Повесть о том, как.

Владимир Николаевич Крупин.

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК...

1.

Идти на рынок пристигает нужда. Возмущаться рыночными ценами бессмысленно, это - укорачивать и без того короткую жизнь. Призывая себя к смирению, но зная, что небеса в свидетелях, я обошел прилавки, и вдруг цена клюквы, написанная на газетке, поразила меня дешевизной. Почему? Весна, апрель, ведь собирать подснежницу очень нелегко.

- Вы с Севера? - спросил мужик за прилавком.

- Да.

- Закрываю!

И вот он сдал фартук, весы, еще какое-то время - и я слушал его рассказ, интересный, но все же обычный: по пьянке он остался без денег и билета, а ехать было надо. Он ехал к детям, вез в подарок клюкву ("Она меня и спасла! Нас спасет природа!"), вез ее в подарок и вот - продает, чтоб купить билет.

- Билет купишь, а приедешь без подарка.

- Я раздумал, не поеду, давай лучше выпьем.

- Нет уж, поезжай. Если не хватает на билет, добавлю.

Через полчаса он делал зверское лицо и брал с меня клятву приехать к нему в гости. ("Ты ж сельский житель! - кричал он.- Поверь мне - город бросишь! Сколь волка не корми, а также остальные пословицы. Я тридцать лет жил в городе, вышел на пенсию в деревню и забыл город через неделю. Приедешь?") Я тоже делал зверское лицо, так как свое питье мы заедали клюквой, и обещался приехать.

- Милый! - кричал он.- Приезжай! У нас все дома пустые, живи даром! Во всей округе пятеро живых, будешь шестым.

- А тихо?

- Милый! Глухари под окном пасутся. Ружье не вези, у меня тоже нет. Зайцы прибегают, чтоб их погладили. В речке рыбы больше, чем воды. У меня есть знакомый щуренок, его не лови.

- Ври больше, проживешь дольше,- поддел я, на что мужик отвечал строкой из Твардовского:

- Хорошо, когда кто врет весело и складно.

- А чего вдруг я к тебе поеду?

- Мы ж не чужие, с одной земли.

Все-таки я посадил его на поезд. Подробно объяснив, как ехать, как добираться, взяв с меня клятву побывать, он уехал, оставив бумажку: "Зубарев Евлампий Георгиевич", в скобках было: "Евланя".

2.

Прошло лето. По временам я вспоминал Евланю, наше неожиданное родство, но больше того бередила душу мечта о своем доме. Давно мечталось. Я даже представлял этот дом, над речкой, в тишине. Вот куда уползать зализывать раны. Конечно, трудно купить дом, но уж как-нибудь. Евланя поможет. Что я знал о нем? Он ехал навестить детей. К нему они не ездили, считали, далеко. Живет он в доме старушки, еще какой-то мужик. "Пасечник",- сказал о нем Евланя. Если не врал про фантастические цены на дома ("по цене дров!"), то, конечно, надо ехать.

Схлынул августовский напор пассажиров. И первого сентября, когда улицы осветились белыми фартучками и рубашками учеников, когда расцвели букетами и галстуками, я уехал.

Ехать было не так долго, но много пересадок. Поездом (в нем все дружно ругали оставленный город), потом автобусом (в нем было уже лучше, чем больше трясло, тем больше сплачивались пассажиры), потом еще одним автобусом (местным, в котором почти все были знакомы), потом долго ждать теплохода.

На причале толпились студенты, отправляемые в колхоз в первые дни учебы. Не видевшись лето, они были преувеличенно веселы. Высокий, обволосатевший парень громко намечал жертву своей неугасимой любви. В стороне сидела девушка, внимательная ко всему, но не задействован-ная общим шумом. Парень разлетелся было и к ней со своим предложением, но обрезался, она, посмотрев, ничего не ответила.

Меня насмешила цыганка. Видимо, она так давно жила в этих краях, что стала окать. Слушать, как цыганка, водя пальцем по ладони, говорит, нажимая на "о", было смешно. "Ты живешь плохо, будешь жить хорошо через большую беду. В церковь пойдешь, церкви не будет, кладбища не будет, будет женщина, не бойся, денег себе не бери и мне не давай".

Подошел опоздавший теплоход. После сокращенной стоянки и энергичной посадки загремела гитара, поплыли назад заваленные черным лесом изгибы берегов.

День стоял пасмурный. Шел мелкий дождь. К вечеру свежело. Речная чайка летела за нами и, не боясь отравления, грелась в газах выхлопной трубы.

Девушку, на которую я невольно поглядывал, все-таки увели. Посадили рядом с ревнивыми студентками и чем-то угощали. Гитара все брякала, ей подпевали, например, такие слова:

Попробуй не страдать,

Попробуй не влюбляться,

Попробуй не гулять,

Когда тебе семнадцать.

Или: "Где-то за городом очень недорого папа купил автомобиль". Или и вовсе все разом начинали кричать мелодию. Один ритм долго сидел в памяти моего слуха, но на бумаге его не передать. Они его, рискуя коллективно охрипнуть, отлаяли после команды волосатого парня.

Чайка отстала. Показался причал. Студенты разбирали вещи, перекликались. Теснясь на трапе, я слышал, как сзади спрашивали:

- Вы придете на танцы?

Матрос разорвал билет, я был свободен.

Два мужика сидели на берегу. Один говорил другому: "Знаешь, сколько у меня денег было?" - "Сколько?" - "А вот в самом бы лучшем ресторане посуду бы всю перебил и хватило бы заплатить".

3.

Конечно, не два километра, а все пять отшагал я под теплым дождичком, пока не поднялся на гору и не озрел окрестности. "Как выйдешь сосняком на гору, то слева засверкает озеро и на нем белые паруса рыбацких лодок, но ты туда не ходи, прямо будет большая деревня, бывшее село Кузнецово, в него тоже не ходи, а иди постепенно вправо и вниз".

Так и было (исключая паруса). Деревня была домов на десять, почти все заколочены. Из одной трубы шел дым. Через маленькую речку лежали мостки. Вода туманилась. Подошел к жилой избе. Удивился тому, что дверь была нараспашку,- мух, что ли, не боятся? Из избы долетел такой остаток разговора: "Всей твоей работы,- говорил женский голос,- самовар поставить".- "Баба Маня! - отвечал мужской голос.- У меня другие масштабы и цель. Меня больше интересует, почему дождь, падающий с неба, измеряется в сантиметрах, а не в литрах. Ведь в книгах пишут: дождь лил как из ведра"."Тебе бы все литры. Все бы тебе вино. Было б оно твердое, ты б его зубами грыз".- "Почему все же дождь идет так долго?" - "Живете без Бога, так живите без солнышка",- отвечал женский голос.

Я осторожно постучал по косяку и вошел.

За столом сидел мой знакомец. Из кухни высунулась и скрылась старуха. Не удивившись приезду, Евланя сразу повел меня в "мои Палестины", объяснив заодно, что Палестиной раньше называли церковь, а теперь целую страну.

По пути прошли большую груду мешков.

- Импортные удобрения,- объяснил Евланя.- Лежат у меня под окном третий год. Никто даже не прикроет. Разве это допустимо у американского или канадского фермера?

Я согласился, что нет, недопустимо, и ожидал уже упреков бесхозяйственности местных властей, но Евланя сказал:

- А ведь я и сам мог бы прикрыть, между прочим. Верно?

Я снова согласился.

- Но я не прикрою. Это моя идея и теория - заставлять вещи заботиться о себе. Идет дождь - мы надеваем плащ. Так должны и вещи, и удобрения, и вся живая природа. То есть программа самосохранения.

У берега встретился нам высокий черный мужик с желтым лицом. Я поздоровался, Евланя не остановился. Снова перешли речку по шатким мостикам, поднялись по склону и вошли в пустую избу. Я предложил отметить встречу и достал из рюкзака посудину, которую Евланя тут же назвал верительной грамотой.

- Может быть, нам позвать этого человека?

- Налей мне сто граммов, остальное допьешь с ним.

- Я не хотел вас обидеть.

Евланя сходил за закуской, хотя для первого дня закуска нашлась бы и в рюкзаке. Но головка лука позволяла ему быть не только гостем. Также он принес стопки. О луке сказал: "Ранний, быстрострелкующийся". Выпили. Он велел называть его на "ты", но сам от выпитого становился все вежливее.

- Если б вы даже приехали не ко мне, а к нему, вы б все равно перешли на мою сторону. Чем он может взять? Чайной ложкой меда? Так я тоже держу пасеку. Хотя я не как он, не отбираю мед у пчел, мне, как и многим, хватает сахара. Пчелы и муравьи развиты больше человека, как же их можно объедать? Мы и так всех обпиваем.

- Но мы же идем вперед, а они стоят на месте.

- Да, мы непрерывно в дороге,- отвечал Евланя,- но ответьте: пчелы впереди нас или позади?

- И так и так.

- Логично,- довольно отвечал Евланя.- У нас есть единственное преимущество перед всеми - чтение. Чтение - вот лучшее мышление. По мышлению Кирсеич далеко мне не родня. А почему? Вы скажете, он читает газеты, а я Пушкина, не только. Он носит шапку, а я нет. Голова в холоде, брюхо в посредственном климате.

Я налил понемножку, но Евланя ехидно спросил:

- Разве вы половинкин сын? Запомните четыре правила: первое - лить полную, иначе родителей не почитаешь, второе - пить до дна, иначе остается горечь, третье - взяв стопку в руку, обратно не ставить, а то память отшибет, четвертое - долго поднятую не держать: рука отсохнет... Не для ссуду очистили посуду,- сказал он в конце.- Засекай,- сказал он,шестьдесят четыре минуты.- И быстро вышел.

Медленно близился теплый вечер. Время как будто притормозило. Всегда удивительная смена ритма, дня не прошло, как были очереди, толкотня, грохот тамбура, шум теплохода, вдруг - тишина, далеко слева появился красноватый Марс, листочки не шевелятся, над водой собирается туман, редко чирикает птица, и непрерывно считает далекая кукушка.

Я вспомнил, что и в моей избушке есть электричество. Зажег, осмотрелся. Стены были закле-ены желтыми газетами. Один заголовок был такой: "Не перепотели в колхозе им. Буденного".

Я подумал, что будет прохладно спать, все же сентябрь, север, и стал топить печку. Но напустил столько дыма, что еле нашел дверь, еле выполз. Скоро вернулся Евланя, доложил;

- Наношу ответный удар.

Увидев дым, пошел с улицы, вынул раму. Дым вытянуло. Вставил раму обратно.

А тем временем и труба прогрелась, и пошла тяга. Стало уютно.

Евланя одобрительно рассуждал о том, что кто-то продуманно делает централизацию магазинов на селе.

- Например, я хожу в магазин час. По свежему воздуху. Я проветриваюсь, гуляю и наблюдаю природу. А если бы магазин был в пределах деревни, то что? Я бы физически меньше двигался. Или вы не согласны?

- Мне для начала хватит четырех правил.

- Вы извините,- говорил Евланя,- что я не называю ваше полное имя. Это вовсе не пустяки, это принцип. Мой язык не доходит до отчества. И это нужно внедрять. Пока мы вспоминаем и называем, за границей уже все решено. Вы были на Западе?

- Да.

- И что?

- У нас лучше.

Евланя долго всматривался перед собой, наконец встряхнулся и сказал:

- Да!

Потом снова долго думал, кривил лицо и жевал губами, потом решил:

- Но в каком-то отношении, пожалуй, что даже и так. Хотя там бы не бросили удобрения.

Вечер кончился песнями. Пели мы неважно, но от души, песен не испортили.

- Можно не иметь голоса, но надо знать песни,- сказал Евланя.- В следующий раз позовем Машу. А совсем переедете жить, наладим хор и поедем на областной смотр.

Стали прощаться.

Вышли. Река светилась, темнели над ней ивы, дальше желтело поле.

- Вот если бы все это пропить,- сказал Евланя.

- Удобрения? - не понял я.

- Нет, вообще все это,- он широко захватил рукой пространство.

Но мы решили, что все это пропивать нельзя. И так земли не остается. Разве что пустырь какой. Все равно жалко.

- Тут у меня сидит карась,- показал Евланя на вершу около мостков. И действительно, в верше сидел карась.

Решили его съесть. Печку вновь топить было долго, варить некогда. Евланя сказал, что сходит за электроплиткой. И вскоре вернулся, но только с утюгом, включил его, перевернул кверху плоскостью, и участь бедного карася была решена. Лишенный родной стихии, карась, даже выпоротый, дергался.

