Право на рок.

1.

Снег валил на Волоколамскую, на Боровую, на Разъезжую. Из черноты предрассветного неба он сыпался на Лиговку, на Невский, на Кировский. На Купчиново, на Веселый поселок, на Красное село, на Царскосельский лицей, на совхоз «Шушары». На Москву. Он покрывал толстым слоем Среднерусскую возвышенность, черноземную зону, Крым, Кавказ, Кара-Кумы, Турцию, Индию и Египет, Новую Англию, Небраску и Калифорнию. Ветра совсем не было и белые легкие хлопья плавно кружили над Чили и Колумбией, над Колизеем и Тауэром, над Эмпайр-Стэйт-Билдинг и Ла-Саграда Фамилиа, над статуей Матери-Родины, над Золотыми воротами. Они плавно скользили вниз по Стене Плача и по Великой Китайской Стене, пролетали мимо слепых черных окон Парижа и Амстердама, Венеции и Вышнего Волочка, Чикаго и Чебоксар, ложились на пустые улицы городов, на замерзшие автомобили, на лед рек и озер, на остановившиеся огромные заводы и закрытые магазины.

Майк стоял на углу Боровой и Разъезжей, ежился от холода, засунув руки в карманы легкого, песочного цвета плаща, надвинув на глаза 1шпку-ушанку, и смотрел себе под ноги. Цепочка следов, которая начиналась в подворотне дома по Волоколамской и заканчивалась под скороходовскими ботинками Майка, была единственной на всем обозримом пространстве, белом и ровном, как слегка отстоявшаяся пивная пена. И кроме этой цепочки не было больше нигде ни следов автомобильных покрышек, ни вмятин от сапог, ботинок или сандалий, ни даже от босых ног, ни пацифистских отпечатков птичьих лап, ни лыжни, ни колеи, ни тропинки… Никто не выходил еще сегодня на улицу, никто, кроме него.

Он стоял один и смотрел себе под ноги. Было воскресное раннее февральское утро. Воскресенье было сегодня во всем мире, и, конечно же, все люди на планете еще спали - спал Цой, лежа на полу в майковской комнате, головой заехав под обеденный стол, спал Рыба на кресле-кровати, спал в соседней комнате гитарист Шура со своей молодой женой, спал в маленькой каморке Гребенщиков, ворочался во сне Маккартни и неподвижным пластом лежал Лу Рид, храпел Брежнев, замученный государственными делами в своем кремлевском кабинете, уронив голову на полированный дубовый стол, вечным сном спал в мавзолее Ильич, в общем, каждая собака сегодня отдыхала и никуда не спешила.

Майк тоже не спешил - он привык выходить из дома за час до начала смены, а дорога занимала от силы минут тридцать. Он смотрел на две белые пирамидки, выраставшие постепенно на носках его ботинок и думал о том, что по воскресеньям работают только дураки.

Стена дома напротив вдруг вспыхнула ярким желтым светом, заблестели черные прежде окна и почти до крыши выросла на стене огромная, контрастная тень ссутулившегося человека. Тень была странно знакома и чем-то привлекательна. Майк повел головой в сторону, и тень повторила его движение. Тогда Майк вынул из карманов руки и поднял их в приветствии, и тень ответила ему тем же. Сзади раздался резкий гудок. Майк повернулся и неторопливо подошел к огромному белому «Кадиллаку», который стоял на перекрестке с включенными фарами и открытой передней дверцей.

Он устроился на мягком широком сиденьи и, благо габариты салона это позволяли, вытянул замерзшие ноги, расслабился, полулежа на мягких подушках. Сидевшая за рулем Вера смотрела на него с улыбкой, ждала, пока он прикуривал, делал первую затяжку, потом спросила:

- Холодно?

- Весьма и весьма, - ответил он стуча зубами.

- Сейчас согреемся. Машина мягко тронулась и поплыла по черно-белой улице Марата.

34-й трамвай с улицы Марата сворачивает на Колокольную, затем направо - на Литейный. Повороты эти особенно неприятны - то приваливают к ледяной стенке, и приходится напрягать шею, чтобы не стукнуться головой о замерзшее стекло, то посылают тело в пустой проход между сиденьями, и тут уж нужно упираться ногами в скользкий, покрытый инеем пол. Не задремать и не сосредоточиться. Но вот Литейный, и теперь аж до улицы Белинского только по прямой. Теперь можно спокойно закрыть глаза и попробовать забыться, чтобы, если повезет, не заметить поворота к цирку и проехать его во сне.

