Проблески золотого детства.

БЕСЕДА ПЕРВАЯ.

Утро прекрасно. Снова и снова встает солнце, и оно всегда ново. Оно никогда не стареет. Ученые говорят, что ему миллионы лет; чепуха! Каждый день я вижу его. Оно всегда новое. Ничто не старо. Но ученые это гробокопатели, вот почему я говорю, что они выглядят так важно, серьезно. Этим утром, снова, чудо существования. Каждое утро оно происходит, но немногие, лишь очень немногие когда-либо сталкиваются с ним.

Слово «столкновение» действительно прекрасно. Встретить мгновение как оно есть, увидеть его как оно есть, без прибавления, без стирания, без какой-либо редакторской работы, просто видеть его как оно есть, как зеркало… Зеркало не редактирует, слава Богу, иначе ни одно лицо в мире не могло бы соответствовать его требованиям, даже лицо Клеопатры. Ни одно лицо в мире не подойдет зеркалу, по той простой причине, что оно начнет сокращать вас, редактировать вас, добавлять к нам, оно начнет разрушать вас. Но нет разрушающих зеркал. Даже самое кривое зеркало так прекрасно в его неразрушительности. Оно просто отражает.

Прежде чем войти в ваш Ноев Ковчег, я стоял и смотрел на восход солнца… так прекрасно, по крайней мере, сегодня - а кто заботится о завтра? Завтра никогда не приходит. Иисус говорит: «Не думайте о завтрашнем дне…».

Сегодня так прекрасно, что на одно мгновенье я вспоминал великую красоту восхода в Гималаях. Там, где снег окружает вас, и деревья выглядят как невесты, как будто они расцвели белыми цветами снега, человек ничуть не заботится о так называемых больших людях, премьер-министрах и президентах всего мира, королях и королевах. В действительности, короли и королевы будут существовать только на игральных картах, именно там их место. А президенты и премьер-министры займут места шутов. Они не заслуживают ничего больше.

Эти горные деревья с белыми снежными цветами… и когда бы я ни видел снег, падающий с их листьев, я вспоминаю дерево из моего детства. Этот вид деревьев возможен только здесь, в Индии, он называется мадху малти — мадху означает сладкий, малти — королева. Я никогда не прохо-дил мимо аромата, более прекрасного и более проникающего — а вы знае-те, что у меня аллергия к запахам, поэтому я немедленно узнаю. Я очень чувствителен к запахам.

Мадху малти — это самое прекрасное дерево, которое может представить человек. Бог, должно быть, сотворил его в седьмой день. Освободившись от всех тревог и волнений мира, закончив все, даже мужчину и женщину, он, должно быть, сотворил мадху малти в свой выходной день, Праздник, в воскресенье… просто его старая привычка творить. Трудно избавиться от старых привычек..

Мадху малти расцветает тысячами цветов одновременно. Не по одному цветку тут и там, нет. это не путь мадху малти и не мой путь. Мадху малти цветет в богатстве, в роскоши, в изобилии - тысячи цветов, так много, что не видно листьев. Все дерево покрыто белыми цветами.

Деревья, покрытые снегом, всегда напоминают мне мадху малти. Конечно, нет запаха, и это хорошо для меня, что у снега нет запаха. Это несчастье, я не могу держать в руках цветы мадху малти снова. Запах так силен, что он распространяется на мили, и помните, я не преувеличиваю. Одного-единственного мадху малти достаточно, чтобы наполнить все окрестности восхитительным ароматом.

Я люблю Гималаи. Я хочу умереть там. Это самое прекрасное место, чтобы умереть — конечно, чтобы жить тоже, но что касается смерти, это самое лучшее место. Там умер Лао-Цзы. В долинах Гималаев умерли Будда, Иисус, Моисеи. Ни одни другие горы не могут претендовать на Моисея, Иисуса, Лао-Цзы, Будду, Бодхидхарму, Миларепу, Марпу, Тилопу, Наропу и тысячи других.

Швейцария прекрасна, но она ничто по сравнению с Гималаями. Удобно быть в Швейцарии со всеми ее современными удобствами. Очень неудобно в Гималаях, В них нет никакой технологии вообще - ни дорог, ни электричества, ни самолетов, ни железных дорог, ничего вообще. По тогда приходит невинность. Человек переносится в другое время, в другое существование, в другое пространство.

Я хотел умереть гам; и этим утром, стоя и наблюдая восход, я чувствовал освобождение, зная, что если я умру здесь, особенно в день, такой же прекрасный как этот, все будет хорошо. И я выберу для смерти такой день, когда я почувствую, что я часть Гималаев. Смерть для меня — это не просто конец, полная остановка. Нет, смерть для меня – это праздник.

Когда я вспоминал снег, падающий с деревьев, словно цветы, падающие с мадху малти, вдруг возникла хайку…

Дикие гуси.

Не думают отражаться.

У воды нет ума, чтобы.

Воспринять их образы.

Аххх, как прекрасно. Дикие гуси не собираются отражаться и вода не собирается принимать каждого из них, но, однако, отражение там. Это красота. Никто не собирался, и псе же оно там - вот что я называю сообщением. Я всегда ненавидел связь. Для меня связь противна. Вы можете наблюдать, как она происходит между мужем и женой, начальником и подчиненным; и так далее и тому подобное. Она никогда, в самом деле, не Происходит. Сообщение вот мое слово.

Я вижу Будда Холл со всеми моими людьми… только на мгновенье, как вспышка, так много мгновений сообщения. 'Это не просто собрание, это не церковь. Люди не приходят сюда формально. Люди приходят ко мне, а не в нее. Когда бы ни был Мастер и ученик - может быть только Мастер и только один ученик, это не важно — сообщение происходит. Оно происходит прямо сейчас, а вас только четверо. Возможно, с закрытыми глазами я не могу даже считать и это хорошо; только тогда может человек остаться в мире несчетного… и необлагаемого налогом также! Если вы умеете считать, тогда приходит налогообложение. Я несчетен, никто не может взять с меня налог.

Я был профессором в университете. Когда мне захотели повысить зарплату, я сказал нет. Ректор не мог поверить; он сказал: «Почему нет?».

Я сказал: «Если я буду получать больше, чем сейчас, я буду должен платить налоги, а я ненавижу налогообложение. Я лучше буду получать столько, сколько я получаю сейчас, чем получать больше, и быть обеспокоенным отделом подоходных налогов». Я никогда не выходил за рамки, которые позволили оставаться свободным от налогов.

Я никогда не платил подоходный налог; в действительности дохода нет. Я давал миру, не беря ничего от мира. Это исход, не доход. Я давал из моего сердца и моего существа.

Это хорошо, что цветам разрешено быть свободными от налогов, иначе бы они прекратили цвести. Это хорошо, что снегу позволено быть свободным от налогов, иначе он бы не падал, поверьте мне!

Я должен сказать вам, что после Русской революции что-то произошло с русским гением; Лев Толстой, Федор Достоевский, Тургенев, Максим Горький — они исчезли. Хотя сейчас в России писатель, романист, артист — наиболее высоко оплачиваемая и уважаемая профессия. Так что же случилось? Почему они больше не создали таких книг, как «Братья Карамазовы», «Анна Каренина», «Отцы и дети», «Мать», «Записки из подполья?» Почему? Я спрашиваю тысячу раз, почему? Что случилось с русскими гениями, писавшими романы?

Я не думаю, что какая-либо другая страна могла бы состязаться с Россией. Если вы выберете всего десять романов из всего мира, вам просто будет необходимо взять пять русских, оставив только пять всему остальному миру. Что случилось с великим гением? Он умер! Потому что цветам нельзя приказывать, для них нет десяти заповедей. Цветы цветут — вы не можете приказать им цвести. Снег идет — вы не можете издать приказ, вы не можете назначить ему встречу. Это невозможно. И то же самое с Буддами. Они говорят то, что они хотят сказать, и когда они хотят сказать. Они будут говорить, даже для одного человека, то, что хотел бы услышать весь мир.

Сейчас вы здесь, возможно, только четверо. Я сказал «возможно», потому что моя математика плоха, а с закрытыми глазами… вы можете попять… и со слезами на глазах, не только из-за четверых присутствующих, но из-за этого прекрасного утра, из-за восхода.

Спасибо Господу. Он думает обо мне; хотя Он не существует, все же Он думает обо мне. Я отрицаю его, а Он думает обо мне. Великий Господь. Кажется, что существование заботится. Но вы не знаете способов существования; они непредсказуемы. Я всегда любил непредсказуемое.

Мои слезы для восхода.

Существование заботится обо мне.

Я не просил.

И оно не отвечало.

Но все же оно заботится.

Дикие гуси не беспокоятся о своих отражениях.

Вода не имеет намерения отражать их образы…

Именно так я и говорю. Я не знаю, какое будет следующее предложение, и будет ли оно вообще. Неопределенность прекрасна.

Я снова вспоминаю маленькую деревню, где я родился. Почему существование выбрало ту маленькую деревню — необъяснимо. Это так, как и должно было быть. Деревня была прекрасной. Я путешествовал повсюду, но нигде не проходил мимо такой красоты. Человек никогда не возвращается вновь к тому же самому. Все приходит и уходит, но никогда не повторяется.

Я могу видеть эту маленькую тихую деревню. Просто несколько хат возле пруда, и несколько высоких деревьев, где я любил играть. В деревне не было школы. Это очень важно, потому что я оставался необразованным почти девять лет, и это были наиболее ценные годы. После этого, даже если вы попытаетесь, вы не сможете стать образованными. Таким образом, я все еще необразованный, хотя я имею много степеней. Любой необразованный человек может сделать это. И не только какую-нибудь степень, но степень первоклассного мастера — и ее также может получить любой дурак. Так много дураков делают это каждый год, что это не имеет значения. Важно то, что в свои первые годы я остался без образования. Не было школы, дороги, железной дороги, почты. Какое блаженство! Та маленькая деревушка была миром сама в себе. Даже сейчас, когда во времени я нахожусь далеко от этой деревни, я остаюсь в том мире, необразованный,

Я прочитал известкую книгу Раскина «До сих пор», и когда я читал, я думал о деревне. До сих пор… та деревня до сих пор не изменилась. К ней не проложено никаких дорог, ни железная дорога не проходит мимо, даже спустя почти пятьдесят лет; ни почты, ни полицейского участка, ни врача — в действительности, никто не болеет в этой деревне. Она такая чистая и такая незапачканая. Я знал людей из этой деревни, Которые никогда не видели поезда, которые не представляют, как он выглядит, которые даже никогда не видели автобуса или машины. Они живут так блаженно и тихо.

Место моего рождения, Кучвада, была деревней без железной дороги и почтовой станции. В ней были небольшие холмы, точнее пригорки, но прекрасное озеро, и немного хаток, покрытых соломой. Единственный кирпичный дом был тот, в котором я родился, и он тоже не был большим.

Это был маленький дом.

Я могу увидеть его сейчас и описать каждую его часть… но больше чем дом или деревню, я помню людей. Я встречался с миллионами людей, но люди этой деревни были более невинными, чем любые другие, потому что они были очень простыми. Они ничего не знали о мире. В деревню не приходило даже ни одной газеты. Теперь вы можете понять, почему не было школы, даже начальной школы… какое блаженство! Ни один современный ребенок не может представить себе это.

Я оставался необразованным те годы, и это были самые прекрасные годы.

Да, я должен признать, у меня был личный учитель. Тот первый учитель сам был необразованным. Он не учил меня, но пытался учиться, уча меня. Возможно, он слышал великое изречение: «Лучший способ научиться — учить», но он был хороший человек, милый, не как мерзкий школьный учитель, Чтобы быть школьным учителем, человек должен быть мерзким. Это часть всего делового мира. Он был милым — как масло, очень мягким. Позвольте признаться, я имел обыкновение бить его, но он ни разу не ударил меня в ответ. Он только смеялся и говорил: «Ты ребенок, ты можешь ударить меня. Я старик, и я не могу дать тебе сдачи. Когда ты будешь старым, ты поймешь». Вот что он мне сказал, и да, я понял.

Он был милым крестьянином с великим озарением. Иногда крестьяне имеют то озарение, которого цивилизованные люди лишены. Я вспоминаю…

Прекрасная женщина пришла на пляж. Не видя никого вокруг, она разделась. Не успела она зайти в воду, как ее остановил старик и сказал: «Леди, я деревенский полицейский. На этом пляже запрещено купаться». Женщина выглядела ошарашенной и сказала: «Тогда почему вы не предупредили меня, чтобы я не раздевалась?» Старик рассмеялся до слез и сказал: «Раздеваться не запрещено, поэтому я ждал за деревом!».

Прекрасный крестьянин… такие люди жили в этой деревне — простые люди. Она была окружена небольшими холмами, и в ней был маленький пруд. Никто не может описать тот пруд, кроме Басе. Даже он не описывает этот пруд, он просто говорит:

Древний пруд.

Лягушка прыгнула.

Буль!

Разве это описание? Пруд только упоминается, лягушка тоже. Нет описания пруда или лягушки… и буль!

В деревне был древний пруд, очень древний, и очень древние деревья окружали его; возможно, им было сотни лет. И прекрасные камни повсюду вокруг… и, конечно, прыгали лягушки; день за днем можно было слышать «буль», снова и снова. Звук прыгнувшей лягушки действительно помогает распространиться тишине. Этот звук делает тишину богаче, более значимой.

Это красота Басе; он мог описать что-то, фактически не описывая это. Он мог сказать что-то, даже не упомянув ни слова. «Буль!» Разве это слово? Нет слова, которое могло описать звук прыгнувшей в древний пруд лягушки, но Басе придумал его.

Я не Басе, а для той деревне нужен Басе. Наверное, он создал бы прекрасные наброски, зарисовки и хайку … Я ничего не сделал для этой деревни —вы спросите почему. Я никогда не посетил ее снова. Одного раза хватит. Я никогда не прихожу в одно и то же место дважды. Для меня число два не существует. Я оставил много деревень и городов, чтобы никогда не возвращаться обратно. Уйдя однажды, я ушел навсегда, это мой путь; поэтому я не вернулся в эту деревню. Крестьяне посылали мне письма, чтобы я приехал, по крайней мере, еще один раз. Я передал им через почтальона: «Я был уже там однажды, два раза — это не мой путь».

Но тишина древнего пруда остается со мной — снова я вспомнил о Гималаях… снег — такой прекрасный, такой чистый, такой невинный. Вы можете смотреть на него только глазами Бодхидхармы, Иисуса или Басе, Нет другого способа описать снег, только глаза Будд отражают его. Идиоты могут топтать его, могут делать снежки из него, но только глаза Будд могут отражать его, не смотря на то, что…

Дикие гуси.

Не думают отражаться.

Вода не имеет намерения.

Отражать их…

И все же отражение происходит.

Будды не хотят отражать красоту мира, также и мир не думает быть отраженным Буддами, но он отражается. Никто не хочет, но это случается, и когда оно происходит, это прекрасно. Когда оно сделано, это обычно; когда оно сделано, вы техник. Когда оно происходит, вы Мастер.

Связь — это часть мира техников, со-общение — это аромат мира Мастера.

Это со-общение. Я не говорю о чем-то в особенности…

Дикие гуси и вода…

БЕСЕДА ВТОРАЯ.

У меня было просто золотое переживание, чувство ученика, так нежно работающего над телом своего Мастера. У меня все еще захватывает дыхание из-за этого. И это еще раз напоминает мне мое золотое детство.

Все говорят о своем золотом детстве, но редко, очень редко, это правда. Обычно это ложь. Но так много людей говорят одну и ту же ложь, что никто не распознает ее. Даже поэты продолжают петь песни о своем золотом детстве — например Водсворт — но золотое детство крайне редко, по одной простой причине: где вы его найдете?