- Плохо, что краев нет,- говорил Евланя,- масло некуда наливать.

- А ты всегда на утюге жаришь?

- Только сегодня. Баба Маня все от меня спрятала.

Мы долго провожали друг друга, обсудили все проблемы, заодно все их решили.

"Ты ходишь в магазин больше часа. А если бы ехать на метро, то сколько?" - "На метро тут делать нечего, минута!" - "А знаешь, Евланя, ничего, что я тебя так называю?" - "Даже хорошо,- отвечал он,- лишь бы без отчества, а то поговорить не успеем".- "Так вот, знаешь, надо делать здесь метро. И вообще во всей сельской местности нечерноземной зоны. Подумай, почему? Десять секунд на размышление".- "В магазин быстрее ездить?" - "Не только. Метро сбережет поля и леса, не нужно будет осушать болота, слова "мелиорация", в смысле осушения болот, а затем "ирригация", в смысле обводнения на этом же месте, будут забыты. Деньги на культуру. Это первое. Это также и второе. Сохраненная земля даст урожай ягод. Остановки: "Земляничная поляна", "Березняк".- "Грибная опушка!" - поддержал меня Евланя. "Осторож-но, двери закрываются, следующая станция "Гречишное поле", переход на молочно-мясную линию...".

Темнели нежилые дома. Виднелись черные пятна выбитых окон. И этим домам мы нашли применение. Придумали испилить все нежилые избы на дрова, запастись дровами и никуда больше не ходить. Будем топить печь и рассказывать друг другу случаи из жизни. "У меня знаешь, сколько было случаев,- обещал Евланя,- я бы пять лет каждый вечер рассказывал, и каждый вечер новая история".- "У меня было поменьше,- отвечал я,- но тоже хватит. Где пила, топор? Пошли!".

Все же поленились начать с заготовки дров. "Лучше давай с конца,говорил Евланя,- с историй".

Мне казалось, что он выпивши и надо его довести до крыльца. Но и я, видно, был хорош, так как утром обнаружил себя не достигшим кровати. Утюг, оказалось, был не выключен, лежал на боку, дымя и постепенно утопая в половице.

4.

В дверь постучали.

- Входи,- сказал я, уверенный, что это Евланя, и зная закон, что сострадания к утренним мучениям можно дождаться только от того, с кем накануне приобретал их.

Вошел встреченный вчера у реки мужчина.

- Вчера нас не представили...

- Да, как-то так... Но я знаю, что имя, отчество ваше,- я торопливо встал,- Михаил Кирсеич.

- Это хорошо, что еще в одном домике затеплилась жизнь.

Ботинком я закрыл прогоревшее место, и вскоре подошва почувствовала тепло.

Михаил Кирсеич расстегнул полевую офицерскую сумку, достал... четвертинку. Достал маленькую баночку меду.

Как-то по телевизору показывали дикие племена Австралии. Там они ходят босиком по горячим углям. Нам далеко до этих диких племен, даже в ботинках я бы не прошел. Пришлось выдать, на чем стою. Залил тление водой, разулся.

- Я даже удивляюсь, как он вас не сжег,- сказал Михаил Кирсеич.- Вы что, решили брюки погладить? На танцы, наверное, хотели идти. Тут теперь каждый вечер начнутся танцы.

Я отговорился тем, что печь не топилась, было холодно, а утюг все же излучает тепло.

Выпить Михаил Кирсеич отказался.

- А вы с Зубаревым. Только не говорите, что от меня. От себя.

- Он мне не поверит, что я мог вчера утаить.

- Все равно обрадуется.

В отдарок Кирсеичу я дал четырехцветную авторучку. Он был рад и не отказывался. Немного проводил меня.

Оказывается, он слышал, как мы ночью отказались заворачивать северные реки на юг, потому что нас не спросили, а также как мы подсчитывали экономический эффект от метро в сельской местности.

- Конечно, он выше, чем в городе,- поддержал Кирсеич,- но ведь нужны совместные усилия.

Извинительно смеясь, я ощущал настойчивое усилие какого-то воспоминания. Забыл сон! "Ну и хорошо, что забыл,- успокаивал я себя.- Мало ли что приснилось". Но шли дальше, беспокой-ство усиливалось и вдруг оборвалось. Тяжелый хруст большого дерева испугал меня. Да, именно такой звук был во сне.

- Что это?

- Что?

- Вот это, упало дерево.

- Это просел потолок в брошенной избе. Матица треснула.

- И ночью тоже?

- Ночью я сплю,- строго сказал Кирсеич.

- Простите.

- Нет, это вы меня простите, что я не могу зайти к Зубареву. Вам это вряд ли интересно, но мы по-разному смотрим на многие вещи.

- На какие, например?

- Вы наш будущий житель, сосед, все поймете. Я очень одобряю ваше решение поселиться здесь. Но зачем?

- Картошку буду выращивать, редиску, укроп. Чтоб в магазине не покупать. Другим больше останется.

- А знаете,- обрадовался Кирсеич,- это очень ценная мысль. Она должна начать брожение умов. Пойду отмечу в календаре.

Евланя мой, оказывается, вовсе не ложился, а чифирил, выпил за ночь целый самовар, заварив его двумя пачками грузинского чая. Сейчас он на крыльце вытряхивал коричневую массу и говорил:

- Баба Маня! А лодки у причала.

Мы поздоровались и для начала повздыхали без слов.

Изнутри вышла баба Маня. Желая подслужиться, я взял у нее ведро и понес к хлеву, но, конечно, запнулся и пролил.

- Правильно,- сказал Евланя.- Все равно не будут пить.- Он открыл хлев и представил мне выходящих коз: - Майка, Милка, Марта, их безымянные дети и козел Абрек. Очеловечива-ние животных через имена похвально. Некоторые имена животные отобрали навсегда. Например: Хавронья было женское имя, а потом только свинья. Называют же кота Васькой, барана Борькой, а попугая Попкой. Но быстрее всех подтягиваются собаки - были Жучками, Мухтарами, потом Джеками, а недавно я прочел, что одного пуделя зовут Мольер.

Я подмигнул ему как мог выразительно.

- Пойду коз пасти,- крикнул Евланя, толкая меня в знак понимания.

Баба Маня вынесла на крыльцо горшочек молока.

Наверное, это молоко и спасло меня. Я понемногу отхлебывал и слушал разговор. Решалась судьба одной козы: трех зимой не прокормить. Разговор склонялся в пользу Милки и Марты, против Майки. Милка молодая, Марта ест свеклу и картошку. А Майка морду воротит. И хотя доит Майка столько же, но к обряду (дойке) она хуже, нервная, молоко отпускать не любит. Так и было решено оставить Милку и Марту. А Майке было сказано: "Не надо было умничать".

Мы отправились. Евланя не поверил, что четвертинка моя, я открылся, что был Михаил Кирсеич. "Мы купим и ему отдадим".

Выгнали коз.

- Вы стерегите, я схожу,- предложил я.

- Это излишество,- ответил Евланя,- "в мире есть царь, этот царь беспощаден, голод названье ему". Жрать захотят, придут.

Четвертинку мы запили речной водой и пошли вдоль берега.

- Сюда,- показывал Евланя,- будем ходить за рыжиками, там, подальше, грузди телегами вози, здесь наберем черники. Баба Маня сварит варенье, увезешь. А тут голубика, повыше рубиновые россыпи брусники. А здесь, если бы пораньше приехал, было красно от малины. Видишь, еще висит ягодка? Съешь.

Эта ягодка была первой и последней в этот приезд. Хотя Евланя утешал, что черемуха, смородина, калина, боярышник - все это будет наше, запомнил я только дорогу в магазин. Во второй заход я познакомился с Машей. Она сидела на крыльце магазина. Держала в руках банку бессмертных консервов "Завтрак туриста" и кильку в томатном соусе. Показала их и спросила:

- Моя закуска, дальше что?

- Наше остальное,- откликнулся я.

- Значит, вот ты с кем вчера пел,- сказала она Евлане.

- Вас не хватало,- сказал я.- А как же вы слышали?

- А по воде,- объяснил Еланя.- Мы с Машей в тихие вечера шепотом переговариваемся, а ведь по реке километра четыре. Ты б дала, Маш, чего заесть.

Пошли к Маше. Она жила в бане.

В утепленном предбаннике, занимая его весь, стоял ткацкий стан, черно-белая ниточная осно-ва продевалась разноцветными узкими тряпками. Мотки этих тряпок лежали на лавке и под ней.

- Тряпки подают, ведь не откажешься,- объяснила Маша,- да больше не тряпки, а целого наподавали. Выбрасывать грех. Так и деру на половики. Опять вот срок подходит отдавать. Уж и обещала, и аванец прогуляла, а все не готово.

Перешагнули через порог. Баня была обжита, видно было, что в ней не мылись, только жили, но все же это был не дом, а баня.

- Живите в моем доме,- сказал я. Я уже считал дом своим.

- Милой-золотой, да в этот твой-то дом ты и сам даром не ходи. Так-то тут любую избу распечатывай и печи топи.

- Будет казаться, что откроется дверь и вернется хозяин. Из-за этого?

- Да зачем мне изба, ведь и здесь живу-то больно добро, а вы не грейте руки, это не чай,- сказала Маша про то, что я принял от Евлани готовый стакан.

- Четыре правила,- напомнил Евланя.

- Не я с вами сидела - давно бы под столом были. А я ведь, родной-золотой, сколь живу, дня без веселья не прожила. А дают мне, родной-золотой, пенсии десять пятьдесят. На них оденься, и укройся, будь сыт, и пьян, и весел.

Я не поверил. Десять пятьдесят? Евланя подтвердил:

- Записана с мужем не была, погиб, дети разъехались. Колхозный стаж в пенсию не вошел. Расскажи сама.

- Муж меня обманом увез на неделю, а жила десять лет. Остался от него мотоцикл.

- Это ты тогда допустила большой сдвиг по фазе.

- Обманом дак. Зато был он при машинах, и я их всех изучила. Дай любой мотор, разберусь. Где жиклер, где форсунка. Всем владею. На мотоцикле хуже лешего гоняю. Уж я лапти драть не стану.

- Ой, Машка, зачем такая замашка? - спрашивал Евланя.

Попели мы и песен, по одному куплету, чтоб больше вспомнить, потом пошли. На прощанье Маша заставила осмотреть гардероб.

- Найди на кофте хоть одну заплату. Не старайся. Милой-золотой, сейчас ведь сбирать-то больно добро. Это ведь не раньше. Раньше мешок да горшок, да лапти на ногах. Мне бы еще кто пальто старое отдал, и опять зиму живу. Иногда целое, неношеное отдают. Немодное дак. Беру со Христом. Мне и Аннушка говорила: бери.- Вдруг при слове "Аннушка" она вскрикнула: - Ой, ой, грех-то, грех-то на мне великий, неотмоленный.

- Но вы здоровая женщина, еще вполне могли бы работать,- посоветовал я.

- Ленюсь,- ответила Маша.

Было за полдень. Листья шуршали под нашими неуверенными шагами. По дороге легли, полежали. На темную воду реки снижались листья.

- Долг платежом красен,- сказал я Евлане, мигая и прищуриваясь, переняв за сутки привычку к цитатам.

- Красен, красен,- отвечал Еланя, понимая, куда я гну.

Мы загубили долю и Кирсеича и пошли к нему по задворкам, чтоб не встречать бабу Маню. Кстати, мы ей покупали конфет и пряников, но где-то каждый раз теряли.

Через какое-то время сосредоточенного пути мы достигли избы Кирсеича.

- Кирсеич,- приступил Евланя к объяснению,- так не так, а перетакивать поздно. Четвертинку твою мы опять не сберегли. Была б она хоть не стеклянная, а то все равно бы разбилась. Пойдем лично с нами, сам принесешь.

Но пойти в магазин Кирсеич не захотел.

- Тогда будем считать, что мы тебе долг отдали.

- Это не ваш долг, а мой подарок.

- Ты с утра снова придешь, вроде как спаситель, поправишь здоровье, поднесешь, но так поступали эксплуататоры, только потом это дело кончалось забастовками. Ты как пишешь: "эксплуатация" или "эксплоатация"?

- У меня больше нет ни капли.

- Доверяй, но проверяй. Есть такое правило, Кирсеич? Ты ж был большим начальником.- Так как Кирсеич отмолчался, явно недовольный нами, то Евланя сказал мне: - Будешь в понятых. Приступаем к досмотру. Пиши. "Такого-то года, такого-то сентября..." Какое сегодня?

