, – подо мною мягко. И сухо. Уже плюс. Глаза открывать не хотелось, вряд ли я увижу что-нибудь радостное.

Судьба в очередной раз сыграла со мной шутку юмора. Прямо цепочка какая-то – когда все уже было на мази, бездарно растратить деньги на лодку, потом, когда до острова осталось пару часов умеренной гребли, – обнаружить вместо продовольствия груду книжек, уснуть – и проснуться в шторм. Теперь вот – лишиться честно купленной лодки, надежды на возвращение и, вполне вероятно, свободы.

Еще Буня ведь рассказывал, что «ночные» водятся не только на суше, но и на море. Дело ж выгодное – с торговой шхуны можно снять больше добра, чем с купеческого обоза. И, кстати, гораздо менее опасное. Приказные редко выходят в море с рейдами, а если и выходят – пираты на время сворачивают активность. От ограбленного обоза что-то да останется – ограбленный корабль можно просто утопить. К тому же и сопротивления никто не оказывает. Народ в странах Круга мирный, драться умеют только военные и приказные – но у них свое дело есть, охранниками на судно не наймутся. Да и кто бы им позволил…

А пираты не брезгуют никаким товаром – ни мертвым, ни живым. Конечно, так вот просто свободного человека в странах Крута не продашь, но есть же и другие страны. Можно сбыть рабов на западном берегу Африки – плыть долго, небезопасно, но зато у негров белые рабы ценятся. Можно через Каспий добраться до персов – они Учение не приняли, в Круг не вошли, хотя и не рвутся воевать с цивилизованным миром.

Но, по словам Буни, бывает и хуже. Научные разработки изредка попадают не в те лапы… Есть тут, оказывается, технология лишения памяти, когда стирается только личная история, а знания и умения остаются. Конечно, в городах такого беспамятного раба держать опасно, у соседей вопросы возникнут… а вот в сельском хозяйстве самое то… Некоторые оторвы, – усмехался Буня, – на вид ничем не отличаются от обычных людей. Так же ведут себя, так же соблюдают законы, только вот если встанет выбор между сиюминутной выгодой и прямизной линии – не колеблясь выберут выгоду. Такие, кстати, в основном-то и покупают вещицы у лазняков.

…И все-таки нельзя же вечно наслаждаться тьмой. Я судорожно вздохнул – и разлепил глаза.

Не сказать, чтобы здесь было ослепительно светло. Напротив круглое отверстие иллюминатора, но там – темно-бурая пелена, и только выведенный на минимум свет-факел над дверью дает возможность оглядеться.

Каюта совсем небольшая. Метра три в длину, около двух – в ширину. Обстановка, прямо скажем, скудная – койка, на которой я имею несчастье возлежать, вырастающий из стены столик – очевидно, откидной, табуретка, наверняка привинченная к полу. И возле койки – закрытое крышкой жестяное ведро. Приглядевшись, я увидел, что удерживает его деревянный ободок – иначе бы, наверное, елозило по полу. Качка-то приличная.

В лодке, само собой, было еще хуже, но и тут мало не казалось. То взлетаешь ввысь, то падаешь вниз и вбок, и в желудке от этого происходит неприятная возня. Не иначе как морская болезнь подступает. Для того, надо полагать, и ведро. Ну и для иных, столь же естественных надобностей.

Потом я переключился на себя. Во-первых, койка мягкая, застелена – ну ни фига ж себе! – чистой простыней, и укрывает меня шерстяное одеяло, заправленное – опять же фантастика! – в холщовый пододеяльник. Никогда бы не подумал, что живой товар перевозят с таким комфортом.

Правда, на этот плюс тут же нашелся и минус. Одежда моя куда-то испарилась, лежал я в чем мать родила – ну прямо как в тот светлый и радостный день, когда я обнаружил себя в лазняковском амбаре. Одно утешение – рабского браслета мне сейчас не нацепили.

Итак, голые факты. Первое – я жив, я на каком-то корабле. И, видимо, в куда большей безопасности, чем когда валялся на дне лодки и предавался религиозной истерике. Второе – для моих неведомых спасителей я представляю какую-то ценность. Иначе – никакого постельного белья. Да и никакой отдельной каюты. В трюм! В темный вонючий трюм! Третье – я потерял свой шанс добраться до душановского острова. Куда бы ни шел этот вовремя (или все же не вовремя?) подвернувшийся корабль – я удаляюсь от своего мира. Вывод? Элементарно, Ватсон. Просто лежать и ждать событий. Не терзаться, не вспоминать, как разгоралась на Ленином лице радостная улыбка – точно солнце всходило, не думать о бабе Усте, упрямо и бесполезно утешающей теперь Лену, не думать про деда Василия, который, скорее всего, не очень-то способен уже насладиться последним своим счастьем… Не думать о Душане, который сейчас наивно ждет, что я исполню свое обещание… Короче, не думать о белой обезьяне.

О чем же думать? Например, надо бы заранее сочинить легенду, кто я такой и как оказался в лодке без паруса, вдали от берега… Может, я разбойник-душегуб, угнавший лодку с причала? Тем более у меня и ножик бандитский имеется… то есть имелся. Конечно, это здорово, но вот зачем душегубу учебники? Учебники надо обязательно обосновать. Например, я готовлюсь к вступительным экзаменам, и мне нужна тихая, спокойная обстановка… В доме-то совершенно невозможно заниматься: младенцы в колясках орут, коровы в хлеву ревут, сосед дядя Филя с утречка поддал и поет матерные частушки… А лодка, лодка-то откуда? Ну и что касается тихой, спокойной обстановки – тоже как-то не звучит. Что ж, значит, не фига ломать мозги.

Вновь навалилась сонливость. На сей раз я не отрубился, точно получив дубиной по башке… дубиной из той легенды, что когда-то скормил Буне… Сейчас я уплывал в сон медленно, соразмеряясь с ритмом подбрасывающих меня волн. Вверх – вниз, подъем линии – провал, а лучше всего – в точке минимума, где производная меняет знак, а всего тревожнее – в нуле, потому что все так быстро меняется, и ты мучаешься неизвестностью – к лучшему ли, к худшему? Бежит, бежит по графику моя бедная, моя изломанная линия, вздымается волнами, освежается белыми барашками – и вперед, вперед, не дожидаясь отстоя пены, а я бегу за ней, я оторвался, и дернуло же меня по линии отрыва, а теперь не догнать, думаете, это просто – бежать по воде? Она же холодная, и снизу могут кусаться хищные рыбы…

Нет, повезло – не укусили.

Проснулся я от ощущения, что в каюте кто-то есть. Медленно и на самую малость, чтобы не заметили, открыл глаза.

Похоже, времени прошло изрядно. Свет-факел уже не горел, а из иллюминатора лился поток солнечного света, плясал на чистых досках пола, частью захватывал стену, обшитую узкой деревянной планкой. Болтанка продолжалась, но то ли была послабее вчерашней, то ли я уже к ней приспособился. Во всяком случае, больше не мутило.

А в каюте действительно кто-то был. Этот кто-то сидел на табуретке и внимательно смотрел на меня, в то время как пальцы его безостановочно крутили какую-то деревянную палочку, более всего напоминающую карандаш.

Нет, раньше я этого человека не встречал. Высокий, плечистый, светлые волосы аккуратно расчесаны и схвачены на лбу черной ленточкой. На вид ему лет сорок… Хотя не больно-то я умею определять на глазок возраст. Ясно, что постарше Арсения Евтихиевича и помоложе боярина Волкова. Одет просто – белая холщовая рубаха с отрезанными рукавами, бицепсы бугрятся, темно-синие штаны заправлены в короткие сапожки с отворотами, на широком поясе никакого оружия.

– Ну что, проснулся, самоубийца? – беззлобно спросил он, не меняя положения. Голос у незнакомца оказался мягкий, какой-то даже интеллигентный. Явно не капитан этой посудины. Голос капитана должен быть хриплым, и в каждой его нотке необходимы обертоны силы и агрессии. Такого капитана послушаются даже самые отвязные головорезы. А этому, с таким голосом, только культурологию и читать.

– Утро доброе, – отозвался я. Смысла притворяться спящим уже не было. – А почему самоубийца?

– А как иначе назвать чудака, который выбрался на рыбачьей лодчонке в открытое море без паруса, без компаса, без пресной воды, наконец? К тому же еще и в шторм. Да ты, братец, затейник! Уж куда проще просто прыгнуть за борт, ну, для надежности еще и камешек потяжелее на шею нацепить.

Я молчал. Надо было, конечно, что-то отвечать, но мысли все разбежались, как тараканы, когда ночью пробираешься на кухню попить водички и включаешь свет.

– Тебя звать-то как, мореплаватель? – продолжал незнакомец допрос.

– Андреем, – ответил я. На миг мелькнула мысль прикрыться чужим именем, но я ее отбросил. Зачем? К чужому имени надо привыкнуть, чтобы откликаться на него мгновенно. А мое – не из самых редких. Чего я боюсь? Что мой собеседник обрадуется: «А, так это тот самый Андрей, что пришил бедного боярина Лыбина?» Чепуха. Даже не просто чепуха – паранойя.

– А меня звать Кассианом Олеговичем, – представился он. – Я капитан этой шхуны – «Ловчей». И мне очень интересно, кого же мои люди вчера выловили в тридцати верстах от ближайшего берега?

Кто я? Лучший в мире эксперт по капитанским голосам.

– Ну… – во рту сделалось кисло… – Видите ли, Кассиан Олегович, я живу в Александрополе… осенью собираюсь поступать в панэписту… А в Корсунь на лето, отдохнуть и подготовиться к вступительным испытаниям… К бабушке… Ну, то есть это не родная бабушка, а так… она моего отца в детстве нянчила… А лодка эта ее мужа покойного, деда Гоши, он рыбаком был… Ну, короче, я решил немного покататься… взял у бабушки в сарае весла, а парус она куда-то задевала. Но я не собирался далеко от берега отплывать. Так, прогуляться по морю… С утра же вчера отличная погода была, солнышко… Ну, чтоб время зря не терять, и книжки взял, почитать, когда грести устану… надо и заниматься, я же понимаю… Ну, короче, вот… зачитался… знали бы вы, какая у эллинов история занятная… и как-то незаметно для себя уснул. Я, наверное, долго проспал, ну и погода за это время испортилась, меня от берега, как видите, далеко отнесло… волны же такие здоровенные были. Я, конечно, понимаю, что все глупо вышло…

– Да уж, не по уму, – согласился капитан. – Тебе лет-то сколько?

– Двадцать, – уныло признался я.

– А поступил ты прямо как на десять, – в мягком его голосе добавилось язвительности. Пожалуй, у такого тоже зачет на халяву не получишь. – Соответственно, и поступить с тобой следовало бы как с мальчишкой сопливым.

Какие-то нехорошие у него намеки… Кто же он – пират? Торговец? Приказной?

– А вы вообще-то кто? – решил я сменить тему. – Вы в какой порт идете? Случайно не в Корсунь? А то ведь мне домой надо… Вы не думайте, в Корсуни я с вами расплачусь за проезд…

– Однако деловой юноша, – капитан закатил глаза, изображая, видимо, потрясение. – Но должен тебя огорчить, я иду совсем в другую сторону и, разумеется, не стану менять курс из-за какого-то несознательного юнца, пускай даже и с деньгами. У меня, дорогой мой, совершенно иные цели. Поэтому, хочешь ты этого или не хочешь, а придется проехаться с нами. Ну а как прибудем на место, посмотрим, что с тобой дальше делать.

– А где моя одежда? – Ну что мне еще оставалось спросить? Не спорить же и не требовать. Ежику понятно, что спешит человек, везет груз, не сдаст к сроку – попадет на деньги. Кто я ему – любимый племянник, чтобы все планы менять?

– А зачем она сейчас тебе? – удивился Кассиан Олегович. – Ты ведь до конца плавания из каюты не выйдешь. А поскольку от такого искателя приключений можно любого фокуса ждать, то лучше уж так. Ограничит охоту выбраться наружу. Питание у тебя будет вполне сносное, удобства вон, – со смешком кивнул он на ведро, – а чтобы тебе не было слишком скучно… Саша! – голос его внезапно окреп.

Дверь каюты уехала в сторону, и, чуть пригнувшись, вошел здоровенный амбал примерно моего возраста, но шире в плечах раза в полтора. В руках у него была моя дорожная сумка.

– Чтобы ты не скучал, – продолжил капитан, – вот тебе твои учебники. Занимайся… Ты же за этим и в море поплыл? Ну так здесь у тебя будут идеальные условия для подготовки. Если надо, могу выдать и письменные принадлежности. Ты же, надеюсь, мальчик понятливый и не станешь колоть Сашу пером в горло? Да, по глазам вижу – ты догадался правильно, Саша будет носить тебе еду, выносить ведро и, – он хмыкнул, – следить за твоей безопасностью. Так вот, не надо ломать об него перо. Правильно говорю, Саша?

– Ну да, Кассиан Олегович, – расплылся амбал, – перья – они ж лебединые, дорогие, по два гроша штука. А горло, – он выразительно хлопнул себя по яблочку двумя пальцами, – оно ж твердое.

– Расслабься, Санек, – вставил я свое последнее слово, – не буду я тебя пером тыкать, я ж не извращенец. Чувствуй себя в полной безопасности.

4.

Хуже было, наверное, только зимой, когда нас, осужденных оторв-душегубов, везли продаваться в Степь. Там я больше всего страдал от скуки, здесь – от неизвестности. Там душу грела веселая перспектива стать рабом какого-нибудь удалого батыра или отправиться еще дальше, вплоть до Индии или Китая. Здесь – мучила память о том, как бездарно провалил я свой шанс на возвращение. Тогда, в продуваемой всеми ветрами кибитке, мне в общем-то было по барабану – что тянуть холопье ярмо в княжестве, что оказаться на Востоке… Не светилось тогда ни малейшей надежды. Не то что сейчас, когда где-то позади остался спасительный остров…

Кормили прилично, тут у меня претензий не было. Но выйти за дверь – это уже извини-подвинься. Ладно, на крайняк я могу и наплевать на приличия, в конце концов, вряд ли на судне имеются женщины.

Зато имелся квадратный Саша – всякий раз, когда меня захлестывало бешенство и я начинал долбиться в дверь, появлялся мой стюард-охранник и скептически произносил:

– Ну?

– Баранки гну, – по-русски отвечал ему я. – Когда приплывем-то?

– Шхуна – она не плавает, – улыбаясь, сообщал Саша. – Шхуна – она ходит.

– Ну ладно, придем когда?

– А когда надо?

– Ну… Хотелось бы поскорее.

– Поскорее и придем.

– А когда поскорее? Сколько еще дней плыть… в смысле, идти?

– Мало, – отвечал Саша.

– Ну, на пальцах покажи!

– Пальцы показывать неприлично, – невозмутимо отвечал Саша.

Непрошибаемая тупость.

В иллюминатор можно было и не смотреть. Стекло пропускало свет, но было столь толстым и мутным, что никаких деталей не разглядишь. Впрочем, какие в открытом море детали…

Однажды, когда Саша совсем уж довел меня своим идиотизмом, я отважился на прямой конфликт. В конце концов, меня же учили рукопашному бою – и Корсава, и Костя. Да, в общей сложности три месяца… это, разумеется, не срок… но и дебил Саша отнюдь не выглядел мастером боевых искусств. А габариты в поединке – не главное.

Это я так думал. На деле все кончилось тем, что Саша легко ухватил лопатообразной ладонью мой кулак, дернул на себя, чуть повернувшись и выставив колено, – и я как-то вдруг оказался на полу, упираясь подбородком в доски. Затем крепкие руки подняли меня в воздух и опустили на койку.

