Прибыль купца Долгополова.

Речь об Астафии Трифонове сыне Долгополове…

Если бы не факты, подтвержденные историками, признаниями Пугачева и «сентенцией» Екатерины II, я бы, наверное, счел всю эту историю сложным вывертом опытного фабулиста, неугомонная фантазия которого служила для развлечения публики.

Истории известны случаи, когда шпион становился «двойником», собирающим мзду с обеих враждующих сторон. Но здесь мы встретились с двойником-провокатором, втянувшим в орбиту своих меркантильных забот интересы Емельяна Пугачева и сумевшим обдурить императрицу Екатерину II, которая, как известно, не была деревенской дурочкой. Согласитесь, что для XVIII века, и без того насыщенного аферами и авантюрами, подобная ситуация выглядит все-таки не совсем обычно.

Напоминаю, армия Румянцева героически сражалась на Дунае, а внутри государства началось массовое народное движение, которое сейчас именуют Крестьянской войной, а раньше называли это явление проще – Пугачевщиной.

Читатель подготовлен. Сразу приступим к делу.

Долгополов чинно сидел дома, в славном граде Ржеве, и потреблял водку, настоянную на «снулых» осенних мухах, что было полезно для его здоровья. Пересчитывая деньги, вздыхал: – Ох, разор пришел! Ох, разграбили, аспиды… С торговлей ему не повезло. Ранее он поставлял в Ораниенбаум овес для голштинской кавалерии императора Петра III, а потом царя – по пьяному делу – придавили веселые господа Орловы, за что и получили графские титулы. Сунулся было купец за деньгами в Китайский дворец, но его в шею вытолкали с назиданием: – Проваливай отселе, покуда пупок тебе за ухо не завернули! Много таких блуждают здеся, долги с покойника взыскивают. А может, ты сам этот овес сожрал или другим продал… Потом утонула у Долгополова барка с товарами. – Убыток, – горевал он. – Живу в убыток. Надо бы до Москвы ехать… со Ржева-то не разживешься! Что тут знают? Топоры ковать да катают валенки из кислой шерсти. Славен Ржев отхожими промыслами: ржевские нищие по всей Руси ползают… В конце зимы 1773 года стал блуждать слух в народе, будто объявился государь-батюшка Петр III, сулит свободу от податей и барщины. Несчастные всегда хотели бы верить в «доброго царя», но дошлый купец в эти слухи о его внезапном возрождении из гроба не поверил… Говорил жене убежденно: – Петра крепко удавили господа наши – не воскреснет! А ежели кто и поднялся заместо его, так это самозваный… Я ведь бывал в Ораниенбауме, подлинного дурака-царя сам видывал. А в гробу не кукла лежала… подлинный царь! Рука сама собой машинально откинула на счетах кости в 674 рубля, так и не полученные с Петра III за овес. И тут навестила голову купца шальная, но вполне логичная мысль: – А што, ежели ныне объявлюсь… к самозванцу-то! Приду и скажу: нехорошо, мол, царь-осударь, поступаешь. Овес-то мой ты побрал для голштинцев своих, а денежки-то… иде? Уж ты окажи божецкую милость: расплатись со мною… за овес-то! Долгополов рассуждал вполне здраво: если ты, милок, при всем честном народе назвался императором Петром III, так будь любезен и долги за императора выплачивать. Тут купец сунулся в женину шкатулку, извлек из нее два камня: хрусталик в форме сердечка, другой – желтоватый кубик, весь в царапинах. Прямо скажем, что над этой дрянью любой ювелир только посмеялся бы, но Долгополов уже включил их в свои планы… Жена, заметив сборы мужа в дорогу, спрашивала: – Астафья, кудыть тебя снова понесла лихоманка? – Да я, мать, задумал, как бы разжиться. Тут баба ударилась в могучий рев – с попреками: – С тобой наживешься… как же! У всех мужья как мужья, а я с тобой, горемычная, забыла, когда последний раз пряников накушалась. Уморил совсем… смертушка приходит! Долгополов пытался ее усовестить: – Да побойся Бога-то! Эвон брюхо отвисло какое. – Так и што с того, коли в нем пусто? Долгополов оттаскал свою бабищу за космы: – Цыть, курвища! Вернусь с большой