- Это ж надо до чего дойти,- сказал мне Кирсеич, но я к нему в союзники не пошел:

- Вас, кажется, ясно спросили, какое сегодня число?

- А также предъявите уплату членских взносов в общество МОПР, в общество воинствую-щих безбожников. Приступаем.

- У меня ручки нет писать,- обнаружил я.- Михаил Кирсеич, дайте на минуточку?

- Что именно?

- Авторучку, ту, что утром подарил,- напомнил я, хотя напоминать было нехорошо, но многое списывает нам усыпленная хмелем совесть, может быть, отдыхающая в это время.

До Евлани дошел смысл моих слов. Он переспросил:

- Ручку подарил? Кирсеичу?

- Четырехцветную. Я напишу акт и верну, Михаил Кирсеич.

- Ты вооружил врага. Срочно уходим. Кирсеич, речь о тебе я начну словами: "До раннего утра горел свет в избе рабселькора...".

5.

День, как было когда-то красиво написано и всеми грешными повторяется, угасал. Луна же, терпеливо дождавшись этого угасания, воскресала. Мы постояли у мостков и решили, что пить в деревне - только деньги переводить, на свежей воздухе хмель не берет.

- Чего ради я буду тут дом покупать? - спрашивал я, а Евланя говорил, что у него ко мне будет одна просьба.

- Какая?

- Скажу перед смертью. Расставаться не хотелось.

- У меня сидит еще один карась, хожу подкармливаю... Зажарим?

- Опять на утюге?

- Утюг - это походно-полевые условия.

К этой верше пришлось плыть на лодке. Действительно, в сетке сидел золотисто-красный толстый карась. Краснота его была от торфяной воды. Вытащили, стало жалко. Я накрошил пряника в ладонь и покормил карася из рук. Затем отпустил.

Потом лежали на берегу, и это были не худшие часы в жизни - искали на небе созвездие, похожее на ковш, нашли, сориентировались и стали обсуждать проблему: ковш есть, а из чего в него наливать? Определили созвездие цистерны, она заняла все небо. Близнецы ей были крышкой. Рыбы - этикеткой. Созвездие Девы оказалось внутри и было зачерпнуто и выпито, но снова появилось и даже размножилось.

- Уж такое созвездие.

- Говорят, опасно лежать на земле, глупость. Земля оттягивает вредные токи из организма. Например, без чего нельзя прожить: без картошки или без яблок?

- Без картошки.

- То-то. А ведь она в земле.

Решили уснуть. Толку от нас никакого, никому не нужны. Легли ногами к востоку. На прощанье решили спеть. Но получилась только непечатная частушка с припевом. Мы ее с чувством повторили несколько раз.

Выкричались.

Евланя стал спрашивать меня, зачем я ходил тогда на рынок, в день нашего знакомства. Но я уже не помнил. Потом он стал благодарить, что я успел к его похоронам.

- Маша все обрядит, на тебя возлагаю достать селедки. Напиши на памятнике так: "Лежит здесь дурак: любил красно и зелено. И он же пьяница: любил горько и солено". Запомнишь?

- Разве у тебя будет памятник, а не крест?

- Я крест не заслужил. Ты селедку достанешь?

- Интересно, чего ты раньше молчал? Почему мы карася отпустили? Давно бы в селедку превратился. Еще где-нибудь сидит у тебя? Тебя когда хоронить?

- Пока не соображу. Ну, может, дети привезут. У меня детей много, не вам, нынешним, чета, только пить знаете, у меня семеро, великолепная семерка, вот столько, сколько звезд в ковше Большой Медведицы. У тебя есть столько детей?

- В смысле духовном или физическом?

- В любом.

- Нету.

- Да, милсдарь, не исполнили вы свой долг на земле.

- Покажи дорогу,- сказал я и стал вставать, чтоб немедленно идти исполнять долг.- Покажи мне семь девушек. За одну ночь тебя по количеству детей догоню. Я озарю свое поколение отблеском античности.

Евланя встал и махнул рукой на скошенное поле вдали. Было оно при луне как большое озеро, а скирды плыли по нему.

- Прямо. Не доходя налево. Там клуб. В одной половине студентки живут, приехали шефствовать, в другой танцуют. Музыка, слышишь, весь вечер гремит?

- А чего мы тогда глотку дерем?

Но не зря мы драли глотку, баба Маня, плохо видевшая, нашла вас по звуку. Повела домой. Я рвался за реку, она не пустила.

Евланя надменно говорил:

- Баба Маня, а лодки у причала. Баба Маня! А мы знаем, что ничего не знаем.

- У него этих пригоножек,- сказала баба Маня,- до Москвы пешком дойдут.

- Баба Маня,- говорил уже с кухни Евланя,- а я скажу тебе под тупым углом: гуд бай.

- А ты бы так все валиком и катился. Сколько уж с утра обернул?

Я полез в сумку, надеясь, что хоть немного пряников осталось и конфет, и... глазам предстала. Стыдясь бабы Мани, я хотел спрятать посудину, но вдруг она сама сказала:

- Вот бы и выпили, а то как бы не простыть. Додуматься только - на земле лежать, ведь враз прохватит. Я сижу, пирогов напекла, гость приехал, козы давно пришли, нет и нет. Прямо вся испереживалась, мучилась, будто не молилась с утра.

Епланя тем временем разлил по двум стопкам.

- Шахматы расставлены,- объявил он.

- А бабе Мане?

- Не пью, нисколь не пью.

- Не пьет, а лечится,- подтвердил Евланя. Отлил водки в аптечный пузырек. Не пролил мимо ни капли.

Баба Маня взяла пузырек, и я поднял глаза к красному углу, зная, что лекарства стоят за иконами на божнице. Икон не было. Красный угол был пуст.

- А почему икон нет?

Откуда я знал, что этот вопрос так тронет бабу Маню. Она заплакала.

- Вот,- говорила она, утираясь белым платком.- Пришел человек и сразу спросил: "Где иконы?" Иконы-то есть, есть они, и хорошие, в пустом доме, но он же не дает.

- Почему? - спросил я.

- Выдохнется,- напомнил Евланя.

- Не буду, пока не ответите.

- Рука отсохнет.

- Отвечайте.

- Электрический свет уничтожил предрассудки, у нас не лучина, а керосин.

Но я решительно встал за бабу Маню. Она перестала плакать и слушала.

- ...а в Москве была выставка северной иконы. При электричестве. Народу было больше, чем в базарный день. В очередь становились с вечера. Номер писали на руке. Дипломатических машин больше, чем собак!

- Там искусство.

- А здесь что?.. Хотите, чтобы любители старины выкрали, протерли мокрой ватой и продали на валюту? Могут! Дождетесь. Продадут и над нами посмеются. Конечно, в будущем они плохо кончат, но воруют-то они в настоящем.

- Лев Толстой был отлучен от церкви.

- Ты сколько учился? Хотя бы семилетку прошел? Не важно! Лермонтова читал? Ты говоришь! А "по небу полуночи ангел летел"? Ведь несут душу новому ребенку, ребенок взрослеет, и душа его тяготится земной жизнью, земными песнями, "ей песни небес заменить не могли грубые песни земли". Когда человек умирает, что говорят? Говорят - отмучился. Как же без веры? Ты что, некрещеный человек? Где изба? Идемте. Дойдем при луне.

Баба Маня крестилась и крестила меня. Пошли. Но через порог Евланя не переступил.

- А выпить на дорогу?

- Нельзя!

- А Кирсеич?

- Плевать!

- Вот кого боится,- говорила баба Маня, держась за меня рукой, а другой доставая из кофты висящие на шее ключи.- Кирсеича боится, он ведь кто такой, Кирсеич? Бога надо бояться.

6.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -- - - - - - - - -- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -- - - -

7.

Утром Евланя проснулся в красном углу. Над ним мерцало голубое пятнышко лампады.

- Скоро Варфоломей,- говорила баба Маня с кухни,- и Наталья. Сразу обои родители мои, отец и мать.

Евланя протер глаза. Из центра угла на него, то ли осуждая, то ли прощая, смотрел лик Николая-чудотворца.

Я вошел, приветствуя Евланю стихами Некрасова:

- "Я видел светлый сон: в России нет раба".

- А в самом деле, чего видел? - спросил Евланя.

- Пчел видел, будто такие большие, размером с человека, несут и огромному улью стаканы с кровью. А вообще так хорошо! Проснулся- рябина в окне, калитка, сломанный забор, лес шумит.

Баба Маня несла с кухни самовар. Я побежал навстречу.

- Чем займемся? - спросил я после завтрака.

- Разрешите ответить словами Суворова,- ответил Евланя.- "Если б моя шляпа знала мои планы, я бы бросил ее в печь".

- Какими-то все подскакушками говорит,- осудила баба Маня, а сама, довольная, поглядывала на угол и разливала чай.

- Баба Маня,- отвечал на это Евланя,- выдумали глобус, появилась земля. Где моя стахановская рюмка?

- Ты хоть поешь. Ведь есть-то вино не дает. Уж пьют-то, пьют-то, что и не высказать. Вином сыт, видано ли. А ведь сытых-то нет, знаешь ли?

Я не слыхал, и она, помигивая близоруко, подливая в чай козье молоко, рассказала:

- Нету сытых, и никого досыта нельзя накормить. Значит, бедный говорит богатому: "Что ж ты детей плохо кормишь, все они у тебя голодные. Ну я, ладно, бедный, а тебе их не кормить от Бога грех, от людей смех". Богач прямо затрясся: "Как ты смеешь мне так говорить?".

Привел бедного к себе, при нем посадил детей за стол, стал кормить. Одно подает, другое. На передир едят. Наелись. Велит есть, еще едят. Больше не могут. Всякого сладкого наподавал, всего-всего. Пальцем в животы тычет, не продавливается. Вошь можно на животе убить. "Ну,- говорит бедному,видел?" А бедный взял из кармана горсть семянок и бросил. Дети - хвать. "Где же они наелись?" - говорит бедный. А чего-то на много чего спорили.

Посмеялись. Евланя хмыкнул и, все еще осмысливая появление в доме икон, провел по лысеющей голове.

- Истинно сказано нам, что все волосы на голове у нас сочтены. У меня так уж и считать нечего, это специально, чтоб легче считать.

Кончили самовар. Выпил чашку и Евланя. Пока баба Маня вздувала другой, вышли на крыльцо. Солнце светило, размаривало. Среди желтого поля, красноватой воды, зеленого еще ельника действительно странно выглядели удобрения, и я заметил:

- Вот за границей, там этого не увидишь. Пейзаж, кстати, у нас красивее, в нем меньше заборов, но удобрения...

- Да,- подтвердил Евланя,- это невозможно у западногерманского фермера.

- А у какого, как полагаете, возможно?

- Надо подумать о соответствии духа нации в пропорции к экономической конкуренции.

- Добавив сюда интеграцию и консолидацию базисной надстройки.

- Пожалуй что так,- согласился Евланя,- хотя и это не все значит.

- "Значит" не в смысле вводного слова "значит", но как значение, не так ли?

- О да!

И мы пошли, довольные, пить чай. За чаем вновь была беседа. Евланя искусно подводил к мысли о продолжении праздника жизни.

- Ну, куда еще,- отвлекал я.- Вовсе и от чая опузырели.

- Все туда же,- настаивал Евланя.

- Ты парню-то рассказывал о трактористе? - спросила баба Маня.

- Баба Маня, сначала ты молчать хотела,- отговорил Евланя,- чего ты можешь мне сказать?

- Опять замолол,- огорчилась баба Маня.- Не рассказывал?

- Нет.

- Тут ведь было кладбище на взгорье. И церковь. А разъехались, да как да стали редко хоронить, кому-то и показалось, что много земли пропадает. Церковь, как стали бороться с Богом-то, дак продавали любому, кто бы захотел, на дрова. Никто не обварился. Тогда, кто его знает как, подожгли. Приехали, обследовали, что не было на месте лопаты и печи не так топили. А кладбище велели запахать. А кто будет? Никто не хотел. И ведь нашли со стороны, чужого. Он попросил две поллитры. Одну вначале выпил, до того, как запахивать, другую после. Она помолчала, долила в блюдце молока.- Ничего же все равно тут расти не стало. Скирда как раз на месте церкви. А ведь тракторист-то так и пропал.

- Куда?

- Кто его знает.

- Баба Маня,- воскликнул Евланя,- не в твоей воле меня презреньем наказать. Баба Маня вздохнула.