– Не надо, – послышалось флегматичное. – Коли не умеешь, то и не надо. Ты лучше это… книжки читай.

Книжки я, разумеется, читал – иначе совсем бы взвыл от скуки. Местами попадались и довольно интересные страницы, особенно в эллинской истории. За пять дней я эту толстенную опупею прочитал от корки и до корки. Занятная складывалась картина. Здесь, в этом мире, раз за разом случалось то, что у нас не имело никаких шансов.

Главное, что меня поражало, – год за годом, век за веком уменьшался размах свирепостей и кровавостей. Большие войны, в которых гибнут десятки, много если сотни человек. Законы, которые сперва ограничивают жестокость смертной казни, заменяя всякие там костры и колья чашей быстродействующего яда, а потом все реже применяется и сама казнь, пока в 1367 году верховный базилей Леонид не устраняет ее вовсе, заменяя пожизненной темницей. Все реже и реже применялись пытки – благодаря ученым, открывшим, что сильные физические страдания пытуемых недопустимо раскачивают государственную линию, вызывая в ней резонанс каких-то тонких колебаний. Судьи все реже приговаривали к телесным наказаниям и все чаще – к штрафу и переводу в низшее сословие. Рабство никто и не думал отменять – но за убийство раба господину грозило самому сделаться рабом, а за серьезное увечье у него изымалось все имущество – и одушевленное, и нет. Разумеется, делалось это не ради абстрактного гуманизма или «общечеловеческих ценностей», а из чисто прагматических соображений. Так выпрямляли некогда извилистую линию греческого народа.

Пожалуй, Великому княжеству словенскому не на пользу пошла суверенность. При эллинах, наверное, монстры типа князя-боярина Лыбина невозможны были по определению. И таких стариков, как дед Василий, неспособных уже трудиться, попросту освобождали бы – по указу базилея Аркадия от 1572 года.

Но книги книгами, а неопределенность моего положения давила на мозги. Что со мной случится, когда капитан Кассиан наконец придет в свой вожделенный порт? Меня просто выпрут на берег? Сдадут местным властям и засунут в темницу, где я и буду кормить клопов, пока из Александрополя не поступит ответ на запрос обо мне? Оставят на судне матросом без жалованья – отрабатывать потраченные на меня деньги? Продадут в рабство, как я и предполагал с самого начала?

– Слышь, Санек, – я в очередной раз попытался разговорить моего стража, – а ты давно с Кассианом Олеговичем плаваешь?

– Хожу, – строго поправил Саша.

– Ну, ходишь. Давно?

– Прилично.

– Сколько лет?

– Много.

– Ну, раз много, то скажи – хорошо море знаешь?

– Да уж знаю, – небрежный кивок.

– И те места знаешь, где меня на лодке подобрали?

– И те знаю…

– А не подскажешь, далеко от того места до маленького такого островка? Мне в Корсуни люди говорили, что там где-то на западе островок имеется и на этом островке всякие клады зарыты…

Зря я надеялся возбудить в нем финансовый интерес.

– Брешут, – был флегматичный ответ.

– Что именно брешут? – уточнил я.

– Про остров. Нету там вообще никаких островов. – Саша расплылся в идиотской своей улыбке. Так, наверное, улыбается отличник в школе для дураков, сдавая контрольную работу про дважды два четыре.

– Как так нет? – едва не вскрикнул я.

– А так. В Синем островов почти нет, а близ Корсуни – так и вовсе. В Мраморном вон есть, в Элладском тоже до кучи. В Булгарском есть…

Пару секунд мне потребовалось, чтобы сообразить: Черное море здесь называют Синим, Эгейское – Элладским, а Адриатическое – Булгарским.

Это географическое открытие меня подкосило. Буквально. Ослабели ноги, и я плюхнулся на койку. Дебила Сашу трудно заподозрить во лжи. Но ведь и Душан… Ему-то врать зачем? Он же так подробно расписал приметы… он же так заинтересован…

А может, он заинтересован в чем-то другом?

…На седьмой день моего заточения Саша вместе с завтраком принес мою одежду – выстиранную и выглаженную. Фроловский кинжал к ней, разумеется, не прилагался.

– Одевайся, – сообщил он. – Сегодня к полудню на месте будем.

И ушел, подлец, не дав мне возможности выспросить, что же это за такое место.

…Я мерил шагами каюту, бродил от одной стенки до другой. Время, как назло, текло с улиточной скоростью, расстояние от завтрака до полудня было ощутимо длиннее, чем известное «от забора до обеда». Какой еще поворот меня ожидает? Какая очередная подлянка… а может, наоборот, подарок?

Когда за дверью наконец послышались шаги, я готов был чуть ли не плясать от счастья. Что угодно, лишь бы не томительная неизвестность.

Капитан Кассиан был на сей раз одет вполне торжественно – черный и длинный, едва ли не до колен, камзол, края расшиты серебряными нитями, у пояса – короткая сабля вроде тех, с какими я тренировался на учебном поле, но с куда большими понта-ми: посеребренные (а может, и из чистого серебра) ножны, перекрестье украшено тремя крупными жемчужинами. Я почему-то задумался о рыночной цене такой игрушки. Три коня, две лодки, полтора холопа?

– Прибыли, – коротко сказал он. – Сейчас, Андрей, ты пойдешь с нами и не будешь пытаться смыться. Понял? Впрочем, даже при всем желании не сможешь, Саша с Колей за тобой присмотрят. И не волнуйся, все будет хорошо.

Ох, еще и некий Коля. Видимо, вон та жердь, что маячит в дверном проеме. Однако и ценная же я персона. Двое охранников, лично капитан за мной является… Радоваться или погодить?

Я не стал трепыхаться, смываться и совершать прочие безумства. Просто спросил, можно ли взять книги.

– Конечно, – удивился капитан. – Сам же говорил, тебе их сдавать.

Ох, будет ли кому их сдать… Увижу ли я вообще когда-нибудь завкафедрой прикладной линиединамики?

Против моих ожиданий, не было никакого города, никакого порта с шумными грузчиками, оборванцами, чайками, купцами, холопами, проститутками и всем остальным, вычитанным в приключенческих книгах. Вообще не оказалось никакой пристани – а только зеленый берег метрах в двухстах. Шхуна, как выяснилось, стояла на якоре, а добираться до суши полагалось шлюпкой.

– Полезай, – толкнул меня в спину амбал Саша, а из шлюпки уже делал приглашающие жесты амбал Коля. Капитан остался на борту.

– Ну, удачи тебе. – Вот и вся напутственная речь. Ни пожеланий ровной линии, ни рассуждений на тему, как приятно было пообщаться.

Саша сел на весла, а Коля устроился вместе со мной на корме.

– Прыгать не надо, – шепнул он, когда шхуна стала отдаляться.

– Да как-то и не собираюсь, – усмехнулся я. – Боюсь рыб.

И вдруг подумал: а может, лучше все-таки прыгнуть? Из духа противоречия хотя бы.

Лодка мягко ткнулась в прибрежный песок, Саша вылез, без особых усилий втянул ее вместе с нами на полкорпуса, вытащил из-под носа веревку с чем-то вроде ледоруба, со всей дури вогнал в песок.

– Ну, пошли, – скомандовал он.

И мы пошли.

Солнце жарило вовсю, уже метров через двести мне захотелось раздеться до пояса. Там, за спиной, плескалось обманчиво мирное море, темнела крошечная, с копеечную монету, шхуна. А впереди уже начиналось буйство тропической растительности. Наверное, все это я раньше видел в ботаническом саду, но названий, разумеется, не помнил.

Скоро деревья сомкнулись за нашими спинами, стало чуть прохладнее. Под ногами, чуть поднимаясь, вилась вполне утоптанная дорожка. Трещали насекомые. Наверное, у нас тут был бы туристский рай. Но в этом мире никаких признаков цивилизации, кроме дорожки, не наблюдалось.

– Долго еще? – обернулся я к Саше.

– Нет, – ответил этот человекоподобный робот с простейшей программой.

И оказался прав. По моим прикидкам, по лесу мы шли минут двадцать, затем деревья расступились, и прямо перед нами выросла огромная, с многоквартирный московский дом скала. Не то чтобы вертикальная, но без альпинистского снаряжения я бы лезть не решился. Со снаряжением, впрочем, тоже. Как-то не увлекает меня этот экстрим.

Примерно метров до трех в высоту по скале вился плющ, дальше уже тянулся буровато-серый камень.

Коля уверенно сунул руку в листья плюща – и вдруг вся эта растительность плавно поехала в сторону, словно занавеска в ванной.

Перед нами обнаружился просторный вход в темные внутренности скалы.

– Ну чего стал, пошли уж, – напомнил о себе Саша.

– А куда, собственно? – напоследок встрепыхнулся я. – Что там будет?

– Сейчас все тебе объяснят, – прогудел впереди Коля. – Иди-иди, не заблудишься.

Он вновь что-то сделал – и тьма озарилась ровным свечением. Не свет-факелы, а что-то иное. Наверное, световые щели, я про такое читал. Свет многократно отражается, доходит ослабленным, но все равно видно, куда идешь.

Тут и впрямь невозможно было заблудиться. Идеально ровный коридор шириною в метр и высотой побольше двух – даже моим охранникам не приходилось нагибаться. Идти пришлось недолго, уже через сорок шагов (я на всякий случай считал) перед нами возникла металлическая дверь. Коля выстучал по ней какой-то хитрый ритм – и массивная плита поползла в сторону, открывая проход в ярко освещенную комнату.

– Иди-иди, – вновь толкнули меня в спину, и я, сглотнув, переступил порог. Дверь за мной тут же вернулась на место. Коля с Сашей, более уже ненужные, остались снаружи.

– Ну, здравствуй, Андрей, – Арсений Евтихиевич Фролов улыбнулся и, встав с кресла, сделал шаг навстречу. – Как отдыхалось?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Три разговора.

1.

Мне еще с детского сада внушали, что слишком уж я болтливый, что имею наглость перебивать старших, ляпаю вместо того, чтобы слушать и думать. Потом, уже в старших классах, я понял, что на самом деле обладаю огромным достоинством – подвешенным языком. Не лезу за словами в карманы (тем более что те слишком часто дырявились, и я терял ключи, деньги и проездные). И что бы со мной ни случалось – у меня всегда вертелся на подвешенном языке комментарий. Правда, иногда я не пускал эти экспромты в ход. Стоит ли объяснять доценту Фролову все, что я о нем думаю? А Жоре Панченко? А князю-боярину Лыбину?

Однако сейчас мой проверенный инструмент дал осечку. Отвалился вместе с челюстью. Ноги сделались ватными, а в ушах тоненько зазвенело. Осложнение после морской болезни?

– Да я это, Андрюша, я, – улыбнулся Фролов. – Ты, пожалуйста, в обморок не падай, ты мне нужен в ясном сознании. Вот давай, садись сюда, в кресло. Тут вот на столе фрукты, бери, не стесняйся, все оплачено…

– Арсений Евтихиевич, – произнес я, когда речевые способности наконец ко мне вернулись, – вот ваши книжки. Эллинская история, правда, малость подмочена…

– Андрей, – в голосе Фролова сейчас не было ни ехидства, ни стали, – у нас будет очень серьезный и очень важный разговор. Важный не только для нас с тобой, но для многих, очень многих людей. Я понимаю, сколько у тебя накопилось вопросов, и ты их все задашь, но сначала я должен кое-что тебе рассказать. Но для начала – ответь честно. Тебе нравится вот все это? – он неопределенно повел рукой. – Кучеполь, Корсунь, порубежье… Великое наше княжество, да вообще – весь наш шар?

– Ну… – протянул я. – Честно? Вы ждете ответа, что наш шар лучший из всех шаров? Так мне сравнить-то не с чем.

Фролов снова поднялся с кресла и начал неторопливо ходить по комнате. Наверное, у всех преподов во всех мирах такая привычка.

– Ты прекрасно понял мой вопрос. Я надеюсь, ты даже понял, почему я спрашиваю. Ну, или хотя бы смутно догадываешься. Да, Андрей, я знаю не только о твоей преждепамятной хворобе, но даже и о том, что у тебя ее нет. С памятью твоей все в порядке. Ты действительно год назад попал к нам из другого шара.

– Вы… – у меня сбилось дыхание, словно я только что пробежал километр. – Вы с самого начала все знали?

– С самого, – кивнул он. – С самого начального начала, с самой первой альфы. Но об этом чуть позже. Сперва все-таки послушай меня.

– Слушаю, – вежливо сказал я. Но чувствовал себя так, будто по мозгам моим все-таки прошлась та самая легендарная дубина. Не задела костей черепа, кожных покровов… а просто расплющила все мысли.

– Двадцать два столетия назад, – начал лекцию Фролов, – в нашем шаре появилось Учение великого мудреца Аринаки. Основы ты знаешь, с умными людьми разговаривал, книжки вон читал, – легкий кивок на мою дорожную сумку, брошенную на пол. – Ну и как сам оцениваешь? Нравится тебе, как у нас люди живут?

– А что? – сейчас же проснулся во мне дух противоречия. – Не так уж плохо они живут в этом вашем Круге Учения. Больших войн нету, преступность еле-еле колышется… Ну да, общественный строй, конечно, напрягает. Бояре там, холопы, все такое… Это бы надо пофиксить… Но даже и это у вас более-менее культурно.

– А подумать? – усмехнулся Фролов, и я вздрогнул – так это напомнило разговоры с Буней. – Давай я тебе опишу, как вижу мир я… и не я один, но очень многие. А ты послушай и скажи, что тут не так, где я вру.

Он плеснул себе в бокал чего-то розового, одним глотком выхлебал и вновь начал описывать по комнате круги.

– Ты во многом прав, жизнь благодаря аринакскому Учению стала спокойнее и мягче, чем в древние века. Вопрос, как понимаешь, в цене. В чем у большинства людей жизненная цель? Правильно, блюсти свою линию. То есть избегать и горя, и радости, шарахаться от всего непривычного, странного, мало-мальски опасного. К чему это привело? Думающим людям жить тоскливо. За двадцать два века у нас от культуры осталось только слово. Где творения великих поэтов? Их нет, ни великих, ни малых. Почему нет? Да потому что не нужны никому. Где художники, скульпторы? Они же были до Аринаки, и среди эллинов, и в Египте, и в Междуречье, и даже среди варваров Северо-Запада. Были картины, статуи… Давно уже нет ничего… ремесленники расписывают горшки примитивными узорами. Последний великий художник, латинянин Луций, сошел с ума, когда от него отказались все его родные, когда прежние друзья перестали его узнавать. Луций устроил костер из своих картин и сам бросился в огонь. И было это, заметь, полторы тысячи лет назад. А музыка… Ты же понимаешь, примитивные сельские напевы – это не то… А ведь была и музыка… музыканты, кстати, протянули дольше всех. Но и их постигла общая беда. Невостребованность.

Он остановился, перевел дыхание.

– Знаете, – сказал я, – что-то подобное я уже слышал от одного человека.