Во-первых, человек должен выбрать свое рождение; что почти невозможно. Пока вы не умерли в состоянии медитации, вы не можете выбрать свое рождение; этот выбор открыт только для медитирующего. Он умирает осознанно, следовательно, заслуживает право родиться осознанно.

Я умер осознанно; в действительности не умер, а был убит. Я должен был умереть тремя днями позже, но они не могли ждать, даже три дня. Люди так спешат. Вы будете удивлены, узнав, что человек, который убил меня, теперь мой саньясин. Он пришел, чтобы убить меня снова, не для того, чтобы принять саньясу… но если он упорен в его игре, то я — в своей. Он сам признался в этом после семи лет саньясы. Он сказал: «Ошо, теперь я могу признаться тебе без страха: в Ахмедабаде я приходил, чтобы убить тебя».

Я сказал: «Боже мой, опять!».

Он сказал: «Что ты подразумеваешь под «опять»?».

Я сказал: «Это другой вопрос, продолжай…».

Он сказал: «В Ахмедабаде, семь лет назад, я пришел на встречу с тобой с револьвером. Зал был так полон, что организаторы разрешили людям сидеть на сцене».

Итак, этому человеку, у которого был револьвер, чтобы убить меня, было разрешено сидеть рядом со мной. Какой шанс! Я сказал: «Почему же ты упустил свой шанс?».

Он сказал: «Я никогда не слышал тебя прежде, я только слышал о тебе. Когда я услышал тебя, я подумал, что скорее совершу самоубийство, чем убью тебя. Вот почему я стал саньясином — это мое самоубийство».

Семьсот лет назад этот человек действительно убил меня; он отравил меня. Тогда он тоже был моим учеником… но трудно найти Иисуса без Иуды. Я умер осознанно, следовательно, у меня была прекрасная возможность родиться осознанно. Я выбрал мою мать и отца.

Тысячи дураков занимаются любовью повсюду на земле, в любое время. Миллионы нерожденных душ готовы войти в любую утробу, какую бы ни было. Я ждал семьсот лет правильного момента, и я благодарю существование за то, что нашел его. Семьсот лет - - ничто по сравнению с миллионами и миллионами лет впереди. Только семьсот лет — да, говорю я только — и я выбрал очень бедную пару, но очень слаженную.

Я не думаю, чтобы мой отец когда-либо посмотрел на другую женщину с такой любовью, какая у него была к моей матери. И также трудно представить — даже для меня, кто может представить все на свете — что моя мать, даже в мечтах, имела другого мужчину… невозможно! Я знал их обоих; они были так близки, так дружны, так наполнены, хотя так бедны… бедны, но, тем не менее, богаты. Они были богаты в их бедности благодаря их близости, богаты благодаря их любви друг к другу.

К счастью, я никогда не видел мою мать и отца дерущимися. Я говорю «к счастью», потому что очень трудно найти мужа и жену, которые не дерутся. Один Бог знает, когда у них есть время для любви, или даже Он не знает; в конце концов, он должен заботиться о своей собственной жене… особенно индийский Бог. Христианский Бог находится в более счастливом положении: Он не имеет жены вообще, женщины вообще, что говорить о жене? Потому что женщина более опасна, чем жена. Жену вы можете терпеть, но женщина… вы в дураках опять! Вы не можете терпеть женщину, она «притягивает» вас; жена «отталкивает» вас.

Взгляните на мой английский! Заключите его в кавычки, чтобы все поняли меня правильно — хотя что бы вы ни делали, каждый намеревается не понять меня. Но попытайтесь, заключите его в кавычки: жена «отталкивает», женщина «притягивает».

Я никогда не видел моих отца и мать дерущимися, и даже пререкающимися. Люди говорят о чудесах; я видел чудо: моя мать никогда не придиралась к моему отцу. Это чудо, потому что веками мужчина так много эксплуатировал женщину, что она научилась хитрости: она придирается. Придирки — это скрытое замаскированное насилие. Я никогда не видел мою мать и отца в такой ситуации.

Я волновался о матери, когда умер отец. Я не мог поверить, что она сможет пережить это. Они так любили друг друга, они стали почти одним. Она выжила только потому, что она также любила меня.

Я все время волновался о ней. Я хотел, чтобы она была близко от меня, только так она может умереть в абсолютной завершенности. Теперь я знаю. Я видел ее, я смотрел в нее, и я могу сказать вам — и через вас это однажды достигнет мира — она стала просветленной. Я был ее последней привязанностью. Сейчас для нее не осталось ничего, к чему она могла бы привязаться. Она просветленная женщина — необразованная, простая, даже не знающая, что такое просветление. И в этом красота! Человек может быть просветленным, не зная того, что есть просветление, и наоборот: человек может знать все о просветлении и оставаться непросветленным.

Я выбрал эту пару, просто простых крестьян. Я мог выбрать королей и королев. Это было в моих руках. Все королевские утробы были доступны, но я человек очень простых вкусов: я всегда довольствуюсь лучшим. Пара была бедной, очень бедной. Вы не сможете поверить, что у.

Моего отца было только семьсот рупий; это значит семьдесят долларов. Это все, чем он владел, однако я выбрал его своим отцом. Он имел богатство, которое глаза не могут увидеть, величие, которое невидимо.

Многие из вас видели этого человека, и должны были почувствовать его красоту. Он был простым, очень простым, вы могли даже назвать его просто крестьянином, но неизмеримо богатым — не в мирском смысле, но в другом измерении…

Семьдесят долларов, это все чем он обладал. Я бы и не узнал об этом. Я узнал позднее, когда его бизнес близился к банкротству… а он был очень счастлив! Я спросил его: «Дада…», я привык называть его так; «дада» означает отец… «Дада, вскоре ты будешь банкротом, а однако ты счастлив. В чем дело? Слухи неверны?».

Он сказал: «Нет, слухи абсолютно верны. Банкротство обязано случиться, но я счастлив, потому что я сохранил семьсот рупий. Вот с чего я начал; я покажу тебе это место».

Потом он показал мне место, где он спрятал эти семьсот рупий и сказал: «Не волнуйся. Я начал только с семиста рупий; ничто другое не принадлежит нам — пусть оно идет к черту. То, что принадлежит нам, спрятано здесь, в этом месте, и я показал тебе его. Ты старший сын, помни это место».

Это я знаю… я никому не сказал про это место, и не собираюсь когда-либо сделать это, потому что хотя он великодушно показал мне его тайник, я не его сын, и он мне не отец. Он — это он, я — это я. «Отец и сын» — это просто формальность. Те семьсот рупий до сих пор спрятаны где-то под землей, и останутся там, пока их кто-нибудь случайно не найдет. Я сказал ему: «Хотя ты показал мне место, я не видел его».

Он сказал: «Что ты имеешь в виду?».

Я сказал: «Это просто. Я не видел его, и я не хочу его видеть. Я не принадлежу к какому-либо наследству, большому или малому, бедному или богатому».

Но что касается его, он был любящим отцом. С моей же стороны я не любящий сын — извините меня.

Он был любящим отцом; когда я оставил должность в университете, волновался только он и больше никто. Ни один из моих друзей не волновался. Кому какое дело? — в действительности, многие мои друзья были счастливы, что я освободил стул; теперь они могли сесть на него. Они бросились на него. Только мой отец беспокоился. Я сказал ему: «Нет нужды волноваться».

Но то, что я говорил, не очень ему помогло. Он купил большое имение, не сказав мне, потому что он знал очень хорошо, что если бы он сказал мне, я бы стукнул его по голове. Он построил прекрасный маленький дом для меня, точно такой, какой я хотел. Вы удивитесь: он был даже с кондиционерами, со всеми современными удобствами.

Он был неподалеку от моей деревни, с садом на берегу реки, с лестницей, ведущей вниз, чтобы я мог ходить плавать… со старыми, древними деревьями и абсолютной тишиной вокруг, никого на километры. Но он никогда не говорил мне.

Хорошо, что мой бедный отец умер, иначе я создавал бы ему беспокойство. Но у него было так много любви и так много сострадания к сыну-бродяге.

Я бродяга. Я никогда не делал что-то для семьи. Они совсем не обязывали меня. Я выбрал эту пару не просто так… благодаря их любви, их близости, их почти единству. Вот как, спустя семьсот лет, я вошел в тело снова.

Мое детство было золотым. Опять таки, я не использую клише. Каждый говорит, что его детство было золотым, но это не так. Люди только представляют свое детство золотым, потому что их юность испорчена. Естественно, детство становится «золотым». Мое детство не является Золотым в этом смысле. Моя юность бриллиантовая, и если я собираюсь быть стариком, это будет платиновым. Но мое детство было несомненно золотым — не символически, абсолютно золотым; не поэтически, но и буквально, фактически.

Большую часть моих ранних лет я жил с родителями моей мамы. Те годы незабываемы. Даже если я достигну рая Данте, я все равно буду помнить те годы. Маленькая деревня, бедные люди, но мой дедушка — я имею в виду отца моей матери — был великодушным человеком. Он был бедным, но богатым в своем великодушии. Он давал всем и каждому все, что он имел. Я научился искусству давать от него; я должен был принять это. Я никогда не видел его говорящим «нет» нищему или кому-либо.

Я называл отца моей матери Нана; это так в Индии называют отца матери. Мать моей матери называют Нани. Я любил спрашивать моего дедушку: «Нана, где ты нашел такую прекрасную жену?».

Моя бабушка выглядела больше как гречанка, чем как индуска. Когда я вижу Мукту смеющейся, я вспоминаю ее. Возможно, поэтому в моем сердце есть место для Мукты. Я не могу сказать ей «нет». Даже если бы то, что она требует было неправильно, я все равно скажу: «Хорошо». В то мгновение, когда я ее вижу, я немедленно вспоминаю мою Нани. Наверное, в ней есть греческая кровь; нет расы, которая может утверждать свою чистоту. Индусы особенно не должны утверждать какую-либо чистоту своей крови - гунны, монголы, греки и многие другие нападали, завоевывали и правили Индией. Они смешали свою кровь с индийской, и так она проявилась в моей бабушке. Ее черты были не индийскими, она выглядела гречанкой, и она была сильной женщиной, очень сильной. Мой Нана умер, когда ей было не более пятидесяти. Моя бабушка жила до восьмидесяти и была совершенно здоровой. Даже тогда никто не думал, что она умрет. Я обещал ей, что когда она умрет, я приеду, и это будет мой последний визит в семью. Она умерла в 1970 году. Я должен был исполнить обещание.

В моем детстве я знал мою бабушку как маму; то были годы, когда человек растет. Вы удивитесь, что я знал другую женщину как маму — но намного позднее. Этот круг из-за моей Нани. Моя настоящая мама пришла после этого; я уже вырос, уже избрал определенный стиль, и моя бабушка помогла мне безмерно. Мой дедушка любил меня, но не мог во многом мне помочь. Он был таким любящим, но чтобы помочь нужно большее — определенный вид силы. Он всегда боялся моей бабушки. Он был, в действительности, мужем-подкаблучником. Когда это открывается, я всегда правдив. Он любил меня, он помогал мне… что я могу поделать, если он был подкаблучным мужем? Девяносто девять и девять десятых процентов мужей именно такие, и это нормально.

Я вспоминаю случай, о котором я никогда раньше не рассказывал. Была темная ночь. Шел дождь, и вор вошел в наш дом. Естественно, мой дедушка испугался. Все могли видеть, что он испуган, но он притворялся, что нет, пробовал вести себя, как ни в чем не бывало. Вор спрятался в углу нашего маленького дома, за несколькими мешками сахара.

Мой дедушка был заядлый любитель жевать пан. Пан — это листья бетеля. Так же, как заядлые курильщики, он был заядлый жевальщик пана. Он всегда делал пан, и целый день жевал его. Он начал жевать пан и плевать им в бедного вора, который спрятался в углу. Я наблюдал за этой отвратительной сценой, и сказал моей бабушке, рядом с которой я часто спал: «Это неправильно. Даже если он и вор, мы должны отнестись к нему по-джентельменски. Плевать? Либо бороться, либо прекратить плевать!».

Моя бабушка сказала: «Что бы ты хотел сделать?».

Я сказал: «Я пойду, шлепну вора и выброшу его отсюда». Мне было не больше девяти.

Моя бабушка улыбнулась и сказала: «Хорошо, я пойду с тобой -тебе может понадобиться моя помощь». Она была высокой женщиной. Моя мать не похожа на нее ни в чем, ни в физической красоте, ни в духовной смелости. Моя мать простая; моя бабушка была безрассудно смелой. Она пошла со мной.

Я был в шоке! Я не мог поверить в то, что я видел: вор был человеком, который имел обыкновение приходить и учить меня, мой учитель! Я действительно сильно его ударил, сильно, потому что он был моим учителем. Я сказал ему: «Если бы ты был только вором, я бы простил тебя, но ты учил меня великим вещам, а ночью ты занимался этим! Теперь беги чем быстрее, тем лучше, пока моя бабушка не схватила тебя, иначе она раздавит тебя».

Она была мощной женщиной, высокой, сильной и прекрасной. Мой дедушка был маленьким и простым, но им обоим было хорошо вместе. Он никогда не боролся с ней — он не мог — поэтому вообще не было никаких проблем.

Я помню того учителя, деревенского пандита, который также имел обыкновение приходить и учить меня иногда. Он был священником в деревенской церкви. Он сказал: «Как насчет моей одежды? Ваш дед заплевал меня всего. Он испортил всю мою одежду».

Моя бабушка улыбнулась и сказала: «Приходи завтра, я дам тебе новую одежду». И она действительно дала ему новую одежду. Он не пришел, он не осмелился, но она пошла к дому вора и взяла меня с собой, и дала ему новую одежду, говоря ему: «Да, мой муж ужасно заплевал твою одежду. Это не хорошо. Когда тебе будет нужна одежда, всегда можешь приходить ко мне».

Этот учитель никогда не приходил учить меня вновь… не потому, что ему сказали это, он не решался. Он не только прекратил приходить, чтобы учить меня, он перестал приходить на улицу, где мы жили; он перестал ходить этим путем. Но я взял в привычку навещать его только для того, чтобы плюнуть перед его домом, чтобы напомнить ему. Я кричал ему: «Не забыл ли ты ту ночь? А ты всегда любил говорить мне быть правдивым, искренним, честным и всю эту ерунду».

Даже сейчас я могу видеть его с опущенными глазами, неспособного ответить мне.

Мой дедушка хотел, чтобы самые великие астрологи Индии составили карту моего рождения. Хотя он был не очень богат — в действительности даже небогат, что касается самого богатства, но в той деревне он был самым богатым человеком — он был готов заплатить любую цену за карту рождения. Он проделал долгий путь в Варанаси и встретился со знаменитыми людьми. Посмотрев на приметы и даты моего рождения, которые принес мой дедушка, самый великий из этих астрологов сказал: «Простите, я могу сделать карту его рождения только через семь лет. Если ребенок выживет, тогда я сделаю его карту без разговоров, но я не думаю, что он выживет. Если он выживет, это будет чудо, потому что тогда для него есть возможность стать Буддой».

Мой дедушка вернулся домой в слезах. Я никогда не видел слез на его глазах. Я спросил: «Что случилось?».

Он сказал: «Я должен ждать пока тебе не исполнится семь. Кто знает, буду ли и жив или нет? Кто знает, будет ли астролог сам жив, потому что он стар. И я немного беспокоюсь за тебя». Я сказал: «Почему?».

Он сказал: «Я беспокоюсь не о том, что ты можешь умереть, а о том, что ты можешь стать Буддой».

Я засмеялся и, сквозь слезы, он тоже стал смеяться; потом он сам сказал: «Странно, что я волновался. Да, что плохого в том, чтобы быть Буддой?».

Когда мой отец услышал, что астрологи сказали дедушке, он сам взял меня в Варанаси - но много позже.