- У вас правда семеро детей?

Трезвея, мы переходили на "вы".

- Да,- Евланя отсел, откинулся.- Семеро. Маленькие грудь сосали, подросли - воровать научились.

Он непонятно усмехнулся, показывая, что, может, пошутил, а может, нет.

- А вот, кстати,- пора было и мне что-то рассказать.- Баба Маня, вот слушайте. Печатали одну книгу, и там была строчка: "И сказал им: "Веруйте". Вот. А наборщик одну букву перепутал, корректор, ошибки проверяет, проверяла, а ей в это время лукаво подмигнули, и пропустила. Так и напечатали. Стали читать, читают: "Воруйте".

- Тут бесы, тут ангела,- сказала баба Маня,- тут Бог, тут черт. Так и давятся. Вот тоже расскажу. Это еще когда было, когда церковь стояла Благовещенья, и я слышала про первый грех. Бог Адаму и Еве наказывал: вы с этого дерева не вкушивайте - и ушел. А леший в образе говорит: не слушайтесь. Бог боится, что вы поедите и станете богами. Они и захотели стать богами. Бог вернулся, они уже - готово - согрешили и сидят, лопухами прикрылись. Бог тогда выселил их на землю. И туда же повалились и лешие, и ангела, и черти. Так много валилось, что три дня не было видно солнца. И стали везде лешие: овинник, карманушка, банник. Посуду мыть,- оборвала она себя.

- Давайте и мы займемся делом,- предложил я.

- Ты - гость.

- Вот и хочется оставить добрую память.

- Тогда займемся дровами.

Деревенская улица была вся в траве. Перебежавшие через речку козы паслись на ней. Мы шли вдоль пустырей на месте прежних усадеб. Одна заросла лебедой, другая белой, цветущей к осени, крапивой, третья иван-чаем.

Евланя на ходу составлял букет.

- Нарвем букет на пустырях и назовем "пустырник",- сказал он.- Возьмем лебеды, крапивы и кипрея. Не хватает полыни, но она вырастет на месте очередного пустыря. Пустырник же, как известно, помогает от болезней сердца.

- Здесь? - спросил я, показывая на избушку, следующую за пустым мостом.

- Давай уж подальше. До этой баба Маня дотащится.

Увеличивая простор скошенного поля, мы стали превращать в дрова чье-то бывшее жилье.

Работалось легко.

- Дерево беззащитно,- говорил Евланя, когда мы сели отдыхать.- Быстро портится. Ничего нет бессмертного. Я заметил, ты отдельно складываешь наличники, подзоры, деревянных коней, зачем?

- Жалко.

- Еще бы. Когда я однажды топил избой, то бросал в печь деревянные узоры, прямо как варвар. Казалось, из печи доносились стоны, и долго не мог дождаться тепла. Жалел. Сложил оставшиеся и - сказать ли, ведь удобрения были прикрыты пленкой? - взял эту пленку и закрыл узоры. Все равно сгнили. Но ты знаешь, рядом лежал железный культиватор, он соржавел и рассыпался еще быстрее.

- Тогда что же,- сказал я.- Давай запалим костер, напечем картошки.

- Костер-то тут есть готовый,- ответил Евланя.- Вечный костер. Недалеко.

- Пойдем!

Но Евланя отнекался тем, что надо еще поработать. Раззадорившись, мы накидали целую груду тюлек.

- Ты знаешь,- сказал Евланя, подождав момента, когда пила проехала по кованому гвоздю и обеззубела,- купить дом можно только прописавшись. Не хотел тебя огорчать.

- Я и не буду покупать.- Я распрямил занемевшую спину.- Не буду. Кто знает, кто здесь жил. Ведь дом помнит хозяев и не примет меня.

- Не из-за этого,- сказал Евланя.- Поздно покупать. Эти дома под снос, под пахотные земли. Держатся пока наши, за речкой. Но в верховьях началось осушение болота, речка пересохнет, доберутся и до нас. Но это еще не завтра, приезжай и живи без прописки.

- И вчера, и сегодня у меня в голове слова: "Я пришел на эту землю, чтоб быстрей ее покинуть". Это для меня.

8.

В это самое время подаренная четырехцветная авторучка вовсю работала в руках Кирсеича.

"Пишет вам,- писал Кирсеич,- отец достойных детей, участник эпохи.Писал Кирсеич четырьмя разными стержнями: о себе красным, о детях зеленым, вообще синим, а о том, на кого жаловался, черным.- Мой старший сын работает майором, моя старшая дочь учитывает каждую совхозную копейку,- дочь работала бухгалтером. Кирсеич подумал и отредактировал: - Старшая дочь бережет государственный рубль. Я живу честно заработанной пенсией, а также пасекой. Мед сдаю по закупочной цене. Также содержу одворицу и посылаю с нее детям дары огорода. Это потому, чтобы они не ходили за продуктами в государственные торговые точки.- Дальше Кирсеич включил черный стержень.Недалеко от меня расположена изба некоего Зубарева (Кирсеич нарочно написал "некоего"), и что же? Он по неделям не слушает радио и не читает газет. Целыми днями он позорит звание человека, также иногда распевает такие куплеты, например, приведу в кавычках: "Рыбаки ловили рыбу, а поймали рака". А также: "Девки любят офицеров, а старухи шоферов,- девкам надо выйти замуж, а старухам надо дров".

Кирсеич перевернул страницу! "Зубарев также переделывает великих поэтов, о чем писать не вытерпит бумага. Чем же объяснить его факт больше чем круглосуточного пребывания в веселом виде? С пасхи (Кирсеич зачеркнул "с пасхи", написал красным), с первого мая (дальше синим) трезвым не бывал. Уж не злостное ли самогоноварение?

Из другого вредительства добавлю: развел ос, а также распустил своих пчел до того, что невозможно пройти, чтоб не ужалили.

Зубарев скажет, что он пенсионер, но разве пенсионер не подчиняется остальным (красным) общим законам?".

Солнце вошло в зенит, Кирсеич трудился. Он боялся, что скоро черный цвет иссякнет. Дописал, надел сетку пчеловода и пошел на почту. По дороге он решил посоветоваться со мной. Вошел в избу в сетке, как неземной житель, не спросясь, за что и стукнулся головой, из чего легко можно было понять, что он тут нечасто, снял сетку, отозвал меня и шепотом попросил прочесть.

Его усадили пить чай, он, еще не пробуя, стал хвалить его.

- Жирный,- говорил он,- крепко заварено.

Я стал читать. Письмо меня возмутило, я громко спросил:

- Это кому адресовано?

- Пока не знаю.

- В уборную. То-то у нас за туалетной бумагой очереди, всю на жалобы изводим.

- На меня, конечно, написал,- сказал Евланя.

- А почему бы вам честно не сказать в глаза?

- На меня он в глаза не действует,- ответил Евланя.

- Значит, можно прочесть вслух?

Кирсеич подумал и неожиданно для меня согласился:

- Конечно! А я послушаю, как со стороны звучит.

- "Пишет вам,- начал я,- отец достойных детей, участник эпохи" - это написано красным цветом...

Слушали. Евланя - теребя щетину и щурясь, Кирсеич - критически, баба Маня качала головой, часто наклоняя ее глубже обычного.

- "...законам?" Красным,- мстительно говорил я и продолжал, указывая на цвет читаемого отрывка: - "Скажите (синим цветом спрашивает Михаил Кирсеич), как может расти сама картошка, если ее даже вообще не окучивают? Или это ловкость рук и никакого мошенства?" - спрашивает он. Далее черным: "Единственное, за чем ухаживает гр. Зубарев, это огурцы, да и то с целью закуски. Как (повторяет вопрос Михаил Кирсеич) могут расти овощи, если не ухаживать? Значит, кто-то приходит со стороны, кому-то Зубарев платит? Чем? Свою пенсию он перепрова-живает в сельпо, вывод ясен вторично - поощряет зеленого змия. Из побочных заработков: на опушке леса развел поливаемую грибную плантацию за счет орошения совхоза. Ему осталось завести немецкую овчарку, и будет полный комплект..." Когда я с выражением, особенно выделяя написанное черным цветом, дочитал письмо, я не сомневался, что сейчас мы прижмем Кирсеича и он побежит у нас за откупкой, еще как побежит. Завзлягивает.

- В законах, на которые вы ссылаетесь, есть статья за клевету.

- Тут нет клеветы, все это так,- сказал вдруг Евланя.- Зря ты читал с выражением. Не все еще перечислено. Например, я думаю над тем, как останавливать солнце в хорошие дни для уборки. Зачем, например, привозят студентов? Не надеются на погоду. Конечно, остановка солнца это для простоты объяснения, я тебя к неграмотным, Кирсеич, не отношу, надо останавливать не солнце, а землю по договоренности полушарий.

- Это очень кстати,- заметил я,- но я спрошу бабу Маню. Баба Маня, хоть "мы ленивы и нелюбопытны", но все-таки, что верно и что неверно в этом письме?

- Все верно,- ответила баба Маня.

- Разве я могу врать? - спросил Кирсеич.- Вы очень хорошо читали, спасибо.- Он взял письмо и сложил по прежним сгибам.- Я предлагал Зубареву соревнование: напишем враз по жалобе и враз опустим в почтовый ящик - к кому быстрее приедет комиссия. Он не хочет. Чего он боится? Чего ты боишься? Разве у нас так мало недостатков? Разве ты не хочешь помочь их устранению? Нас к этому призывают. У тебя под носом гибнет добро. Ждешь, когда совсем зарастет крапивой? Воспользуешься?

- У меня растет без удобрений,- добавил Евланя,- иди проверь на любом огороде.

- Как же я проверю, у тебя везде пчелы.

Я выглянул в окно - действительно, мельтешили пчелы.

- А чего тогда меня не жалили? Я тут сколько живу?

- Третий день,- сказал Кирсеич.

- Вот! И хоть бы одна.

- Своих не трогают,- объяснил Евланя.

- А я, значит, чужой? - обиделся Кирсеич.

- Для моих пчел - да, чужой. Я им пытался говорить, что мы одинаковы, но они не дураки. Ну и ужалят,- продолжал Евланя,- ну и умрешь. Хоть своим пчелам дашь свободу.

- Какое, однако, заявление! - возмутился Кирсеич.- А если тебя ужалят?

- В моих жилах кровь, а не водица. Я проспиртованный. Мною они брезгуют. А может, я недоступен их пониманию. Им пока середнячка подавай.

- Да, я берегу свое драгоценное здоровье! - Кирсеич выпрямился, взглянув вначале вверх, чтоб не удариться головой.- Да, я принципиально не пью. А ты, сокращая свою жизнь, есть вредитель.

- Не будем при госте говорить старое,- остановил Евланя,- хотя раз уж приехал, рассуди нас. Кирсеич говорит, что моя жизнь принадлежит не мне, а обществу. Да, отвечал я ему, принад-лежит. До пенсии. Но раз я до нее доработался и если по-прежнему думаю общественно, то нельзя тянуть с общества деньги, надо или честно отказаться, или закруглиться.

- Иди работать.

- А кто будет размышлять на тему о тебе?

- Обойдусь!

- Когда нечего сказать, обижаются.

- На больных не обижаюсь,- ответил Кирсеич, на что Евланя, тоже встав, воскликнул:

- Кирсеич, не снижай уровень спора. Ведь мы живем на одном берегу, мы единодумцы...

- А я,- вмешался я,- с того берега.- Мне хотелось прекратить такой разговор.- Кстати, надо пойти печь истопить. Ты не проводишь меня, Евланя? - Я стал обуваться.- Письмо это, Михаил Кирсеевич, отправьте в ООН, генеральному секретарю. Кто сейчас: У Тан? Даг Хаммар-шельд? Курт Вальдхайм?.. Быстро летит время. Но оно не должно лететь быстрее вашего письма. Оно успеет до переизбрания. А то ведь не любят новые начальники разбирать старую почту. Да еще не на их имя...

Говорил я это, шнуруя ботинки, когда же разогнулся, то оцепенел: Кирсеич, выпучив глаза, показывал пальцем на красный угол, пятился. По дороге он напяливал сетку пчеловода, превраща-ясь вновь в неземного жителя.

- За порог, батюшко, не запнись,- пожалела его баба Маня.

9.