– Знаю, – кивнул Арсений. – Я даже знаю, кто этот человек. Когда-то мой отец у него учился… жаль, недолго. Акакию Акакиевичу было двадцать пять, когда он бросил преподавание, ушел из киевской панэписты… там случилась история, не имеющая особого отношения к теме нашего разговора… и он пошел в Ученый Сыск на низовую должность, простым писцом… точно пытаясь что-то кому-то доказать… Ладно, проехали. Про искусство ты понял. Оно, искусство, должно как-то, что ли, подогревать жизнь, делать ее ярче… а когда искусство вымерло, жизнь остывает, остывают человеческие души. Но не только искусство. Взять вот науку…

– Ну, – недоверчиво хмыкнул я, – уж с наукой, кажется, все у вас в порядке. Вон какие звучары лепите…

– Да ничего не в порядке! – раздраженно бросил он. – Наука остывает точно так же, как и поэзия. Лучшие силы ума тратятся на изучение свойств Равновесия – чтобы управлять удачей. Все остальное только терпят – и то лишь если от него есть практическая польза, чаще всего в оборонном деле. Математика изучает лишь то, что нужно для исследования линий, все прочие темы объявлены ненужными и закрыты. Науке не интересна природа сама по себе. Мы до сих пор не знаем, что такое звезды и планеты. Астрономия нужна только для составления мореходных таблиц и календаря. Да, медицина наша многого добилась – но только пятьдесят лет назад были открыты мельчайшие живые существа, живущие в каждом из нас, от которых зависит здоровье. Ты, надеюсь, понимаешь, о чем я говорю?

– Ну как же, уж с микробами я на короткой ноге.

– Микробы? У нас их называют «микрозои». Но неважно. Загнивает потихоньку наука о природе, остается лишь наука о Равновесии. Да ведь половина того, до чего додумались наши прикладники, появилась благодаря иношаровым предметам, которые лазняки притаскивают. Что-то не поймут, что-то разберут и смекнут, как устроено… что-то сделают по-своему. Что же касается достижений, плодов… Многим ли они доступны? Повсеместно распространены разве что свет-факелы. А из тысячи рожденных младенцев триста умирают до года. И всех это устраивает. Подумаешь… значит, так линия легла, в другом шаре авось ляжет повыше. Ты вот только что про холопов говорил… Что напрягает…

– Было дело, – признал я. Оторопь моя понемногу проходила, ситуация хоть и продолжала оставаться безумной, но уже становилась в чем-то привычной. Мало, что ли, я лекций слушал и интерес изображал?

Но слушанию лекции, кстати, ничуть не повредит поедание персиков.

– А ты не догадываешься, почему, как и тысячи лет назад, у нас есть свободные, а есть рабы? Почему человеком можно владеть, как вещью? Почему его можно продать, как лошадь, запретить жениться или насильно женить, в конце концов, избивать, как вот этот сопляк Аникий?

– Почему же? Дело в линиях?

– Именно! – торжествующе воздел палец Фролов. – Что у нас ценится? Сам человек? Душа его особая, не похожая ни на какие прочие души? Чепуха! Ценится только его линия – то есть насколько она близка к прямой. Идеал – это когда человек не испытывает ни радостей, ни огорчений, когда его не преследуют неудачи, но и особого везения тоже нет… когда ни холодно, ни горячо, а чуть-чуть тепленько. Поэтому и можно обращаться с человеком, как со скотиной, – на форму линии это не шибко влияет. И у скотины есть свои радости и горести, и их можно уравнять друг с другом, а потом свести на нет. И потому, согласно Учению, не должен раб стремиться к свободе, потому что на свободе у него не изменится соотношение счастья и беды. А вот само стремление что-то изменить – уже вредит линии, увеличивает размах… Если же ты душой своей ощущаешь, что нельзя человека держать в скотском состоянии, – значит, у тебя с линией непорядок, иди в полисофос, проверься, получи совет, как жить дальше.

– И что, ходят? – прищурился я.

– А то сам не знаешь! Науке у нас доверяют больше, чем своему сердцу. Вот есть такое древнее слово – милосердие. Оно сейчас почти и не используется, хотя смысл пока еще понимают. Так вот, милосердие – это не достоинство. Это недостаток. Впрочем, как и жестокость. Милосердный человек не способен выровнять свою линию. Более того, он опасен – он из жалости станет пытаться кому-то помогать, тем самым нарушая чужие линии. Зачем бросаться к купцу, которого на дороге ограбили и избили душегубы, зачем везти его к лекарю и оплачивать лечение? Он там, в канаве, не просто так валяется, он восстанавливает Равновесие. У него была удача – теперь нужна неудача. А ты, дурак, с бинтами лезешь. Этак ты и народной линии можешь повредить…

– Но я же встречал здесь милосердных людей. – Картинка, нарисованная Фроловым, и впрямь гляделась страшненько.

– Ну да, не все же фанатично следуют Учению. Сам посуди – разве хоть один из тех, о ком ты говоришь, не отличается от общего множества? Разве Акакий Акакиевич – типичен? Разве баба Устинья жизнь свою сверяет по линии? Но таких, Андрей, меньшинство. Чаще же человек ни холоден и ни горяч, ни жесток и ни милосерден. И он ведь в этом не виноват, вот что самое страшное. Его так учили с младенчества. Ну что, нравится шар? По-прежнему нравится?

– Ну, – протянул я, – определенные проблемы, конечно, есть…

– А ведь я не все еще назвал, – грустно улыбнулся Фролов. – Это все… понимаешь, оно касается обустройства жизни. Но есть кое-что посерьезнее. Есть смерть… Вернее, как раз ее-то и нет. Человек рождается, прежде уже побывав в бесчисленном множестве шаров, умирает – и снова рождается без памяти в новом шаре. И так бесконечно. Тебя не пугает такое кружение? До Аринаки эллинские мудрецы спорили о посмертной участи души… И были среди тогдашних учений и такие, что утверждали – после смерти с человеком происходит нечто такое, чему нет слов в языке… душа выходит на какой-то иной, непредставимый уровень… Нет вот этого нашего круговорота.

– Ну и что? – не понял я.

– Как что? – в свою очередь удивился Арсений. – Пойми, это же ужасно, вот такое бесконечное повторение. Одна жизнь чуть лучше, другая – чуть хуже… а если всюду идеально выдерживать линию – так и вообще все станет одинаковым… бесчисленное повторение одной и той же жизни… даже если б она, жизнь, вся состояла из радостей – и то это повторение бессмысленно. Радость, которая слепо повторяет себя саму, перестает быть радостью… Но в том-то и дело, что повторяется даже не радость, а серость. Вот в чем главная беда.

– Как-то это слишком заумно получается, – скептически заметил я. – Ну понятно, вы человек образованный, кафедрой заведуете, а вот бабу Устинью возьмите – сильно она страдает от того, что живет бесконечное число раз и еще будет бесконечно жить? Она вам знаете что скажет? Что у нее козы не доены.

– Верно, – согласился Арсений. – Но если человек не чувствует какой-то беды, а вернее, не умеет сказать об том внятными словами, из этого еще не следует, что беда надуманная. Вот взять, например, канал. Там плотина. Если она разрушится, вода разольется, затопит деревни, погубит людей. А знают ли об этом окрестные смерды? Им разговоры о прочности опорных балок покажутся заумью… особенно если с формулами…

– Ну ладно, – меня сейчас как-то не тянуло на философские диспуты: – Наверное, вы правы. Но к чему вы об этом говорите именно мне и именно сейчас?

Фролов долго и внимательно глядел на меня. Потом поставил пустой бокал на стол. Поправил сбившуюся прядь.

– А к тому, Андрей, что я не хочу жить в таком шаре! В шаре, где незачем жить, где человеческая жизнь ничем не отличается от жизни козы, где нет никакого высокого смысла. Я не хочу жить так! Но другого шара у меня нет, правда? Этот наш шар таков, каков он есть. Одно из звеньев бесконечной цепи. Верно?

– Ну, типа того, – покладисто кивнул я.

– А какой отсюда вывод?

– Честно? Не знаю.

– Все просто, Андрюша, все просто, – вздохнул Фролов. – Если этот шар таков – он не должен оставаться таким. Его надо изменить! И мы это сделаем!

– Простите, а кто это мы?

– Мы – это Искатели Последнего Шара, – совсем не торжественным тоном объявил Арсений. – В просторечии – последники.

2.

Я поискал глазами, куда выкинуть косточку от персика. А, ладно, пусть полежит на столе. Если Арсения Евтихиевича не устраивает весь этот мир, то одной косточкой больше, одной меньше…

Последники. Что-то крутилось в голове. Кажется, о последниках вскользь упоминал Буня, когда перечислял здешние секты.

– А что такое последний шар? – предоставил я возможность Фролову продолжить лекцию.

– Вот смотри, Учение говорит, что существует бесконечное множество шаров и людские души переходят из одного в другой, облекаясь в новые тела. Такое вот бесконечное шило на мыло. Эту совокупность шаров условно представляют в виде цепи. Одно звено цепляется за другое, то – за третье, и все дальше, дальше, бесконечно… Но можно ли это доказать? Как думаешь?

– Ну и вопросики у вас. Откуда я знаю? Я даже в панэписту еще не поступил…

– Нельзя такое доказать, Андрей. В это можно только верить. Действительно, ни опыт, ни логические соображения не противоречат учению Аринаки. Но видимое отсутствие противоречий – еще не есть доказательство. С чего вообще Аринака взял эту бесконечность? У него было гениальное озарение, несомненно. Ему каким-то непостижимым образом открылось истинное положение вещей. Вопрос: а в полной ли мере он эту истину ухватил? Не досочинил ли чего, не попытался ли упорядочить своим рассудком обрывочные видения? Как видишь, почва для сомнений есть.

– И что дальше?

– А дальше то, что четыреста лет назад был такой человек, Антоний Усольцев. У нас, в Великом княжестве. И ему тоже, как и Аринаке, открылась истина. Но уже по-другому, или, вернее, с другой ее стороны. Да, последовательность шаров есть. Да, душа после смерти возрождается в новом шаре. Но! – голос его затвердел. – Эта цепочка миров конечна. У нее есть последнее звено. Шар, после которого других уже нет. И когда в том шаре человек умирает, душа его возносится в какие-то иные сферы бытия. Он не сумел разглядеть эти сферы, он только почувствовал, что там что-то совсем иное, что-то непредставимое. Это как свет, настолько яркий, что его не увидеть обычными глазами.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Ну, почувствовал. А практические выводы какие?

– Антоний собрал вокруг себя единомышленников, – продолжил Фролов. – Он оставил множество записей. Не все из них заслуживают доверия. Он всего лишь человек, пускай и гениальный. Но было у него одно пророчество, благодаря которому и существует братство Искателей… Ну, если хочешь, называй последниками.

– Что же за пророчество?

Фролов прикрыл глаза, облокотился на спинку кресла и начал цитировать:

– «Спасение в сей шар придет из последнего. Прилетит малым чижом, и будет это муж юный, против воли своей из последнего шара в наш перенесенный. Число лет его в тот миг просто будет. Разумом же востер он окажется, но неглубок, нравом порывист и языком насмешлив, силою невелик, но к музыке, уху людскому непривычной, склонен. Свободен он от всякого ярма человеческого, а имя его человек же есть, а прозвание есть птица малая. Он пройдет по дорогам нашего шара, линия его извилистой будет, а конец пути его в Синем море, на ладье малой он ладью большую встретит. И вскоре выбор пред ним великий предстанет, выбор трудный и для души болезненный. Может он человеков от чреды перерождений избавить, своей душе подобными сделать. Но принудить его к тому никто не в силах, то лишь он свободною волею решить вправе».

Арсений перевел дыхание и продолжил уже обычным голосом:

– Сказано это было триста восемьдесят девять лет назад. С тех пор последователи Антония ждали исполнения пророчества. Ждали, когда каким-то чудом в наш мир попадет этот самый муж, разумом неглубокий. Но пророчество ничего не говорит о том, каким же способом появится спаситель. Не говорит оно и о том, как именно произойдет спасение, что ему надлежит сделать. На эти вопросы ответы нашлись уже позднее. Но я забыл упомянуть самое главное. Антоний не только оставил запись своего пророчества. В том видении ему открылся облик юноши. А поскольку Антоний был одним из немногих оставшихся художников, то сразу же, придя в себя, схватил бумагу и перо. Вот портрет, написанный им, что называется, с пылу с жару.

Арсений подошел к стене, быстро нажал на несколько точек – и сейчас же деревянная панель отъехала, открывая нишу. Ну прямо как тайник в доме бабы Устиньи.

– Вот, смотри, – протянул он мне ветхий, пожелтевший и растрескавшийся по краям лист пергамента.

Художник, несомненно, был талантлив. Уверенная рука, резкие контуры, ни следа исправлений, подтирок. И удивительно знакомое лицо.

– Осторожнее, это оригинал, – предупредил он. – А вот, кстати, и другой рисунок, – из того же сейфа Арсений вынул второй лист. – Сравни.

Уж этот-то рисунок я бы ни с чем не спутал.

Кто ж не узнает работу великого художника Белого? Спина зачесалась прямо как тогда, в сгоревшем доме. Очень уж неудобно позировать, когда ты прикручен к столбу – после, говоря языком милицейского протокола, «множественных телесных повреждений».

– Ну как, нравится? – Фролов забрал у меня оба рисунка и вернул их в потайную нишу. – Да, Андрей, это хоть и смешно, но правда. Антоний в своем мистическом озарении увидел именно тебя.

Опа! Такое дело просто необходимо было заесть очередным персиком. Комфорт так комфорт! Даешь чистые простыни, вкусные фрукты и мягкие кресла! Будь я сейчас на ногах – возможно, и упал бы, отбив однажды уже пострадавший копчик.

– Дальше уже должно быть понятнее, – усмехнулся Арсений. – Поначалу, в первые десятилетия после смерти Антония, последники еще верили, что этот таинственный спаситель сам каким-то чудом окажется в нашем шаре. Но в пророчестве ясно сказано – против воли. Значит, его приведут сюда силой. Кто? А кто у нас шастает в иные шары? Правильно, лазняки. Вот так был сделан заказ.

Круто! Меня, значит, заказали? Прямо строка из криминальной хроники.

– И прошло, как видишь, почти четыреста лет, прежде чем заказ выполнили, – продолжил Фролов. – Дело-то сложное. Ты ведь общался с лазняком, с Душаном, и должен понимать. Лазняки не прогуливаются в чужих шарах как у себя дома. Они чем-то подобны степнякам в те давние времена, когда мы еще не умели предотвращать их набеги. Рывок, схватить – и деру. Никакого исследования чужих шаров не ведется. Практически все лазняки – люди необразованные, хранящие свои секреты. Поэтому послать кого-то из наших, из Искателей, было невозможно. Мы, ну то есть наши предшественники, связались с несколькими семьями лазняков… сделали копии с того портрета, дали словесные указания. Многое ведь из пророчества неясно, а многое можно проверить только при длительном общении. Например, порывистость характера или неглубокий ум… А какое у лазняков может быть общение? Вылез из дыры, шасть на местный базар, закупился – и шасть в дыру. Ну как они будут искать по портрету, по описанию? Деньги мы посулили, конечно, огромные… среди последников есть очень богатые и очень влиятельные люди… причем нас много. Но никакие деньги не перевесят для лазняка страх погибнуть в дыре… Вот так и шли годы… десятки лет… столетия. Рождались новые поколения лазняков и новые поколения последников. Заказ повторялся, сумма росла…

– Ну ни фига ж себе, – я вытер липкие от сока руки о скатерть. Кутить так кутить. – Значит, четыреста лет – и все без толку?

– Иногда они притаскивали молодых людей, в чем-то близких описанию, – скривился Фролов. – Уж очень хотелось получить награду. Но все было не то. Или сходство с портретом крайне приблизительное, или не тот возраст… Однажды тринадцатилетнего мальца притащили, однажды – мужчину тридцати семи лет. Догадываешься, почему такие возраста?

– Признаться, нет… – мне самому стало любопытно.