прибылью… С этим и отъехал в Москву, где сгоряча купил семь пудов масляной краски, намереваясь отвезти ее в Казань и там продать с лихвою. Заезжих с Поволжья торговцев он расспрашивал: есть ли там нужда в краске да какова цена на нее? – Окстись! – отвечали ему. – Там нонеча кровью заборы мажут. Пугач так и прет, у кого и есть что, так не сидят в Казани, а скорее на Москву вывозят… В экие времена чего нам красить-то? Или ты совсем уж рехнулся? Долгополов приуныл, сидел на базаре, пока не распродал всю краску, имея не барыш, а убыток в двадцать рублей. – Ох, язви ее в колоду! Опять убыток… Но мысль получить с Пугачева за овес, когда-то проданный в Ораниенбауме императору, уже не покидала купца, и с ближайшим обозом он потащился до Казани, где узнал, что Емельян Иванович раскинул свой лагерь под Бердою. Долгополова словно сама нечистая сила так и несла к самозванцу. У перепуганных дворян приобрел он по дешевке шляпу с золотым позументом, перчатки с крагами, расшитые гербами, и сапоги из красного хрома. Поехал дальше искать «должника» своего. В Мензелинске городской воевода спрашивал – ради чего он едет в сторону армии «злодея», коли все другие удирают от него в иную сторону? – А я, сударь мой, сыночка ищу, – врал Долгополов. – Поехал он нонеча на ярмарку до Ирбита, да и запропастился невесть где. Уж боюсь я – не попал ли к «пугачам» в лагерь? На Оренбургском тракте ямщику он открылся: – Я, брат, самого царя видеть желаю. Я ведь его знаю. Он мне должен остался. Коли это он самый, а не шаромыга какая, так я свои кровные из глотки у него вырву… От встреченных по дороге татар и башкиров, возвращавшихся по домам, узналось, что «государь-батюшка Петр Федорович» разбит под Бердою и сейчас направился к Уфе. Но это известие не остановило купца, а лишь раззадорило его алчность. Долгополов на все вопросы отвечал как надо: – Везу подарки государю от сыночка его, цесаревича Павлика! Имею шляпу с позументом, сапоги красные, перчатки из замши собачьей да еще два камня, каким цены нету… И барахло свое наглядно предъявлял, после чего восставший народ, поверив Долгополову, пропускал его беспрепятственно. Пугачев, по слухам, находился уже в Осе, и близ нее Долгополов послал впереди себя одного татарина: – Уж ты предупреди царя нашего, что богатые подарки ему везу, а от кого подарки – он и сам догадается… Сыном убитого Петра III был цесаревич Павел Петрович, а положение самого Пугачева после боев с войсками его мнимой «жены» Екатерины II было скверное. Народ разбегался, войско скудело без припасов, кое-где уже поговаривали, что никакой он не царь, а беглая «шаромыга» из донского казачья, и потому известие о прибытии посла от сына-цесаревича было как раз кстати для Пугачева, ибо приезд Долгополова укреплял его положение. Все это Пугачев оценил тактически правильно. – Ну? – грозно вопросил он купца. Емельян Иванович сидел посреди шатра на шелковых подушках, с ножом у пояса, по бокам держал заряженные пистоли. Долгополов сразу понял, что подушки – это еще не трон. Царь он или не царь, а прибыль с него купцу содрать надобно. – Великий государь! – бухнулся он в ноги Пугачеву. – А я твоему величеству подарки от Павлика привез. Пугачев даже обомлел. Но «игру» принял: – Кажи их мне. Сыночек-то мой каково поживает? Нарочно при всех спросил о сыне, чтобы слышали. И при этом вытер слезу. Позже, давая показания на следствии, Пугачев сам признался, что не раз плакал при имени цесаревича Павла, дабы окружающие люди поверили в его «отцовские» чувства, и тогда он переставал казаться самозванцем. – Парень здоровый, – отвечал Долгополов. – Очень уж он желает тебя видывать да вместях с тобою поплакать. – Разлучила меня с ним злодейка жена… Катька проклятая! Но сынка люблю. С кем обручен-то он ныне? – Да с принцессой германской… с Наташкой! – Наташку я знаю, – объяснил Пугачев своей свите. – Бывалоча, она ишо во такая