Мы с Евланей перешли мостки, рассуждая на тему, намного ли хватит четырехцветной ручки. По дороге осмотрели верши, что-то в одной шевелилось. Пришли в домик. У меня нашелся запасной стержень, решили подсчитать время его работы и умножить на четыре. Евланя взял стержень, выглянул в окно, посмотрел на солнце и стал ходить вдоль стен, рисуя то на обоях, то на газетах, иногда читая вслух заголовки.

- "Не перепотели,- объявлял он,- на вывозке удобрений в колхозе им. Буденного".

- Опять удобрения! - восклицал я. Я готовил еду.- Но в скобках: мы на "вы" или на "ты"?

- Конечно, на "ты",- отвечал Евланя.- Иначе вы меня обижаете.

- Итак,- сказал я.- Пока шахматы не расставлены и лодки у причала, прошу ответа: в письме все правда?

- Все.

- Но тебя же посадят.

- За что?

- Хотя бы за самогонный аппарат. Он есть?

- Есть.

- Так чего мы другое расходуем?

- Он не работал ни секунды. Любая экспертиза подтвердит. У меня тоже нет доверия к водке, я и хотел спасти мужиков, но вначале нужно начать с небольшого. О! Как раз: "Не спеши на поезд счастья". Морально-этическая рубрика. Вот Кирсеич спешит, почему? Он боится умереть, это напрасно.- Он притормозил, вчитываясь: - "По заслугам. Это научит кой-чему дезертиров". Вообще какая жестокость должна быть у того, кто может даровать вечную жизнь? Естественно, земную.

- Ты хоть какие-нибудь цветочки рисуй, узоры, домики, людей,- сказал я, видя, что паутина голубых линий начинает оплетать простенки, иногда и пробегает по низкому потолку.

- Я подчиняюсь неосознанному зову,- отвечал Евланя.- Куда ведет, туда и двигаюсь. "Молодежное кафе: рентабельность или отдых?", "Будни следователей", "Вторая жатва Кубани". Вот куда выводит.

- Но это же все равно замкнутое пространство. Ты же не Лобачевский, в избе не будет треугольника с тремя прямыми углами.

- Иди порисуй,- попросил Евланя.- А то я плохо на ходу думаю. Ты походи, а я подумаю, давать Кирсеичу вечную жизнь или нет.

- Ну и дай, подумаешь, дело. Тут и думать нечего, ходи пока сам дальше, я закуску готовлю. Но ты обязан мне ответить как честный человек, как другу: я понимаю, зачем самогонный аппарат, но осы, пчелы?

- Вывожу новую породу. "Оживший вулкан", "Спасибо тимуровцам". Так давать вечную жизнь Кирсеичу или нет?

- Дай.

- Да мне не жалко. Но почему именно ему? "Почему береза белая?", "Поддержите нас культшефством". Только оттого, что он рядом со мной?

- Дай себе.

- Я уже вечный. "В лесу не осталось ни бревна", "Папа, мама и завод". А тебе дать?

- Нет уж, спасибо. Хватит нам вечного жида и Ларры. Потом, это же пытка - захоронить всех своих родных, видеть исчезновение родов. Нет уж. Вообще надо, чтоб менее выносливые мужчины отчаливали раньше женщин.

- А как твою хозяйку зовут?

- Да я еще и толком-то не понял. Не ходи вокруг да около. То есть буквально - ходи, рисуй, но на словах не откручивайся. Итак, первое: осы?

- Отвечу враз. Походи за меня. Обмотай только чем-нибудь, а то гнется. О! "Нет заботы о коне", "Письмо позвало в дорогу".

Я взял у него стержень и стал рисовать, слоняясь вдоль стен. Евланя передохнул.

- Это просто. Ты уже понял, что есть такая порода людей, что чем больше лет, тем больше обижены. Почему? В обиде, что им не воздали по заслугам, хотя за что боролись, на то и напоро-лись.- Он закинул ногу на ногу.- Таков Кирсеич. Я его изучаю и, как ты понял, даровал ему вечность. Он пока этого не знает и пишет новую жалобу. Судя по работоспособности стержня, возможности Кирсеича практически неограниченны. Кстати, в том письме он забыл, он обычно не забывает, указать, что я собираюсь жениться на Маше-нищенке, загнать ее в могилу и завладеть ее богатством.

- Она богата?

- Баснословно! Так вот: все дело в несоответствии пространства и времени. Хоть мы и пели в детстве: "Мы покоряем пространство и время", время нам не подчинилось. Пространство можно покорить, но на это уходит время - мы стареем. И еще - можно заниматься враз одним, редко двумя-тремя делами, о возможности Цезаря одновременно говорить, писать, диктовать, читать, пишут уже много веков нашей и не нашей эры. Но ведь это дела одного порядка. Если бы он в это время копал овощехранилище, собирал грибы, катался на лодке - и все это в данную единицу времени, тогда... тогда - да. А так!.. Вот, зараза, стержень не кончается,- возмутился он, жалея мое хождение по избе. Сменил положение ног и продолжал: - Дело в несоответствии общего времени и каждого данного человека. Кирсеич напрасно думает, что я не ищу пользы обществу. Ищу! Не жалобы же писать. Разве это профессия пенсионер-писец? Надо конкретные предложения. Вот мое: экономика следствие морали. Согласен?

Кружение мешало слушать, тем более я запинался за прогоревшую от утюга яму. Я сел и стал просто чертить разные спирали на обоях возле стола.

- Я вывел формулу, близкую к закону. Есть законы природы, и есть законы общества. Одни открывают, другие приказывают. Надо совместить желаемое общества с возможностью природы. Это в идеале. А путь к нему формула.

- Одна моя знакомая женщина вывела формулу вечного в бесконечном, и ей за это ничего не было.

На этих словах стержень исписался. Евланя взглянул в окно на солнце.

- Час с копейками,- определил он.

- Значит, четырьмя стержнями он может писать непрерывно пять часов?

- Надо же и точки ставить, и думать, о чем писать. Дня на три ты его вооружил. То, что жалобу пишет, плевать, но пчел своих забросит. Он их от моих охраняет. Теперь скрестятся. Начнем читать хиромантию двухлинейного движенья,- сказал Евланя, вставая и потирая онемев-шую спину.- Вечность вечностью, но как-то забывается, что и радикулит вечен. А мы еще вчера с тобой на сырой земле лежали. Спасибо бабе Мане.

Я вспомнил вчерашнее.

- Ты вчера, когда умирать собирался, что ты у меня хотел попросить? Какой подарок?

- А-а,- заулыбался Евланя.- Я хотел попросить небьющийся стакан. Читал в газете, что стали выпускать. А то, знаешь, натура - дура: напьешься - и посуду вдребезги.

10.

- Эй! - орал Кирсеич.- Эй! Кто в домике?

Мы вышли на порог. Кирсеич стоял на мостках в прежней сетке, с дымарем в руках. Мостки колебались под его осторожными шагами, волны бежали от них, качая траву.

- Меду надо?

- Кирсеич! - крикнул Евланя.- Ты будешь жить вечно.

Кирсеич оступился одной ногой, повернулся и пошел обратно.

- Вот и объявлено,- сказал Евланя.

Женский голос долетел по реке. Грудной, глубокий. Но что он говорил? "Маша?" - оглянулся я на Евланю. "Нет".

Туман приникал к воде, будто ватой обкладывал голос, сохранял. И все это время, как все эти дни, куковала в лесу кукушка.

Вернулись в избу.

- Линии можно читать так. Они вели по интересам. От заголовка к заголовку. Если статья интересная, они чертили задумчиво, если нет - шли дальше... Последние спирали стремятся к центру, первые из него.

- Это я и сам знаю. Формула твоя как звучит? Выделяю курсивом.

- Как можно больше пользы от каждого в единицу времени. Повторяю: максимум пользы в данную единицу времени. От каждого. Для всех.

Наступила и прошла маленькая пауза. Евланя вовсе не подчеркивал, что преподнес великую истину, просто высказался.

- Вот опять-таки,- сказал я.- Все. Кто такие все? Почему польза для всех?

- Это будет общество равных. Когда я говорил об остановке земли, я вовсе не шутил. Проблема в другом, как земной шар превратить в плоскость, то есть как сделать его полушария плоскими, как на школьной географической карте. То есть так, как было раньше. Вернуть трех китов. Устанут - на смену слонов.

- Подожди. Что такое общество равных? Кто это все равны? Один работает в шахте, другой ловит рыбу, третий читает лекции, а десятый валяется под забором. Они равны? Да что угодно! Старик не равен ребенку, женщина мужчине, начальник подчиненному. Равны все в одном, все - смертны.

Тем временем Евланя растопил печь. Печь у него не дымила. Смерклось. Включили свет. Сели за стол. Опять молчали. И вдруг дверь заскрипела и медленно, как в фильме ужасов, отошла в сторону. Чернота встала в дверях, и за ней было еще что-то.

- У Ибсена,- сказал я, чтоб хоть чего-то говорить,- есть пьеса. Там герои все время чего-то ждут. "Оно придет".- "Оно идет".- "Оно близко".Евланя копошится с дровами.- В детстве мы играли в глупую игру-стукалку. Потихоньку привязывали над окном картошку, потом дергали ее издалека за длинную нитку. Представляешь? Сидели-то после войны при коптилках. И так-то страшно, и так-то ничего хорошего никто не ждал, уголовники и дезертиры на больших и малых дорогах, и вдруг по окну...

Стук раздался снаружи, и в следующую секунду тишины начала далеко лаять и лаять собака. И кукушка продолжала куковать, и будто на нее лаяла собака.

- Евланя,- спросил я, двигаясь от окна в простенок,- тебе сколько наливать?

- А ты что, уже краев не видишь?

Дверь колебнулась.

- Евланя, давай поставим третий стакан.

- А-а,- сказал Евланя,- и ты понял. Поставь.

Дверь медленно, скрипя в обратную сторону, закрылась. В конце даже как будто кто ее с улицы приподнял и посадил на место.

- Евланя, я здесь ночевать не останусь.

- Как раз сегодня тебе нужно здесь остаться.

- Почему?

- Сегодня полнолуние. Луна не узнает себя в помутневших зеркалах.

- А почему из этого дома уехали люди?

- Да по-разному. Кто погиб, кого раскулачили, кто ушел, как мы с Кирсеичем, на производ-ство. Но мы хоть вернулись. Кто к детям уехал. Ты останешься,- сказал он, вставая.- Так нужно.- И лицо его стало зверским.Водка тебе самому пригодится. Печка пока больше не дымит, изба согрелась. Не провожай. Ночь еще только началась.

И он стремительно подошел к отскочившей перед ним двери.

Я послал ему вслед свинью.

Чего я тут буду сидеть? Посмотрел в печку, прогорает ровно, угарных голубых огоньков нет. Прикрыл отдушину. Посмотрелся в зеркальце футляра электробритвы. Рожа была подзапущена, и я бритьем и умываньем превратил ее в лицо. Рубашка чистая в рюкзаке была. Все равно утюг Евланя унес еще в тот день. Взялся за ручку двери, позакрывал и пооткрывал ее, не выкинет ли она еще чего-нибудь. Нет, молодцом. Оставил свет включенным. Закрыл избу на замок.

11.

Когда идешь на танцы, не надо гладить рубашку, думал я от нечего делать. Девушка будет танцевать, глядеть и думать: ах, бедный, и рубашку ему некому гладить! Так будет думать девушка, и это ей силок. "Девушка, простите, моя рубашка не глажена, ах! Но мне было лучше опозориться пред вами, чем не увидеть вас".

Примерно такую ерунду прокручивал я в голове, а сам уже вовсю летел по желтой стерне освещенною поля. На звуки музыки. Не так уж и плохо идти в молодые годы на звуки музыки.

Около клуба теснились белые рубашки. Трещали мотоциклы. Несколько мотоциклов некоторое время тратили энергию, освещая мой подход. Сзади меня освещала луна. Меня просвечивало насквозь. Некоторое время меня рассматривали, потом чей-то голос произнес:

- Ребра у него все целые.

На что ему ответили:

- Вечно за кого-то приходится работать.

В дверях с меня взяли за билет. Я попросил и второй.

- На кого?

Парня, спросившего меня, я вспомнил. Видел на теплоходе. Лицо его заслоняли волосы. Они закрывали глаза, как у некоторых пород собак. Мелькнула мысль, что разбойники закрывали глаз черной повязкой не оттого, что были традиционно одноглазы, а оттого, чтоб не было стыдно грабить.

- Какая разница? Сдачи не надо.

Парень усмехнулся, бросил мелочь через плечо.

Дверь в зал была открыта, туда и оттуда ходили молодые люди. Излишне добавлять, что было накурено и продолжало накуриваться.