– «Число лет его в тот миг просто будет». Что такое простые числа, знаешь? Тринадцать – простое число, и тридцать семь – тоже. Но по всему смыслу пророчества речь идет о юноше. То есть нам годятся семнадцать, девятнадцать, в крайнем случае двадцать три года. Ну, с именем, думаю, ты понял…

– Что надо было понять? – подтвердил я ту часть пророчества, где говорилось о неглубокости разума.

– «Имя его человек есть, а прозвание – птица малая». Что значит – человек есть? Не забывай, что Антоний мыслил в рамках эллинской культуры. Андрей – по-эллински значит мужественный, мужской… Андрос – это мужчина, но в общем смысле – человек. Поэтому всякие там Александры, Алексеи и тому подобные уже отпадают… а ведь их сюда таскали. Прозвание – птица малая. Причем понятно какая. «Прилетит чижом малым». Ни Скворцовы, ни Воробьевы, ни Соловейчики нам не годятся.

– Что, Чижика еще не было? – усмехнулся я.

– Был Чижов. К сожалению, Александр. Был Андрей Чиженко двадцати девяти лет. Был Алеша Чижиков тринадцати лет… Увы, все не то.

– И куда же вы их… не прошедших по конкурсу? Отправили обратно?

– Нет, – вздохнул Фролов. – Конечно, так было бы милосерднее, но лазняки наотрез отказались. Вернуть этих парней откуда взяли – значит засветить дыры. И тут уж никакие наши деньги и никакое давление не помогали. Не забывай, что в этом деле мы зависим от лазняков, а не они от нас. И без наших заказов прекрасно проживут. Поэтому пришлось ребят здесь как-то устраивать. Преждепамятная болезнь – очень удобное объяснение для окружающих. Могу сказать, что у большинства из них тут все сложилось вполне благопристойно…

Я примерился было к еще одному персику, но живот подсказал мне, что он не резиновый.

– Ну а почему вы уверены, что на сей раз осечки нет?

Интересно, что для меня лучше – чтоб они опять ошиблись? С одной стороны, тогда оставят в покое, и я смогу добраться… Стоп! Никуда я не смогу добраться. Раз уж Арсений упомянул Душана – значит, в курсе про остров с дырой и захоронкой… и почему-то крепла во мне уверенность, что все это – подстава.

– Ну сам суди. Совпадает все. Возраст, имя, прозвище, внешность. Характер тоже совпадает. Музыкальность, – он отбарабанил пальцами по столешнице несколько тактов из «Сорванных крыш».

– Это что же… – прищурился я, – шпана эта… тоже ваши люди, последники? Тоже взыскуют высоких идеалов?

– Нет, Андрей, это обычная шпана. Мы их наняли и дали задание, но они понятия не имеют, кто наниматель и зачем нам это все было нужно. Обычные оторвы… из вологодской волости. А вот Белой, который там тебя рисовал, – вот он штучка посложнее… Но мы отклоняемся от главного…

– И что же… Все, что за год со мной здесь случилось, – это ваша провокация? Вы все это надо мной специально проделывали?

В душе моей вызревала обида, а в животе – революционные процессы. После однообразной корабельной пищи столько фруктов… Вот ведь идиотизм! Даже и не разозлиться по-человечески – другое отвлекает.

– Ну, все получилось не так уж гладко, – вздохнул Фролов. – Более того, все не заладилось с самого начала. Лазняки, с которыми мы договорились, действительно отыскали тебя в твоем шаре. Не сами, разумеется, а через тамошних своих людей… которые не слишком представляли, на кого и зачем работают, но деньги получали очень вкусные. Лазняки притащили тебя в наш шар, ты был в бессознательном состоянии – так надо. Человек, ни разу не ходивший по дыре, может там и с ума сойти. Так что стукнули тебя и дали подышать парами гипногидора, он усыпляет. Переход состоялся благополучно. А вот дальше начались неприятности.

– Да уж, – вспомнил я вторжение стражников. – Приятного было мало.

– Оказалось, наших лазняков «пасли» люди из Уголовного Приказа. Ты ведь знаешь, их промысел под запретом, хотя плодами его пользуются многие, в том числе и приказные. Наверное, что-то где-то не поделили, не отстегнули… В общем, за несколько часов до того, как за тобой должен был приехать наш человек, на лазняковский склад ворвались приказные. Забрали все товары, на очень, кстати, крупную сумму. Попутно забрали и тебя. Конечно, они и понятия не имели, кто ты такой, но по рабскому кольцу приняли за холопа, принадлежащего лазнякам. И завертелось.

– А кольцо-то зачем? – Во всей этой истории кольцо и впрямь было какой-то странностью. – Зачем мне его нацепили?

– Гарантия, – усмехнулся Фролов. – Гарантия, что мы честно расплатимся. Мы же как договаривались? Из рук в руки. Наш человек приезжает за тобой, везет в одно из наших тайных мест… вроде вот этого острова… Мы проверяем, что нам доставили именно того, кого надо, и тогда платим лазнякам условленную сумму. Но что, если мы обманем? Что, если соврем, будто они опять ошиблись? Вот на этот предмет и кольцо. Кольцо, которое, как им думалось, способны снять только они. Помнишь – «свободен он от всякого ярма человеческого»? Мы платим деньги, они снимают кольцо… Ребята хитрые, но наивные… А получилось видишь как… Впрочем, может, это и к лучшему?

– Что к лучшему? Что я стал рабом и меня продали как какой-нибудь велосипед?

– Не будь кольца – приказные сочли бы тебя одним из лазняков и отправили бы на продажу в Степь. И я не уверен, что мы бы там тебя отыскали. Наши возможности велики, но вовсе не беспредельны. А так ты оказался в Кучеполе, и найти тебя было лишь вопросом времени. Повезло и в том, что тебя купил Волков, один из приказных чинов. Человек, фанатично приверженный Учению, но при этом довольно мягкий, без какого-либо зверолюдства. От него даже польза была. Он начал лечить тебя от преждепамятной хворобы, благодаря ему ты быстро освоил наш язык. Иначе этим же пришлось бы заниматься и нам, и времени ушло бы ничуть не меньше.

– И вы, значит, искали-искали меня, потом нашли… А что сделали дальше?

– Дальше искали подходящий момент, чтобы тебя забрать… и проморгали. Совершенно по-идиотски упустили момент. Когда Волков повздорил с влиятельным вельможей князем Торопищиным и был отправлен в ссылку, мы собирались тебя тут же похитить или перекупить. И опоздали на день! Кто-то тебя уже купил. Вот тут уж мы потеряли твой след надолго… на несколько месяцев.

– И как же нашли? – я слушал все это как-то отрешенно, словно речь шла о книжном герое. Слишком уж неприятные процессы происходили в кишечнике. Прервать его и поинтересоваться, где здесь туалет? Пока вроде еще не дошло до критической черты… может, и само пройдет…

– Уже после того, как взяли Акакия Акакиевича… Сотрудник Ученого Сыска, который производил арест… это наш человек. Он тут же узнал тебя, ведь всем последникам показывают рисунок и заставляют выучить накрепко… Каждый из нас должен быть способен мгновенно опознать спасителя… Дальше он приложил определенные усилия, чтобы тебя судили отдельно от остальных членов стаи… И чтобы отправили именно в «Белый клык», где служил один из тех лазняков, с которыми Братство когда-то имело дело. Душан.

– Тоже ваш человек? – усмехнулся я.

– Нет, о Братстве искателей он ничего не знает. То, что он тебе рассказал, – почти все правда. Он действительно был лазняком, действительно попался и был осужден на продажу в Степь. И, как это почти всегда бывает, стал воином.

– Почти всегда? – присвистнул я. – А как же доход от работорговли?

– Продают только самых бестолковых и бесполезных, – улыбка Арсения гляделась столь мрачной, что ее смело можно было обозвать ухмылкой. – А человек, способный обучиться воинскому искусству, гораздо нужнее в крепости. Больше половины наших войск – это осужденные оторвы. Как видишь, двойная польза – и государство защищают, и удалены от обычных людей, не представляют, значит, опасностей для их линий. Смертность, сам знаешь, высокая, пополнение нужно всегда… а к воинскому делу ведь не всякий человек способен. Более того, обычный человек, который блюдет линию, вряд ли захочет рисковать жизнью и здоровьем. Тут нужны люди или очень идейные – а таких всегда мало! – или у которых, извини за грубость, иголка в заднице, у которых кровь кипит, которым скучно жить как все – безопасно и безрадостно. Такие чаще всего и становятся оторвами… И таких надо же куда-то девать… Тут как нельзя полезнее оказались восточные варвары… Страны Круга им очень благодарны…

– Ничего себе! – Здешняя политика открылась мне новой стороной.

– Именно! – горько усмехнулся Арсений. – Не будь агрессивных варваров, через пару-тройку поколений в наших цивилизованных странах царил бы кровавый хаос. Оторвы терроризировали бы всех подряд, а обычные люди, блюдущие линию, покорно подставляли бы горло под нож. Поэтому мы производим разделение… Все, в ком энергии и агрессивности больше, чем требуется для уравновешенной жизни, отправляются в войска. И сдерживают натиск варваров, и гибнут пачками – чтобы обеспечить смену местами.

– А почему варвары до сих пор не разделали княжество под орех? – задал я давно волновавший меня вопрос. – Ведь все-таки оторв не слишком много. Большинство же людей – вполне себе линейные…

– Так на то же и достижения науки, – с легкой усмешкой пояснил Фролов. – Я вот тебе говорил недавно о загнивании, все так… Но и того, что уже наработано, хватит, чтобы извести варваров под корень. Всякие наши звучары и мороканки – это семечки, это как палочка, на которой мальчишка скачет, по сравнению с настоящей лошадью. А есть и настоящее.

– Например?

– Например, мы можем наслать на Степь смертоносный ветер, уничтожить все живое на сотни верст. Мы можем отравить степные колодцы ядом, который не имеет ни вкуса, ни запаха и убивает медленно. Можем сделать и так, чтобы у степняков перестали рождаться дети… через пару поколений там останутся одни суслики. Мы можем пройти победным маршем до царства Хань и дальше – до Крайнего моря. Но мы никогда этого не сделаем. Нам нужен внешний враг, чтобы обезопасить внутренние земли. Мы заботливо поддерживаем врага… даже подкармливаем его в годы страшной засухи или мора… Усилиться несоразмерно мы им, конечно, не дадим, но и ослабнуть – тоже.

– А что же не поступить как базилей Григорий? – вспомнил я «краткую историю». – Почему бы не принести варварам свет Учения?

– Верно провидел Антоний – разумом неглубок, – улыбнулся Фролов. – Зачем нам простирать княжество так далеко? Зачем нам лишаться такого полезного врага? Во времена базилея Григория не было и десятой доли нынешних оборонных возможностей. Тогда словенские разбойники действительно грозили державе, а выставить против них большие воинские силы – значит убрать их с Ближнего Востока, где они блокируют Иудею. А Иудею блокировать совершенно необходимо, это еще Аринака велел. Иначе они от Учения камня на камне не оставят. Их вера ведь такова, что ею заражаются очень и очень многие… То есть заражались, пока не был выставлен воинский заслон.

– Как-то мы отвлеклись от моей особы, – заметил я. Слава неизвестно кому – но кишечная революция вроде бы подутихла. Теперь можно и о душе подумать.

– Перейдем к особе. Итак, Душан – не наш человек. Просто наши с ним переговорили сразу же, как тебя направили в «Белый клык». Он действительно где-то спрятал свои сокровища, у него действительно есть жена с ребенком, и он хочет к ним вернуться. И в наших силах ему помочь, досрочно отпустить со службы. Взамен ему следовало скормить тебе много-много правды с крошечной примесью лжи. Что он блистательно сделал.

– А в чем именно ложь? – Мне хотелось оценить всю меру его сволочизма. Ну и сволочизма его нанимателей.

– В острове. Никакого такого тайного островка в Синем море нет. И захоронка его, и родовая дыра находятся где-то в Крыму. Где именно, мы не допытывались, нам ни к чему. Нужно было, чтобы у тебя появилась цель, чтобы ты стремился в Крым, чтобы выплыл в море на лодке… где бы мы тебя и подобрали. Понимаешь, нужно помочь пророчеству… «В Синем море, на ладье малой он ладью большую встретит». Но ты все должен был сделать сам, без подсказок…

– И вы…

– И я приехал в «Белый клык», чтобы забрать тебя в Александрополь. Надеялся поспеть еще до степного вторжения, но опоздал. Тебя ведь могли убить… И тогда оказалось бы, что Антоний ошибся, что пророчество ложно. Тогда – конец всему нашему делу. Надеяться, что когда-либо удастся вытащить из вашего шара другого Андрея Чижика с той же внешностью и с прочими совпадающими приметами… Нет, вероятность такого равна нулю. Но, как сам видишь, пророчество было истинным. Хоть жизнь твоя и висела на волоске – но та не пойми откуда взявшаяся стрела… Да, это необъяснимо, это чудо. Однако в жизни происходит куда больше событий, чем мы способны объяснить логически…

– И вы забрали меня в Александрополь, придумали эту байду про высшее образование, про поступление в панэписту… Кстати, а Лена в курсе?

– Разумеется, – кивнул Арсений. – Она из наших. И отец наш был последником, и дед. Лена знала, кто ты и что тебе предстоит…

Я тяжело вздохнул. В животе кончилась революция и началась контрреволюция. Холодная, темная, тупая…

– Значит, та история с Аникием… тот скандал… Это что же, было с самого начала подстроено?

– Нет, – возразил Арсений. – Мы думали, что в Александрополе ты пробудешь дольше… Что разведаешь дорогу в Крым, украдешь у меня деньги, пустишься в долгое и опасное путешествие, придется тебя тайно сопровождать и вытаскивать из неприятностей… К счастью, получилось иначе. Возникла восхитительная возможность, и Лена рискнула. Она действительно потащила тебя в гости, чтобы ты присмотрелся к людям, освоился… Никакой задней мысли у нее не было. Но когда там оказался сопляк Аникий – вот тут у нее сверкнула идея. Она легко спровоцировала мальчишку на оскорбление, дала тебе возможность вступиться за девичью честь… И дальше все покатилось как по маслу. Бегство в Корсунь оказалось естественным вариантом.

– Что, и баба Устя – из ваших, из последников? – скептически фыркнул я. Вот уж не ждал такого сеанса разоблачений.

– Нет, это обычная женщина. Все, что ты о ней знаешь, – правда. И видишь, как удачно, что она живет в Корсуни… В той самой Корсуни, о которой тебе говорил Душан. Не будь там ее – пришлось бы искать вам в городе иное прибежище… В общем, я отправил вас в дорогу и сам срочно отправился сюда, на остров. Ускоренным кораблем. В Корсуни достаточно было и Лены, чтобы за тобой приглядывать и исправлять последствия твоего «порывистого нрава».

– Дед Василий? – догадался я.

– Он самый. Нет, я не спорю, все очень милосердно, все правильно… но ты исчерпал свои деньги. Пойми, я не мог тебе дать больше, это насторожило бы тебя. И не учел, что ты совсем не умеешь торговаться… И лодку можно было бы купить вдвое дешевле, и дедушка стоил от силы гривну… В общем, Лена по твоему виду догадалась, что ты просадил все деньги и сорвал себе все планы. А какие у тебя планы, понятно. Лодка… Ну вот и разговорила она бабусю, упросила показать нажитые сокровища. Что ты не уснешь – она понимала, что тебе в голову придет мысль ограбить милую старушку – тоже было очевидным. Ну вот… немножко помогла… Или ты полагаешь, что крался бесшумно? Из тебя, Андрей, такой же вор, как из знакомого тебе Саши поэт.

