Право на рок.

ИГОРЬ «ПАНКЕР» ГУДКОВ, инженер звукозаписи альбома «LV».

Я хочу начать с того, почему мы к этой записи вообще подошли, в принципе. Даже с того, как познакомился с Майком. Это был 80-й год, и мы со «Свином» Пановым вовсю уже слупили панк-рок, хотя все остальные его тогда не очень слушали. И был новогодний концерт «АКВАРИУМА» в ЛИСИ, где они играли вместе с Майком рок-н-роллы. Я там присутствовал и сильно был потрясен этим делом. И Гребенщиков сказал в микрофон, что те, кто хочет получить их альбом «Все братья-сестры» («альбом» - как-то это было в диковинку), тот может подойти после концерта к музыкантам и спросить, где его взять. Я, естественно, тогда был наглый и подошел. Мне было сказано, что пленка стоит, не помню, но типа 6 рублей, что сейчас ее нет, но можно все сделать, и мне был оставлен телефон гребенщиковской квартиры на Алтайской. Тогда все это было просто - получить телефон какого-то Гребенщикова.

Я позвонил, и мне был продан альбом. Потом мы с Гребенщиковым стали меняться пластинками - мы с Пановым давали ему всякий панк - Игти Поп, «СТРЭНГЛЕРЗ», «ПАБЛИК ИМИДЖ», тогда мало было таких дисков вообще, а он осчастливил нас своей записью «Концерт в Гори», по приезду сюда. Мы были, наверное, одними из первых, кто ее получил.

А потом он сказал, что Майк записал новый альбом «Сладкую N», тоже его распространяет, и дал мне майковский телефон. Я позвонил, и Майк спросил, как удобнее встретиться - может, я зайду? Я, конечно, за эту мысль ухватился, приехал. Хотя вообще все это забавно - какое время - звонит неизвестный человек с улицы, говорит, что хочет купить пленку, а за продажу пленки можно было очень лихо загреметь - спекуляция и т. д. Ну, ладно, прошел я в комнату, очень в кайф - завешана вся фотографиями, плакатами. Ну, вот я сидел и хотелось мне выпить, но я не знал, пьет ли Майк, ибо пустых бутылок я нигде не видел и, вообще, жилище не производило впечатления человека выпивающего. Тем более, Майк сказал, что курит обычно на лестнице, но вот сейчас лето, родители на даче, и можно курить в комнате. Мы сидели, курили в комнате и пили чай, выпили, наверное, кружек по 6 чаю. Уходить мне не хотелось, ему, наверное, тоже как-то было скучно быть простуженным в одиночестве, он мне рассказывал всякое за рок-музыку, кстати, тогда я впервые услышал о Лу Риде. Потом он снизошел и сыграл мне несколько своих песен. И вот я сижу, думаю про выпить, смотрю на часы и понимаю, что стрелки приближаются к времени «Ч», когда закроются магазины, а спросить как-то боязно. И тут Майк пошел к окну выкинуть хабарики, отодвинул занавесочку, и там стояли бутылочки - вот тут-то я их и увидел, причем что удивительно - из-под рома, хотя мы тогда пили портвейн, ну, и водку. Я понял, что - ага и сказал: «Майк, ты знаешь, когда я заболеваю, я сразу выпиваю алкоголь, и мне помогает». Он согласился и сказал. что тоже, но вот у него с деньгами туго - не хватает, и спросил меня - выпиваю ли я. «А как же», - и мы тут же вскочили и побежали в магазин, мгновенно! Обратно мы вернулись довольные, беседа потекла непринужденнее, и потом мы поехали к Рыбе, этим же вечером, просидели там всю ночь, и после этого мои отношения с Майком переросли в дружеские, то есть мы общались почти каждый день.

А у меня давно была идея - я знал, что есть студия звукозаписи при Театральном институте. Сначала, с подачи Майка, я устроился в Большой Театр Кукол, где записывалась «Сладкая N». Там тоже была студия, несколько раз там писался «АКВАРИУМ». Но работать нормально там было трудно - и аппаратура была не ахти (не было возможности наложений), сумасшедшее начальство и рядом трамвайная линия - все тряслось и детонировало.

И с разными сложностями, но я все-таки устроился звукооператором в Театральный институт, где и студия была лучше и вообще посвободнее. Майк туда ко мне приходил, ему все нравилось, так как по тем временам иметь доступ к 16-канальному тесловскому пульту, микрофонам австрийским всяким было очень ничего себе. Проработал я там месяца четыре, наступило лето - никто не учился, приемная комиссия в другом здании, короче, работы нет.

И Майк решил, что надо записаться. Я, конечно, немного опасался. Первым делом мы секретно пронесли туда две майковские гитары, и я их спрятал в кладовой. Но барабаны туда пронести было нельзя, а Майк хотел электрический альбом, и поэтому он пошел и надыбал драм-машину, вещь по тем временам тоже диковинную, по-моему, у Тропиллы, ту, с которой потом «КИНО» писалось - то есть реликвию, вообще интересно, где она сейчас?!

Майк веселился с ней, как ребенок. Сначала он притащил ее домой, подключил через «Маяк» и экспериментировал. Звуки она издавала ужасные, если вспомнить динамики «Маяка». А самыми ужасными были ритмы - «Бесамемучо» всякие. Кнопка с надписью «Рок» угнетала - она регулировалась только по скорости!