- Оркестр! Оркестр! - пронеслось по вестибюлю.

В зале я выбрал место в углу. Угол лишает свободы маневра, но хоть тыл защищен, думал я. На сцене молодежный оркестр заканчивал путаться в проводах. Из-за кулис выпустили привязан-ного за шнур певца. Певец стал пастись, кусая спрятанные в усах губы, и наконец кивнул. Меня так ударило по ушам, что я чуть не оглох. Для начала певец орал без слов, вынуждая зал хлопать и топать вместе с ним. Потом появились слова. Припев я запомнил:

Если чью-нибудь печаль.

Унести не смогут вдаль.

Воскресенье, понедельник,

Вторник и среда,

Обязательно в четверг.

Будет счастлив человек,

Да и пятница, суббота есть всегда.

Эти утешительные слова были вставлены в ритмичную лесенку ударов, и по ней начали, дергаясь, карабкаться первые пары.

Разогревшись, певец сделал задумчивое лицо и загрустил. Свет в зале приглушили, и началось длинное танго. Пары вышли и замерли. И так и стояли. Снова я запомнил только припев. Припев этот был сообщаем с медленным надрывом. Не жалея слез, певец умолял: "Дай мне поверить, дай мне поверить в твою лю-ю-боо-оф!".

И снова медленно орал: "Дай мне поверить!" - как будто кто ему не давал.

Но и это кончилось. Уснувшие пары проснулись и разошлись. По залу прошла Маша, посыпая пол матовым порошком.

- Белый танец,- объявил певец.

Простится невежество, я не знал, что белый танец это дамский вальс. Когда его объявили, я спокойно сидел. Сзади из черного ящика так загремело, что затряслись не только стекла в окнах, но и потолок. Звук материально, как упругий ветер, бил по лицам. Я чуть не слетел со стула, уперся ногами, но поскользнулся. Порошок оказался воском.

Пошли две пары девушек. Потом зашаркали парень и девушка, еще и еще. "Ну хоть нормально потанцуют",- подумал я, вспоминая неуклюжие танцы своей юности и держание руки на отлете.

В быстрых танцах студенты и местные тряслись каждый сам по себе, чем ни чудней, тем лучше, или становились в общий круг. Кто держался за руки, кто махал ими вверху или по сторонам, кто задумчиво качался, сложив руки на груди, кто сцеплял их сзади, как на тюремной прогулке. Ноги же работали, в общем, одинаково. Видимо, простота одежды, отгульное время шефства увольнили нравы, и студенты с радостью на время опростились.

Вот и скажи, думал я, что тряска танца восполняет недостаток физических нагрузок. Ведь день-то работали. Тут же брюзгливо подумал: "Да разве они умеют работать? Вот мы в свое время..." Но это "вот мы" было сигналом старения, и я спохватился.

Через весь зал в мой угол шла девушка. Аккуратная, светлые волосы, голубоглазая. Что-то кольнуло меня, зависть к тому, кто будет с ней. Серые джинсы, куртка, вельветовые голубые туфли. Тебе только и осталось различать цвета, подумал я.

Девушка дурашливо присела передо мной. Я оглянулся - сзади динамик. "Тебя, тебя,- успокоила девушка.- Белый танец". Тут-то я и понял, что приглашен на дамский вальс. Но не вальс извергался из динамика, а что? А как танцевать? Дамский вальс - ясно, что вальс, а белый танец? Вольная трактовка? Сиротливо я вышел на круг своего позора. Девушка, подождав руководства и не дождавшись, обняла меня за шею и повисла. Ногами она изредка касалась пола. Так я и таскался с этим грузом. "Сколько тут? думал я, вспоминая армию.- Две? Нет, больше, три полные солдатские выкладки".

Мелькнула в дверях восхищенная Маша.

- Как зовут вас? - спросил я.

Кажется, она спала. Я читал, что так спят, например, отдельные сумчатые в Австралии. Прице-пятся, висят и дремлют. Но тут такой шум. Так гремит музыка, без конца трещат мотоциклы.

Она подняла ласковые глаза.

- Ты сердишься? Я не хотела идти, девчонки сагитировали. Обычно тут бесплатно, сегодня брали за оркестр. Я не взяла с собой кошелек, но ты за меня заплатил. Этот длинноволосый сказал. Он еще на теплоходе приставал.

- Я вас тоже видел на теплоходе,- ответил я, стыдясь того, что не узнал сразу.

Оркестр разделился на две партии. Одна (лирическая) вела песню "Лебединая верность", другая (площадная) песню "Кони привередливые". Когда первые в припадке изнеможения спрашивали:

Что с тобой, моя любимая?

Вторые отвечали:

Чую с гибельным восторгом!

Пропадаю!

Танцующим предлагалась любая импровизация, любой перевод музыкального спора на язык танца. Певец был на беспривязном содержании и помогал то одним, то другим.

Вторая партия победила. Они закончили словами:

Коль дожить не успел,

Так хотя бы допеть.

- Я прямо оглохла,- сказала девушка.

- Уйдём? - спросил я.

- Так он же прицепится.

- Иди вперед и жди.

12.

На улице меня обступили. Сейчас полагалось им задраться, мне не уступить и быть побитым. Выпустят вперед какого-нибудь шибздика, оскорбление от него особенно эффективно. Для начала из толпы нарочито гнусаво задали вопрос:

- Молодой человек, удовольствие желаешь получить?

- Ребята,- ответил я,- вы как будто молодежных повестей начитались.

- А что, нельзя? - спросил сквозь занавеску волос давешний билетер.

- Мы неграмотные,- сказали из толпы.

- Ну, начитались, ну и что?

- Тогда бы был другой разговор. А то какая-то ерунда, раз танцы, значит, драка. Пожалеешь, что нет дуэлей. Там победителей не судили. Вот чего нынче не хватает - уверенности в безнаказанности. Неужели нельзя драться не друг с другом, а враг с врагом или же со своими недостатками?

- А ребро одно у тебя все-таки лишнее. Можешь, если хочешь, выбрать какое.

- Из которого Еву резали,- подсказал голос из толпы.

- Да, выбирай сам, А то скажешь потом, что мы первые начали.

- О, это уже шаг вперед,- сказал я.- И про Еву, и про ребро - все это читаное, но вот чтобы всей толпой заранее обвиняли жертву, заранее страховались - это впервые. Это все-таки прогресс. Значит, появляется комплекс вины многих перед одним.

- Много болтает,- сказали из толпы.

- Что это Аньки нет? - спросил длинноволосый парень.- Ну-ка за ней.

Кто-то пошел.

- Сейчас появляется еще один комплекс,- сказал парень. Когда он усмехался, волосы слегка отлетали от лица.- Еще один, сказать?.. Нераскрытые убийства. Особенно те, что без мотивов. Просто так. Для полноты ощущения жизни. Труп распустить в соляной кислоте. Довести до кисельного состояния, слить в унитаз.

- Дернуть ручку,- подсказали из толпы.

Из-за клуба вышла Маша, стала креститься, на нее вначале оглянулись, потом вновь стали стеречь меня. А я смотрел. Я заметил, что Маша-нищенка делает мне какие-то знаки, высоко закидывая троеперстие за плечи, будто показывая назад, за клуб.

- А эта что тут? - спросил парень.

- Свечи из церкви носит и на тёрке их, как морковь, трет, порошок делает, пол посыпает,

- Чтоб клиенты скользили,- подсказали снова.

Парень усмехнулся.

Музыка все гремела. И загремела еще сильней, когда дверь распахнулась, осталась открытой и изнутри вышла девушка.

- Ты знаешь его? - спросил парень.

- Во первых, не "ты", а "вы",- сказала девушка,- во-вторых, он - мой муж.

- Было одно развлечение, стало два,- сказал парень. Он повернулся лицом-заслонкой ко мне.- Любовь надо завоевать? Завоюем.

Из дверей неслась песня:

Сердце можно починить,

Сердце можно заменить.

Но что делать, если в нем любовь?

Сердце может стать глухим,

Сердце может стать слепым.

Что же делать, если в нем любовь?

Как болит оно и как стучит,

Как кричит оно и как молчит...

Но что же делать...

И т. д.

Я взял девушку за руку и подтолкнул из круга. Парни пошли за нами. Кто-то комментировал:

- Покойники сознательные пошли.

- И любовницы их опять же.

- Сами идут.

Маша поравнялась и пошла рядом.

- Ты,- сказал ей парень,- у тебя свечки не осталось? Не все истерла? Дай им подержать, зажги освещенье.

Маша торопливо шептала что-то, но было непонятно. Когда завернули за угол, сразу увидел среди мотоциклов один с работающим мотором. "Умеешь ли?" - спрашивала Маша. По дороге к нему запнулся о цинковое корыто. "Сядешь сзади",- сказал я девушке.

- Простимся,- повернулся я к парню.

- Прощайтесь,- не понял он.

Мы отошли.

Боялся я одного, что мотор заглохнет. Но мотор вынес, и мы рванули сквозь отскочивших парней.

- Маша с нами! - закричала девушка.

Я оглянулся - заводились мотоциклы, и уже от некоторых из них летел синий дым. Но не это показывала девушка - сзади, в привязанном к мотоциклу цинковом корыте, тянулась за нами Маша.

Мотоцикл мотнуло, я выровнялся. Выскочили на ровную дорогу. Загремела погоня.

- Много! - закричала девушка.- Не бойся.

Еще раз я оглянулся и чуть руль не выпустил со смеху - Маша, сидя в корыте, отчаянно махала метлой по дороге, поднимала пыль. Пыль вставала серебряной завесой. И только успел я увидеть красное, в клоунском румянце, с белым круглым ртом лицо парня. Он мчался впереди.

Это, наверное, хорошо было смотреть со стороны - по огромному полю стая мотоциклов гонится за передним, а к нему прицеплено корыто, в нем старуха с метлой. Все это ярко освещено.

- Жизнь,- кричал я,- есть сгорание живых клеток с помощью кислорода. Дыши ветром погони! Глотай чистый воздух полночи! Мы живем сейчас в пять раз быстрее, чем в городе, в его зараженной атмосфере.

- Слышу! - кричала девушка на ухо. Она сцепила длинные пальцы у меня на груди.- Живем в пять раз быстрее, отлично! Еще чего-нибудь сообщи. Прости, не конспектирую.

Мотоцикл тянул надежно, Маша знала толк в горючей смеси. Девушка часто оглядывалась, я кричал, зная, что она слышит:

- Средняя продолжительность жизни увеличилась за счет заражения воздуха!

- Отлично! - кричала девушка.- Парадоксально, абсурд, но как верно! Маша задыхается в выхлопных газах, но зато какова награда - срок жизни!

Ветер отдирал меня от мотоцикла, и я цеплялся за руль, выворачивая регулятор газа.

- Теперь не догнать! - кричала девушка.

13.

У одинокой скирды я затормозил. Погони не было. Маша выскочила из корыта. Сиденье ее - льняной сноп - дымилось.

- Чуть ведь ты меня, родной-золотой, не спалил,- весело говорила Маша.

Девушка побежала, принесла соломы, бросила в корыто. Огонь, тусклый при луне, занялся. Маша отцепила корыто, сунула в костер свою метлу, села на мотоцикл. "Это твой, Маша?" - "Еще от мужа".- "Завтра увидимся?" "Доживем дак".- "Куда ты?" - "Половики кончать. Все тряпки, сколь есть, изорвала, и нужные, и ненужные".

- А вы соткете для нас? - спросила девушка.- Мы не на пол будем класть, повесим на стену.

- Костер, пойдете, дак оставляйте, не бойтесь,- наказала Маша,- он всегда тут горит.- И умчалась, вновь вздымая обеспокоенную пыль дороги.

- Полезли вверх,- позвал я и первый, делая ступеньки в слежалой соломе, поднялся.

Страшный крик и шум крыльев раздался - туча черных птиц снялась со скирды и взлетела в небо. Верх скирды был густо загажен. Я еле расчистил место для нас, оставил девушку и пошел к ручью. Птицы, как привязанные к полю, носились над ним.

Вода в ручье блестела. Долго оттирал песком руки. Вспомнил рассказ бабы Мани о вечном костре на бывшем погосте и, возвращаясь, точно знал, что там, где стоит скирда и где ждет меня девушка, раньше было кладбище.