– Круто… – выдохнул я. – Ну а если бы не получилось?

– Нашли бы другой путь, – Фролов усмехнулся. – Андрей, нельзя предусмотреть всего… Любые планы ломаются от глупой случайности. И тогда остается либо срочно их перекраивать, либо надеяться на судьбу. Ну кто ж мог предвидеть, что ты вместо воды и пищи захватишь учебники? Что начнется шторм, которого с утра ничто не предвещало. Что, если бы лодку перевернуло раньше, чем тебя подобрала наша шхуна?

– Да, действительно, что? – я в упор посмотрел на Арсения. – Вы строили всякие планы, рисковали моей жизнью… Я же на волосок от смерти тогда был, в лодке! Ее лее так заливало! Так швыряло. Шхуна… Да почему вы думали, что эта ваша шхуна вообще меня найдет? Море большое, а я маленький. Вы что, надеялись, что я и в самом деле выгребу, куда Душан рассказывал? Там лее никакой скалы не было, от которой на юг…

– Посмотри, – сказал Арсений, и в руках его появился кинжал. Тот самый, что он мне выдал пару недель назад. – Узнаешь?

– Ну… И что?

– И то… – Он осторожно ухватил левой рукой перекрестье, а правой стал отворачивать рукоять. Та оказалась полой, и на ладони его появился меленький, не больше горошины, кристалл. – Видишь? Вот так мы тебя и нашли. Смотри…

Он достал из внутреннего кармана другой кинжал, поменьше первого. Да какой там кинжал – так, перочинный ножик. Положил на стол. Потом взял кристалл и начал им водить в воздухе. Перочинный ножик, к моему удивлению, повернулся ему вслед. Фролов приблизил кристалл – и ножик приподнялся лезвием, касаясь столешницы только костяной рукоятью. Удалил – и ножик послушно лег.

– В ноже – второй кристалл, сродненный с первым. Где бы ты ни находился, пока при тебе кинжал, твое местоположение молено определить. И направление, и, с известной погрешностью, расстояние. Тоже одна из разработок… в свое время этим направлением занимались, но потом заглохло… не нашлось талантливых людей…

– Это что, магнетизм? – блеснул я ученостью.

– Нет, это так называемое сродство. Кристаллы чувствуют только друг друга, и чтобы чувствовали, над ними нужно совершить много всяких действий… Вот этот ножик был у почтенного Кассиана Олеговича. Так они тебя и нашли… Не будь шторма – все бы случилось скорее и проще, но шторм… даже самый искусный мореход не может идти прямым курсом, нужно ведь и судно не потопить… Но то, что ты не утонул, лишний раз подтверждает истинность пророчества. Ты явился в наш мир, чтобы его спасти. Мы долго искали тебя, и ты, сам того не зная, долго искал нас. Теперь настало время твоего выбора.

– Да что за спасение? Что за выбор? – взорвался наконец я. – Что вы все тянете, ходите вокруг да около. Можете сказать прямо?

– Могу, – отозвался Арсений. – Теперь тебе пора узнать самое главное. Узнать – и увидеть.

Он подошел к дальней стене, коснулся ничем не выделяющейся точки – и часть стены отъехала, открывая совершенно незаметную ранее дверь. Там, в темном проеме, угадывалось какое-то огромное пространство.

– Ну, пошли, – приглашающе махнул он рукой.

И мы пошли.

3.

Зал оказался огромен – круглый, диаметром никак не меньше ста метров. Каменные стены отполированы до зеркального блеска, а пол углубляется к центру – словно внутренняя поверхность гигантской чашки. Горело множество свет-факелов – самых разных расцветок: лиловых, зеленоватых, бирюзовых… Тут, наверное, можно было устраивать мегаконцерты поп-звезд. Правда, слушателям пришлось бы сидеть на пятой точке – ибо ни стульев, ни кресел не наблюдалось.

Зато наблюдались сами слушатели. Вернее, зрители – они молча смотрели, как мы с Арсением спускаемся книзу по дорожке из черных и белых мраморных плит. Словно пешки, шагающие к краю доски… наверное, чтобы превратиться в ферзей, коней или иную какую шахматную живность.

Было их, зрителей, по моим прикидкам, человек сто. Мужчины и женщины, одетые и по-боярски, и по-купечески, и совсем уж простонародно. Старики, почтенного вида тетушки, крепкие мужчины, навевающие мысли об армии, толстые дядьки, у которых, казалось, на лбу было написано: «Торговля идет классно!», дамы, явно глядящиеся моложе своих лет, мои сверстники и даже ребята помладше, у нас бы такие сейчас сдавали выпускные… Люди стояли, равномерно окружая центр зала.

А там, в центре, вырастал из пола мраморный круг диаметром чуть больше человеческого роста. В круге имелось углубление, по форме напоминающее человеческое тело с широко раскинутыми руками и ногами.

– Андрей, – голос Фролова, отраженный круглыми стенами, звучал здесь гулко и как-то официально. – Пришло время узнать последнюю правду и сделать последний выбор. Ты можешь спасти людей нашего шара, вырвать их из бесконечной череды бессмысленных перерождений.

– Ну-ну, я вас внимательно слушаю.

Что мне еще оставалось, кроме как храбриться и язвить?

– Ты пришел из другого шара, из конечного. Души людей, умирающих там, вырываются из цепи и возносятся в неизвестное. Ты оказался у нас со своей душой, с душой, способной после смерти войти в иные пределы. Где бы ты ни умер, в любом из шаров… Но вспомни, я рассказывал тебе о ритуале связывания. Есть способ связать твою душу с душами здешних людей. Это как привить ветку яблони к дичку. Дичок – это мы, а ветка – ты. Соединясь с твоей, наши души освободятся от цепи шаров. Когда мы в свой час умрем – то вырвемся, не окажемся в другом шаре, а куда-то уйдем. Над нами потеряет силу Равновесие – оно властно только в шарах, только над теми, кому странствовать между ними. Не сразу, но все здесь изменится. Людей со свободными душами будет становиться все больше. Любой человек получит выбор – или блюсти свою линию, навсегда оставаясь в цепи шаров, или освободиться. Жизнь не станет от этого легче, не станет слаще – но это будет жизнь человека, а не козы.

– И типа я должен что-то для этого сделать? Хлопнуть там в ладоши, махнуть палочкой и сказать: «Раз-два-три, елочка, умри?» И после этого вы вернете меня домой?

– Ты должен умереть, Андрей, – грустно, но не опуская глаз, произнес Фролов. – Ритуал подействует, только если душа твоя, связанная с нашими, отделится от твоего тела и вознесется… куда-то.

– Да вы что, сдурели? – Мне очень захотелось сесть прямо на шахматный мрамор. Ноги ослабли, а на лбу выступил пот. – Вы что, собираетесь меня убить?

– Вспомни пророчество, Андрей, – мягко сказал Фролов. – «Но принудить его к тому никто не в силах». Если мы убьем тебя, навалимся, свяжем – ритуал не сработает. Не произойдет сцепки душ. Ты должен совершенно свободно выбрать. У тебя два пути – путь жизни и путь смерти. Славной, спасительной для миллионов смерти – или позорной жизни. Жизни с сознанием, что мог спасти – и не спас. Мы, члены Братства, не угрожаем тебе. Если ты откажешься – то уйдешь отсюда цел и невредим.

– Куда? В родной шар? – встрепенулся я.

– Нет, – пожал плечами Фролов. – Зачем нам тогда заботиться о тебе? Тебя вернут в Корсунь, и дальше уж твои дела. Хочешь – нанимайся в войска, хочешь – продавайся в холопы, хочешь – уходи за пределы стран Круга. Нам ты более не потребуешься.

В голове моей щелкали какие-то шарики, стукались о ролики, взрывались крестиками и опадали ноликами. То, что мне сейчас сказали, было полным безумием. Какой бред! Умереть ради их дурацкого обряда? Ну ладно, они-то фанатики, они истово верят во все эти замуты про вознесение души куда-то там, про цепи шаров… Но я-то знаю, что это гонево полнейшее. Если они меня сейчас убьют – я просто умру, и не будет никакого рая или ада, а будет просто ничего. Вернее, ничего не будет. Просто сплошная черная ночь, без мысли, без радости, без боли. Без меня.

– Ну да, конечно, – издевательски скривился я. – Отпустите вы меня. Совсем за дурачка держите? А если я в Ученый Сыск побегу доносить? Про все, что видел и слышал? Да стоит мне отказаться – и вы меня по-тихому прирежете. Может, не сразу, может, сперва в Корсунь отвезете, а потом – бритвой по горлу. И в колодец. И значит, получается, что вы так и так меня убьете. Значит, если я вот сейчас соглашусь, моя смерть все равно не будет добровольной. Все равно принуждением! Все равно силой!

Последние слова я уже выкрикивал. Мутным горячим облаком пульсировала внутри черепной коробки ярость. Сволочи! С самого начала притащили меня сюда на заклание, как барана. И еще имеют наглость что-то пищать про свободный выбор.

– Не суди о других по себе, Андрей, – оборвал мою истерику Фролов. – Если в твоем шаре принято убивать опасных свидетелей, если там это в порядке вещей – то здесь иначе. Я обещаю, властью Старшего Брата Искателей Последнего Шара, что тебе в случае отказа сохранят жизнь и здоровье. А насчет Ученого Сыска… нам имело смысл прятаться от него, только пока была надежда. Сейчас, если ты откажешься спасти наш мир, без толку будет уже наше Братство. И какая разница, что с нами сделают в Сыске? Знаешь, когда у тебя сгорел дом, незачем плакать о потерянной шапке. Да и в Ученом Сыске сидят не кровососы… Что им пользы нас казнить, когда мы лишились своей надежды? Просто заставят замолчать вполне безболезненными способами. По науке, так оно для народной линии гораздо лучше. Поэтому выбор у тебя есть. Самый настоящий. Либо сейчас исполнится пророчество, либо все окажется зря.

Ну и что мне делать? Пускай даже не пришьют. Пускай выпустят. Домой-то все равно не вернуться. Где я еще найду лазняков? Да и с какой стати лазняки со мной свяжутся? Вот Душан даже последникам не выдал тайну своей дыры. А тут какого-то подозрительного типа тащить, который, чего доброго, на той стороне, в том шаре, станет трепаться… и на краю дыры какая-нибудь ФСБ поставит крысоловку. Оно им надо? И без толку их деньгами соблазнять, даже если б они у меня были, деньги. Чего проще – отобрать и дать по голове. Это ж не хитрован Тимоха, это вполне конкретные ребята, им всяческая линейная заумь – по барабану…

А соглашаться, умирать – лучше? Жизнь – это всегда хоть какой-то, хоть малюсенький шанс. А смерть – отсутствие всех шансов. Даже если б я знал, что всех спас, – мне-то что с того, я и не узнаю о том, буду лежать синий и холодный. Ну да, вот такая я скотина, не Александр Матросов, уж извините. Мне не надо мир спасать, мне надо домой, к родителям, к друзьям, к «Бивням мамонта» и компьютерам… ко всему, что я люблю.

– Андрей, – напомнил о себе Фролов. – Вот ты был холопом этого выродка Лыбина… Да, мы потом навели справки, я все знаю. И ты спас того мальчика… убив человека… Нет-нет, погоди, я совершенно согласен, мразь ничего иного и не заслуживала. Но когда ты это совершал… ты же не мог не понимать, чем оно обернется. Ты же не знал о нас, не знал, что у тебя тут есть защитники. Ты задумывался, что ждало бы на твоем месте обычного холопа, убившего своего господина? Смертной казни в княжестве давно уже нет… но медленная смерть в крысином порубе ничуть не лучше быстрой на плахе. И все-таки ты рискнул. Ради спасения одной жизни. Почему же ты не хочешь спасти миллионы? Или в тот раз ты исчерпал все свои запасы милосердия?

– Да потому что Алешку там реально утопить могли! – заорал я. – А у вас всякая заумь про души и цепи. Ну не верю я во все это, не верю! Я понимаю, что вы не врете, вы сами верите, но я – не вы. Почему я должен подыгрывать вашим предрассудкам? Вы просто больные все на голову, у вас мозги набекрень. А я всю жизнь знал, что человек умирает, и это навсегда. Плюньте вы на всю эту чушь – никто ни в каких шарах не возрождается, нет никаких переселений души, нет никаких «иных сфер бытия». Это ж невозможно доказать, понимаете? А чего нельзя доказать, того не существует.

– Любовь существует? – перебил меня Фролов.

– Что? Любовь… Ну факт, существует.

– А доказать нельзя… Ох, Андрей, сложное это дело, объяснять слепому, какого цвета небо. Ты просто не считай нас глупее себя. Не считай свой ум той единственно правильной линейкой, которой все молено измерить…

– Ну да, буду я с вами спорить… Вы завкафедрой, вы кого угодно завалите. Но умирать-то не вам, а мне!

– Мне тоже, – спокойно возразил Фролов.

– Ну-ну, лет через пятьдесят – оно конечно…

– Нет, Андрей. Скоро. Если ты согласишься… И я, и все здесь собравшиеся… Наши души обретут способность вырваться из цепи. И тогда над каждым из нас можно будет совершить такой же ритуал. Каждый даст свободу десяткам, сотням… И круг спасенных будет расширяться… Человек, осознавший, что высшая ценность лежит не здесь, что она выше, – ткнул он пальцем в куполообразный потолок, – не станет цепляться за лишние годы. Он умрет – ради других. Но он не весь умрет, душа его будет жить – там, в тех слоях, о которых мы не имеем и понятия.

– Вот вы понятия не имеете, а хотите рискнуть. – Ноги затекли, и я, плюнув на условности, плюхнулся задом на пол. Да, это невоспитанность, совершенно согласен. А зачем соблюдать приличия, когда тебя хотят убить? Особенно – ради высших целей? – А вдруг там ад, эта, как ее… геенна? Вдруг там вы будете вечно мучиться? Гореть в огне, на сковородках жариться, и все такое… С чего вы взяли, что там вам будет шоколадом намазано?

– Не знаю, что такое шоколад, – усмехнулся Фролов, – но вопрос ты задал правильный. Все мы об этом думали. И пришли к выводу, что нет ничего хуже бесконечного кружения по шарам. Как бы ни было там, вверху, – но пока мы остаемся здесь, это пустые страхи. А когда окажемся там… вот только там твои опасения имели бы вес. А здесь они – просто слова.

– Слушайте, – пришла мне в голову очередная уловка, – а зачем вообще все это? – указал я рукой на мраморный круг. – Раз цепь шаров конечна и наш шар – последний, значит, рано или поздно все туда попадут и после смерти уже полетят туда, куда вы хотите. Ну обождите вы немножко… Меня-то убивать зачем?

– Цепь – это только образ, – возразил Арсений. – На самом деле вот есть эти шары, и по каким законам движутся между ними души – неизвестно. Представь, что их даже всего три. Твой – и два обычных. Души могут бесконечно странствовать туда-сюда между обычными, никогда не попав в твой. Нет, понимаешь, нет никакой уверенности, что хоть через миллион перерождений мы попадем в последний шар.

– А откуда тогда уверенность, что я именно из последнего шара? – схватился я за очередную соломинку. – Вдруг мы тоже после смерти в другие шары попадаем, только мы такие темные, к нам дедушка Аринака не пришел, благородные истины в мешке не принес… и вы напрасно возлагаете на меня надежды… Где доказательства?