Когда мне было семь, астролог приехал и дедушкину деревню, разыскивая меня. Когда прекрасная лошадь остановилась перед нашим домом, мы все бросились на улицу: лошадь выглядела так величественно. А всадник был никто иной, как один из самых известных астрологов, которых мне довелось встретить. Он сказал мне: «Итак, ты еще жив? Я сделал карту твоего рождения. Я волновался, потому что такие люди, как ты, не живут долго».

Мой дедушка продал все орнаменты в доме только для того, чтобы устроить праздник для всех соседних деревень, чтобы отпраздновать, что я стану Буддой, и все же я не думаю, что он даже понимал значение слова «будда».

Он был джайном и мог даже не слышать его раньше. Но он был счастлив, очень счастлив… танцуя, потому что я должен стать Буддой. В тот момент я не мог поверить, что он может быть так счастлив просто от слова «будда». Когда все ушли, я спросил его: «Что значит «будда»?» Он сказал: «Я не знаю, это просто хорошо звучит. И вообще, я джайн. Мы узнаем от какого-нибудь буддиста».

В этой маленькой деревне не было буддистов, но он сказал: «Однажды, когда странствующий буддист бхикку будет проходить мимо, мы узнаем значение этого слова».

Но он был так счастлив, просто потому, что астролог сказал, что я стану Буддой. Потом он сказал мне: «Я думаю, что «будда» должно быть означает кого-то очень интеллигентного». На хинди «буддхи» означает интеллигентность, поэтому он думал, что «будда» означает интеллигентный.

Он подошел очень близко, он почти правильно угадал. Увы, он умер, иначе он мог бы увидеть, что означает Будда — не в словаре, но в столкновении с живым, пробужденным. И я могу видеть его танцующим, видящим, что его внук стал Буддой. Этого было бы достаточно, чтобы сделать его просветленным! Но он умер. Его смерть была одним из моих наиболее значительных переживаний… об этом позднее.

Время остановиться, но это прекрасно, и я благодарен. Спасибо.

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ.

Снова и снова чудо утра… солнце и деревья. Мир словно снежный цветок: возьмите его в руки, и он растает. Ничто не останется, только мокрая рука. Но если вы смотрите, только смотрите, тогда снежный цветок так же прекрасен, как всякий цветок в мире. А чудо случается каждое утро, каждый день, каждый вечер, двадцать четыре часа, день за днем… чудо. А люди идут в храмы, церкви, мечети и синагоги, чтобы поклоняться Богу. Мир должен быть полон дураков — извините, не дураков, идиотов, неизлечимых, страдающих такой умственной отсталостью. Должен ли человек идти в храм для поисков Бога? Разве Он не здесь и сейчас?

Сама идея поиска идиотская. Человек ищет то, что далеко, а Бог так близок, ближе, чем биение вашего сердца. Когда я вижу чудо каждое мгновение, я поражаюсь, как оно возможно. Такое творчество! Оно возможно только потому, что нет творца. Если бы творец был, вы бы имели один и тот же понедельник каждый понедельник, потому что творец создал мир за шесть дней, а потом покончил с этим. Творца нет, но только творящая энергия - энергия в миллионах форм, расплавляющаяся, встречающаяся, появляющаяся, исчезающая, приходящая и уходящая.

Вот почему я говорю, что священник наиболее далек от истины, а поэт близок. Конечно, поэт не достиг ее также. Только мистик достигает ее… «Достигает» — не правильное слово: он становится ею, или точнее, он находит, что всегда был ею.

Люди спрашивают меня: «Верите ли вы в астрологию, в религию… в то, в это?» Я не верю ни во что вообще, потому что я знаю. Это напомнило мне историю, которую я рассказывал вам раньше… Приехал старый астролог. Мой дедушка не мог поверить своим глазам. Астролог был так знаменит, что даже короли могли бы удивиться, если бы он посетил их дворец; а он приехал к старому дому моего дедушки. Его можно только назвать домом, но на самом деле, это просто глиняные стены, не было даже отдельной ванной. Он приехал к нам, и я сразу же стал его другом.

Посмотрев в его глаза, хотя мне было только семь, я не мог прочесть ни слова… но я мог читать его глаза — им не нужна ваша ученость. Я сказал ему: «Странно, что вы проделали такое далекое путешествие только для того, чтобы сделать карту моего рождения».

Варанаси в те дни, и даже сейчас, далеко от той маленькой деревни. Старик сказал: «Я пообещал, и обещание должно быть исполнено». То, как он сказал, «обещание должно быть исполнено», глубоко взволновало меня. Это был живой человек!

Я сказал ему: «Если вы пришли сюда, чтобы исполнить свое обещание, то я могу предсказать ваше будущее».

Он сказал: «Что! Ты можешь предсказать мое будущее?».

Я сказал: «Да. Несомненно, вы не станете Буддой, но вы станете бхикку, саньясином». Это название буддийских саньясинов.

Он улыбнулся и сказал: «Невозможно!».

Я сказал: «Вы можете побиться об заклад».

Он спросил меня: «Хорошо, сколько?».

Я сказал: «Это не важно. Вы можете поставить любую сумму, какую хотите, потому что если я выиграю, я выиграю; если я проиграю, я не проиграю ничего, потому что у меня ничего нет. Вы играете с семилетним ребенком. Разве вы не можете видеть это? У меня ничего нет!».

Вы удивитесь, узнав, что я стоял там голым. В той бедной деревне не было запрещено, по крайней мере, семилетним детям бегать вокруг голыми. Это была не английская деревня!

Я до сих пор могу видеть себя голым, стоящим перед астрологом. Вся деревня собралась, и они слушали, о чем это мы шепчемся.

Старик сказал: «Хорошо, если я стану саньясином, бхикку, — и он показал свои золотые карманные часы, инкрустированные бриллиантами, - я отдам тебе это. А что же ты, если ты проспоришь?».

Я сказал: «Я просто проиграю. У меня ничего нет; нет золотых наручных часов, чтобы отдать их вам. Я просто поблагодарю вас».

Он улыбнулся и уехал.

Я не верю в астрологию; девяносто девять и девять десятых процентов ее - чепуха, но десятая часть процента — чистая истина. Человек внутреннего, интуиции и чистоты, несомненно, может смотреть в будущее, потому что будущее не неэкзистенциально, оно просто спрятано от наших глаз. Может быть, только тонкий занавес мыслей — это все, что разделяет настоящее и будущее.

В Индии невеста закрывает свое лицо гхунгхат. Сейчас трудно перевести это слово; это как маска. Она надевает сари на лицо. Так же будущее спрятано от нас, лишь за гхунгхатом, тонкой вуалью. Я не верю в астрологию, я подразумеваю девяносто девять и девять десятых процента ее. В оставшуюся одну десятую мне не нужно верить, это истина. Я вижу, как она работает.

Старик был первым доказательством. Но вот что странно: он мог видеть мое будущее, конечно неясно, с разными вариантами, но не мог видеть свое собственное будущее. Не только это, он был готов биться со мной об заклад, когда я сказал, что он станет бхикку.

Мне было четырнадцать, и я снова путешествовал в окрестностях Варанаси с отцом моего отца. Он ехал по делам, а я настоял на том, чтобы поехать с ним. Я остановил одного старого бхикку на дороге между Варанаси и Сарнатхом и сказал: «Дедушка, вы меня помните?».

Он сказал: «Я никогда не видел тебя раньше — почему я должен помнить тебя?».

Я сказал: «Вы может быть нет, но я должен помнить вас. Где часы, золотые часы, инкрустированные бриллиантами? Я тот ребенок, с которым вы поспорили. Теперь пришло время мне спросить. Я предсказал, что вы станете бхикку, и вы стали им. Дайте мне часы».

Он улыбнулся, и вынул из кармана прекрасные старые часы, отдал их мне со слезами на глазах, и — можете ли поверить — он дотронулся до моих ног.

Я сказал: «Нет, нет. Вы бхикку, саньясин, вы не можете дотрагиваться до моих ног».

Он сказал: «Забудь про это. Ты оказался более великим астрологом, чем я; позволь мне дотронуться до твоих ног».

Я дал те часы первому из моих саньясинов. Имя моего первого саньясина — Ма Ананд Мадху — женщина, конечно, потому что я хотел, чтобы было именно так. Никто не посвящал женщину в саньясу так, как я. Не только это, я хотел, чтобы именно женщина стала моим первым саньясином, просто для того, чтобы все уравновесить и упорядочить.

Будда колебался, прежде чем дать саньясу женщине… даже Будда! Только это в его жизни задевает меня, и ничего больше. Будда колеблется… почему? Он боялся, что женщины-саньясины отвлекут его последователей. Что за чепуха! Будда и чего-то боится! Пусть эти дураки отвлекаются, если хотят!

Махавира сказал, что никто в женском теле не может достичь нирваны, окончательного освобождения. Я должен попросить прощения за всех этих людей. Мухаммед никогда не позволял ни одной женщине войти в мечеть. Даже в наши дни женщинам не позволено быть в мечети; даже в синагогах женщины сидят на балконе, не с мужчинами,

Индира Ганди рассказывала мне, что когда она была в Израиле и поехала в Иерусалим, она не могла поверить, что премьер-министр Израиля (Голда Меир) и она вдвоем сидели на балконе, а все мужчины сидели внизу, в основном зале. Она не поняла, почему даже премьер-министру Израиля, женщине, не позволено быть на надлежащем месте в синагоге; они могут только наблюдать с балкона. Это неуважение, это оскорбление.

Я должен извиниться за Мухаммеда, за Моисея, за Будду, и за Иисуса тоже, потому что он не избрал ни одной женщины в число своих двенадцати апостолов. Однако когда он умер на кресте, двенадцати дураков вообще там не было. Только три женщины остались - Магдалина, Мария и сестра Магдалины — но даже эти три женщины не были избраны Иисусом; их не было среди немногих избранных. Избранные сбежали. Великолепно! Они пытались сохранить свою собственную жизнь. В час опасности приходят только женщины.

Я должен извиниться перед будущим за всех этих людей; и моим первым извинением было дать саньясу женщине. Вы будете удивлены, узнав всю историю…

Муж Ананд Мадху, конечно же, хотел быть посвященным первым. Это произошло в Гималаях; у меня был лагерь в Манали. Я отказал мужу, говоря: «Ты можешь быть только вторым, но не первым». Он так разозлился, что покинул лагерь в тот же момент. И это не все, он стал моим врагом и присоединился к Мораджи Десаи. Позднее, когда Мораджи Де-саи был премьер-министром, этот человек пытался любыми способами убедить его посалить меня в тюрьму. Конечно, Мораджи Десаи не имел такого рода смелости; у человека не может быть ее, если он пьет свою мочу. Он был полным дураком.., опять, простите… полным идиотом. «Дурака» я берегу только для Девагита, это его привилегия.

Ананд Мадху все еще саньясинка. Она живет в Гималаях, тихо, ничего не говоря. С тех пор я всегда стараюсь выдвинуть женщин насколько это возможно. Иногда это кажется даже несправедливо по отношению к мужчинам. Но это не так, я просто расставляю все по своим местам. После веков эксплуатации женщин мужчинами, это не простая работа.

Первой женщиной, которую я полюбил, была моя теща. Вы удивитесь: Я женат? Нет, я не женат. Эта женщина была матерью Гудии, но я имел обыкновение называть ее тещей, просто шутки ради. Я вспомнил это опять после стольких лет. Я называл ее тещей, потому что любил ее дочь.

Это было в прошлой жизни Гудии. Опять же, эта женщина была чрезвычайно сильной, как моя бабушка.

Моя «теща» была редкой женщиной, особенно в Индии. Она оставила своего мужа, и поехала в Пакистан, вышла замуж за мусульманина, несмотря на то, что была брамином. Она знала, как быть смелой. Я всегда любил это качество, потому что чем вы смелее, тем ближе вы к дому. Только смельчаки становятся Буддами, помните! Те, кто подсчитывают, могут иметь хороший банковский счет, но не могут стать буддами.

Я благодарен человеку, предсказавшему мое будущее, когда мне было только семь. Что за человек! Ждать, пока мне не исполнится семь, только для того, чтобы сделать карту моего рождения — какое терпение! И не только это, он проделал весь путь от Варанаси к моей деревне. Не было ни дорог, ни поездов, он должен был долго ехать на лошади.

А когда я встретил его по дороге в Сарнатх и сказал ему, что я выиграл пари, он немедленно отдал мне часы и сказал: «Я бы отдал тебе весь мир, но у меня нет ничего больше. В действительности, я не должен был иметь даже эти часы, но только из-за тебя я хранил их все эти годы, зная, что когда-нибудь ты обязательно придешь. И когда я стал бхикку, не Будда был в мое» голове, а ты голый семилетний ребенок, предсказывающий будущее одного из величайших астрологов страны. Как же ты сделал это?».

Я сказал: «Этого я не знаю. Я посмотрел в ваши глаза и увидел, что вы не можете быть удовлетворенным чем-то, что может дать этот мир. Я увидел божественную неудовлетворенность. Человек становится саньясином, лишь когда он чувствует божественную неудовлетворенность».

Я не знаю, жив ли еще этот старик или нет. Должно быть нет, иначе он бы искал меня и нашел.

Но этот момент в жизни деревни был самым великим. Они все еще говорят об этом пире. Только на днях человек из той деревни приехал сюда, и он сказал: «Мы все еще думаем о том пире, что твой дедушка дал деревне. Никогда прежде и никогда потом не было ничего подобного». Я рад, что так много людей радуются.

Я радовался белой лошади. Гудия бы полюбила эту лошадь. Она всегда показывала мне на лошадей, когда мы проезжали мимо них. «Смотри, — она бы сказала, — какие прекрасные лошади».

Я видел много лошадей, но не видел ни одной подобной лошади астролога. Я видел самых прекрасных лошадей, но я все еще помню его лошадь как самую прекрасную. Возможно, мое детство было тому причиной. Возможно, у меня не было возможности сравнивать их, но поверьте мне, был ли я ребенком пли нет, лошадь была прекрасной. Она была чрезвычайно сильной, должно быть в ней было восемь лошадиных сил.

Те дни были золотыми. Все, что происходило в те годы, я могу снова видеть как фильм, проходящий передо мной. Не верится, что я когда-либо заинтересовался бы…

Нет… Яшу смотрит на часы, еще слишком рано смотреть на них. Расслабься. Не будь такой сухой. Ты смотришь на свои часы в такой момент, и ты не знаешь, до чего ты дотронулась.

О чем я говорил…? Те дни были золотыми. Все, что происходило в те девять лет, я могу видеть снова как фильм, проходящий перед моими глазами.

Хорошо, фильм вернулся, несмотря на Яшу и ее часы.

Да, это было золотое время. В действительности, более чем золотое, потому что мой дедушка не только любил меня, но любил все, что я делал. А я делал все, что вы называете неприятностями.

Я был непрерывной неприятностью. Целый день он должен был выслушивать жалобы на меня, и он всегда радовался им. Именно это удивительно и прекрасно в этом человеке. Он никогда не наказывал меня. Он ни разу не говорил таких слов, как «Делай это» или «Не делай этого». Он просто позволял, абсолютно позволял мне быть собой. Вот как, не зная его вообще, я попробовал вкус Дао.

Лао Цзы говорит: «Дао — это путь воды. Вода просто течет вниз, там, где земля позволяет ей». Вот какими были те ранние годы. Мне позволяли. Я думаю, каждому ребенку нужны те годы. Если бы мы могли дать каждому ребенку в мире те годы, мы бы смогли создать золотой мир.