Кричащих птиц заглушил удар самолета-перехватчика. Как легко и серебристо сверкая, оставляя в небе четкую белую линейку, пронесся он. Следом, параллельно, другой, третий. Заполосованное небо мерцало. Провалы между линейками начали темнеть. Самолеты гремели. Перестроившись, они стали чертить свои линии поперек первых, и вскоре все небо стало как бы зарешеченным.

- Страшно,- сказала девушка.- И холодно.

- Согрею,- ответил я.- И страх отдай мне. Я его заслужил.

Костер внизу, на желтом поле, казался отражением звезды. Тишина стояла звенящая. Аня стала вычесывать обмолотив и солому из волос. Я смотрел в небо. Четкость квадратов терялась, самолеты ушли. Опять послышались крики птиц.

- Сердятся,- сказала Аня,- согнали с места. Ну, сейчас. Ведь тебя хотели убить.

- Надо ж ребятам чем-то развлечься.

- Ты береги себя, слышишь? - Аня встряхнула расчесанными волосами.

- Ты видела, как раскрывается лен? Утром,- отвлек я Аню.- Или как вечером закрывается?

- Нет.

- Это не рассказать. Мы шли по льняному полю, голубая дорога, уже прохладно, вечер, до дома неблизко, вышли на гору, мама повернулась и вскрикнула. Я обернулся - все было другое, будто не было ничего голубого. Будто мы и не шли так долго, лес был рядом. Видишь, не получа-ется. То есть я хотел сказать, что рядом с красотой всегда печаль, красота короткая, а печаль нет. Потом мы долго шли домой... Я, наверное, зря это?

- Я была маленькая,- отозвалась Аня,- сидела одна, так боялась, залезала под стол, заставлялась табуретками. А вначале включала радио. Особенно я любила передачу "Театр у микрофона", я не понимала и думала, что это "театр Митрофона". Тоже я, наверное, зря?

- Знаешь,- сказал я,- мне хочется познакомить тебя с моими мужиками. И с бабой Маней.

- А зачем ты с ними пьешь?

- Больше не буду. А баба Маня, например, рассказала, как проверяют жадность. Сейчас тебя проверю. Режут хлеб и спрашивают, какой отрезать ломоть: в одну руку или в две.

- Я хлеб не ем. Боюсь пополнеть. И вообще весь цивилизованный мир...

- Это ж например. Какой кусок ты попросишь?

- Какой дадут. Ты расскажи так.

- Один человек был жадный и думает: попрошу ломоть в две руки, чтоб больше, и ему тонюсенько от каравая отрезали, так что можно только двумя руками удержать. А другой поскромнее, попросил в одну руку, и ему отрезали толстый ломоть, чтоб не сгибался... Эти мужики очень хорошие, тебе понравятся. О, у Евлани целая теория. Он не то чтобы лодырь, но не перешевелится, не перепотеет,- вспомнил я газеты,- а у него все растет, пчелы мед носят, он только самовар ставит и над Кирсеичем смеется, а тот злится. Они оба из этих мест. Только никого у них не осталось.

- Я даже не знала, что кукушка кукует ночью,- сказала Аня.

Мы повернулись на звук птицы.

- Давай посчитаем и разделим пополам.

- Устанем считать. Она кукует постоянно. Я вот знал, что есть костер, он, оказывается, здесь.

- Это ведьмина метла. Да, ты знаешь, нам Маша рассказывала об Аннушке, была в этих краях, ходила по вятским местам, по вологодским, по Костроме.

- Что?

- Например, посмотрит на дом и скажет хозяину: "Дом-то горит у тебя!" - и дом точно сгорал. Смерть других чувствовала, говорила: о душе думать пора. Ничего никогда не брала, ни вещей, ни денег, только кусок хлеба, редко картошку, яйцо.

Мы помолчали.

- Кукует и кукует,- произнесла Аня.- Хорошо бы сейчас пойти к реке и выкупаться. Раз уж столько насчитано лет жизни, то не страшно и нырнуть.

- Евланя дал Кирсеичу вечную жизнь. Хочешь, тебе даст.

- Ни за что! Я ведьмой буду. Знаешь, я думала, эта Аннушка безгрешна, а в старину объявили бы ведьмой: накликала пожары.

- Не она ж поджигала. Давай о другом, а то напустим на себя... Этот Евланя, знаешь, как предлагает омолодиться? Запомни: надо избавляться от плохого. Некоторые женщины, например, стараются не смеяться, зря! Морщинки от смеха самые женственные. Смотри, баба Маня, очаровательные морщинки.

- Надо идти,- сказала Аня.- А то всего не переговоришь.

Мы поднялись из теплого гнезда. Костер все светился. Долго шли по желтому полю. Долго прощались.

Птицы, перестав кричать, кружились над костром. Беззвучно пронеслись самолеты.

14.

Вернулся. В окне домика горел свет. Но казалось, какой-то другой, не электрический. То ли это было от лунного света. Ноги почему-то не шли к домику. "Пойду к Евлане. Нет, к Кирсеичу. Не могу же я спать в доме, где двери открываются как хотят". Не могу же я рисковать сейчас, когда еще не знаю, что будет со мной.

Лунная дорожка лежала как раз на мостках. Этого не может быть, думал я, мостки не могут отражать луну. Не могут.

Мостков не было. Лунная дорожка подбежала и легла к моим ногам. Темнели на том берегу заколоченные избы. Я оглянулся - в домике моем мерцал свет.

Сяду и буду сидеть, решил я. Высохнет же когда-нибудь эта вода. Или замерзнет. Перейду по льду. Сам я замерзнуть не могу. Я тепло одет, она гладила мой лоб, щеки, им тоже тепло. Она целовала мои глаза, я никогда не ослепну. Когда я лежал и она склонилась надо мной, полосы упали и я был в шалаше ее волос. Надо будет сказать ей: в шалаше твоих волос и белое лицо вверху. Почему она плакала? Когда она залезла на дерево и расставила руки смеясь, я упал на снег и тоже раскинул руки и был ее отражением - два креста, вверху и внизу. Тень ее закрыла меня. Подожди, сказал я себе, на каком снегу?

Луна по-прежнему стояла вверху. Сколько я сидел? Она не сдвинулась. Я стал наблюдать - луна стояла. Длинная тень одинокого дерева была будто приколочена гвоздями к земле.

Луна стояла на одном месте! Щипать себя было бессмысленно, я не спал. Я чувствовал лицом прикосновение ее ладоней. Она приклоняла голову и слышала мое сердце, а я поцеловал ее в волосы и сказал, что перецелую каждый волосок. "Ой, не ври,- сказала она,- уж подожди, пока не стану бабушкой, волосы поредеют, твоя задача облегчится".

"Пойду в дом! - решил я.- Что такое на самом деле? Мужик я или не мужик? Да такая светлынь, такая лунища!" И снова я поглядел вверх.

Луна не двигалась!

Я подошел к тени дерева и провел носком черту по краю четкой тени на стерне. Потом отошел к реке, потом погулял по полю, посидел, вернулся.

Тень не сместилась ни на вершок. "Что ж ты, голубушка? - спросил я луну.- Глупа-то глупа, но есть же какие-то законы". Вдруг голос, страшный, как неживой, негромкий, повернул меня, я оглянулся и оцепенел.

К домику шли белые тени. Кругами, будто поле было озером, а домик был брошен в него. Кто-то тихо толкнул меня в спину, я пошел.

Дом светился. Голос медленно говорил:

- Здесь наши могилы, не ступай на них. И не ступай даже на те места, где нет могил, они могли бы быть, но мы похоронены в других местах.

Я прошел в домик по светлому коридору. Дверь отворилась, я вошел в темноту сеней. Нащупал ручку двери в избу, потянул. Сразу ударило дымом. И, еще не понимая, чего надо вытаскивать из горящей избы, я вбежал внутрь. И сильно пригнулся, чтоб хоть что-то разглядеть.

Человек в черном комбинезоне стоял на коленях перед печкой. Лица его из-аа дыма не было видно. Он вскочил, и я не успел испугаться, как он вновь кинулся на колени к дымящему челу печи.

- Истопи печь! - глухо попросил он.

Я подошел к окну, толкнул от себя раму. Дым стал выходить. Мужик в комбинезоне сел за стол, закрыл лицо черными, в саже и мазуте, руками. Я налил в стаканы, звякнул и толкнул мужика в плечо. Он отнял черные ладони.

Белое-белое до бледности лицо, с измученными собачьими глазами.

Он выпил. Его затрясло.

- Похмелье выходит?

- Мерзну. И всегда буду мерзнуть. В ту первую ночь ты здесь был, я около утюга немного погрелся, мало. Луна сдвинулась, я побежал, чтобы успеть...

- Куда? А где ты живешь?

- Я ищу лопату. Ну и утюг уронил, хорошо - ты хватился. А то сгорел бы.

Я начинал понимать:

- Ты - тракторист, который запахал кладбище?

Он кивнул. Его трясло от холода. Я подошел к печке. Нащепал сухой березовой лучины, обкрутил берестой. Поднес спичку. Береста обволоклась бело-сизым дымом. Низкий голос сказал что-то вдруг, я оглянулся, сбоку стоял и тянул к бересте руки тракторист. Я швырнул бересту в ведро под рукомойником.

- Зачем?

- Тебя не согреет. Что она тебе сказала? Аннушка?

Он отскочил в угол.

- Ну!

Береста, дымясь и треща, плавала в помоях. Он подбежал в стал держать над ней черные руки.

- Что сказала?

Снова раздался низкий голос, теперь различимый:

- Когда он, после того как выпил из горлышка вторую бутылку, упал около своего трактора, Аннушка сказала: "Не примет его мать-сыра земля".

- Повтори.- Но понял вдруг, что он не слышал.

- Я был пьяный, я не помню, что она сказала.

- Она сказала: "Тебя не примет земля".

- Да, мне потом говорили. Я стал пить, безобразно пить, зимой поехал за дровами, привез одни сани, выпил крепко, с собой взял и поехал за другими. А в пускач вода попала, трактор обратно не завелся, я остался в кабине, выпил остатки и уснул - и замерз. Затопи печь.

- Дальше?

- Дорога к трактору заросла, не пройдешь. Так он и стоит, и я сижу внутри. Но согреться ж хочется, и я иду сюда, на бывшее кладбище. А согреет меня старая Аннушкина кофта.

- Привидения мучают тебя?

- Нет. Они же все издалека. Родились тут, умерли не здесь. Так, прилетят и обратно.

- Я слышал, после смерти обрастают, а ты чисто выбрит.

- В тот день и побрился. Если б я по-людски помер, а то по пьянке. Кожа сразу обмерзла.

Лампочка вдруг погасла. Тень оконного переплета легла на пол. Тракторист выхватил из ведра дымящую бересту и закричал:

- Дай мне лопату! Дай мне лопату! Мне надо зарыть себя. Дай мне лопату.

Раздался звон, тень переплета сдвинулась и пошла по полу. Когда она коснулась того места, где стоял тракторист...

15.

Зубная паста, щетка, мыло! Полотенца не надо, так высохну! Я сбежал к реке. Умывался с мостков, лицом к молодому слепящему солнцу. В верше плеснуло. Я выдернул переднюю жердь, распустил стяжку и выпустил маленького энергичного щуренка.

Красная торфяная вода плескалась из пригоршней рубиновыми лохмотьями. А ну еще на лицо, ах! А ну за шиворот! Ну еще!

Проснулся. Лицо приятно холодило. Ядрено ломило зубы.

И вдруг, решившись, сдернул с себя одежду, добежал до середины мостков и сорвался. Вначале обожгло и чуть не выскочил, но скрепился. Увидел лес травы, гуляющих в нем карасей, вдруг внизу стало темно - провал. Поплыл в него - родники били из бездны, затягивали. Но карась вдруг сунул свою морду навстречу, и я, на последнем издыхании, выскочил. Отдышался, оделся.

- Как спалось? - поинтересовались с того берега. В тени дерева, где еще держалась роса, на бревне сидели мои знакомцы.

- А вы чего вчера ушли, Евлампий Георгиевич?

- Да я думал, надо же когда-то и выспаться.

- Доброе утро!

- Доброе утро!

От избы Евлани тянуло бабы Маниной стряпней. Не один я ощущал ее запах, козы стояли, задрав кверху жующие морды.

- Продолжаем? - спросил Кирсеич и объяснил мне: - У нас ученый диспут, будьте судьей.

- Судить вас? Увольте. Вам надо по крайней мере умудренного годами старца, уже пережившего день века и не впавшего в детство.

- Вот именно! - воскликнул Евланя.- Дело не в знаниях, а в мудрости. Хотя детство и есть мудрость.