– Доказательств нет, – согласился Фролов, – но есть пророчество. И есть ты. Если ты прав – значит, не прав Антоний, не правы все мы, а вся истина – у Аринаки, и спасения нет. Значит, все бессмысленно. И заметь, это ведь тоже невозможно доказать. Значит, из двух недоказуемых вещей надо выбрать одну. И мы выбираем ту, что дает надежду. Выбираем не путь умственных уловок, а путь сердца.

– Ну да, путь прекрасный. Ради общего блага вытащить человека из его родного мира и замочить. А моего согласия спрашивали? Равно как и моих родных, – механически вылетело из меня.

– В пророчестве сказано: «против воли своей». Я понимаю, что лучше бы, конечно, найти тонкие подходы… Но Антоний увидел именно то, что увидел, и значит, все должно быть по пророчеству…

– Не хочу я умирать непонятно за что! – твердо заявил я, сидя на мраморном полу и снизу вверх глядя на Фролова. Остальные последники меня сейчас не интересовали.

– Значит, не умрешь, – вздохнул Фролов. – Значит, умрут другие.

– Например? – из остатков вежливости спросил я.

– Вот мы говорили о том, что будет с нами, если нас поймает Ученый Сыск, – терпеливо, как со старательным, но тупым двоечником, заговорил Арсений. – Нас не казнят и, видимо, даже не посадят в пожизненную темницу. Но, конечно, тех, кто занимает какие-то посты, немедленно оттуда снимут. Меня выкинут из панэписты… ладно… в конце концов, это все равно было прикрытием. Но вот есть среди наших людей такой Дмитрий Никифорович, высокопоставленный работник Ученого Сыска. Да мы о нем говорили, ты помнишь. Он, конечно, тоже вылетит оттуда как пробка. А значит, судьба твоего хорошего знакомого Акакия Акакиевича, или, по-ночному говоря, Буни, решаться будет без него.

Я, конечно, вспомнил седовласого Митю. Срисовал же меня, гад… Если бы не он, не стоял бы я тут… вернее, не сидел бы в двадцати сантиметрах от смерти. Просто тихо-мирно поехал бы в рабство к кочевникам… хоть и дерьмовая, а жизнь.

– А что может дядя Митя? – спросил я мрачно.

– Дядя Митя может добиться отправки на так называемое поселение, – объяснил Фролов. – То есть будет Буня жить в какой-нибудь глухой деревеньке в Костромской или Вологодской волости без права ее покидать. Но для этого нужно постараться. Буне грозят серьезные неприятности.

– То есть?

– Увы, он много чего наворотил в бытность вороном. И очень многих влиятельных людей сильно обидел… так сильно, что они, несмотря на необходимость держать линию ровной, жаждут крови. В общем, ему пока что грозит крысиный поруб. И только если Ученый Сыск нажмет на Уголовный Приказ и на Судебную Палату… я думаю, ты понимаешь, насколько это непросто. Но возможно.

– Ну так в чем же проблема? – удивился я. – Если я откажусь умирать, это ж не значит, что про дядю Митю станет известно его начальству.

– Андрей, – проникновенно сказал Фролов, – когда мы тебя высадим в Корсуни и ты останешься без денег, без бумаг, подтверждающих твое имя и статус, ты очень скоро попадешься приказным. И тебя допросят. Только вот, похоже, ты практически исчерпал весь свой запас удачи. А допрашивать там умеют… Воля у тебя, извини за прямоту, слабенькая, ты очень быстро сдашься и выложишь все.

– Мне говорили, в Приказе не пытают, – растерянно возразил я, – просто издеваются по мелочи.

– А это где как, – с охотой пояснил Арсений. – Общее правило: чем дальше от Кучеполя, тем больше в приказных зверолюдства. Мне кажется, после пятого-шестого кнута ты заговоришь… И погубишь тем самым Акакия Акакиевича. С тобой-то ничего страшного не случится. Сочтут жертвой обстоятельств и отправят на поселение… выживешь.

Вот так… Если я соглашаюсь, если выбираю путь смерти, Буня отделывается ссылкой. А мой путь жизни приведет его в крысиный поруб.

– Заметь, Андрей, – добавил Фролов, – мы, последники, тут ни при чем. Мы не брали Акакия Акакиевича в заложники. Мы не вынуждаем тебя принять решение, давя на жалость. Ты совершенно свободен.

– Как это должно случиться? – с тоской показал я на круг.

– Безболезненно, – сухо сообщил Арсений. – Ты ляжешь туда, и тебе аккуратно перережут артерии. Сперва, конечно, дадут питье, снимающее боль. Кровь начнет вытекать из твоего тела вот в эти желоба, и каждый из нас, кто будет присутствовать при ритуале и обмакнет пальцы рук в твою кровь, окажется связанным с твоей душой. Ну, по ритуалу положено еще, чтобы играла особая музыка… и она будет играть.

– Ну да, ну да… У нас говорят: «Умирать, так с музыкой».

– Ты не почувствуешь боли, – продолжал убеждать Фролов. – Просто слабость… Сознание будет медленно уплывать… Но ты будешь уходить с мыслью, что спас множество душ… может быть, всех, кто когда-либо родится в этом шаре.

Я молчал, глядя на шахматные квадратики. Ну почему у других всегда получается «е2 – еЧ», а у меня «едва-едва»? Почему именно мне выпало это? Почему я не взял мамину фамилию, почему я не Сосновский? Почему я сижу на холодном полу – король, которому поставили мат в один ход?

– Нельзя ждать бесконечно, – Арсению как-то удавалось говорить одновременно и мягко, и твердо. – Чем больше будем тянуть, тем тебе тяжелее будет. Прими решение. Прямо сейчас.

Я встал, отряхнулся. Оглядел Арсения, оглядел собравшихся. Простите меня, братья и сестры… Прости, Буня, я тебе ужасно благодарен, но ты ведь и так уже старый, ты и так в три раза больше меня прожил…

– Нет, – буркнул я. – Я не стану умирать. Выбираю жизнь.

В зале повисло молчание. Тяжелое, как ртуть. Холодное, как пиво из морозилки. Липкое, как лента для ловли мух.

А потом раздался порядком подзабытый уже голос:

– Молодцом, Андрей.

4.

Все случилось так быстро, что многого я просто не понял, а глядя в упор – не увидел. Вот только что последники плотным кольцом стояли возле ложа смерти, мраморного круга – а вот они уже падают на шахматный пол, а между ними носятся быстрые тени… вот эти действительно черным молниям подобны. Тишина взорвалась криками – и тут же захлебнулась. Из темных провалов в стенах, открывшихся с трех сторон, втекали все новые и новые люди. Обтягивающие комбинезоны цвета сажи, на головах – капюшоны, из-под которых только глаза и видны, в руках – непонятного назначения деревянные палочки вроде того карандашика, что крутил в пальцах капитан Кассиан.

Кто-то пробовал сопротивляться – и тут же тяжелым кулем шлепался на пол. Я поискал глазами Арсения – тот лежал совсем рядом, лицом на мраморном круге. Очевидно, при падении он разбил нос, и кровь окрасила белый мрамор с серовато-зелеными прожилками. Совсем не та кровь, на какую он рассчитывал.

Меня люди-молнии как будто не замечали, делая свое дело. Несколько секунд сумасшедшей свистопляски – и последники неподвижно валяются на полу.

– Молодцом, Андрей, – повторили сзади. – Хорошо держался.

Боярин Александр Филиппович Волков за полгода ничуть не изменился – разве что видеть его в черном комбинезоне было непривычно. Единственное, чем отличался он от коллег, – это отсутствием капюшона. Седых волос, похоже, не прибавилось, а вот шрам, пересекавший загорелую щеку, стал еще белее.

– Они, – хрипло произнес я, указывая на неподвижные тела последников, – они убиты, да?

– Что ты, Андрей, – отмахнулся боярин. – Ну что за зверолюдство, право слово. Вот, смотри. – Он непонятно откуда извлек тоненький деревянный «карандашик». – Нажимают на этот конец… внутри пружина. Вылетает шип, смоченный специальным раствором. Пять-шесть часов неподвижности, а потом человек оживает.

– Это что ж, – растерянно спросил я, – на вооружении Уголовного Приказа? Новая разработка?

– Не Приказа, Андрей, не Приказа, – вздохнул он. – Это Ученый Сыск, понимаешь ли…

– И вы… – фраза, сорвавшись с языка, так и повисла в воздухе.

– И я, – кивнул он. – Пойдем, нам надо о многом поговорить.

…Все та же комнатка, где совсем недавно вели мы философские беседы с Арсением. На столе еще осталось достаточно фруктов, но, помня о подло проявившем себя желудке, я решил воздержаться.

– Я слышал ваш разговор с Фроловым там, в ритуальном зале, – сказал он, усаживаясь в кресло. – Ты хорошо отвечал, ты тянул время… и тем самым спас себе жизнь… да и не только себе. Мы ворвались, как только смогли… как только наш человек сумел разобраться с устройством, запирающим двери. А то бы…

– Кто вы? – в упор взглянул я на своего спасителя.

– Ну, ты же меня знаешь… – улыбнулся он. – Волков Александр Филиппович, полных лет – сорок семь, образование – две стадии панэписты, боярин, старший подьячий в Уголовном Приказе. Единственная неизвестная тебе деталь – я к тому же еще и третий секретарь Ученого Сыска. Третий секретарь – ну, это как войсковой полковник… А служба в Приказе – прикрытие.

– Ничего не понимаю, – честно сказал я. – Вас же сослали в Костромскую волость, в занюханную деревеньку… Вы же влезли в большую политику, перешли дорогу вельможам всяким.

– И это тоже – средство прикрытия, – усмехнулся он в усы. – Очень хорошо разработанное. Знал правду только верховный князь… ну и руководство Сыска, разумеется.

– И зачем все это было нужно? Ведь и усадьбу вашу продали, и людей…

– Андрюша, – все с той же фроловской мягко-твердой интонацией сказал он, – это действительно было нужно. Ты скоро поймешь. Да, все было обставлено как опала. Да, распродали людей. Иначе бы твои друзья-последники не поверили… А нужно было, чтобы ни тени сомнения.

– Послушайте, Александр Филиппович, – стараясь говорить как молено тверже, произнес я. – Давайте лучше вы расскажете все по порядку… если, конечно, я имею право знать служебную тайну…

– Имеешь, – согласился он, – сейчас уже имеешь и право, и лево. Сейчас уже все закончилось. Ты сделал свое дело – и вернешься в свой шар. А теперь слушай.

…В шпионских романах я встречал интриги и покруче. Видно, местные спецслужбы слишком уж привыкли к спокойной жизни. Ни тебе разноцветных революций, ни одноцветных войн, ни сложнейшей игры разведок…

Ученый Сыск давно следил за сектой последников. Известно было, что входят в нее люди влиятельные, образованные. Число их колебалось в разные эпохи, иногда казалось, что секта умерла естественной смертью, как и масса ей подобных, но потом она неожиданно возрождалась. Учение прозорливого Антония привлекало многих.

– Это неудивительно, – объяснял Волков. – Жизнь в нашем шаре и впрямь далека от совершенства. Тот мир и безопасность, что мы имеем благодаря Учению, – это ведь палка о двух концах. Большинству людей, которые живут сыто, тихо и спокойно, совершенно не нужны поэты и художники, музыканты, философы и исследователи тайн природы. Они знают, что подобные интересы раскачивают линию. А вот меньшая часть – да, ей душно. Им хочется нового, яркого, увлекательного… Они готовы платить за это болью – и своей, и, как видишь, чужой. Их учение о последнем шаре… Да, это ересь с точки зрения истин Аринаки – но наш друг Арсений прав в том, что логически его опровергнуть нельзя. Можно только верить или не верить. И вот представь… среди нас живут люди, которым ненавистна наша жизнь, наше спокойствие… которые готовы взорвать все это ради своей мечты… Разумеется, Ученый Сыск не может допустить такого.

…Когда через внедренного агента они узнали о планах привести в этот мир некоего Андрея Чижика, принято было оригинальное решение. Не препятствовать. Пускай приводят… А вот дальше… Дальше последников предполагалось ловить на живца. Меня следовало как бы случайно у них отобрать, заставить их задергаться, поискать… чем активнее они это делали, тем больше засвечивались. Потом меня им наконец предоставили, дали отыграть интригу почти до конца – и вот тут-то повязали всех.

– Ну, то есть не всех, конечно, – уточнил боярин. – Их же не сто человек, а, по самым скромным оценкам, несколько тысяч – и это только в княжестве, не говоря уже о других странах Круга. Но сейчас тут собралось почти все руководство. Все главари. Мы бы по отдельности за каждым десятки лет охотились, а тут – все сразу, как на блюде…

– И что с ними теперь будет? – мрачно спросил я.

– Как что? – удивился Волков. – Ты разве не понял сам? Зря, что ли, в пророчестве говорилось: «разумом востер»? С ними не будет ничего. Понимаешь – ничего, – по слогам произнес он. – Их через несколько дней отпустят. В этом-то и весь замысел, в этом весь смак! Дать им сбыть свое пророчество – и оставить с носом! Теперь они нисколько не опасны. Теперь между ними разнесется известие, что ничего не вышло, что юноша, полностью соответствующий видениям мудрого Антония, отказался выполнять отведенную ему роль. Другого не будет, заметь. Твой случай уже не спишешь на ошибку. Ты тот самый, из последнего звена цепи, это они все признали. Все требования пророчества выполнены точнейшим образом – и ты отказался… Другого способа спасти мир у них нет. Ни в коем случае нельзя их сейчас преследовать. Эта секта теперь исчезнет сама по себе.

– А если бы я согласился?

– Мы, конечно, намеревались ворваться в зал раньше, чем они начнут ритуал… Хотя, как видишь, возникла непредвиденная заминка, едва не стоившая тебе жизни. Но если бы мы сняли твой труп с мраморного круга… Тогда было бы гораздо хуже Пришлось бы вылавливать всех последников… всех, кто хоть краем уха слышал о свершившемся обряде… Потому что иначе – катастрофа… Пришлось бы их пожизненно содержать в темницах…

– В крысиных порубах? – прищурился я.

– Нет никаких крысиных порубов, – жестко произнес Волков. – Это старая страшилка, которая до сих пор приносит немалую пользу. Что-то же должно пугать людей, не боящихся испортить свою линию. Может, когда-то, в самые давние века, такое и было… Но обрекать людей на долгую и мучительную смерть – это же вредить народной линии еще сильнее, чем быстрой казнью. Доказано наукой.

– А Буня?

– Акакий наш Акакиевич? Ты поверил той чепухе, что нес Фролов? Что только своей смертью ты спасешь ему жизнь? Арсений Евтихиевич, конечно, очень умный и находчивый человек, но под конец он готов был скормить тебе любую чушь, только бы убедить… Жаль его… человек ведь достойный, много полезного изобрел… И что его потянуло в ересь? Хотя это ж у него наследственное…

– Так что лее будет с Буней?

– Успокойся, ничего страшного. То самое поселение, о котором тебе уже рассказали… Буня болтает много лишнего – значит, пускай живет там, где его некому будет слушать. Избушка в тайге… Раз в месяц будут привозить припасы… Местоположение его будет отслеживаться… Ты ведь уже знаешь про сродство кристаллов?

– Но как же… Ведь Арсений Евтихиевич не врал, что многие жаждут его крови… – решил я расставить все недостающие точки. – Вы же знаете, на чем Буня делал деньги… Кого он выслеживал, ловил на нарушениях и заставлял делиться… И только тот их человек, который пробрался к вам в Сыск, может его спасти… Вы же слышали… Дмитрий Никифорович.

Волков улыбнулся.