Те дни были полными, переполненными! Так много событий; так много происшествий, о которых я никому не рассказывал…

Я имел обыкновение плавать в озере. Естественно, мой дедушка боялся. Он посадил странного человека в лодку, чтобы охранять меня. Вы не можете представить себе, что означала «лодка» в той примитивной деревне. Она называлась дунги. Это ничто иное, как выдолбленный ствол дерева. Это не обычная лодка. Она круглая, и именно в этом опасность: если вы не профессионал, вы не сможете грести на ней. Она может перевернуться в любой момент. Чуть-чуть потерять равновесие - и ты ушел навсегда. Это очень опасно.

Я научился поддерживать равновесие, плавая на дунги. Ничто не может быть более полезным. Я научился серединному пути, потому что вы должны быть точно в середине: пойдете по этой дороге — и вы исчезли, по другой дороге — и вы исчезли. Вы не можете даже вздохнуть, и должны оставаться полностью молчаливыми; только тогда вы сможете грести на дунги.

Человека, которого поставили охранять и спасать меня, я назвал странным. Почему? Потому что его звали Бхура, и это значило «белый человек». Он был единственным белым в нашей деревне. Он не был европейцем; просто по случайности он не выглядел как индус. Он выглядел как европеец, но не был им. Наиболее вероятно, что его мать работала в английском военном лагере и там забеременела. Вот почему никто не знал его имени. Все называли его Бхура. Бхура означает «белый». Это не имя, но это стало его именем. Он выглядел очень впечатляюще. Он пришел работать к моему дедушке с раннего детства, и хотя он был слугой, к нему относились как к члену семьи.

Также я назвал его странным, потому что, несмотря на то, что я знаю много людей на земле, редко можно найти такого человека, как Бху-ра. Он был человеком, которому можно было верить. Вы могли сказать ему что-то, и он хранил бы тайну всегда. Это стало известно моей семье, только когда мой дедушка умер. Мой дедушка доверил Бхуре все ключи и все дела по дому и по земле. Вскоре после того, как мы уехали в Гадавару, моя семья спросила самого преданного слугу моего дедушки, где ключи.

Он сказал: «Мой хозяин сказал: «Никогда не показывай ключи ко-му-либо, кроме меня». Простите меня, но пока он не попросит меня сам, я не могу дать вам ключи». И он никогда не давал нам ключи, таким обра-зом мы не знали, где эти ключи были спрятаны.

Много лет спустя, когда я снова жил в Бомбее, сын Бхуры приехал ко мне, отдал мне ключи и сказал: «Мы ждали и ждали, что вы приедете, но никто не приехал. Мы ухаживали за землей, собирали урожай и откла-дывали все деньги».

Я вернул ему ключи и сказал ему: «Все теперь принадлежит вам. Дом, урожай и деньги принадлежат вам, они ваши. Извините, что я не знал об этом раньше, но никто из нас не хочет вернуться назад и почувствовать боль».

Какой это был человек! По такие люди существуют на земле. Они постепенно исчезают, и вместо них можно встретить разных хитрецов. Эти люди - сама соль земли. Я назвал Бхуру странным, потому что в ковар-ном мире быть простым странно. Это значит быть чужаком, не от этого мира.

У моего дедушки было столько земли, сколько может желать человек, потому что в те дни, в той части Индии, земля была абсолютно бесплатной. Вы только должны были пойти в правительственную контору в столице и попросить землю. Этого было достаточно — она давалась вам. У нас было четырнадцать гектаров земли, которые обслуживал Бхура. Когда мой дедушка заболел, Бхура сказал, что он не сможет жить без него. Они стали такими близкими. Когда мой дедушка умирал, мы забрали его из Кучвады в Гадавару, потому что в Кучваде не было больницы, чтобы ухаживать за больным. Дом моего дедушки был единственным большим домом в деревне.

Когда мы покинули Кучваду, Бхура оставил ключи своим сыновьям. На пути в Гадавару мой дедушка умер, и от шока на следующее утро Бхура уже не проснулся, он умер ночью. Моя бабушка, папа и мама не хотели возвращаться в Кучваду из-за боли, которую она нам причиняет, потому что мой дедушка был таким прекрасным человеком.

Сын Бхуры примерно такого же возраста, как я. Как раз только несколько лет назад мой брат Никаланка и Чайтанья Бхарти ездили, только для того, чтобы сфотографировать пруд и дом.

За дом, в котором я родился, сейчас просят миллион рупий, зная, что один из моих учеников может захотеть купить его. Миллион рупий! Это сто тысяч долларов. И вы знаете? Он стоил тридцать рупий в то время, когда мой дедушка умер. Даже это было слишком много. Мы бы удивились, что кто-нибудь даст нам даже это.

Это была очень отсталая часть страны. Только потому, что она была отсталой, в ней было что-то, чего не хватает сейчас людям повсюду. Человеку тоже нужно быть немного примитивнее, хотя бы иногда. Лес, джунгли, точнее… океан… небо, полное звезд.

Человек не должен заботиться только о своем банковском счете. Это самая противная вещь из всех возможных. Это значит, что человек мертв! Похороните его! Празднуйте! Сожгите его! Танцуйте по случаю его похорон! Банковский счет - это не человек. Человек, чтобы быть человеком, должен быть таким же естественным, как холмы, реки, камни, цветы…

Мой дедушка не только помог мне узнать, что такое невинность, то есть жизнь, но он помог мне узнать, что есть смерть. Он умер на моих глазах… об этом позже.

БЕСЕДА ЧЕТВЕРТАЯ.

Я говорил вам о том моменте, когда я встретил астролога, который теперь стал саньясином.

Мне было около четырнадцати в то время, и я был с моим другим дедушкой, то есть отцом моего отца. Моего настоящего дедушки больше не было; он умер, когда мне было только семь. Старый бхикку, бывший астролог, спросил меня: «Я по профессии астролог, а мое хобби — читать многие вещи: линии на руке, на голове, на ступнях и так далее. Чем же ты руководствовался, когда сказал мне, что я стану саньясином? Я никогда не думал об этом раньше. Именно ты бросил семя в меня, и с тех пор я думал только о саньясе, и ни о чем другом. Как же ты догадался?».

Я пожал плечами. Даже сегодня, если кто-то спросит, как я догадался, все, что я смогу сделать — это пожать плечами, потому что я не догадывался — я просто позволил всему быть. Человек лишь должен научиться искусству быть впереди событий, так чтобы все думали, что вы управляете ими; другого управления не существует, особенно в мире, с которым я связан.

Я сказал старому человеку: «Я только посмотрел в ваши глаза и увидел такую чистоту, что я не мог поверить, что вы еще не саньясин. Вы уже должны были быть им; уже тогда было слишком поздно».

В одном смысле саньяса всегда приходит слишком поздно, а в другом смысле, она всегда приходит слишком рано… и то и другое верно.

Теперь был черед старика пожимать плечами. Он сказал: «Ты озадачил меня. Как мои глаза могли дать ключ?».

Я сказал: «Если глаза не могут дать ключ, тогда никакая астрология невозможна».

Слово астрология определенно не связано с глазами, оно связано со звездами. Но может ли слепой видеть звезды? Нужны глаза, чтобы видеть звезды.

Я сказал этому старику: «Астрология — это не наука о звездах, но наука о видении, видении звезд даже днем, при полном свете».

Однажды это случается… когда Мастер бьет ученика по голове. Как раз этим утром, Яшу, ты помнишь, когда ты посмотрела на часы, и я ударил тебя по голове бутылкой из-под содовой? Теперь вспомнила? Тогда ты не поняла это. Вот что значит знать астрологию. Она получила небольшой вкус этого сегодня утром - я не думаю, что она когда-нибудь посмотрит на часы снова.

Но, пожалуйста, смотри на них снова и снова, тогда я смогу бить тебя снова и снова. Это было только началом. Иначе, как вы собираетесь понять все? Прощайте меня, но всегда давайте мне бить вас. Я всегда готов попросить у вас прощения, но никогда не готов сказать, что я не ударю вас вновь. В действительности, первый — это только подготовка для второго, и более глубокого удара.

Здесь странная компания. Я — старый еврей. Есть пословица, которая гласит: «Однажды еврей — всегда еврей». А я был однажды евреем, и я знаю истинность этой пословицы. Я все еще еврей, и сидящий справа от меня — стопроцентный еврей, Девагит; а там, подле меня, возле моих ног, сидит Деварадж, частично еврей. Можно увидеть по его носу… откуда иначе вы можете получить такой прекрасный нос?

И Гудия, если она все еще здесь, тоже не англичанка. Она тоже однажды была еврейкой. Впервые я хочу, чтобы вы знали, что она никто иная, как Магдалина! Она любила Иисуса, но потеряла его. Он был распят так рано, а женщине нужно время, и терпение; а ему было всего тридцать три. Это время играть в футбол, или если вы немного подросли в ваши тридцать три, идти смотреть футбольный матч.

Иисус умер так рано. Люди не были мягки к нему… я имею в виду, что они были жестоки к нему. Я хотел бы, чтобы они не были жестоки, вот почему я говорю это. Гудия, сейчас ты не можешь упустить. Что бы ты ни делала, и как бы ни пыталась спастись… я не Иисус, которого можно легко распять в тридцать три года. И я могу быть очень терпеливым, даже с женщиной, что трудно… это я знаю, трудно, очень, очень трудно временами. Женщина действительно может быть занозой!

Я никогда не страдал от боли в шее, благодарение Господу! Но я знаю боль в спине. Когда болит спина, это так ужасно, должно быть боль в шее намного сильнее. Шея — это самая верхушка спины. По когда вы со мной, неважно, где у вас болит, в этот раз вы не можете упустить. Если вы сейчас упустите, то будет невозможно найти такого человека как я снова.

Иисуса очень легко можно найти снова. Люди становятся просветленными все время. Но найти такого человека как я - который прошел тысячи путей, в тысячах жизней, и собрал ароматы миллионов цветов как медовая пчела — трудно.

Если кто-то упускает меня, возможно, он упускает навсегда. Но я не позволю этому случиться никому из моих людей. Я знаю все способы, чтобы покончить с их коварством, жесткостью, сообразительностью. И я не связан с миром по большому счету. Я связан только с моими людьми, теми, кто действительно ищут себя.

Только сегодня я получил перевод новой книги, опубликованной в Германии. Я не знаю немецкий, поэтому кто-то должен был перевести часть, касающуюся меня. Я никогда так не смеялся над какой-нибудь шуткой, хотя это не шутка, это очень серьезная книга.

Автор посвятил пятьдесят пять страниц тому, чтобы доказать, что я только озаренный, но не просветленный. Великолепно! Просто великолепно! - только озаренный, не просветленный. И вы удивитесь, что буквально несколько дней назад я получил другую книгу от такого же идиота, голландского профессора. Голландцы не очень отличаются от немцев, они принадлежат к одной категории.

Между прочим, я должен сказать вам, что Гурджиев имел обыкновение подразделять людей в соответствии с некоторой схемой. Он имел несколько категорий идиотов. И этот немец и голландец, чьи имена я к счастью забыл, принадлежат к первой категории дураков… нет, не дураков — это предназначено для моего еврейского ученика, Девагита — идиотов. Голландский идиот доказал, или попытался доказать, в длинной диссертации, что я только просветленный, но не озаренный. Теперь эти два идиота должны встретиться и состязаться, и поразить друг друга своими аргументами и книгами.

Что касается меня, раз и навсегда, позвольте мне объявить миру: я не озаренный и не просветленный. Я просто очень обычный, очень простой человек, без званий и степеней. Я сжег все мои удостоверения.

Идиоты всегда задают одинаковые вопросы — это их общее качество. Это чудо. Все различно между Индией, Англией, Канадой, Америкой, Германией — но не идиоты. Идиот универсален, одинаковый везде. Вы попробуете его везде — и он один и тот же. Наверное, Будда согласился бы со мной; в конце концов, он сказал: «Попробуйте будду отовсюду, и он как океан: где бы вы его не попробовали, он соленый». Наверное, так же как и Будды одинаковы на вкус, «будду» - индийское название идиотов — тоже одинаковы по вкусу. И это нормально, но только в индийских языках «будда» и «будду» происходят из одного корня, являются почти одним и тем же словом.

Мне все равно, верите ли вы, что я просветлен или нет. Какая разница? Но для этого человека такая большая, что в его маленькой книге пятьдесят страниц посвящено этому вопросу, просветлен ли я или нет. Это определенно доказывает одну вещь: что он первоклассный идиот. Я это просто я. Почему я должен быть просветленным или озаренным? И что за великое школярство! Просветление отличается от озарения? Наверное, ты просветленный, когда есть электричество, и только озаренный при свете свечей?

Я не знаю в чем различие. Я ни то, ни это. Я просто свет, ни озаренный, ни просветленный; я оставил эти слова далеко-далеко позади. Я вижу их как пыль, все еще движущуюся далеко от меня, на пути, по которому я никогда не пойду вновь, просто следы на песке.

Эти так называемые профессора, философы, психологи — почему они так беспокоятся о таком простом человеке как я, который вообще не беспокоится о них? Я живу своей жизнью, и это моя свобода жить так, как я хочу. Почему они должны тратить свое время на меня? Пожалуйста, было бы лучше прожить эти пятьдесят пять страниц. Сколько часов и ночей этот бедный профессор должен был потратить? Он мог стать озаренным в это время, или, но крайней мере, просветленным. А голландский профессор мог бы стать просветленным в это время, если не озаренным. Оба поняли бы: Кто есть я?

Тогда только тишина.

Нечего говорить,

Скорее петь песню.

Или танцевать,

Или просто приготовить чашечку чая.

И молча пить его…

Аромат чая гораздо более важен, чем вся философия.

Помни Яшу, вот почему я говорю, что из Канады пришло только одно достойное упоминания - канадская сухая, содовая. Она действительно прекрасна - я люблю ее. Среди всех содовых в мире, это самая прекрасная. Сейчас ты смеешься. Ну что же, посмотри на часы. Нет нужды прятать их под рукавом. Меня вообще не беспокоит, сколько сейчас времени. Даже когда я спрашиваю, я в действительности не имею в виду это: это просто чтобы утешить вас. Иначе я буду продолжать идти и идти своим путем. Я не человек времени. Посмотрите, как много времени мне понадобилось, чтобы вернуться к упущенной нити.

Отец моей матери внезапно заболел. Ему не пришло время умирать. Ему было немногим более пятидесяти, или даже меньше, может быть он был даже моложе, чем я сейчас. Моей бабушке было ровно пятьдесят, и -это был самый пик ее юности и красоты. Вы будете удивлены, узнав, что она родилась в Кеджурахо, цитадели, древнейшей цитадели тантристов. Она всегда говорила мне: «Когда ты немного подрастешь, не забудь съездить в Кеджурахо». Я не думаю, чтобы какой-нибудь родитель дал подобный совет своему ребенку, но моя бабушка была такой редкостью, она убеждала меня съездить в Кеджурахо.

В Кеджурахо находятся тысячи прекрасных скульптур, все обнаженные и занимающиеся сексом. Там тысячи храмов. Многие из них — просто руины, но немногие выжили, возможно потому, что о них забыли.

Махатма Ганди хотел, чтобы эти немногие храмы были похоронены под землей из-за статуй, скульптуры так соблазняют. Однако моя бабушка соблазняла меня поехать в Кеджурахо. Что за бабушка! Она сама была так прекрасна и очень похожа на греческую статую.

Когда дочь Мукты, Сима пришли навестить меня, какое-то время я не мог поверить, потому что у моей бабушки было точно такое лицо, такого же цвета. Сима не выглядит европейкой, она темное. И ее лицо и фигура точно такие, как у моей бабушки. Увы, подумал я, моя бабушка умерла, иначе бы я хотел, чтобы Сима навестила ее. И вы знаете, даже в восемьдесят лет она была все еще прекрасна, что практически невозможно.