была, я ее на колено-то усажу да качаю, а ёна так и заходится от смеха… Девка справная! Он осмотрел «подарки», а камни из шкатулки ржевской купчихи переложил к себе в кошелек. Долгополов сказал: – Камушки-то из Индии, таких нигде не найти. – Я и сам вижу, что редкостные. Сыночек у меня добрый. Дай ему Бог деток от Наташки поболее. – Пугачев приосанился, на подушках сидючи, и спросил: – Уж ты скажи, голубь, шибко ли меня в Питерсбурхе господа Катькины боятся? – Шибко! А я ваше величество хорошо помню. В глазах Пугачева что-то сверкнуло – хищное. – А где мы виделись-то? – насторожился он. – Да все там же… в Ораниенбауме. Емельян Иванович помолчал, обдумывая ответ. – Как не помнить, – сказал он. – Мои камергеры еще тебя пивом потчевали. Небось доволен остался? – Благодарствую. Я ведь, государь, овес тебе продавал. – Оно и верно, – призадумался Пугачев. Долгополов изложил главное, ради чего приехал: – А деньги-то за овес не получил я с тебя. Пугачев встрепенулся, спрашивая с интересом: – А сколько там на мне долгу осталось?.. Теперь оба они, как заправские актеры-импровизаторы, разыгрывали роль, ибо в обоюдном обмане заключалась двойная выгода: Пугачеву – политическая, а Долгополову – денежная. – Деньги за овес тебе отдам. Погоди ужо. А сейчас, чтобы не было тебе скушно, поди да постой у шатра моего, погляди, как мои генералы господ станут вешать… Посмотрел Долгополов, как вешают дворян-помещиков, и самому жить расхотелось. Издали-то все гладко казалось, а близ Пугачева страх одолел и думалось: как бы это поскорее во Ржев вернуться. Но Пугачев крепко держал шарлатана при себе, а денег за овес нарочно не отдавал: – На што они тебе? Погости у меня маленько… Долгополов, чтобы живым вырваться, врал еще пуще: – Я ведь, батюшка, и порох тебе вез. – Неужто тебя с порохом не задержали солдаты? – Да я его в бочку сложил, а сверху мукою присыпал. Порох наилучший, немецкий, его тебе Павел Петрович слал. Наконец Долгополов не выдержал и взвыл: – Отпусти меня, государь, так я тебе пороху-то сколько хошь отсыплю ишо, даже самого Павлика сюды привезу. – Не спеши. Я сам знаю, когда тебе ехать… Врать так врать, чтобы всем чертям тошно стало. Астафий Трифонович, обнаглев, уже советы Пугачеву давал: – После Казани тебе прямо на Москву иттить надобно. Павел Петрович, сынок твой, наперед к тебе с большим войском выйдет. Уж ты скажи – одному ему или с женою представиться? Во время следствия Пугачев привел свой ответ на этот вопрос Долгополова: «Пущай приезжает с женою вместе, и шоб они скорее из Петербурга выезжали». Но самого Долгополова удерживал. Что делать? Тут казаки яицкие надоумили купца ржевского: – Да зачем самого-то просишь? Ты проси лучше Перфильева или Творогова, они тут главные заводилы всему… А наш царь и сам-то их завсегда слушается… На бивуаке в лесу Долгополов сказал Перфильеву: – Уж ты будь другом, скажи его величеству, чтобы отпустил меня, а я ему цесаревича Павлика привезу… Перфильев (правая рука Пугачева) разругал купца: – Брось язык-то свой об «величество» мусолить! Мы и сами ведаем, что никакой он не царь, а так… пустое. Нам бы тока Россией тряхнуть, чтобы казаков Яика не обижали, вот к нему и склонились. Коли захотим, так сами царями сделаемся! После сожжения Казани пугачевские отряды были разбиты правительственными войсками генерала Михельсона и отступили в панике, народ разбегался – кто куда. Но даже сейчас Пугачев глаз не сводил с Долгополова, а когда после обеда заваливался спать под телегой, Астафий Трифонович обязан был веткою мух от него отмахивать. Слышал он, как судачат меж собою казаки: – Долго ль нам за ним, гультяем, волочиться? Гляди, уже всех повыбили… Эдак на Яике и мужиков боле не станется! – Сказывали люди шаталые, быдто императрица Катька тридцать тыщ посулила Яику, ежели мы шатуна нашего скрутим. – Эва! Деньги немалые. Кто откажется?.. Против Пугачева