Трамвай совершенно пуст - он один в ледяной железной коробке, сегодня выходной у всех, у всех…

Вот дома за окном кончились - трамвай выехал на Кировский мост. И совсем жутко становится - чернота бездонная, бесконечная за окном, а внизу светло-серый лед и снег, река-Нева… Антигуманный она все-таки сегодня вид имеет, страшноватый, и неприятно, тревожно смотреть вниз, а глаз не оторвать, тьфу ты, пропасть! БГ вот все поет: «Река - Река, Трава -Трава»… О другой, наверное, какой-то реке, не об этой - фу, гадость какая. Направо посмотришь - ни хрена не видать, налево глянешь - там хоть Васильевский остров, там Шебашов живет, тоже спит еще, небось… Как одиноко в трамвае воскресным утром… И как прекрасно, что сегодня воскресенье!

На службе сегодня никого не будет, можно сразу завалиться на диван и часов до одиннадцати спать. Потом, спасибо, что есть телефон, позвонить Панкеру. Или Ише. Или Шебашову. Да, впрочем, они и сами позвонят - воскресенье ведь сегодня - все отдыхают. Да, все, кроме него. Вот и пускай, по такому случаю пива принесут. Или рома кубинского. Рома с пепси-колой - его любимого напитка. Ром и пепси-кола - все, что нужно звезде рок-н-ролла… Это так здорово морозным февральским утром - ром с пепси-колой!

Все-таки это было его любимое, если только это слово может передать отношение к службе, место работы. В Большом театре кукол на должности звукорежиссера он продержался всего около года - туда нужно было ходить каждый Божий день, вернее - каждый вечер. А это было просто немыслимо - каждый вечер служить. Имелись, конечно, и плюсы: театр находился в центре города, и это было приятно - он любил Город. И было чисто, и вокруг стояли магнитофоны и коробки с магнитной лентой, и пульты, и еще кое-какие Приспособления. Но каждый вечер - увольте! И он уволился. Сторожить стадион имени Сергея М. Кирова было много приятнее - сослуживцы оказались просто замечательными, и скучать там не приходилось, а ходить на работу ранним утром по широким красивым и пустынным аллеям парка ему очень нравилось - свежий воздух выгонял из легких ночной никотин и все сопутствующие вещи. Но ездить от Московского парка Победы до Приморского - это далеко не сахар, особенно, если в ночь перед службой он принимал гостей, что случалось довольно часто. И он уволился.

А работать все-таки нужно было, просто необходимо было работать. И не для денег, а просто закон такой существовал - надо работать. И после непродолжительна поисков он нашел это чудесное местечко, в котором осел надолго - деревообделочные мастерские, что расположились на Петроградской набережной неподалеку от легендарного крейсера «Аврора», в непосредственной близости от ряда продовольственных магазинов, пары пивных ларьков, станции метро «Горьковская», трамвайных путей и Невы - вот как удобно все. Место это, хотя и находится в центре города, тем не менее, достаточно уединенно и безлюдно, располагает к неспешным раздумьям и самосовершенствованию, поскольку внешние раздражители абсолютно отсутствуют. А если их вдруг захочется, то на этот случай есть телефон и огромное количество номеров верных и старых друзей. Есть также диван, большущий кусок толстого поролона для гостей, если кто-то из них вдруг захочет заночевать.

Как-то постепенно скромная сторожка превратилась в его офис - здесь он назначал деловые свидания, неделовые тоже случались здесь, принимал иногородних гостей, а также поклонников и поклонниц его творчества, которые порой досаждали ему, и он не хотел, чтобы они беспокоили его дома, здесь он работал - писал, читал, приносил сюда гитару, маленький переносной телевизор и радиоприемник, короче говоря, он обжился здесь и вполне благоустроил свое рабочее место.