Когда моя бабушка умерла, я примчался из Бомбея, чтобы увидеть ее. Даже в своей смерти она была прекрасна… я не мог поверить, что она умерла. И внезапно все статуи Кеджурахо ожили для меня. В ее мертвой теле я увидел всю философию Кеджурахо. Первое, что я сделал, после того, как увидел ее, это поехал снова в Кеджурахо. Это был единственный способ отдать ей должное. Теперь Кеджурахо было даже более прекрасным, чем раньше, потому что я мог видеть ее везде, в каждой статуе.

Кеджурахо не сравнимо ни с чем. В мире тысячи храмов, но ни одного подобного тому, что в Кеджурахо. Я пытаюсь создать Кеджурахо в этом ашраме. Не каменные статуи, но реальных людей, которые способны любить, которые действительно живы, так живы, что заражают, и только дотронуться до них достаточно, чтобы почувствовать поток в себе, электрический шок!

Моя бабушка дала мне многие вещи; одна из наиболее важных — это ее настойчивое требование, что я должен поехать в Кеджурахо. В те дни Кеджурахо было абсолютно неизвестным. Но она так сильно настаивала, что я должен был поехать. Она была упряма. Наверное, это от нее у меня эта привычка, или вы можете назвать это плохой привычкой.

Последние двадцать лет ее жизни я путешествовал по всей Индии. Каждый раз, когда я проезжал через деревню, она говорила мне: «Послушай: никогда не садись на поезд, который уже тронулся, и не сходи с поезда, пока он не остановился. Во-вторых, никогда не спорь в купе во время поездки. В-третьих, помни всегда, что я жива и жду, когда ты вернешься домой. Почему ты скитаешься по всей стране, когда я жду тебя здесь, чтобы позаботиться о тебе? Тебе нужна забота, и никто не сможет позаботиться о тебе как я».

В течении двадцати лет мне приходилось выслушивать этот совет. Теперь я могу сказать ей: «Не волнуйся, по крайней мере там, в ином мире. Во-первых, я больше не путешествую на поезде; в действительности, я больше вообще не путешествую, поэтому не возникает вопроса о выходе из идущего поезда. Во-вторых, Гудия заботиться обо мне так хорошо, как бы тебе этого хотелось. В-третьих, вспомни, как ты ждала меня, пока была жива, и жди меня по-прежнему. Скоро я приду, приду домой».

Первый раз когда я поехал в Кеджурахо, я поехал только из-за того, что моя бабушка настаивала на этом, но после этого я был там сотни раз. Нет места на земле, где я бы был столько раз. Причина проста: невозможно исчерпать этот опыт. Он неисчерпаем. Чем больше знаешь, тем больше хочешь узнать. Все в храмах Кеджурахо является тайной. Должно быть для создания каждого храма потребовалось сотни лет и тысячи мастеров. И я никогда не встречал чего либо подобного Кеджурахо, что можно назвать совершенным, даже Тадж Махал. Тадж Махал имеет недостатки, Кеджурахо — нет. Более того, Тадж Махал — это только прекрасная архитектура; Кеджурахо — это вся философия и психология Нового Человека.

Когда я видел тех — я не могу сказать «голых», простите меня. «Голые» — это порнографично; обнаженные — это совсем другое. В словаре они могут означать одно и тоже, но словарь это еще не все; существование намного больше. Статуи обнаженные, но не голые. Но эти обнаженные красавицы… возможно, однажды человек сможет достичь их. Это мечта; Кеджурахо — это мечта. А Махатма Ганди хотел похоронить его под землей, чтобы никто не мог быть соблазненным прекрасными статуями. Мы благодарны Рабиндранату Тагору, который остановил Ганди. Он сказал: «Оставь эти храмы, как они есть…» Он был поэтом, и он мог понять их тайну.

Я ездил в Кеджурахо так много раз, что сбился со счета. Когда бы у меня ни было время, я мчался туда. Если меня нельзя было нигде найти, моя семья автоматически решала, что я отправился в Кеджурахо и меня надо искать там. И они всегда были правы. Мне приходилось подкупать охранников тех храмов, чтобы они сказали людям, что меня там нет, когда я был там. Я признаюсь, лишь однажды я давал кому-то взятку; но это того стоило, и я не жалею об этом.

По правде говоря, вы удивитесь, вы знаете как я опасен… Охранник, которого я подкупал, стал моим саньясином. Итак, кто кого подкупал? Первый раз я подкупал его, чтобы он сказал, что меня нет там; потом, все больше и больше, он стал интересоваться мной. Он вернул все взятки, которые я ему дал. Он не мог хранить их, после того, как стал саньясином.

Кеджурахо - само имя звучит во мне как колокола радости, как будто оно снизошло с небес на землю. Видеть Кеджурахо ночью в полнолуние - значит увидеть незабываемое зрелище. Моя бабушка родилась там, неудивительно, что она была прекрасной женщиной, мужественной и также опасной. Красота всегда такая: смелая и опасная. Она пренебрегала опасностью. Моя мать не похожа на нее, и я сожалею об этом. Вы не сможете найти что-то от моей бабушки в моей матери. Нани была такой отважной женщиной, и она помогла мне отважиться на все — я имею в виду все.

Если бы я захотел выпить вина, она бы дала его. Она бы сказала: «Пока ты не напьешься тотально, ты не сможешь освободиться от него». И я знаю, что это способ освободиться от всего вообще. Все, что я хотел — она организовывала. Мой дедушка, ее муж, всегда боялся — точно как любой другой муж в мире, мышь; прекрасная мышь, хороший парень, любящий, но ничто в сравнении с ней. Когда он умер на моих коленях, она даже не плакала.

Я спросил се: «Он умер. Ты любила его. Почему ты не плачешь?».

Она сказала: «Из-за тебя. Я не хочу плакать перед ребенком», — она была такой женщиной! — «и я не хочу утешать тебя. Если я сама начну плакать, тогда естественно, ты будешь плакать; тогда кто кого будет утешать?».

Я должен описать ату ситуацию… Мы были и воловьей телеге, едущей от деревни моего дедушки к деревне моего отца, потому что единственная больница была там. Мой дедушка был серьезно болен; не только болен, но также без сознания, почти в коме. Она и я были единственными людьми в той повозке. Я могу понять ее сострадание ко мне. Она даже не плакала о смерти ее любимого мужа, только из-за меня; потому что я был только один там, и некому было меня утешить.

Я сказал: «Не волнуйся. Если ты сможешь оставаться без слез, я тоже смогу не плакать». И, поверите или нет, семилетний ребенок не плакал.

Даже она была озадачена; она сказала: «Ты не плачешь?».

Я сказал: «Я не хочу утешать тебя».

То была странная компания в воловьей повозке. Бхура, о котором я говорил прошлым утром, правил телегой. Он знал, что его хозяин умер, но он не заглянул бы внутрь повозки, даже потом, потому что он был единственным слугой и в его обязанности не входило вмешиваться в личные дела. Вот, что он сказал мне: «Смерть — это личное дело; как я могу посмотреть? Я слышал все с места погонщика. Я хотел плакать, я так сильно любил его. Я чувствовал себя сиротой — но я не мог посмотреть в телегу, иначе он бы никогда меня не простил».

Странная компания… и Нана был на моих коленях. Я был семилетним ребенком со смертью, не на несколько секунд, но непрерывно в течении двадцати четырех часов. Не было дорог, и было трудно добраться до города моего отца. Мы ехали очень медленно. Мы оставались с мертвым телом двадцать четыре часа. Я не мог плакать, потому что не хотел беспокоить мою бабушку. Она не могла плакать, потому что она не хотела беспокоить маленького семилетнего ребенка, которым я был. Она была действительно стальной женщиной.

Когда мы достигли города, мой отец вызвал доктора, и можете вы представить: моя бабушка засмеялась! Она сказала: «Вы, образованные люди, такие глупые. Он мертв! Нет нужды звать какого-либо доктора. Пожалуйста, сожгите его, и чем быстрее, тем лучше».

Все были шокированы этими словами, кроме меня, потому что я знал ее. Она хотела, чтобы тело вернулось к первоначальным элементам. Было уже пора… уже поздно; вы можете понять. Она сказала: «И я не собираюсь назад в эту деревню».

Когда она говорила, что она не собирается вернуться и жить в этой деревне, это, конечно, значило, что я тоже не могу вернуться. Но она никогда не оставалась с семьей моего отца; она жила отдельно. Когда я стал жить в деревне моего отца, я жил очень упорядоченно в том городе, проводя весь день с семьей моего отца и всю ночь с моей бабушкой. Она имела обыкновение жить одна, в прекрасном бунгало. Это был маленький дом, но действительно прекрасный.

Моя мама часто спрашивала меня: «Почему ты не остаешься дома на ночь?».

Я говорил: «Это невозможно. Я должен идти к моей бабушке, особенно ночью, когда она чувствует себя такой одинокой без моего дедушки. Днем все в порядке, она занята и столько людей вокруг — но ночью, одна в своей комнате, она может начать плакать, если меня не будет там. Я должен быть там!» Я оставался там всегда, каждую ночь, без исключений.

Днем я был в школе. Только утром и во второй половине дня я проводил немногие часы с моей семьей; моей мамой, отцом, моими дядями. Это была большая семья, и она осталась чужой для меня; она никогда не стала частью меня.

Моя бабушка была моей семьей, и она понимала меня, потому что с самого моего детства я рос на ее глазах. Она знала так много обо мне, как никто другой, потому что она позволяла мне все… все.

В Индии, когда наступает Праздник Света, люди могут играть в азартные игры. Это странная традиция: три дня азартные игры законны; после этого вас могут поймать и наказать.

Я сказал моей бабушке: «Я хочу сыграть».

Она спросила меня: «Сколько денег ты хочешь?».

Даже я не мог поверить моим ушам. Я думал, она скажет: «Никаких азартных игр». Вместо этого она сказала: «Итак, ты хочешь сыграть?» Итак, она дала мне сторупиевую бумажку и сказала, что я могу идти и играть, когда хочу, потому что человек учится только на опыте.

Таким образом, она помогла мне чрезвычайно. Однажды я захотел пойти к проститутке. Мне было только пятнадцать, и я узнал, что проститутка приехала в нашу деревню. Моя бабушка спросила меня: «Знаешь ли ты, что означает проститутка?».

Я сказал: «Точно не знаю».

Тогда она сказала: «Ты должен пойти и увидеть, но сперва посмотри на ее песни и танцы».

В Индии проститутки сперва поют и танцуют, по пение и танец были такими третьесортными, и женщина была такая противная, что меня стошнило! Я вернулся домой в середине, до окончания танцев и песен. Моя Нани спросила: «Почему ты пришел домой так рано?» Я ответил: «Это было тошнотворно».

Только когда я читал книгу Жана-Поля Сартра «Тошнота», я понял, что случилось со мной той ночью. Но моя бабушка разрешила мне даже пойти к проститутке. Я не помню, чтобы она хоть когда-то сказала мне нет. Я хотел курить; она сказала: «Помни одну вещь: курение — это хорошо, но всегда кури в доме».

Я спросил: «Почему?».

Она сказала: «Другие могут возражать, поэтому ты можешь курить в доме. Я снабжу тебя сигаретами». Она продолжала давать мне сигареты, пока я не сказал: «Достаточно! Мне больше не нужно».

Моя Нани была готова пройти любой путь, только для того, чтобы помочь мне пережить это самому. Единственный путь узнать это испытать все самому; это нельзя передать. Тут родители становятся тошнотворными; они постоянно говорят вам. Ребенок - это возрождение Бога. Его нужно уважать, и ему должны быть даны все удобства для роста, и для бытия — не в созвучии с вами, но в созвучии с его собственным потенциалом.

Если мое время истекло, это хорошо. Если мое время не истекло, это даже лучше. Сейчас это зависит от вас, насколько вы продлите его. Все зависит от вас.

БЕСЕДА ПЯТАЯ.

Я говорил о смерти моего Наны, моего дедушки. Только сейчас я вспомнил, что ему никогда не приходилось ходить к зубному. Какой счастливый человек! Он умер со здоровыми зубами. А посмотрите на меня. Когда вы проверяли мои зубы, я слышал, что вы сказали, что одного нет. Возможно, поэтому мне так трудно: тридцать один зуб вместо тридцати двух. Возможно поэтому я бью так беспощадно. Естественно, когда даже одного зуба недостаточно, что мне еще делать, кроме как бить беспощадно все?

Так я делал в те первые годы, когда я жил с моим дедушкой, и все же я был полностью защищен от наказаний. Он никогда не говорил: «Делай то» или «Не делай это». Наоборот, он предоставил своего самого верного слугу, Бхуру, чтобы защищать меня. Бхура имел привычку носить с собой очень примитивное ружье. Обыкновенно он следовал за мной на расстоянии, но этого было достаточно, чтобы напугать деревенских жителей. Этого было достаточно, чтобы позволять мне делать все, что мне хотелось.

Все, что можно представить… например, кататься задом наперед на буйволе, которого вел Бхура. Только позднее, в музее университета, я увидел статую Лао Цзы, сидящего на буйволе задом наперед. Я смеялся так громко, что прибежал директор музея и сказал: «Что-то не так?» Из-за того, что я держался за живот и сидел на полу, он сказал: «Вам плохо?».

Я сказал: «Нет, и не беспокойте меня, и не смешите меня больше, иначе я начну плакать. Просто оставьте меня. Со мной все в порядке. Я просто вспомнил свое детство. Именно так я обычно ездил на буйволе».

В моей деревне особенно, и во всей Индии, никто не ездит на буйволах. Китайцы странные люди, а этот человек, Лао Цзы, был самым странным из всех. Но Бог знает, и только Бог знает, как я открыл эту идею — даже я не знаю — сидеть на буйволе на базарной площади задом наперед. Я думаю, что это потому, что я всегда любил все абсурдное.

Те ранние годы — если бы они могли быть даны мне снова, я был бы действительно готов родиться снова. Но вы знаете, и я знаю, ничто не может повториться. Вот почему я говорю, что я был бы готов родиться вновь, иначе кто бы захотел? И все же те дни были прекрасны.

Я родился не под той звездой. Я жалею, что забыл спросить великого астролога, почему я был таким непослушным. Я не мог жить без этого; это было моей пищей. Я могу понять старого человека, моего дедушку, и проблемы, которые причиняло ему мое непослушание. Он будет сидеть целый день на своем гадди — так в Индии называется место, где сидит богач — больше выслушивая жалобщиков, чем заказчиков. Но он имел обыкновение говорить им: «Я готов заплатить за любой вред, который он сделал, но помните, я не собираюсь наказывать его».

Возможно, само его терпение ко мне, непослушному ребенку… даже я не могу выносить это. Если ребенок, такой, как тот, был бы дан мне и на годы… Боже мой! Даже на минуту - и я бы выбросил ребенка за дверь навсегда. Наверное, те годы сотворили чудо для моего дедушки; то безграничное терпение отплатило. Он становился все более и более молчаливым. Я видел, как это росло каждый день. Однажды я сказал: «Нана, ты можешь наказать меня. Нет нужды столько терпеть». И, можете ли вы поверить в это, он заплакал! Слезы появились на его глазах, и он сказал: «Наказать тебя? Я не могу сделать это. Я могу наказать себя, но не тебя».

Никогда, даже на мгновенье, я не видел ни тени гнева по отношению ко мне в его глазах — и поверьте мне, я делал все то, что может делать тысяча детей. Я был непослушным с утра и до поздней ночи. Иногда я мог придти домой так поздно — в три часа утра — но что он был за человек! Он никогда не говорил: «Ты пришел слишком поздно. Детям не положено приходить домой так поздно». Нет, ни единого раза. В действительности, при мне он даже избегал смотреть на часы на стене.