уже вызревал зловещий заговор. Но разговоры казаков западали в память Долгополова, и он уже сложил план дальнейших действий. После переправы через Волгу «батюшка-осударь» подобрел. Долгополов встретил его в обозе среди телег с добром, в подоле рубахи он нес куда-то кучу денег. Сев на траву, Пугачев отсчитал ровно пятьдесят рублей: – Ну, треклятый, теперича убирайся отсель! Долгополов чуть не расплакался от досады: – Да мой-то овес, что я продал тебе в Ораниенбауме, чать, дороже мне обошелся. Опять же в дороге истратился… Пугачев развернулся и в полный мах дал ему в ухо: – Молчи, паскуда, покедова башку не снес я тебе… Долгополов, вернувшись во Ржев, под родимый кров, начал снова собираться в дальнюю дорогу. – Эк тебя носит-то, очумелого, – сказала жена. – Молчи, дура! Я новую прибыль учуял. Надел зеленый кафтан, ножницами подровнял бороду. – А камушки мои куды подевал? – приставала жена. – Будут тебе бриллианты с яхонтами. – Да откеле ждать-то мне их? Нешто с тебя? – Теперича жди от самой императрицы… Вот и Петербург! В пятом часу утра он появился в Мраморном дворце, где проживал фаворит императрицы граф Григорий Орлов, и дежурному рейтару, который остановил его, сказал: – Нагни голову, на ухо скажу тебе… Дело у меня до его сиятельства Орлова будет важное. Государево. Орлов вышел в халате, еще заспанный. Но сразу оживился, когда Долгополов предъявил ему подложное (им же самим составленное) послание от Перфильева и казаков, которые якобы за деньги немалые согласны сдать Пугачева властям. – Поспешить надо, – суетился Долгополов. – Ино уйдет злодей в леса Керженские, оттель его калачом не выманишь. – Много ли казаки хотят за услугу сию? – спросил Орлов. – Тыщ тридесять… золотом! Ляпнул, а сам подумал: «Неужто получу с дураков? Ежели от Пугача не разбогател, так, может, царица озолотит меня?..» – Едем, – решил Орлов. – К государыне… Екатерина II со своим двором жила в Царском Селе; она согласилась с фаворитом: пусть казаки сами и скрутят самозванца. – А коли деньги нужны, я казну отверстой держать стану. Узнай у купца, сколь желает он получить за услугу свою? Долгополова во дворце обхаживал камер-лакей в камзоле с галунами, спрашивая, чего пожелает на завтрак себе. – Мне бы хлебца куснуть. Хорошо бы с сольцою… Ему дали водки, курицу, кренделей и ситного хлеба. Орлов вручил Долгополову целый кошель с золотом и узел с подарками для жены, которой императрица слала два отреза бархату, один цвета яхонта, другой малиновый, и золотой глазет. Орлов сказал, что образуется «Секретная комиссия» для поимки Пугачева именно через подкуп его соратников, а деньги еще будут: – Только доставь мне сюда Емельку-вора! Так озолотим тебя, что до Ржева треснешь посреди дороги от тяжести… В попутчики Долгополову дали капитана Галахова и майора Рунича – поехали. Но Пугачев, терпя поражения от войск Михельсона, петлял в Поволжье, будто заяц, заслышавший лай своры гончих собак, и поймать его было никак невозможно. За Саранском деревни стояли уже пустыми, в них остались старики да детишки, все население ушло к «царю-батюшке»; хлеба зрели впустую, скотина скиталась по пашням, шляхи устилали «глаголи» виселиц и трупы павших лошадей. Немецкие колонисты угощали членов «Комиссии» сладким кофе и сдобными булками. По слухам, Пугачев был снова разбит в бою, Галахов с Руничем гадали: куда он теперь метнется? – Староверы его в скитах спрячут, – сказал Долгополов. Только он это произнес, как увидели пыль от множества конницы, впереди всадников на соловой лошади ехал сам Пугачев! Долгополов хотел скрыться, но Галахов схватил его: – Ежели бежать удумал, так беги от нас в стан злодея и совращай казаков, как и сулил ты государыне нашей. – Меня сразу и повесят, – отвечал Долгополов… Его колотило от страха, и трясуна оставили в покое. Офицеры возили с собою немалые деньги, отчего Долгополов и не хотел разлучаться с ними. Не