– Возможно, Андрей, в твоем шаре судьи слушаются купцов и чиновников, но, поверь, у нас не так. Что же до их человека в Сыске… Думаю, тебе не повредит узнать. Да входи ты, Митя, чего за дверью торчишь? Тут еще остались сладкие персики.

Седовласый Митя вошел в комнату, остановился, внимательно оглядел меня.

– Ну что, Чижик, понравилось, как мои орлы работают? Чик-чирик, и ни пуха, ни перышек.

– Как там дела, Митя? – поинтересовался боярин. – Все последнички целы?

– Три разбитых носа, один треснувший зуб, вывих ключицы, уже вправлен. Повязали, разместили пока там же, в зале. Потом, когда «Огнегривая» пришвартуется, будем вывозить частями.

– Ну, добре. Ладно, ступай, Митя, пригляди там… А мы с юношей продолжим нашу увлекательную беседу.

Да… Вот тебе и дядя Митя. Многомерный дядя…

– Ну, – улыбнулся Волков. – К чему перейдем теперь?

Вопрос у меня был. Очень неприятный вопрос.

– Скажите, Александр Филиппович, а зачем потребовалось совать меня в усадьбу князя-боярина Лыбина? Вы же не станете утверждать, что это произошло случайно?

– Не стану. – Волков взял с блюда персик и деловито вгрызся в мякоть. – Персики – да, персики – сила. Видишь ли, Андрей, тут тема сложная… Тут к нашему плану добавился еще один, совсем с другого боку… Нам это не было нужно, но верховному князю отказывать не принято. А он лично просил…

– О чем? – Я ничего не понимал. Какая-то еще параллельно-перпендикулярная операция…

– Очень неприятная история с этим Лыбиным. Оторва-боярин – случай редчайший. О том, что он над людьми измывается, конечно, было известно. И в Приказе, и верховному. Все, что касается носителей княжеской крови, в обязательном порядке докладывается на самый верх… Но понимаешь ли, по закону ничего сделать было нельзя. Откровенно говоря, несовершенные у нас законы. Они не учитывают редчайшие случаи. А действует общее правило – что не запрещено, то разрешено. Жестоко обходиться с холопами у нас не принято. Законы просто не предусматривают такого. И потому выродок оказывается в полном праве. Нам бы эллинский свод уложений взять, у них это все куда лучше продумано… Но понимаешь ли, тогда, пятьсот лет назад, при князе Путяте, мы решили, что пойдем своим путем, что у думских бояр головы не хуже… Был тогда вредный подъем народной линии, этакий угар независимости. Между прочим, с тех лет еще идет обычай – верховных князей только древними словенскими именами называть. Наш-то Яромысл до того, как на престол взошел, Никитой был…

– Ну как же, редчайший случай, – оборвал я лекцию по истории. – А дед Василий? Вы поинтересовались судьбой вашего человека, Александр Филиппович? Вы так легко устроили эту операцию прикрытия, распродали челядь… Вы знаете, что деда Василия ждала каменоломня в Крыму? Вы знаете, что его сдали в корсунские холопьи ряды, как лошадь на живодерню? Вам не стыдно?

– Стыдно, стыдно… Ну не успел я найти его следов… не было времени плотно заняться этим. – Впервые я видел боярина смущенным. – Дал распоряжение своим помощникам… и закрутился, не проверил. Остальных-то собрали, кроме Светланы… Не захотела расставаться с купцом-вдовцом… я так подозреваю, дело у них идет к свадьбе… А остальных нашел. Вот, кстати, держи.

На ладони у него появился ножик. Тот самый Алешкин подарок… тот самый инструмент решения достоевских вопросов… Ножик, который отобрали у меня в тверской темнице сразу, как доставили с Буниной хазы.

– Как Алешка? – глухо спросил я.

– Уже лучше, – отведя глаза, ответил боярин. – Лекарь Олег – один из лучших… Он работает с мальчиком… надеется, что через полгода, много – год, душевная рана затянется…

– Вы же сами виноваты в этой ране, – сказал я жестко. – Вы ведь все рассчитали, да?

– Все рассчитать невозможно, – хмуро ответил Волков. – Андрей, дослушай меня. С Лыбиным возникло очень неприятное положение. Думаешь, с ним не беседовали? А что делать с человеком, который отвечает верховному князю: «Я законов не нарушаю и потому в своем праве»? По закону – да, нельзя. А линию народную портит жутко. Значит, надо не по закону.

– У вас что, в штате Сыска киллеров нет? – буркнул я.

– Кого? Мне незнакомо это слово.

Я объяснил.

– Нет, Андрей. В том-то все и дело. Ни один из нас не решится на убийство, если это не по закону. Это значит завязать свою линию страшным узлом на много будущих шаров. Ты опять меришь нас мерками своего мира… Ну невозможно это – взять и убить. В нас веками это вбивалось, заслон у людей в душе…

– Ну, послали бы кого из душегубов, из оторв…

– Душегубы… – усмехнулся он. – Начнем с того, что последнее убийство в княжестве случилось десять лет назад. И то по пьяни. Да, разбойников называют душегубами. Да, бывает, что люди из-за них действительно гибнут – например, если зимой ограбят купца, уведут лошадей, снимут теплый тулуп… Но чтобы своей рукой убить, пролить кровь… Нет, невозможно! Ну и потом, сам посуди – легко ли дорожному грабителю добраться до князя-боярина?

– Ну, попросили бы лазняков привести из нашего мира какого-нибудь отморозка… У нас их, знаете ли, что тараканов. Всякие там повоевавшие в горячих точках…

– Знаю, – кивнул боярин. – Рассматривали вариант. А потом куда его девать? Иношарному головорезу, знаешь ли, у нас очень понравится. Народ тихий, непуганый. Короче, нужен был человек, у которого, во-первых, нет того заслона… который способен поднять руку… но который не захочет разбойничать и дальше. Во-вторых, он должен это хоть немного уметь, должен справиться… А в-третьих, он потом уйдет из нашего шара и потому не успеет повлиять на народную линию…

Ох уж мне эти линии! Безумие просто. Вот два умных человека, Фролов и Волков. Вроде бы мозги есть. Ум не только вострый, но и, в отличие от некоторых, еще и глубокий. И что же? Один до одури верит в полет души к неведомым пределам, другой фанатично предан Учению Аринаки. Кажется, в этом мире всего один нормальный человек – это Буня. И еще, возможно, баба Устя.

– Вы потому с осени начали меня гонять на учебное поле? Чтобы в нужный момент сумел добросить ножик?

– Да, потому. Только на ножик я, признаться, не рассчитывал. Я думал, ты управишься саблей. Вспомни, сколько тебя Корсава по сабле учил… Думаешь, Дзыга тогда случайно с саблей вышел? И ты просто так одним махом у него ее с пояса сорвал? Подрезаны были ремешки, подрезаны…

Да, сегодня столько потрясений, что я уже как-то устал потрясаться. Уже даже и не смешно.

– Что, и Дзыга? Тоже из Ученого Сыска? Или Приказ?

Волков махнул рукой.

– Что ты! Обыкновенный плут. Его несложно было заставить выполнять наши требования. Лыбин не слишком следил за ведением хозяйственных дел, Дзыга неплохо нагрел лапки, а мы по этим лапкам больно дали… и далее он действовал строго по нашим указаниям.

Я мрачно взглянул на боярина.

– То есть моими руками вы убрали тварь… Ну, прекрасно… А что Алешку тем самым чуть не угробили – это так, семечки? А если бы я опоздал? А если бы испугался? А если б не попал?

– Я понимаю, Андрей, – Александр Филиппович вновь отвел взгляд. – Но пойми и ты: Лыбина надо было остановить. Ценой Алешки? Да, может, и так. Иначе вскоре было бы уже с десяток таких замученных Алешек. А сколько было до того? Ты там месяц пробыл – и думаешь, все узнал? Да ты и сотой доли не знаешь… Да, пришлось рискнуть. Да, выиграли. А если б проиграли… Тогда… у меня нет ответа. Но я, когда соглашался на просьбу верховного, все-таки уже представлял немного тебя… и чувствовал, что справишься. Поверь, я не предполагал, что с Алешкой там так далеко зайдет. Думал, ты вступишься, увидев, как его наказывают. А еще лучше, чтобы ты взбунтовался, когда бы тебя самого на конюшню отправили… но на это особой надежды не было. Слишком уж ты… как бы это сказать… благоразумен… Потому вместе с тобой продали и Алешку. Ребенка-то все-таки жальче… Да и тот случай вспомни, когда оторвы на вас напали. Ведь заступился же… Значит, была надежда, что и в лыбинской усадьбе…

Голос его звучал тускло, чувствовалось, как ему все это неприятно. И правильно, пускай помучается угрызениями. Пришибить князя-извращенца ему западло, тут у него в душе заслон, а ребенка на издевательства отдать – это линия дозволяет… А ведь Волков – из лучших… Блин, ну до чего же уродский мир…

– Что там потом было? – Я с тоской взглянул на опасные персики. – С усадьбой лыбинской, с людьми?

– А! – отмахнулся боярин. – Вдова вступила в права наследования и тут же решила продать усадьбу. Я через подставных купил, расходы, конечно, оплачены из казны. Алешку тут же забрал в Кучеполь, этих двоих, Агафона с Прокопием, отправил в дальнее поселение… Нельзя им рядом с людьми жить, зверолюдства многовато… Остальные там же… Назначил туда толкового управляющего, люди вроде бы им довольны…

– Ну и чего стоит вся ваша благополучная жизнь, – прищурился я, – если своими силами унять зарвавшегося психа не можете? Если для этого варяги нужны… ну, то есть наемники из других шаров. Кстати, хотите совет?

– От советов никогда не отказываюсь, – улыбнулся Волков.

– Внимательнее поглядывайте за младшим Торопищиным. Из этого молокососа второй Лыбин может вырасти, если не что похуже. Он ведь, в отличие от князя-боярина, еще и умный…

– Да уж приглядим, не беспокойся… – ухмыльнулся Александр Филиппович. – Есть мнение, что юноше стоит послужить Отечеству на восточных наших рубежах… может, воинская служба ему мозги вправит.

Я, честно говоря, сомневался, но спорить с боярином не стал. Слишком уж устал от всего этого, и чем дальше, тем сильнее клонило в сон. Да и боярин выглядел каким-то квелым.

– Да, еще, – вспомнил я. – Там, в «Белом клыке», когда было вторжение степняков… Меня ж там чуть не зарубили… а вот прилетела не пойми откуда стрела…

Боярин сонно взглянул на меня.

– Ох, Андрюшка… Неужели до сих пор не понял? Приглядывал за тобой наш человек. Охранял. Помнишь, парнишка такой был бледненький, Авдий… Один из лучших наших бойцов…

– Что ж тут не понять? – зевнул я. – Садюгу Лыбина стрельнуть нельзя, потому что не по линии… а степняка можно, потому что… потому что не против за… закона…

– Ну да… это линейно… – кивнул Волков и уронил голову на грудь. Мне хотелось что-то еще сказать ему, но я никак не мог вспомнить что. Плыло все перед глазами, голова сделалась невероятно тяжелой и потащила меня к полу… к чисто выметенному каменному полу… серому… без всяких черно-белых клеточек. Тут никому нельзя было поставить ни шах, ни тем более мат. Тут никто никого не обманывал, не использовал, не предавал.

Тут все было одинаково серо. Равновесие тут победило.

5.

– Ну вставай же, вставай! – Шлепок по левой щеке… Ох, теперь и правая… Спать! Уйдите от меня все… Тут тепло и сладко… Не хочу никуда… Вставать… Зачем?

Блин, как же все-таки ломит затылок! Обо что я, интересно, долбанулся?

– Андрюша, ну вставай же! Ну времени же нет!

Я разлепил глаза. Потолок. И стены… а вот если скосить взгляд, будет стол с остатками персиков…

Со второй попытки мне удалось сесть. Пока еще мутило, но зрение, похоже, работало.

Боярин Волков как упал головой на стол, так и остался в той же позе. Вытянутая рука ползет куда-то… не доползла.

Лена сидела передо мной на корточках и обеспокоенно трясла за плечи. На ней был такой же комбинезон, как и у дяди-Митиных спецназовцев. Только вот капюшон откинут, и медно-каштановые волосы, не забранные в косу, струятся по черной ткани.

– Я не груша, чтобы меня околачивать, – непослушными губами выдавил я. – Что? Что случилось?

– Андрюша, у нас немного времени, – быстро сказала она. – Пойдем. Надо успеть…

– Так… Понятно. – Я напрягся и встал на ноги. К моему удивлению, это оказалось не так уж трудно. Слабость с каждой секундой вытекала из организма. – Понятно… что ничего не понятно. Куда идти? Чего успеть?

– Андрей, – мягко произнесла она и погладила меня по щеке, – надо совершить то, что надо. Я справлюсь, я знаю, как это делается…

– Где все? Что тут было? – Мозги, похоже, отмерзали медленнее мышц. Я никак не мог врубиться, что случилось и чего от меня добивается Лена.

– Газ, – грустно улыбнулась она. – Сонный газ. Тоже одна из Сениных разработок. Сейчас тут спят все, и наши, и сыскные… И будут спать часа полтора… Это не так уж много… нам надо успеть…

– Газ? Откуда он взялся? – покрутил я головой, будто надеясь увидеть здоровенный красный баллон вроде тех, какими мы пользуемся на даче.

– Ох, Андрей, ну неужели ты решил, будто мы такие наивные? Будто не приняли никаких мер предосторожности? Ладно, давай потеряем две минуты, я все тебе объясню. Ты присядь пока, тебе надо, ноги-то еще не очень слушаются.

– Ну, говори, – сухо сказал я, усаживаясь в кресло.

Больно мне было на нее смотреть. Лена… медноволосая Лена, чье лицо – как солнечное утро… и – одна из них… Я, значит, нужен ей был только в качестве жертвы… Вся ее ласковость, вся забота, все беспокойство за меня – это, выходит, ради великой цели? Притворялась, разыгрывала влюбленную девчонку? Талантливая актриса, даже баба Устя ей поверила, что уж обо мне, наивном, говорить…

– Андрей, – Лена вновь уселась передо мной на корточки, обхватила мои запястья. – Мы с самого начала подозревали какой-то подвох. Все шло очень уж гладко, еще с зимы, как только мы тебя снова нашли. Никаких сложностей, никаких заминок, сплошь счастливые случайности… Сеня обеспокоился… он предположил, что кто-то нам подыгрывает. А кто это может быть, кроме Сыска? Приказу мы не интересны, пока законов не нарушаем… а мы их и не нарушаем… почти. Лазняки? Они, к счастью, разобщены, каждая семья держится за свою дыру и ничего не хочет знать… Вот поэтому Сеня решил подстраховаться. Этот газ… вреда от него нет, он просто усыпляет на два часа. Тут такие особые устройства… я не знаю, как они называются… из них начинает вытекать газ. За это отвечала я… тут есть комнатка, о ней сыскные не пронюхали… и я там сидела. Каждые полчаса в комнатку должен заходить один из наших. Если не зайдет – значит, нападение. И тогда я должна дернуть рычаг. Ну и…

– Значит, все они спят, – прищурился я. – И наши, и ваши… Понять бы еще, кто из них кто…

– Да, там полный зал народу… только сыскные успели всех связать, как пошел газ. Я думаю, никто не уберегся. Но через полтора часа, а то и раньше, они начнут просыпаться. Нам надо успеть…

– А почему я не сплю? – наверное, у меня сейчас было очень глупое лицо. Глупое, заспанное, помятое.

– Вот, гляди, – она сунула мне под нос какой-то зеленый цилиндрик размером не больше тюбика зубной пасты. – Это средство для пробуждения. Надо всего лишь поднести узкой стороной к ноздрям и нажать. Я себе так пшикнула, сразу как рычаг дернула.