Вот как я научился религиозности. Он никогда не брал меня в храм, куда он любил ходить. Я тоже любил ходить в тот храм, но только когда он был закрыт, только для того, чтобы красть кристаллы, потому что в том храме было много канделябров с прекрасными кристаллами. Я думаю, постепенно, я украл почти все из них. Когда моему дедушке сказали об этом, он сказал: «Ну и что! Я пожертвовал эти канделябры, и я могу пожертвовать и другие. Он не крадет; это собственность его дедушки. Я построил этот храм». Священник прекратил жаловаться. Зачем? Он был просто слугой Наны.

Нана обычно ходил в храм каждое утро, однако он никогда не говорил: «Иди со мной». Он никогда не навязывал мне никаких идеологий.

Это великолепно… не навязывать. Это присуще людям заставлять беспомощного ребенка следовать вашим верованиям; но это его не коснулось. Да, я называю это великим искушением. В тот момент, когда вы видите, что кто-то зависит от вас каким-то образом, вы сразу начинаете навязывать ему что-то. Он никогда даже не сказал мне: «Ты — джайн».

Я точно помню — это было время, когда проводилась перепись. Офицер пришел в наш дом. Он спрашивал о многих вещах. Спрашивали о религии моего дедушки; он сказал: «Джайнизм». Спрашивали о религии моей бабушки. Мой Нана сказал: «Вы можете спросить ее об этом сами. Религия — это личное дело. Я сам никогда не спрашивал ее». Что за человек!

Моя бабушка ответила: «Я не верю в какую-либо религию вообще. Все религии являются детскими для меня». Офицер был шокирован. Даже я был захвачен врасплох. Она не верит ни в какую религию вообще! В Индии невозможно найти женщину, которая не верит ни в какую религию вообще. Но она родилась в Кеджурахо, возможно, в семье тантристов, которые не верили ни в какие религии. Они практиковали медитацию, но никогда не верили в какую-либо религию.

Это звучит очень нелогично для западного ума: медитация без религии? Да… в действительности, если вы верите в какую-нибудь религию, вы не можете медитировать. Религия — это препятствие в вашей медитации. Медитации не нужно ни Бога, ни рая, ни ада, ни страха быть наказанными, ни обольщения удовольствиями. Медитация не имеет ничего общего с умом; медитация лежит за его пределами, тогда как религия - это только ум, она внутри ума.

Я знаю, что Нани никогда не ходила в храм, но она дала мне одну мантру, о которой я скажу сейчас впервые. Это джайнская мантра, но она не связана с джайнами, как таковыми. Это чистая случайность, что она относится к джайнизму…

Намо арихантанам намо намо Намо сиддханам намо намо Намо уваджхайанам намо намо Намо лойе савва сахунам намо намо Аесо панч наммокаро Ом, шанти, шанти, шанти…

Эта мантра так прекрасна; ее должно быть трудно перевести, но я сделаю все возможное… или невозможное. Сперва послушайте мантру в ее первозданной красоте:

Намо арихантанам намо намо Намо сиддханам намо намо Намо уваджхайанам намо намо Намо лойе савва сахунам намо намо.

Аесо панч наммокаро.

Савва пава панасано.

Мангалам ча саввесим бехенам хаваймангалам.

Ариханте шаранам павйияни.

Сидхи шаранам павйихйянни.

Саху шаранам паухйяни.

Намо арихантанам намо намо.

Намо сиддханам намо намо.

Намо уваджхайанам намо намо.

Ом, шанти, шанти, шанти…

Теперь я постараюсь перевести: «Я преклоняюсь, я припадаю к ногам арихант…» Арихант — это имя в джайнизме, такое же, как бодхисаттва в буддизме: «Тот, кто достиг высшего, но не заботится о ком-либо еще». Он пришел домой и повернулся спиной к миру. Он не создает религию; он даже не проповедует; он даже ничего не объявляет. Конечно, о нем нужно вспомнить в первую очередь. В первую очередь нужно вспомнить тех, кто знал, но оставался в молчании. Первое почтение не словам, но молчанию. Не службе другим, но подлинному достижению самого себя. Неважно, помогает ли человек другим или нет; это вторично, не первично. Первичен тот, кто достиг своей сущности, а так трудно в этом мире знать самого себя.

Только этим утром я дал Гудие наклейку для автомобиля, которая гласит: «Осторожно! Я торможу в галлюцинациях». Это должно быть на каждой машине - не только на машинах, но и на спине каждого. Люди живут в галлюцинациях; это то, чем является их жизнь - галлюцинацией. Они ищут духов, которых нет… может быть от святого духа? Но какая разница, святой дух или нет? Суть в том, что его нет.

И что за глупость! И высшей глупостью было вставить святого духа в христианскую троицу: Бог, Сын и Святой Дух! Просто, чтобы избежать женщины, они вставили туда святого духа. Какая порочность! Вы видите трюк? Они не могли вставить мать, они закрасили мать и вписали Святого Духа. Этот Святой Дух разрушил все христианство, потому что с самого начала, в самой своей основе оно зависит от лжи, галлюцинаций.

Калифорнийцев можно простить — они все калифорнийцы — но христиан нельзя простить, потому что они привнесли этого мерзкого парня, Святого Духа, в троицу. И этот Святой Дух совершил порочное действие — сделал бедную Марию беременной! Кто бы вы думали сделал беременной Марию, бедную жену плотника? Да ведь это Святой дух! Великолепно! Великая святость! Что же тогда не святость?

Одно определенно, что христианство пытается полностью избежать женщины, стереть ее вообще. Однако они создали семью. Если ребенок нарисует семью - Отца, Сына и Святого духа — вы скажете: «Что за чушь? Где мать?».

Без матери - как может появиться отец? Без матери - как может появиться сын? Даже ребенок понял бы вашу логику, но не христианский теолог. Он не ребенок, он отсталый ребенок. Что-то не так с его мозгом. Особенно с левой его частью, она либо пуста, либо забита мусором — может быть теологическим мусором, Библией — короче, Святым Духом.

Я против этого парня. Позвольте мне сказать это более ясно: если я его встречу… я хочу, чтобы вы знали, что, несмотря на то, что я не жестокий человек, если я встречу того пария, Святого Духа, я убью его. Я скажу себе: «К черту все ненасилие, но крайней мере сейчас, убью этого парня! Позднее будет видно. Мы можем быть ненасильственными снова, позже». Я поставлю женщину на его место. Христианство немедленно придет в норму.

Еще одна калифорнийская наклейка для автомобиля гласит: «Лучший мужчина для работы — это, вероятно, женщина». Не вероятно, а точно, женщина могла бы выполнять работу третьего в этой святой компании. Без женщины это абсолютная пустыня: Отец, Сын и Святой Дух!

Джайны называют арихантом того, кто достиг себя и так погружен, так опьянен красотой своей реализации, что забыл весь мир. Слово «арихант» буквально означает «тот, кто убил врага» — а врагом является эго. Первая часть мантры означает: «Я дотрагиваюсь до ног того, кто достиг себя».

Вторая часть это: Намо сиддханам намо намо. Эта мантра на пракрите, не на санскрите. Пракрит — это язык джайнов, и он более древний, чем санскрит. Само слово санскрит означает усовершенствованный. Вы можете понять по слову «усовершенствованный», что что-то должно было быть до него, иначе, что вы собираетесь усовершенствовать? «Пракрит» означает неусовершенствованный, естественный, сырой, и джайны правы, когда говорят, что их язык самый древний на земле. Их религия тоже наиболее древняя.

В индусском манускрипте Риг Веда упоминается первый мастер джайнов, Адинатха. Это определенно означает, что она много древнее, чем Риг Веда. Риг Веда - это древнейшая книга на свете, и она говорит о джайнском тиртханкаре, Адинатхе, с таким уважением, что определенно одно, что он не мог быть современником людям, писавшим Риг Веду.

Очень трудно признать Мастера-современника. Его судьба — быть осужденным, осужденным со всех сторон, всеми возможными способами. Его не уважают он не уважаемый человек. Должно пройти время, тысячи лет, чтобы люди простили его; только тогда они начнут почитать его. Когда они освободятся от чувства вины за то, что они однажды осудили его, они начнут почитать его, поклоняться ему.

Эта мантра на пракрите, простом и нерафинированном языке. Вторая строка: Намо сиддханам намо намо — «я прикасаюсь к стопам того, кто стал своим бытием». Итак, в чем разница между первым и вторым? Арихант никогда не оглядывается назад, никогда не беспокоится о какой-либо помощи, христианской или другой. Сиддха иногда протягивает свою руку тонущему человечеству, но только иногда, не всегда. Это не является необходимым, это не обязательно, это его выбор; он может делать, а может и не делать этого.

Отсюда третье: Намо уваджхайянам намо намо… «я дотрагиваюсь до стоп Мастеров, уваджхайя». Они достигли того же, но они повернулись лицом к миру, они служат миру. Они в мире, по не из него… но все же в нем.

Четвертое: Намо лойе савва сахунам намо намо… «я прикасаюсь к стопам учителей». Вы знаете тонкое различие между Мастером и учителем. Мастер узнал и делится тем, что он узнал. Учитель воспринял от того, кто узнал, и передает это нетронутым в мир, но сам он не знает.

Составители этой мантры действительно прекрасны; они прикасаются даже к стопам тех, кто не знает себя, но, по крайней мере, несет послание Мастеров массам.

Номер пять — это одно из наиболее значительных предложений, которое я встречал в своей жизни. Странно, что оно было дано мне моей бабушкой, когда я был маленьким ребенком. Когда я объясню его вам, вы тоже увидите его красоту. Только она могла дать его мне. Я не знаю никого другого, кто был бы способен провозгласить это, хотя все джайны повторяют его в своих храмах. Но повторять — это одно; передать это тому, кого ты любишь — совсем другое.

«Я прикасаюсь к ногам всех тех, кто знал себя…» безо всяких различий, являются ли они индусами, джайнами, буддистами, христианами, мусульманами. Мантра говорит: «Я прикасаюсь к ногам всех тех, кто познал себя». Это единственная мантра, насколько я знаю, которая абсолютно несектантская.

Остальные четыре не отличаются от пятой, они все содержатся в ней, но она имеет безбрежность, которой нет у остальных. Пятая строка должна быть начертана на всех храмах, всех церквях, независимо от того, кому они принадлежат, потому что она говорит: «Я дотрагиваюсь до ног всех тех, кто знал это». Она не говорит «кто познал Бога». Даже это «это» может быть отброшено: я подставил «это» в перевод. В оригинале просто: «дотронуться до стоп тех, кто познал» - без «это». Я подставляю «это» только для того, чтобы выполнять требования вашего языка; иначе кто-то обязательно спросит: «Знал? Знал что? Что является объектом знания?» Здесь нет объекта знания; здесь нечего знать, только знающий.

Это мантра была самой религиозной, если ее можно назвать религиозной, данной мне моей бабушкой, и это тоже, не дедушкой, а бабушкой… потому что однажды ночью я спросил ее. Однажды, она сказала: «Ты, кажется, проснулся. Ты не можешь спать? Ты планируешь завтрашние проказы?».

Я сказал: «Нет, но почему-то во мне возник вопрос. У каждого есть религия, а когда люди спрашивают меня: «Какой религии ты принадлежишь?» — я пожимаю плечами. Так как, очевидно, пожимать плечами это не религия, то я хочу спросить тебя, что я должен сказать?».

Она сказала: «Я сама не принадлежу к какой-либо религии, но я люблю эту мантру, и это все, что я могу тебе дать не потому что она традиционно джайнская, но только потому, что я знаю ее красоту. Я повторяла ее миллионы раз и всегда находила величайший покой… словно прикасаясь к стонам всех тех, кто познал. Я могу дать тебе эту мантру; дать больше для меня невозможно».

Сейчас я могу сказать, что эта женщина была действительно великой, потому что в отношении религии все врут: христиане, евреи, джайны, мусульмане - все врут. Они толкуют о Боге, небесах и аде, ангелах и прочей чепухе, ничего не зная об этом. Она была великой не потому, что она знала, а потому, что она не могла врать ребенку. Никто не должен врать — по отношению к ребенку, по крайней мере, это непростительно.

Детей эксплуатировали веками только из-за того, что они хотят доверять. Им можно врать очень легко, и они будут верить. Если вы отец, мать, то они будут думать, что вы обязаны быть честными. Вот как все человечество живет в продажности, в мутной грязи, крайне беспринципно, мутная грязь лжи втолковывалась детям веками.

Если бы мы могли делать одну очень простую вещь: не врать детям, и извиниться перед ними за наше неведение, тогда мы были религиозными, и мы бы поставили их на путь религии. Дети только невинны; не давайте им ваши так называемые знания. Но вы сами должны сперва стать невинными, правдивыми, искренними, даже если это поколеблет ваше эго — а это так и будет — и оно разобьется. Оно обязано разбиться.

Мой дедушка никогда не говорил мне, чтобы я ходил в храм, для того, чтобы следовать ему. Я много раз шел за ним, но он говорил: «Уходи. Если ты хочешь прийти в храм, приходи один. Не следуй за мной».

Он не был непреклонным человеком, но в этом он был абсолютно непреклонен. Я спрашивал его снова и снова: «Можешь ли ты передать мне что-то из твоего опыта?» А он всегда избегал этого.

Когда он умирал у меня на коленях, в воловьей телеге, он открыл глаза и спросил: «Сколько времени?».

Я сказал: «Должно быть около девяти часов».

Он замолчал на мгновение, а потом сказал:

«Намо арихантанам намо намо.

Намо сиддханам намо намо.

Намо уваджхайанам намо намо.

Намо лойе савва сахунам намо намо Ом, шанти, шанти, шанти…».

Что она означает? Она означает «Ом» - высший знук беззвучного. И он исчез, как капля росы в первых лучах солнца.

Я вхожу в это сейчас… Есть лишь спокойствие, спокойствие, спокойствие…

Намо арихантанам намо намо…

Я припадаю к стопам тех, кто узнал.

Я припадаю к стопам тех, кто достиг.

Я припадаю к стопам всех Мастеров.

Я припадаю к стопам всех учителей.

Я припадаю к стопам всех тех, кто когда-либо узнал,

Безусловно.

Ом, шанти, шанти, шанти.

БЕСЕДА ШЕСТАЯ.

Хорошо.

Мое хорошо немного грустно, потому что Яшу загрустила, а количество членов этого Ноевого Ковчега так мало, что достаточно одному загрустить, чтобы изменить всю атмосферу. Она грустна, потому что ее любимый уехал и может не вернуться.

Помните, несколько дней назад я спросил ее: «Где твоя любовь, Яшу?» И как радостно она ответила: «Он скоро будет здесь».

Она может даже не подумала в тот момент, почему я спросил. Я не спрашиваю кого-либо о чем-то без цели. В тот момент она может быть вам неясна, но она всегда есть. Во всех моих абсурдностях есть причина. Во всем моем сумасшествии есть скрытый, абсолютно здравый ум.

Я спросил ее, потому что я знал, что скоро она загрустит. Не унывай, не волнуйся. Я знаю твоего любовника лучше, чем ты.

Он справится. Я справлюсь. Но в этом маленьком Ноевом Ковчеге не будь грустной. Ах! Ты смеешься; это хорошо. И это всегда хорошо, немного пожить отдельно от любимого; это сделает тебя и твое стремление глубже. Это заставит тебя забыть глупости, которые происходили, конфликты. Вдруг, помнится только красота. Небольшое разделение принесет новые медовые месяцы. Поэтому жди медовый месяц. Мои ученики всегда найдут дорогу ко мне, чтобы быть подле меня. Они найдут путь. Он найдет дорогу ко мне.

По, к несчастью, слово «грустный» напомнило мне о немце… о Боже! Я не собирался говорить о нем когда-либо снова в моей жизни, а он там! Только из-за твоей грусти… Смотри, что ты наделала! Никогда не грусти, иначе эти люди смогут войти.