раз уже намекал им: – Вы бы и мне, господа, тоже денежек дали. – Это зачем же нам на тебя деньги тратить? – За труды мои, – объяснял Долгополов. – Опять же страхов сколь натерпелся. Вы за страх-то со мной расплатитесь? – Помалкивай, гнида окаянная, – отвечали ему офицеры. – Мы и сами зубами ляскаем, только никто нам за это не платит. Из офицерских разговоров Долгополов выведал, что у них было в наличии при себе 43 000 рублей золотом. «Мне бы это!» – тоскливо размышлял купец. «Секретная комиссия» задержалась в Саратове, расположась в пустом архиерейском доме. Долгополов потребовал для себя паспорт и сопровождающего: – Я сыщу вам злодея, а вы, господа, езжайте в Сызрань и тамо-тко ждите от меня добрых известий… Не слишком-то верили офицеры пройдохе и на проезд до лагеря Пугачева выдали ему лишь тысячу рублей. Рунич писал в своих мемуарах: «Но он, не принимая сих денег, с торопостью спросил меня и господина Галахова: „Нет, сказал он нам, вы должны выдать мне 12 т. руб. золотом“. Я и Галахов, удивясь наглости, отвечали ему: „Как можно?..“ На что он (Долгополов) отвечал: „Это дело не ваше, как я с сими деньгами доберусь до Пугачева, но вы извольте мне оныя выдать…“ Тогда офицеры вскрыли секретный пакет, надписанный еще в Петербурге рукою графа Орлова: „Распечатать при надобности“. А там было четко сказано, что императрица соизволила выдать „яицким казакам на ковш вина 12 т. рублей золотой монетой, а впредь и более будут награждены“, если выдадут властям Пугачева…» Долгополов настаивал, что именно эти деньги от императрицы он и должен забрать с собою в дорогу: – Иначе чем же казаков соблазнить, чтобы Пугача связали? Галахов с Руничем отвечали Долгополову так: – Сучий ты сын! Три тыщи дадим, остальные получишь, когда Пугачев в наших руках будет, уже повязанным… Сопровождать Долгополова велели поручику Дидриху. – Глаз да глаз! – остерегали его. – Да куда он от меня денется, – отвечал поручик… Долгополов с Дидрихом отъехали. А вскоре пришло известие, что Пугачев бежал в степные раздолья Узеней. Наконец «Секретная комиссия» узнала от командиров, что Пугачев уже схвачен, Долгополова следует вернуть обратно. Послали гонца по следам Дидриха, который тоже сведал о пленении Пугачева. – Без твоих услуг обошлись! – сообщил он Долгополову. – Ты деньги-то не трать. Их в казну отдавать придется… Прибыль, о которой мечтал Долгополов, снова обращалась в убыток. Как быть? Они задержались для ночлега в деревне за пятьдесят верст от Симбирска. Дидрих рапортовал начальству: «Мы провели вечер со всем порядком и друг ко другу приличным обхождением». Спали они в одной избе, во дворе есаулы кормили лошадей, вкусно хрустевших сеном. Рано утром Дидрих проснулся – Долгополова не было. – А где Астафий? – спросил есаулов поручик. – Мы его и сами не видывали… Через старост подняли всех мужиков в округе, обыскали деревни, шляхи и леса – Долгополова след простыл. Галахов и Рунич не знали, как отчитаться перед императрицей. – Тебя и повесить мало! – кричали они на Дидриха. – Ведь такого мерзавца упустил с деньгами… грех на тебе! От брани «се злополучный офицер впал в такое жестокое отчаяние и скорбь, что сделалось в крови его страшное распадение, и, не доезжая двадцати верст до Симбирска, Дидрих на третий день сам умер». Между тем Пугачев уже давал властям первые показания, из которых стало известно, что он весьма благодарен Долгополову за его «подарки» от имени цесаревича Павла, ибо кто имел сомнения в его царской подлинности, те сомнения свои оставили, уверясь в том, что Пугачев – истинный император. Мало того, Долгополов невольно направил мысли Пугачева на взятие Казани: «Народу же разглашал он, что государь-цесаревич с войсками следует к Казани на помощь ему», Пугачеву, «а Казань ему (Пугачеву) не противясь – покорится…». «Секретная комиссия» по розыску и поимке Пугачева теперь занималась активным розыском