Наконец, день настал, после всяких задержек - лето все- таки. Майк приехал ко мне в институт, и мы стали вдвоем пробовать. Потом поехали в какие-то гости, а на следующий день он пришел с идеей записать песню целиком. Это были «Золотые Львы». Она, наверное, хуже всего и удалась, потому что первая, там звук плавает. Майку не очень понравилось, мы пленку отложили, продолжали возиться с педалью «дисторшн», которую взял у маленького Дюши. При записи были как удобства, так и неудобства. Например, на пленке мы не экономили, пленка вся была государственная. (Вот когда писали Кинчева, там было другое дело, и на одну песню нам даже не хватило.) С другой стороны, студия была разделена на два помещения, и мы не могли друг друга видеть, а могли только слышать, что было неудобно. В результате мы стали писать гитары в большой комнате.

Вообще Майк все так организовывал, что основное время мы находились вдвоем. Он что-то делал, а потом приводил того, кто был ему конкретно нужен. Но бывало и по-другому: вот Илья Куликов, например, с бэкинг вокалом на «Гуру из Бобруйска» просто так зашел. Там где был хор, пел вообще кто угодно, так как мы поняли, что заниматься в этой студии многоголосием сложно.

Гребенщиков заходил; сейчас кажется, что как будто случайно, но ему тут же находилось дело. Например, под его влиянием сделана вещь «Сегодня ночью». Майк помогал мне в полный рост. Имея опыт работы звукооператором в Большом Театре Кукол, он сразу расставлял микрофоны, цокая настраивал магнитофоны. Вообще, обстановка была самая рабочая, не как сейчас - приходят музыканты в студию, и вокруг них все начинают бегать. Потом во время записи никто не думал, что мы делаем что-то такое этакое. Никто не знал, например, сколько песен войдет в альбом.

Еще у него была твердая идея сделать именно сольник. Если большинство было ориентировано на группы, и слово «ЗООПАРК» уже существовало, он хотел именно сольник, наверное, потому что любимый Лу Рид, Дилан и в какой-то степени Болан были соло-артистами. И у него была концепция - в процессе записи он придумывал оформление, что и где будет написано, и как все будет выглядеть и звучать. Например, майковской идеей было вступление к «Увертюре». Он сказал, что хочет вставить в начало что-нибудь из классики. С классикой у всех дела обстояли не очень. А фонотека была у меня, и у меня возникла мысль о кусочке из «Половецких плясок», где барабаны. Майк послушал и сказал, что это не то, он не хочет барабанов, а хочет, чтобы это выглядело, как настройка оркестра перед игрой. А альбом был уже весь записан, и это произошло уже на сведении, на оригинал это вообще не легло, почему это и пропало на виниле. И я вспомнил про Вагнера, которого режиссеры использовали на своих дурацких учебных мини-спектаклях. Мы ее достали, поставили, и Майк сказал: «То, что надо!». И он сам сел за пульт и стал двигать ручку ввода «Валькирий», а я убирал гитары. То, что мы попали в такт - с первого раза - это чистая случайность, и радовались этому как дети. Таких оригиналов было два, мой украли в ЛДМе, а майковский куда-то пропал у него.

«Белая ночь, белое тепло» была тяжелой для записи - там много наложений. Шурина гитара, бас и, может, поэтому она мне не нравилась. Равно, как и «Гуру из Бобруйска» - я не понимал, как Майк, такой мягкий человек, мог написать такую песню. А вот «Растафара» - это было очень здорово, хотя Майк считал это стебаловым. Он вообще негров не очень любил и всегда приводил перевод какой-то песни реггей-группы. Суть там в том, что пришел растафара в бар, переколотил всю посуду, побил бутылки, подрался как следует, а белые полицейские повязали его. Припев: «Вот как плохо живется нефам на Ямайке».

Еще я очень люблю «Песню для Свина» - потому что чистый панк-рок. Майк делал ее один с начала до конца. А история с ней была замечательная. Все, песня записана, осталось наложить только соло - соло с дюшиной педалью - ужасное, как будто человек мычит. Майк берет гитару, начинает, и тут появляется муха и садится Майку на нос. Я смотрю, он мотает головой, в конце концов смахивает ее и, естественно, сбивается с ритма! Мы записывали это соло четыре раза! Мы пытались убить эту муху, но пойди убей - старое здание с пятиметровыми потолками! И четко, как только начиналось соло, так прилетала эта чертова муха! Каждый раз он сбивался по-разному, а один раз доиграл почти до конца, и тут она села ему на палец! Я кричал, я был в истерике! И когда мы наконец записали, я просто заплясал от радости!

«Лето» записалось очень легко. Там был Гребенщиков, который пальцами на этой драм-машине наигрывал всякие колокольчики, еще чего-то. Вообще атмосфера записи была очень легкая, если были пререкательства, то по конкретным вопросам, а уж когда приходил Гребенщиков, наступало всеобщее умиротворение. Что удивительно, в студии мы напились всего один раз и то по весьма специальному поводу. Мы должны были идти к кому- то на веселье, и у нас с собой было. А институт вечером закрыли, а мы на пятом этаже. Вот и пришлось провести ночь в студии.

«Шесть утра» тогда для Майка особого значения не имела, соло там наложил Юлик из группы «АМАЛЬГАМА», который случайно зашел в студию. Почему он переписал ее на «Музыку из фильма», я не знаю.

Сейчас для меня это время, запись «LV», является воспоминанием о лучшей поре моей жизни, когда проблем было мало, мы все были моложе, и мне тогда очень нравилось этим заниматься. А если говорить о творчестве Майка, то на меня повлияло не творчество, наверное, а сам Майк. В том, что я стал таким, а не другим, - заслуга, а может быть, вина, это кто как ко мне относится - именно Майка. Март, 1994.