– Мудро придумано, Елена Евтихиевна, – покачал я головой. – И что же вы намереваетесь сейчас сделать? Что это мы должны с вами совершить?

– Андрей! – Лена порывисто встала и отошла к столу. – Я не знаю, что наговорил тебе этот человек, – рука с зеленой пшикалкой указала на спящего боярина. – Пойми, они умеют убеждать, умеют всунуть в твои мозги все, что хотят. Наверное, он внушил тебе, что мы чудовища, что мы подрываем шаропорядок, что мы завариваем кровавую кашу… Пойми же, это вранье! Мы не хотим никого свергать, не хотим менять законы… Пускай все остается: Круг Учения, княжество, панэписты, полисофосы… Многим это нужно, пускай блюдут линию. Но у людей должен быть выбор! Кому не хочется вечно перелетать из шара в шар, кто после смерти хочет чего-то иного, большего… Нельзя их лишать этой возможности! И помочь можешь только ты. Пойдем, Андрей! Я понимаю, тебе страшно. Понимаю, ты хочешь жить, хочешь вернуться домой, в свой последний шар… Но нельзя же все время заботиться только о себе… Пожалей нас! В конце концов, меня пожалей! Сделай это – ради меня!

Когда просит прелестная девушка, ей невозможно отказать. Такая избитая фраза… Тем более девушка сейчас прелестна как никогда.

– Скажи, Лена, только честно, – в горле у меня вырос комок, и стоило немалого труда с ним справиться, – тогда, в Киеве, ночью… Помнишь, начиналась гроза, уже гремело, уже вспыхивали молнии… розовые такие… а дождя еще не было… Ты ведь сама меня позвала, я же не того… я же без этих… поползновений. Я же брату твоему обещал тебя оберегать… А мы… Зачем тебе это было нужно?

Лена медленно подошла ко мне, чуть сбоку, наклонилась над ухом и шепнула:

– Дурачок! Какой же ты дурачок! Да потому что я люблю тебя! Зачем искать какие-то иные причины?

– Любишь? – Я резко встал с кресла, едва не толкнув Лену. – Ты не врешь? Ты в самом деле любишь?

Вот сейчас, – пронзило меня острым, хирургическим каким-то пониманием. Надо решаться. Сейчас – или уже никогда. Низ живота затопило той самой невозможной смесью пламени и льда… мороженого с горячим чаем… И чай не стынет, и пломбир не тает.

Я обхватил девушку за талию, притянул к себе, губы встретились. На все про все была секунда, не больше.

Этому приему учил еще Корсава, вгоняя в меня премудрости рукопашного боя. Одновременно ребрами обеих ладоней – по почкам, и тут же, чуть присев на левой ноге, перенеся на нее тяжесть – захлестнуть правой ноги противника, дернуть на себя.

Не такой уж я опытный единоборец. Сказать по правде, нулевой из меня единоборец, так и Корсава говорил, и Костя. Годика через три, независимо друг от друга утешал каждый, из меня что-нибудь толковое и получится, а пока это птицам на смех. Курям, воробьям, чижикам. Не говоря уже о птичьем боярстве – орлах, соколах, беркутах. А уж всякие оторвы – филины, совы и вороны – уж совсем бы обхохотались.

Но – смейтесь, птички, смейтесь – у меня получилось! Все-таки стройная девушка – это не то же самое, что семипудовый десятник Уголовного Приказа. Тоненько вскрикнув, Лена упала на пол, глухо стукнулась затылком. Зеленый цилиндрик выпал у нее из ладони и покатился куда-то под стол.

Я нырнул, схватил спасительную пшикалку – и, в полном соответствии с полученной инструкцией, поднес к ноздрям Волкова. Нажал со всей дури – и выползло едва заметное глазу белое облачко Вдох – и втянулось внутрь.

Я подождал несколько секунд, потом встряхнул боярина. Тот промычал нечто невразумительное.

Проснется, никуда не денется.

Лена завозилась, пытаясь встать. С третьей попытки ей это удалось. Она села, обхватила колени руками, уткнулась в них головой. Сейчас, наверное, зарыдает, решил я – но ошибся. Она молчала – только дышала тяжело, как спортсмен, пробежавший три километра… и обнаруживший, что финишную ленточку порвали другие.

– Дрянь, – прошептала наконец она, не поднимая головы. – Какая же ты дрянь… Как мы все ошиблись.

– Я домой хочу… – непроизвольно вырвалось у меня. Совершенно по-детски как-то.

– Что ж, хотел знать, зачем я с тобой легла? – спустя минуту сухо проговорила она. – Ну так знай. Мне… нам… нужен был ребенок от тебя. Как подстраховка… если ты погибнешь до ритуала… или струсишь, откажешься. Он уже во мне, я знаю… твой сын… и в нем такая же душа… Душа человека из последнего шара… Которая не привязана… она может улететь в небо… в настоящее небо. И поднять нас… тех, кому противно сидеть на цепи. Я воспитала бы его правильно… смелым… он любил бы людей… а не себя одного. И когда он подрос бы достаточно, чтобы все понять, чтобы сделать свободный выбор…

Все-таки она не выдержала, глухо зарыдала. Медное на черном… Розовая щека… розовая… как те молнии, что рассекали надвое темное киевское небо. А волосы ее пахли тогда полынью… наверное, какой-то пряный настой… и я засовывал их в рот, как младенец… а сорочка, брошеная на дощатый пол, была похожа на ребенка, свернувшегося калачиком. И я боялся сразу двух вещей: что сломаю Лене ребра и что именно сейчас дверь вышибут стражники Разбойного Приказа… вдруг все-таки за нами погоня, вдруг поганец Торопищин сумел добиться всесловенского розыска… Но этот страх лишь подогревал меня, дымящейся лавой стекал из сердца ниже, и навстречу ему уже поднималась другая волна, готовая захлестнуть нас обоих – и захлестнула, унесла в огненное пространство, где чем сильнее жжет, тем лучше, тем вернее, где все страхи сгорают и остается только высота, в которую мы оба несемся точно воздушный шарик с оборванной ниточкой – туда, навстречу грозным молниям…

– Я дрянь? – Мне хотелось сказать это громко, но получилось едва ли не шепотом. – Да, может, и дрянь. А мать, готовая зарезать своего сына, – не дрянь? Высокие цели… все вы за высокие цели готовы кровищу лить.

– Не волнуйся, Андрей, – боярин, оказывается, успел уже прийти в себя и сейчас стоял рядом, положив мне на плечо крепкую ладонь. – Не будет кровищи. Мы за этим приглядим.

ЭПИЛОГ.

Пик белых ночей уже прошел. Лучше всего, конечно, смотреть их двадцать второго июня, в самый длинный день года. А сейчас, десятого июля, все-таки заметно не то. То ли малость темнее, то ли воздух потерял какой-то процент прозрачности. Да и любителей погулять по ночным питерским улицам стало чуть меньше. Школьники разъехались на каникулы, отгремели выпускные вечера, и абитуриенты сейчас грызут… или загорают на турецких пляжах, если у них – вернее, у их родителей – все схвачено и проплачено.

К тому же здесь не центр, здесь особого многолюдства в принципе не ожидается. Берег Финского залива, рыжий закат… апельсиновые ломти в черничном джеме. Прямо как в Александрополе… как в ту ночь, когда Лена тащила меня, избитого.

На сей раз не пришлось ползать в подвалах. Эта дыра вывела меня в густые заросли шиповника. Пока выбирался, оцарапал левую ладонь и чудом не порвал костюм.

– Вещи твои сохранились, – утром обрадовал меня боярин. – Их нашли в лазняковском хранилище год назад. Все, как видишь, в целости и сохранности.

Более того – кто-то заботливо почистил пиджак, погладил рубашку и брюки. Наручные часы исправно тикали, что кварцевой батарейке какой-то год? А вот мобильник, ясное дело, разрядился намертво.

Мне до самой последней минуты не верилось, что вот так запросто отпустят. Во всех романах показанного героя в конце убирают. Мавр сделал дело – мавр лишился тела. Чтобы не болтал лишнего, чтобы не помчался в ФСБ докладывать о дырке в соседний шарик.

– Какой же дрянью у тебя забита голова, – досадливо сморщился боярин, когда я – терять-то уж нечего! – поделился с ним своими опасениями. – Научись наконец думать. Во-первых, тебя нельзя убить, не нарушая закона. И кто же, интересно, захочет портить себе линию? Во-вторых, тебя отправят через дыру, которая скоро схлопнется. Бывает такое с дырами, лазняки знают, когда приходит ее срок.

Я подумал, что, может, именно так и решено меня схлопнуть – не человеческими руками, а природой. Но на всякий случай промолчал.

– А в-третьих… – после долгой паузы продолжил Волков. – В-третьих – самое главное. Нельзя, чтобы ты умер в нашем шаре. Может случиться большая беда.

– О как! И что же? Потоп, землетрясение, падение курса гривны? – как всегда некстати проснулась во мне язвительность.

Мы стояли среди невысоких, но ветвистых сосен на склоне горы, по-кырымчакски называющейся Больной Медведь. В свете полной луны трава казалась почему-то синей. Пронзительно пахло смолой, горячей хвоей и морем. Там, внизу, спала Корсунь. Спала счастливая баба Устинья, получившая наконец свое счастье в лице деда Василия. Интересно, обнаружила ли она нехватку гривен? Спал счастливый рыбак Тимоха, удачно сбывший свою запасную лодчонку по цене трех коней. Спал толстый распорядитель холопьих рядов… не знаю уж, насколько счастливый. В полусотне шагов от нас не спал счастливый лазняк Игоряша – прикормленный Ученым Сыском, не имеющий необходимости искать каналы сбыта, избавленный от страха загреметь в темницу Уголовного Приказа. Конечно, у него дырка схлопывается – это печальный прогиб линии. Зато он успел выгодно ее продать Сыску – это радостный подъем. В сумме – абсолютный нуль. Идеал.

А еще ниже плескалось счастливое Синее море, не знающее, что на самом деле оно Черное.

– Видишь ли, Андрей, – задумчиво протянул боярин. – Ученый Сыск должен учитывать любую возможность… Любую. Даже то, что последники правы.

Пронзительно трещали цикады, тоненько кричали в кустах птицы. Но я тогда не слышал звуков ночи – меня обволокла горячая, вязкая тишина.

– Да, – повторил боярин. – Может, и впрямь ваш шар особенный. Может, последники и правы, что у тебя душа как-то иначе устроена, что она не была в прежних шарах и после смерти не уйдет в новые. А если душа не движется по цепи шаров, подчиненных закону Равновесия, – значит, этот закон над ней не властен. И тогда, выходит, у тебя вообще нет линии. Твоя радость не обязана уравновеситься бедой, твое невезение не сменится в обязательном порядке удачей. А за то время, что ты у нас провел, душа твоя успела уже обрасти какими-то связями с другими душами. С теми, кого ты любил, ненавидел, кого боялся или жалел – словом, кто не был тебе безразличен. Конечно, ритуал связывания действует гораздо сильнее, души не просто тянутся друг к другу, подобно сродненным кристаллам, а обретают новые свойства. Но в какой-то мере и обычная связь может изменять душу. Понимаешь, что это значит? Если ты здесь умрешь – то все те, с кем был связан, изымаются из цепи перерождений. Они уже не подчиняются закону Равновесия, у них исчезают линии, и значит, ничьи линии они уже не способны изменить.

– Но это же только если последники правы! – вскричал я. – А ведь на самом деле они верят в полную чушь! Это же очевидно!

– Тебе – очевидно, а я по роду службы не должен легкомысленно отметать самые невероятные предположения, – усмехнулся Александр Филиппович. – Мы должны предусмотреть все. А кроме того… Пускай они и заблуждаются. Но сами-то искренне в это верят. Ты понимаешь, что это такое – тысячи людей, убежденных, что теперь над ними не властно Равновесие, что можно уже не блюсти линию, что за удовольствие не придется платить болью и что заботиться о народной линии поэтому уже невыгодно? Представь, как сотни людей добровольно ложатся в ритуальные круги… искренне веря, что у них обновленные души и что своей смертью они обновят тех, кто поверил им. Подумай, что начнется в княжестве, да и в других странах Учения. Десятки тысяч оторв… И ведь не всем из них свобода нужна, чтобы рисовать картинки или писать стишки. Если от зверолюдства людей станет удерживать только писаный закон, а не представления о должном и недолжном… тогда нас захлестнет волна Лыбиных и Торопищиных. И как, по-твоему, ее остановить? Только кровью, Андрей. Только кровью…

Он замолчал. Все было уже сказано. Не о чем спорить. Я могу быть спокойным – меня отпускают. Там, чуть повыше, в сосновом лесу, раззявила пасть небольшая пещерка с железной дверью в дальней стене. Игоряша откроет ее мне, даст последние советы – и пешком до города Санкт-Петербурга с факелом в руках. Не свет-факел, обычный – незачем тащить в наш мир чужие технологии.

– Ну, тебе пора, – сказал боярин. – Иди, Андрей. Ровной тебе… – он осекся. – Ну, ты понимаешь. Да, вот еще что, – спохватился он. – Ты ведь попал в наш шар из-за того, что тебя обманули, посулили работу и деньги… Было бы несправедливо не возместить. Вот, держи, – он протянул мне небольшой сверточек.

– Что это? – не понял я.

– Здесь деньги твоего шара… Лазнякам ведь нужно иметь запас, не в любой же момент удобно бывает обменивать камни и золото… Я не знаю ваших цен, но мне сказали, этого хватит.

…Да, Ученый Сыск не поскупился. Выбравшись из цепких зарослей шиповника, я оглянулся – вроде берег пустынный – и развернул тряпицу. Тридцать бумажек с портретом президента Франклина и десять наших российских пятисоток. Будет чем расплатиться с Жорой… Хотя представляю, какие проценты он накрутил мне за год…

Теперь главное – не нарваться на ментов. Паспорта же с собой нет, в Москве остался паспорт… равно как и студенческий. Впрочем, выгляжу вроде прилично… Наркотиков и оружия с собой нет… если не считать Алешкиного подарка, кустарного ножика. Но рисковать все же не стоит. Не для того я вернулся домой, чтоб огрести статью за ношение холодного оружия.

Вот так, размахнуться посильнее – и метнуть в кусты. Пускай через пятьсот лет археологи найдут, пускай ломают умные головы. А что память о мелком… да я и так не забуду.

Сейчас надо подняться повыше, сообразить, как выйти на какую-нибудь улицу… Судя по всему, это питерская окраина. Взять тачку до Московского вокзала… Стоп! Паспорта нет… билеты не продадут. Значит, электричками. Там гляну схему, соображу, где пересаживаться… А то, может, и междугородные автобусы ходят… там, наверное, документ не спросят. Где же тут у них автовокзал?

Я шел по ночному Питеру, налетевший с залива ветерок шебуршил мне волосы. Впереди были улицы с троллейбусами, фонарями, рекламами шампуней и жизни, от которой надлежало брать все. Впереди были радость и слезы, разборки с Жорой и, весьма вероятно, – осенний призыв.

А позади – Великое княжество словенское… Там – последники, которые ждали от меня подвига… да вот беда, я не герой, я просто Чижик. Там – те, с кем я был связан ниточками, невидимыми, но оттого ничуть не менее реальными. Буня, Алешка, баба Устя, Лена… Лена… которая и вправду любила меня. В которой жил мой сын. Которого уже не будет.

Я шел по ночному Питеру – и белая ночь казалась мне черной ночью.