Он бывал на службе раз в трое суток - обычный режим для работы такого рода - и не уставал от однообразия, более того, он очень добросовестно относился к своим обязанностям сторожа, даже один раз пойман вора. Вор залез, правда, не в мастерские, а в техникум, что находился по-соседству. Это заведение, по счастливому стечению обстоятельств, сторожил старый друг Майка - Сева Гаккель. Однажды, во время обхода, Сева обнаружил следы взлома на дверях медицинского кабинета и тут же поднял тревогу. Вор, который еще находился где-то поблизости, вместо того, чтобы дать тягу по набережной, зачем-то перемахнул через забор и оказался на территории Майка. Но Сева был сметлив и, позвонив в милицию, решил подстраховать товарища и позвонил также в деревообделочные мастерские Майк очень обрадовался позднему звонку друга и, побеседовав с Севой о том, о сем, вышел на подведомственную ему территорию, где с помощью подоспевших стражей порядка и задержал преступника, ошалело бродившего между штабелями досок и бревен в поисках выхода.

Он вышел из трамвая на «Горьковской» и пошел неторопливо по улице Куйбышева в сторону Невки. Вокруг по-прежнему было пустынно, под ногами приятно скрипел снег, но в голове уже появилась ясность, в душе - бодрость, вырисовывались уже планы на сегодняшний день - короткий и прекрасный зимний питерский день.

Право на рок

Майк жил теперь на Волоколамской улице в комнате, принадлежащей его жене Наташе. Комната была шикарная - длинная, узкая, на последнем этаже огромного старого дома, в классической коммунальной квартире. Становым хребтом квартиры служил длинный прямой коридор, начинавшийся от входной двери и упиравшийся в кухню, которая служила жильцам этого удивительного места в зависимости от обстоятельств то гостиной, то холлом, залом заседаний, распивочной, столовой, детской площадкой, предбанником, прачечной, складом… Да что говорить - большинство горожан прекрасно представляют себе все возможности и функциональные особенности коммунальной кухни. Комнаты располагались по правую, если смотреть из кухни, сторону коридора, а левая сторона сияла окнами, из которых открывался чудный вид на железное неровное поле крыш, уходящее до горизонта. Там и сям из бугристой поверхности торчали трубы котельных и заводов, которые непрестанно дымили, коптили и распространяли гарь и зловоние. Но индустриальные запахи не досаждали жильцам квартиры N - они были блокированы кондитерской фабрикой, которая стояла прямо рядом с их домом, и в коридоре, на лестнице, в окрестных дворах преобладал устойчивый, сразу узнаваемый и пробуждающий ностальгические чувства по ушедшему детству, по семейным тихим праздникам и ноябрьским демонстрациям, запах какао и ванили.

Майк сразу поладил с соседями. Надо сказать, что в принципе, жители коммуналок делятся на две категории - пьющие и непьющие. И редко случается, что они живут одним лагерем - чаще это обособленные группировки, пребывающие постоянно в состоянии холодной или горячей (тут уж как повезет) войны. В квартире N холод отношений был смягчен, а пожар притушен с появлением в ней Майка. Непьющих аборигенов очаровала его интеллигентность, здравомыслие и порядочность, а пьющая часть общества тоже видела в нем своего братка, поскольку к нему сразу же начали ходить гости с характерно позвякивающими сумками.

Он возвращался домой рано утром - смена заканчивалась в восемь. На трамвае до Лиговки, минуя Московский вокзал, выходил на Разъезжей и углублялся в переулки, в проходные дворы, шел мимо красивого когда-то дома с каменными головами лошадей на фасаде (теперь здесь находилась живодерня), входил в темную днем и ночью подворотню, направо - в узкий, изломанный подъезд, и в крохотном неуютном лифте, по счастью работающем, поднимался к себе на седьмой этаж.

Он садился на зеленый узкий диван, выменянный им у Рыбы на пластинку «Хэрригейнз», распечатывал свежую пачку «Беломора», протянув руку, включал магнитофон - старенькую «Орбиту», купленную за гроши на службе у случайного алкаша, не вставая, брал с полки книгу и выстраивал вокруг себя стены из Чака Берри и Керуака, из Тургенева и «Роллинг Стоунз».

В тесноте его комнаты была масса плюсов - не вставая с дивана, он имел возможность проделывать массу дел: включать и выключать телевизор, стоящий на обеденном столе, обедать, завтракать и ужинать, выпивать-закусывать, копаться в книгах и пластинках, печатать на машинке…

Но все это можно было проделывать при условии, что он home alone, что случалось год от года все реже и реже. Нельзя сказать, что количество друзей у него росло быстро, - в основном оставался старый круг испытанных и проверенных в радостях и передрягах, голоде и застольях любимых людей. Но просто знакомых, желающих поболтать с ним и выпить рюмку-другую водки или кружечку пива, становилось больше и больше, буквально, с каждым днем..