Я пытался понять из его книги, что он нашел во мне плохого, что заставило его сказать, что я не просветленный. Не то, что я есть — только почему он чувствует, что я не просветленный, и почему он чувствует, что я только озаренный. Я захотел посмотреть из любопытства, почему он это заключил. То, что я нашел, действительно стоит того, чтобы посмеяться. Причина того, что я озаренный, это… конечно, то, что я сейчас говорю, имеет огромное значение для всего человечества, а я не просветленный, из-за того, как «я говорю».

Я действительно посмеялся. Я редко смеюсь, и то только в ванной. Только зеркало знает это. Красота зеркала в том, что оно не имеет воспоминаний. Я смеялся, потому что этот человек встретил и узнал много просветленных людей, и не нашел, что мой способ говорить такой же, как их. Мне бы хотелось применить к нему одно американское выражение: сукин сын — это просто тот, кто имеет интеллектуальный запор. Ему надо начать движение; я имею в виду, ему надо есть чернослив.

Я говорю это из авторитета, моего личного, конечно, — что Бодхидхарма, если бы он знал .это выражение, сказал бы китайскому императору Ву: «Ты, сукин сын! Иди к черту и оставь меня в покое!», но в те дни это американское выражение не существовало. Не то, чтобы Америка не существовала - это снова европейский миф. Америку открыл Колумб? Чушь! Она была открыта много раз, но всегда скрывалась.

Позвольте мне напомнить, что слово «Мексика» произошло от санскритского слова «макшика», и в Мексике есть тысячи доказательств, что индуизм существовал здесь задолго до Иисуса Христа — что говорить о Колумбе! В действительности, Америка, особенно Южная Америка, была частью огромного континента, в который была включена также Африка. Индия была точно посередине, Африка внизу, Америка вверху. Они были разделены только очень мелким океаном; вы могли перейти через него! В древних индийских текстах есть упоминания об этом; они говорят, что люди проходили из Азии в Америку пешком. Даже браки совершались. Ард-жуна, известный воин индийского эпоса Махабхарата и известный ученик Кришны, был женат на мексиканской девушке. Конечно, они называли Мексику «Макшикой», но описание точно соответствует Мексике.

В Мексике есть статуи Ганеша, индусского бога-слона. Статую бога-слона невозможно найти в Англии! Ее невозможно найти ни в какой стране, если она не вступала в контакт с индуизмом. В Бали — да; или на Суматре, и Мексика, но нигде больше, если там не было индуизма. В некоторых мексиканских храмах есть даже надписи на древнем санскрите. Это пришлось к слову… если вы хотите знать больше, то вам придется заглянуть в книгу монаха Бхикку Чаманлала, в его книгу «Индуистская Америка». Странно, что никто не обращает внимания на его работу. Христиане, конечно, не могут отдать ему должное, но ученые должны быть непредвзятыми.

Этот немец и его коллега, голландский психолог, которые написали, что я просветленный, но не озаренный, и что я озаренный, но не просветленный, должны встретиться и обсудить вопросы, и прийти к заключению, тогда дайте мне знать… потому что я ни то, и ни другое. Их так сильно заботят слова: «озаренный» или «просветленный»? Более того, каждый из этих людей использовал одинаковые причины, но они достигли противоположных результатов. Голландец писал свою книгу немного раньше, чем немец; похоже, что он стащил идею у голландца. Но именно так профессора и поступают — они продолжают красть одни и те же аргументы друг у друга, совершенно одни и те же аргументы… что я не говорю как просветленный человек или как озаренный человек.

Но кто они, чтобы решать, как просветленная или озаренная личность должна говорить? Они знали Бодхидхарму? Они видели его портрет? Они немедленно заключат, что просветленный или озаренный человек не может выглядеть так. Он выглядит ужасным! Его глаза — глаза льва в лесу, и он смотрит на вас так, что кажется, что он выпрыгнет из картины и тотчас убьет вас. Вот каким он был! Но забудем Бодхидхарму, потому что четырнадцать веков прошло с. тех пор.

Я лично знал Бодхидхарму. Я путешествовал с этим человеком, по крайней мере, три месяца. Он любил меня так же, как я любил его. Вам будет любопытно узнать, почему он любил меня. Он любил меня, потому что я никогда не задавал ему вопросов. Он сказал мне: «Ты первый из встретившихся мне людей, который не задает вопросов — а мне так надоели все вопросы. Ты единственный человек, который не надоедает мне».

Я сказал: «Есть причина».

Он сказал: «Какая?».

Я сказал: «Я только отвечаю. Я никогда не спрашиваю. Если у тебя есть вопрос, ты можешь задать его мне. Если у тебя нет вопросов, тогда держи рот закрытым».

Мы вдвоем засмеялись, потому что оба принадлежали к одной категории сумасшествия. Он попросил меня продолжить путешествие с ним, но я сказал: «Прости меня, я должен идти своим собственным путем, и с это-го момента он расходится с твоим».

Он не мог поверить. Он никогда не приглашал кого-то раньше. Это был человек, который отказал даже императору Ву — величайшему императору тех дней, с величайшей империей — как будто бы он был нищим. Бодхидхарма не мог поверить своим глазам, что я смог отвергнуть его.

Я сказал: «Теперь ты знаешь, каково быть отвергнутым. Я хотел дать тебе вкус этого. Прощай». Но это было четырнадцать веков назад.

Напомните мне об этом немце позже… о Гурджиеве, который был жив только несколько лет назад. Он должен был бы видеть Гурджиева, и тогда он бы узнал, как просветленная или озаренная личность ведет себя и говорит. Нет ничего, о чем бы Гурджиев не говорил и, конечно, те слова не записаны в его книгах, потому что никто не опубликовал бы их.

Или, если его интересует только индийское просветление, которое, кажется, доминирует у этих идиотов… иначе, что бы Индия делала с ним? Просветление случается везде. Если его интересует только индийское просветление, тогда нам очень близок Рамакришна. Его слова не были сказаны правильно, потому что он жил в деревне и использовал деревенский язык. Все те слова, которые, как люди думают, не должны использоваться любым просветленным были вычеркнуты. Я странствовал по Бенгалии, спрашивая людей, которые еще говорят так, как говорил Рамакришна. Все они сказали, что он был ужасен. Он имел обыкновение говорить так, как человек должен говорить — с силой, без страха, без какой-либо утонченности.

Я всегда говорил так, как мне нравится. Я не чей-нибудь раб, и меня не волнует, что эти идиоты думают про меня. Это в их руках: они могут думать, что я просветленный; они могут думать, что я озаренный; они могут думать, что я невежественный. Они могут думать все, что хотят — это их дело. Они могут писать; бумага есть, чернила есть. Почему они должны заниматься мной?

Кстати, Яшу, из-за того, что ты грустила, ты привнесла этого идиота сюда. Никогда не будь грустной снова — потому что если ты будешь, то я привнесу этого идиота, а ты знаешь, что я могу привносить все отовсюду, даже из ниоткуда.

Сейчас мы покончили с этим немцем и грустью, так? Но крайней мере, похихикали… хорошо! Да, я могу понять. Даже если смеяться в грусти, у нее есть другой цвет для этого, но это естественно. Мои саньясины должны научиться быть немного над природой. Они должны научиться тому, о чем никто не беспокоится в обычном мире. Разлука имеет свою собственную красоту, как и встреча. Я не вижу ничего плохого в разлуке. Разлука имеет свою собственную поэзию; человек должен только выучить ее язык, и человек должен жить в ее глубине. Тогда из грусти приходит новый вид радости… который кажется почти невероятным, но это происходит. Я знаю это. Это то, о чем говорилось этим утром. Я говорил о смерти моего Наны.

Та разлука была окончательной. Мы больше не встретимся снова, однако в этом есть красота, и он сделал это еще более красивым, повторяя мантру. Он сделал разлуку более молитвенной… она стала благоухающей. Он был стар и умирал, возможно, от тяжелого сердечного приступа. Мы не сознавали этого, потому что в деревне не было врача, даже аптекаря, лекарств, поэтому мы не знали причину его смерти, но я думаю, что это острый сердечный приступ.

Я сказал ему тихо: «Нана, хочешь ли ты что-нибудь сказать мне перед тем, как ты уйдешь? Последние слова? Или может ты хочешь дать мне что-то, чтобы я помнил тебя всегда?».

Он снял свое кольцо и положил его в мою руку. То кольцо теперь у моего саньясина; я отдал его кому-то. Но то кольцо всегда было тайной. Всю свою жизнь он не позволял никому смотреть, что в нем, однако частенько, снова и снова смотрел в него. Кольцо было залито стеклом, через которое можно было смотреть. Сверху был бриллиант; на каждой из его сторон было стеклянное окно.

Он не разрешал никому видеть то, на что он смотрел через эти стекла. Внутри была статуя Махавиры, джайнского тиртханкары; действительно прекрасный образ, и очень маленький. Должно быть, там был маленький портрет Махавиры, а эти два стекла увеличивали его. Они увеличивали его, и он выглядел действительно огромным. Для меня кольцо было бесполезным, потому что, к сожалению, даже хотя я приложил все мои усилия, я никогда не мог любить Махавиру так, как я любил Будду, несмотря на то, что они были современниками.

Чего-то не хватает у Махавиры, а без этого мое сердце не может биться с ним. Он выглядит точно как каменная статуя. Будда выглядит более живым, но не удовлетворяет моим стандартам жизненности - вот почему я хочу, чтобы он также стал и Зорбой. Если он встретит меня где-нибудь в ином мире, будет большая проблема. Он закричит на меня: «Ты хотел, чтобы я стал Зорбой!».

Но вы знаете, что я очень хорошо умею кричать. Он не может заставить меня замолчать; я собираюсь идти своим собственным путем. Если он не собирается становиться Зорбой, то это его личное дело, но тогда с этим миром все кончено, у него нет будущего. Если он хочет будущего, тогда ему придется слушать меня. Ему придется стать Зорбой. И Зорба не может существовать один - он кончит в Хиросиме — и Будда не может существовать один. В будущем для них нет возможности быть отдельно.

Психология человека будущего должна быть мостом между материализмом и духовностью; между Востоком и Западом. Однажды мир почувствует благодарность оттого, что мое послание достигло Запада; иначе искатели пойдут на Восток. В это время послание живого Будды пришло на Запад.

Запад не знает, как признать Будду. Он никогда не знал Будд. Он знал только частичных Будд — Иисуса, Пифагора, Диогена — он никогда не знал тотального Будду.

Это не удивительно, что они спорят обо мне. Вы знаете, что они опубликовали в индийских газетах? Они написали историю, что я похищен какими-то врагами и что моя жизнь в опасности.

Я здесь сейчас, а они в действительности не интересуются мной. Это прогнившая страна. Индия гнила почти две тысячи лет — она воняет! Ничто не смердит больше, чем индийская духовность. Это труп, и очень старый труп, ему две тысячи лет!

Что за истории выдумывают люди! Я могу быть «похищен какими-то врагами и сейчас моя жизнь в опасности». В действительности, двадцать пять лет моя жизнь была в непрерывной опасности. Это чудо, что я остался жив. И теперь они хотят защитить меня! Повсюду в мире есть странные люди; но будущее человечества не принадлежит этим странным людям, но самому новому виду, и этот новый вид я назвал Зорба-Будда.

Я говорил вам, что мой дедушка перед смертью дал мне его самую любимую вещь — статую Махавиры, спрятанную за бриллиантом в кольце. Со слезами на глазах он сказал: «Мне нечего больше дать тебе, потому что все, что было у меня, отнимется и у тебя, точно так же, как это было отнято у меня. Я могу подарить тебе только мою любовь к тому, кто узнал себя».

Хотя я не сохранил кольцо, я исполнил его желание. Я узнал того, и я узнал его в себе. Что он значит в кольце? Но бедный старик, он любил своего Мастера, Махавиру, и подарил свою любовь мне. Я уважаю его любовь к его Мастеру и ко мне. Последние слова на его губах были: «Не волнуйся, потому что я не умираю».

Мы все ждали, скажет ли он что-нибудь еще, но это было все. Его глаза закрылись, и его не стало.

Я все еще помню ту тишину. Воловья телега проезжала по руслу реки. Я точно помню каждую деталь. Я ничего не говорил, потому что не хотел беспокоить мою бабушку. Она не сказала ни слова. Прошло несколько мгновений, и я стал немного волноваться за нее и сказал: «Скажи что-нибудь; не будь такой молчаливой, это невыносимо».

Можете ли вы представить себе, она запела песню! Вот как я научился тому, что смерть должна быть отпразднована. Она пела ту же песню, которую пела тогда, когда впервые полюбила моего дедушку. Это тоже чего-то стоит: что девяносто лет назад, в Индии, они имела мужество полюбить. Она оставалась незамужней до двадцати четырех лет. Это было очень редко. Я спросил ее однажды, почему она оставалась незамужней так долго. Она была такой красивой женщиной… я просто шутя сказал ей, что даже король Чхаттерпура - государства, где находится Кеджурахо, — должно быть влюбился в нее.

Она сказала: «Странно, что ты упомянул его, потому что он влюбился. Я отвергла его, и не только его, но и многих других тоже». В те дни в Индии девочки выходили замуж уже в семь, максимум в девять лет. Просто страх любви… если они будут старше, они могут влюбиться. Но отец моей бабушки был поэтом; его песни до сих пор поют в Кеджурахо и окрестных деревнях. Он настаивал, что пока она не согласится, он не выдаст ее замуж ни за кого. По воле случая, она полюбила моего дедушку.

Я спросил ее: «Это даже более странно; ты отвергла короля Чхаттерпура, и, однако, ты полюбила этого бедного человека. Зачем? Он определенно был не очень красивым и не был выдающимся; почему ты полюбила его?».

Она сказала: «Ты задаешь неправильный вопрос. Когда влюбляешься, «почему» не существует. Я просто увидела его и все. Я увидела его глаза, и во мне возникло доверие, которое ни разу не поколебалось».

Я также спрашивал моего дедушку: «Нани говорит, что она полюбила тебя. С ее стороны все в порядке, но почему ты позволил браку произойти?».

Он сказал: «Я не поэт или мыслитель, но я могу узнать красоту, когда я ее вижу».

Я никогда не видел более прекрасной женщины, чем моя Нани. Я сам был в нее влюблен, и любил ее всю се жизнь. Когда она умерла в восемьдесят лет, я примчался домой и нашел ее там лежащей, мертвой. Они все ждали только меня, потому что она сказала им, что они не должны класть ее тело на погребальный костер, пока я не приеду. Я вошел, открыл ее лицо… и она была все еще прекрасна! В действительности, более прекрасна, чем когда-либо, потому что все затихло; даже шум ее дыхания, шума дыхания не было. Она была просто присутствием.

Поджечь ее тело было самым трудным делом, которое я сделал в моей жизни. Это было так же, как если бы я поджег одну из самых прекрасных картин Леонардо да Винче или Винсента ван Гога. Конечно, для меня она значила больше, чем Мона Лиза, она была более прекрасной, чем Клеопатра. Это не преувеличение.

Все, что прекрасно в моем видении, как-то приходит через нее. Она помогала мне всеми способами стать тем, чем я есть. Без нее я бы стал владельцем магазина или, возможно, доктором или инженером, потому что когда я сдал вступительные экзамены, мой отец был так беден, и ему было трудно отправить меня в университет. Но он был готов даже занять деньги, для того, чтобы сделать это. Он очень настаивал, чтобы я пошел в университет. Я хотел, но не в медицинский колледж, и я не хотел идти и в инженерный колледж тоже. Я наотрез отказался быть доктором или инженером. Я сказал ему: «Если хочешь знать правду, то я хочу быть саньяси-ном, бродягой».

Он сказал: «Что! Бродягой!».