- А куда ты без знаний? - спросил Кирсеич.- Ведь я в жалобе верно писал, что ты не читаешь газет и не слушаешь радио, ты отстаешь от жизни.

Евланя отмахнулся.

- Разве отставание от жизни в этом? Знание ведет к растерянности. Что ж мы тогда отшель-ников уважаем? Кто им в скит радио проводил? Можно и газеты читать и быть тупым. Отстать от жизни! Что знали, например, древние греки о нашей жизни? Чего ж мы их цитируем?

- Это не спор,- сказал я,- а передергивание. О чем вы говорили до меня?

- О пчелах,- ответил Кирсеич.- Я говорю, люди специально учатся - и то не рискуют новую породу выводить.

- Продолжим,- сказал я.- Кто первый?

- С какой средней скоростью летит пчела? - спросил Кирсеич.

- Не знаю,- ответил Евланя.

- Один - ноль в пользу Кирсеича. Дальше.

- А на какое расстояние летит пчела?

- Не знаю.

- Два - ноль. Следующий вопрос.

- За каким нектаром пчела полетит за десять километров?

- Это ненужные и лишние знания,- сказал Евланя.- Зачем мне знать, с какой она скорос-тью летит и за сколько? Они же умнее. Сами обживутся где захотят. Вот мы - люди, кто нас изучает? А мы сами строимся как? Окнами на юг. Чтоб река недалеко, вода питьевая, лес, поле. Так и пчелы. Да еще в сто раз умней. Позвольте реплику.

- Пожалуйста.

Пришла звать на завтрак и осталась послушать баба Маня.

Как опытный оратор, Евланя обрисовал обстановку вообще, потом ее же в частности, потом возвеличил природу и на ее фоне унизил человека, потом за счет унижения природы возвысил человека и хотел блестяще закончить вступление возвышением и человека, и природы, но не связал концов, так как и то и другое уже было унижено.

- Запишите ему еще один - ноль,- попросил внимательный Кирсеич.

- Мог бы и простить,- сказал Евланя.- Это же не моя вина как человека в частности, но как всех вообще.

- Не прощу.

- А я бы простил. Ладно, ноль,- сказал Евланя.- Кстати, странное допускаемое чередова-ние о - у: ноль - нуль, тоннель - туннель и уже упоминаемая эксплу-, а также зкспло-атация. Эх, Кирсеич, а я бы простил. Чужую-то вину.

- Не прощу.

- Пиши,- сказал мне Евланя,- я не такой, как дети его отца.

- Не тронь моего отца! - закричал Кирсеич.

- Кто ваш отец? - спросил я Кирсеича.

- Участник эпохи.

- Не тронь его отца,- сказал я Евлане.- Продолжаем. Чей вопрос? Да, Евлампий Георгиевич, реплика, простите.

Евланя перешел к главной части.

- По-прежнему учитывая неоднородный состав слушателей, для ясности приведу пример: Манилов. Я специально его называю, чтобы Кирсеич меня с ним не сравнивал. Нич-чего общего! Он праздный мечтатель, хозяйство его запущено, он эксплуатирует чужой труд, у меня нет крепостных, но все делается - картошка крупная, в доме нет мух, на столе букет из всех витаминов, а ты, Кирсеич, делаешь одно дело, а другие стоят. А ты в это время стареешь. Старел, вернее, до вчерашнего дня, пока я тебя не законсервировал. Так вот, отдельно взятый человек делает одно дело и стареет. Понимая это, он старается делать враз побольше, но есть очень точная пословица, что одной рукой ухватиться за... баба Маня, заткни уши... невозможно. Так вот, моя система в том, чтобы, ничего не делая, поощрять все. Я начал с простейшего - перестал гонять ос, они уничто-жили мух, перестал подкармливать пчел, они развили свои способности, надеясь только на себя.

- У моих воруют,- вставил Кирсеич.

- И ты не подкармливай. Далее: картошку я сажаю каждый раз на новом месте, не ухаживая за ней. Она прекрасно растет. Земли вокруг много. Нас спасет пространство. Не знаю, как южные люди, а нас, северных, спасет пространство. О грибах. Это совсем просто. Система орошения полей подошла вплотную к березовой опушке. Весной, во время вспашки, я выпил с ребятами, они у леса не запахали, заросло травой, и появились белые грибы. Когда сухо, я включаю агрегат, и к вечеру можно прогуляться с корзиной. Это о себе. Если говорить о формуле пользы для всех, то вначале отдохнем.

- Забыл о себе сказать, что ежедень пьешь,- сказала баба Маня.

- Да, пью. За здоровье молодых и свежих начинаний.

- Ты в своих проектах вовсе о городе не думаешь, а в городах живет каждый второй житель планеты,- сказал я.

- Как-нибудь займусь. Так что, продолжим? Моя очередь задавать вопросы Кирсеичу?

- Твоя.

- Какое удобрение пепел папиросы: калийное или азотное?

- Неважно,- ответил Кирсеич.

- Это не ответ,- сказал я.- Очко Евлане.

- Бесплатно добавляю опыт использования больших перекуров,- сказал Евланя.- К тебе приходят товарищи, ведешь их в огород, папиросы с собой. Небрежно беседуя и куря, они стряхивают пепел, удобряя землю. Водишь их вдоль огурцов. Чтобы больше курили, втравить в разговор о политике или подхлестнуть ожиданием выпивки.

- У голодной куме одно на уме,- сказала баба Маня.

- Нет. Вопрос о пчелах, вопрос специалисту. Как пчела подает сигнал: "Следуйте за мной"?

Кирсеич ответил мгновенно:

- Вибрирует телом справа налево.

- Точно.

- Очко.

- А как: там ничего нет?

- Так же. Но слева направо.

- А как: там никого нет?

- То есть? Кого никого?

- Живой опасности.

- А именно?

- Михаила Ивановича.

- И жены его Настасьи Петровны?

Скоро игра надоела. Кирсеич ушел. Мы с Евланей позавтракали и пошли гулять.

- Ведь все есть в природе,- воодушевленно говорил Евланя.

Мы шли по опушке леса.

- Например,- Евланя встал на одно колено и постучал согнутым пальцем по шляпке белого гриба,- слышишь? Сейчас я стучу по сыроежке. Совсем другой звук. То как по наковальне, то слабо. Или, пожалуйста, масленок, или опята. Пожалуйста, звук шампиньона. Заметь, все грибы от ранневесенних до позднеосенних. Для опыта я собрал их сейчас вместе. Неужели мы всегда будем различать их по времени года, цвету и очертаниям? Ведь это унизительно путать цвет опавшего листа с грибом и кланяться. Мы же люди! То есть надо развить ухо и слышать отклик. Тот же Кирсеич обиделся на меня, что я его обозвал животным. Не буквально, а кротом. Он копал огород. Это работа крота, сказал я. Вообще я тогда хорошо ему сказал: "Не оскорбляй природу челове-ком". Он зря обиделся. Ведь все есть в природе: зерно собирать полевая мышь, грибы и орехи - белки. Надо войти в контакт, они с радостью прибегут и поработают. Думать не хотим! А по три четверти нервных клеток на тот свет утаскиваем. Конечно, они нужны мировому разуму.

- Евланя, прости, что перебил. Какая вчера была погода?

Мы стали вспоминать. Не могли вспомнить. Пошли к Кирсеичу.

- Кирсеич, какая вчера была погода?

Он, довольный, что его попросили, достал тетрадь с заглавием "Народные приметы редких случаев околоземной атмосферы" и зачитал: "Такого-то сентября впервые за много дней появилось солнце. Никакие прогнозы не предсказывали его, посему отношу появление солнца на редкий случай".

- Допиши: и на действие потусторонних сил.

- Может быть, может быть,- согласился Кирсеич, закрыл тетрадь и грустно сказал: - У меня черный стержень исписался.

- И хватит. Пошли к бабе Мане чай пить. Ведь на бабу Маню писал? Про иконы? Ай-яй! А ведь солнышко-то и выглянуло, когда перенесли иконы.

Мы пошли вдоль реки. Мужики мои опечалились, когда я сказал об отъезде.

- И в лес не сходили, грибов не увезешь.

- Я твоими идеями заразился, за грибами не пойду. Но поклонюсь.

Евланя слабо улыбнулся.

- Идея не моя, она есть в природе. В природе все есть. Мы сами в природе, а в нашей природе, Кирсеич, не крути пальцем у виска, запомни: это забава неумных считать непохожих на себя дураками.

Я зашел за рюкзаком, убрал со стола. Мужики стояли у крыльца, и слышно было, как Евланя сердится на Кирсеича.

- Пусть имя даже мое забудут, неважно, кто автор идеи, лишь бы она была. Она носилась в воздухе, здесь воздуха много, я поймал.

- Умный ты прямо до невозможности.

- Пример. Ты сколько решений разных собраний писал?

- О-о!

- Вот и о! А кто знал из сидящих, что ты писал? И даже неважно. Проголосовали все - всё! - решение считается общее, а не твое. Решают все, но готовит это решение один.

Я уложил рюкзак, да и что его было укладывать: опустел. Подмел пол, мусор бросил в печку. Хотел вынести помойное ведро, но оно было пустое, только на дне лежал обгоревший кусочек бересты. Поглядел на прощанье на исписанные простенки и потолки, на пустой передний угол, на черный след от горячего утюга и вышел.

Закрыл двери, отдал ключ Евлане.

- Природа справедлива,- говорил Евланя, стукая по лбу Кирсеича, вбивая в того свои мысли,- у всех одинаково количество нервных клеток. Но тебе-то они зачем? Тебе их вечно не издержать.

- А сколько, допустим, я издержал на идею централизации кладбищ?

- Одну. Если еще туда бульдозер пустишь, то две.

Шли через мостик. Я поднял вершу и выпустил из нее щуренка.

- А может, взял бы? - спросил Евланя.

Баба Маня ждала нас. Не одна. Маша сидела за столом вся зареванная. У нее, оказывается, украли новый половик. Баба Маня собирала ей тряпье. Мне она надавала банок с разным вареньем. Кирсеич сходил за медом.

- А какие грехи у тебя, Маша? - спросил я.

- Свечам не даю догорать, великий грех. Задуваю, будто места не хватает, сама в карман прячу, потом антихристам на порошок для танцев истираю.

- А еще грех? Ты говорила об Аннушке.

- Кофту ее стеснялась носить, вся в заплатках. Мне-то хорошее наподавали. Ой,- вдруг сказала она, и лицо ее стало испуганным.- Ведь я кофту на половики изорвала.

- И этот половик, где кофта, украли?

- Этот,- сказала Маша, крестясь.

- Евланя,- сказал я,- дай ключ Маше от избы. Маша, половик принесут ночью. Поставь на крыльцо лопату.

- Вон твой половик,- показал Евланя в окно. На груде импортных удобрений, прикрывая их, лежала полосатая цветная дорожка.

- А лопату поставить? - спросила Маша.

- Решайте сами.

И снова я был на пристани.

Снова видел мужиков. Теперь уже второй спрашивал первого: "А у меня знаешь, сколько денег было?" - "Сколько?" - "А всех бы нас продал и втридорога бы выкупил!" - "А нам всем, может, и цены нет?" - "То есть,спрашивал мужик,- идем мы как бы за бесценок или же наоборот - неоценимы?".

Отдалялся берег, и мои знакомцы отдалялись. Письма-жалобы Кирсеича я обещал бросить в городе, чтоб быстрее дошли. Маша не провожала, и я не знал, будет ли она ночевать в избе.

Теплоход развернуло течением. Заработал дизель, за кормой закипела вода. Река давала изгиб, нужно было обогнуть выдающийся высокий обрыв. К нему по прямой от деревни было ближе, чем до пристани, и я не удивился, что на него выбежала девушка. "Аня",- подумал я, вгляделся - она. Теплоход вписался в кривую, на палубе ощутился ветер. Чайка закаркала, снижаясь к выхлоп-ной раскрашенной трубе. Аня что-то кричала, лицо ее было отчаянным. Но что кричала, непонят-но - радист включил музыку. Аня показывала жестом в воду, обхватывая себе горло руками. Теплоход протащило мимо обрыва. Он стал отдаляться. Я видел - Аня стащила через голову свитер, спинала с ног брюки...

Но тут обрыв закрыло высоким штабелем черных бревен. Я спустился вниз, на корму. Свесился через борт и потрогал бегущую воду ладонью. Вода была мутной, и я не понял, холодная она или теплая.