и поимкою Долгополова: – Не сыщем его – не сносить всем нам головы… Галахов и Рунич мечтали о наградах, если с помощью Долгополова пленят Пугачева, а теперь получение наград зависело от того, смогут ли они поймать самого Долгополова! Они воспрянули духом, когда Долгополов был разыскан, а на вопрос, куда деньги подевал, купец отвечал им с небывалой дерзостью: – А мне с долгами-то расплатиться надо? Вам – ордена, а мне прибыль денежная всего дороже… Тут ему предъявили два паршивых камушка из шкатулки жены, а затем изъятые из кошелька Пугачева при его аресте: – Эва! От кого они? Сказывай без утайки. – От жены моей, имеющей жительство во Ржеве. – Пугачев иное показывает: будто от имени самого цесаревича ты передал их… Ну? Теперь отбрехаться тебе труднее. Эти же камни, как вещественное доказательство, оказались на рабочем столе Екатерины; императрица сказала: – Долгополов ума злокозненного! Мало того, что Емельку за нос водил, так и меня во лжи своей, словно через лужу грязную, проволочил… За это ему и наказанье будет особое! В самый канун казни Пугачева майора Рунича вызвал к себе Григорий Потемкин – новый фаворит императрицы, заместивший Григория Орлова в делах и в постели. Он велел Руничу ехать к графу Румянцеву-Задунайскому и в беседе наедине с ним подробно известить о расправе над Пугачевым. – Вестимо, – сказал Потемкин, подумав, – в ставке Румянцева тебя будут спрашивать, что и как тут было. Подробностей не выдавай. А на все вопросы, кои последуют от любопытных, отвечай истину моими же словами: ВСЕ НАШЕ, И РЫЛО В КРОВИ…

Согласно «сентенции», ржевский пройдоха купец Астафий Трифонович Долгополов был высечен кнутом на эшафоте, ему вырвали ноздри клещами, на щеках и на лбу выжгли каленым железом три буквы «В.О.Р.» и сослали в Сибирь на каторгу. – Держать его там в оковах, пока сам не сдохнет! Так распорядилась императрица, и при этом она смахнула со стола два дешевых камешка, будто негодный мусор… Война на Дунае закончилась победами русской армии. Рунич застал графа Румянцева-Задунайского уже в Могилеве, где расположилась его походная ставка. Петр Александрович, человек малоулыбчивый, чаще бывавший в настроении угрюмом, безо всяких эмоций выслушал доклад Рунича и вдруг стал хохотать до упаду, когда Рунич начал рассказывать о похождениях Долгополова. – Я счастлив, что развеселил ваше сиятельство… Румянцев-Задунайский пригласил Рунича к обеду: – А ведь я когда-то знавал этого Долгополова еще в малых летах его, оттого и смеялся… Так ему и надо! – Расскажите, откуда знаете паршивца этого? Румянцев сказал, что случилось это еще в пору молодости: – Квартировал я с полком своим во Ржеве, а селился у тамошнего купца Трифона Долгополова. И был у него сынишка… вот с такими соплями! – показал фельдмаршал рукою до колена. – Хотя и здорово соплив был малый, зато пронырства искусного. Где что ни случится, он первым узнавал и сразу отцу на ушко: шу-шу-шу. Я как-то сказал хозяину: «Секи ты его каждую субботу без жалости. Ведь видно, что для гнуси растет сыночек…» – И что отвечал вам отец на совет ваш мудрый? – Сказал, что в купеческом положении без прохиндейства не обойтись. За что его сечь, ежели Астафья себя для наживы готовит. «Ну-ну! – ответил я тогда старику. – Вырастет твой малец для каторги. Бог шельму всегда метит…» Так оно и случилось, – закончил Румянцев, подливая гостю вина. – Искал он в подлости великой для себя прибыли и получил ее в полной мере. Вот и пусть пропадает… таких не жалко! Рунич записал этот рассказ в своих мемуарах. Долгополов с его кривою судьбою не исчез бесследно, о нем писали наши историки. На всякий случай я заглянул в свою персональную картотеку и был удивлен: мне встретились Долгополовы, уроженцы города Ржева, отважно сражавшиеся в 1812 году в рядах народного ополчения. Значит, иногда бывает и так, что яблоко далеко от яблони падает… На этом можно закончить!