Я сказал: «Да. Я хочу пойти в университет, чтобы изучать философию, таким образом, я смогу стать философом-бродягой».

Он отказался, говоря: «В таком случае я не собираюсь занимать деньги и иметь все эти проблемы».

Моя бабушка сказала: «Не беспокойся, сын; иди и делай, что ты хочешь. Я жива, и я продам все, что имею, только для того, чтобы помочь тебе быть собой. Я не буду спрашивать, куда ты хочешь пойти и что ты хочешь изучать».

Она никогда не спрашивала, и постоянно присылала мне деньги, даже когда я стал профессором. Мне пришлось сказать ей, что теперь я зарабатываю для себя, и скорее я должен присылать ей деньги.

Она сказала: «Не волнуйся. Мне нет толку с этих денег, а ты должен хорошо использовать их».

Люди часто удивлялись, откуда я беру деньги для приобретения книг, потому что у меня были тысячи книг. Даже когда я был учеником средней школы, я имел тысячи книг у себя дома. Весь мой дом был полон книг, и каждый удивлялся, откуда я беру деньги. Моя бабушка сказала мне: «Никогда не говори никому, что ты получаешь деньги от меня, потому что если твои отец или мать узнают об этом, они начнут просить у меня денег, и мне будет трудно отказать им».

Она продолжала давать мне деньги. Вы будете удивлены, узнав, что даже в тот месяц, когда она умерла, она послала мне обычные деньги. Утром того дня, когда она умерла, она подписала чек. Вы также удивитесь, узнав, что то были последние ее деньги в банке. Наверное, как-то она знала, что никакого завтра не будет.

Мне повезло во многих отношениях, но больше всего мне повезло с родителями моей матери… и с теми ранними золотыми годами.

БЕСЕДА СЕДЬМАЯ.

Девагит, когда ты иногда говоришь: «Хорошо» — Яшу, я неправильно понимаю: я думаю, что ты говоришь это мне. Вот почему она смеется. Но все же я утверждаю, что глубоко внутри меня нет ничего кроме смеха. Вы можете анестезировать мое тело, все, но не меня. Это за пределами вас.

То же самое справедливо для вас. Ваша глубокая суть за пределами любых химических препаратов. Сейчас я слышу хихиканье Девагита. Хорошо слышать хихикающего мужчину. Мужчина почти никогда не хихикает. Хихиканье стало исключительно собственностью женщин. Мужчины или смеются, или нет, но они не хихикают. Хихиканье как раз посередине. Это Золотая Середина. Это Дао. Смех может быть жестоким. Не смеяться — зто глупо, но хихикать - это хорошо.

Смотрите, как я могу сказать что-то многозначительное даже о хихиканье: «Хихиканье — это хорошо». Не беспокойтесь, даже если я скажу что-то правильно, это только старая привычка. Я могу разговаривать даже во сне, поэтому несложно разговаривать так, как сейчас.

Гудия знает, что я разговариваю во сне, но не знает с кем. Только я знаю это. Бедная Гудия! Я говорю с ней, а она думает и волнуется о том, почему я говорю и с кем. К несчастью, она не замечает, что я говорю с ней точно как сейчас. Сон - это естественная анестезия. Жизнь так тяжела, что человеку приходится умирать каждую ночь, по крайней мере, на несколько часов. А она удивляется, сплю я или нет. Я могу понять ее удивление.

Я не спал более четверти века. Деварадж, не волнуйся. Обычный сон… Я сплю больше, чем кто-либо другой во всем мире: три часа днем, и семь, восемь, девять часов ночью — так много, как никто не может себе позволить. В целом, я сплю двенадцать часов в день, но в глубине я пробужден. Я вижу себя во сне и ночью иногда так одиноко, что я начинаю говорить с Гудией. Но у нее много трудностей. Во-первых, когда я говорю во сне, я говорю на хинди. Во сне я не могу говорить по-английски.

И никогда не буду, хотя смог бы, если бы захотел. Иногда я пробовал и успешно, но удовольствие пропадало.

Вы должны знать, что каждый день я слушаю песню Нурджахан, знаменитой певицы на урду. Она может даже свести вас с ума. Что вы знаете о сверлении? Я знаю, что значит сверлить. Я сверлю Гудию этой песней каждый день. Ей приходится слушать ее, нет способа избежать ее. После того, как моя работа закончилась, я опять проигрываю ту же песню. Я люблю мой собственный язык… не то, чтобы это был мой язык, но он так прекрасен, что даже если он бы не был моим, я бы выучил его.

В песне, которую она слушает каждый день и будет слушать, поется: «Помнишь ли ты или нет, однажды между нами было доверие. Однажды ты часто говорил мне: «Ты самая красивая женщина в мире». Я не знаю теперь, узнаешь ли ты меня или нет. Возможно, ты не помнишь, но я все еще помню. Я не могу забыть доверие, и те слова, которые ты говорил мне. Ты говорил раньше, что твоя любовь безупречна. Ты все еще помнишь? Возможно, нет, но я помню — не во всей красоте, конечно. Время разрушило многое.

Я полуразрушенный дворец, но если ты посмотришь, на минутку, я все еще такая же. Я все еще помню доверие и твои слова. Та вера однажды была между нами, ты все еще помнишь ее или нет? Я не знаю, как ты, но я все еще помню».

Почему я продолжаю проигрывать песню Нурджахан? Это вид сверления. Не сверления зубов, хотя если продолжать сверлить достаточно долго, оно доберется и до зубов, но привитие ей красоты языка. Я знаю, что для нее будет трудно понять или оценить ее.

Во сне, когда я говорю с Гудией, я опять говорю на хинди, потому что я знаю, что ее подсознание до сих пор не английское. Она была в Англии лишь несколько лет. Раньше она была в Индии, и теперь она снова в Индии. Я пытался стереть все, что лежит между. Об этом позже, когда придет время…

Сегодня я собирался рассказать что-нибудь о джайнизме. Посмотрите на сумасшествие этого человека! Да, я могу скакать с одной вершины на другую безо всяких мостов. Но вам придется терпеть сумасшедшего. Вы влюбились. Это ваша ответственность, я не отвечаю за это.

Джайнизм — это самая аскетичная религия в мире, или другими словами, самая садистская и мазохистская. Джайнские монахи так сильно мучают себя, что можно заинтересоваться, не сумасшедшие ли они. Нет. Они бизнесмены, и все последователи джайнских монахов бизнесмены. Странно, что вся джайнская община состоит только из бизнесменов — но в действительности это не странно, потому что сама религия в своей основе ориентирована на извлечение выгоды в другом мире. Джайн мучает себя для того, чтобы получить в другом мире то, чего он не может достичь в этом.

Мне должно быть было четыре или пять лет от роду, когда я увидел первого голого джайна, приглашенного в дом моей бабушки. Я не мог сдержать смеха. Мой дедушка сказал мне: «Успокойся! Я знаю, что ты непослушный. Я могу простить тебя, когда ты - головная боль соседей, но я не могу простить тебя, если ты будешь дерзить моему гуру. Он мой мастер; он посвятил меня во внутренние тайны религии».

Я сказал: «Меня не беспокоят внутренние тайны. Меня беспокоят внешние тайны, которые он показывает так явно. Почему он голый? Не может ли он, по крайней мере, носить трусы?».

Даже мой дедушка засмеялся. Он сказал: «Ты не понимаешь».

Я сказал: «Хорошо, я спрошу его сам». Потом я спросил мою бабушку: «Могу ли я задать несколько вопросов этому совершенно сумасшедшему человеку, который ходит голым перед леди и джентльменами?».

Моя бабушка улыбнулась и сказала: «Давай, и не обращай внимания на то, что сказал твой дедушка. Я разрешаю тебе. Если он скажет что-нибудь, только укажи на меня, и я поставлю его на место».

Она была действительно прекрасной женщиной, смелой, готовой дать свободу без каких-либо ограничений. Она не спросила меня, какие вопросы я собираюсь задать. Она просто сказала: «Давай…».

Все жители деревни собрались на даршан джайнского монаха. В середине так называемой проповеди я встал. Это было около сорока лет назад, и с тех пор я непрерывно воюю с этими идиотами. В тот день началась война, которая кончится только тогда, когда меня не станет. Может быть, она не кончится даже тогда; мои люди продолжат ее.

Я задал простые вопросы, на которые он не смог ответить. Я был озадачен. Моему дедушке было стыдно. Бабушка похлопала меня по спине и сказала: «Великолепно! Ты сделал это! Я знала, что ты сможешь».

Что я спросил? — только простые вопросы. Я спросил: «Почему ты не хочешь родиться вновь?» Это очень простой вопрос в джайнизме, потому что джайнизм — это ничто иное, как старание не родиться опять. Это целая наука о предотвращении перерождения. Итак, я задал ему основной вопрос: «Разве ты никогда не хотел родиться снова?».

Он ответил: «Нет, никогда».

Я спросил: «Почему ты не совершишь самоубийство? Почему ты все еще дышишь? Почему ешь? Почему пьешь воду? Просто исчезни, соверши самоубийство. Зачем так много суеты вокруг такой простой вещи?» Ему было не более сорока… Я сказал ему: «Если ты продолжишь этот путь, ты можешь продолжать его еще сорок лет или даже больше».

Это научный факт, что люди, которые меньше едят, дольше живут. Деварадж определенно согласится со мной. Это доказывается снова и снова, что если вы кормите какую-либо группу больше, чем им нужно, то они становятся толстыми, и, конечно, довольными, конечно, прекрасными, но вскоре они умирают. Если вы даете им только половину того, что им нужно, это странно: они не выглядят красивыми, они не довольны, но они живут почти вдвое больше среднего возраста. Половина еды и удвоение возраста - удвоение еды и уменьшение возраста в два раза.

Итак, я сказал монаху - тогда я не знал этих фактов — «Если ты не хочешь родиться вновь, почему ты живешь? Только для того, чтобы умереть? Тогда почему бы не совершить самоубийство?» Я не думаю, чтобы кто-нибудь когда-нибудь задавал ему такой вопрос. В благовоспитанном обществе никто никогда не задает настоящие вопросы, а вопрос самоубийства является самым настоящим из всех.

Марсель говорит: «Самоубийство — это единственный настоящий философский вопрос». Тогда у меня не было идеи Марселя. Может быть, в то время не было и Марселя, и его книга еще не была написана. По это то, что я сказал тому джайнскому монаху: «Если ты не хочешь рождаться вновь, что, как ты говоришь, является твоим желанием, тогда почему ты живешь? Зачем? Соверши самоубийство! Я могу показать тебе способ. Хотя я многого не знаю о жизни, но что касается самоубийства, я могу дать тебе совет. Ты можешь спрыгнуть с горы в той стороне деревни, или ты можешь прыгнуть в реку».

Река была в трех милях от деревни, и была такой глубокой и широкой, что плавать через нее для меня было большим удовольствием. Много раз, плавая через реку, я думал, что это конец и что я не достигну другого берега. Она была так широка, особенно в сезон дождей, мили в ширину. Она выглядела почти как океан. В сезон дождей невозможно было даже видеть другой берег. Когда она разлилась полностью, именно тогда я бы прыгнул в нее, чтобы или умереть, или достичь другого берега. Была большая вероятность, что я никогда не достиг бы другого берега.

Я сказал джайнскому монаху; «В сезон дождей ты можешь прыгнуть в реку со мной. Мы можем чуть-чуть побыть вместе, потом ты можешь умереть, а я приплыву на противоположный берег. Я умею плавать достаточно хорошо».

Он посмотрел на меня так свирепо, так гневно, что мне пришлось сказать ему: «Помни, тебе придется родиться вновь, потому что ты все еще полон гнева. Это не способ отделаться от мира волнений. Почему ты смотришь на меня с такой злобой? Отвечай на мой вопрос спокойно и тихо. Отвечай радостно! Если ты не можешь ответить, просто скажи: «Я не знаю». Но не злись».

Он ответил: «Самоубийство есть грех. Я не могу совершить самоубийство, но я не хочу когда-либо быть рожденным вновь. Я достигну этого состояния путем постепенного отречения от всего того, чем я владею».

Я сказал: «Пожалуйста, покажи мне что-нибудь, чем ты владеешь, потому что, как я могу видеть, ты обнажен и у тебя ничего нет. Что за имущество ты имеешь?».

Мой дедушка попытался остановить меня. Я показал на бабушку и сказал: «Помни, я попросил разрешения у моей Нани, и теперь никто не может мешать мне, даже ты. Я говорил с ней о тебе, потому что беспокоился, что если я прерву твоего гуру и его дрянную, так называемую проповедь, ты будешь зол на меня. Она сказала: «Только покажи на меня, это все. Не беспокойся: только один мой взгляд, и он замолчит». И странно… это правда!» Он замолчал, даже без взгляда моей Нани.

Позднее, моя Нани и я вдвоем посмеялись. Я сказал ей: «Он даже не посмотрел на тебя».

Она сказала: «Он не мог, потому что он, должно быть, боялся, что я скажу: «Замолчи! Не мешай ребенку», - таким образом он избежал меня. Единственный способ избежать меня был не мешать тебе».

В действительности, он закрыл глаза, как будто медитируя. Я сказал ему: «Нана, великолепно! - ты разгневан, кипишь. Внутри тебя огонь, но, несмотря на это, ты сидишь с закрытыми глазами, как будто медитируешь. Твой гуру зол из-за того, что мои вопросы раздражают его. Ты зол, потому что твой гуру не может ответить. Но я говорю, что этот человек, который проповедует здесь, просто слабоумный». А мне было не более четырех или пяти лет.

И с тех пор я говорил так. Я немедленно распознаю идиота, где бы он ни был, кем бы он ни был. Никто не может избежать рентгена моих глаз. Я могу сразу увидеть умственную отсталость, или что-либо другое.

Как-то я дал одному из моих саньясинов авторучку, которой я написал его новое имя, на память, что это ручка, которую я использовал в начале его новой жизни, его саньясы. По там была его жена. Я даже предложил его жене стать саньясином. Она хотела и не хотела — вы знаете, каковы женщины: то так, то эдак; никогда не знаешь точно. Даже когда они показывают правую руку из автомобиля, не знаешь, действительно ли они повернут направо. Они могут почувствовать ветер, или, кто знает — они могут сделать все, что хотят. Та женщина была обычной, слабой… совершенная женщина в некотором смысле. Она хотела сказать «да», и, тем не менее, не могла сказать это. Она хотела сказать «нет», и, тем не менее, не могла сказать это — такой тип женщины. И помните, что таких — девяносто девять и девять десятых процента всех женщин на земле; не входит только одна десятая процента. Иными словами, эта женщина очень типичная.

Все же я пытался соблазнить ее — в саньясу я имею в виду! Я немного играл в свою игру, и она подошла очень близко к тому, чтобы сказать да, когда я остановился. Я также не так прост, как может показаться со стороны. Я не имею в виду, что я сложен, я имею в виду, что я могу видеть вещи так ясно, что иногда мне приходится брать назад мою простоту и ее приглашение.

Когда она была очень близко от того, чтобы сказать да, она сжала руку своего мужа, который теперь был саньясином. Я смотрел на него и видел, что он хочет освободиться от этой женщины. Она достаточно измучила его. В действительности, он надеялся, что через принятие саньясы эта женщина пощадит его и добровольно оставит его. Я мог видеть его замешательство, когда я пытался соблазнить его жену стать саньясином. В своем сердце он говорил: «Боже мой. Если она станет саньясином, тогда даже в Пуне я не смогу расслабиться».

Он хотел стать частью этого ашрама. Он богатый человек к владелец многомиллионного дела, и он хотел пожертвовать все ашраму. Он боялся… Я могу видеть снова и снова этого саньясина и его жену.

Между ними не было моста, и его не было никогда. Они были просто английской парой, вы знаете… Бог знает, почему они поженились — а Бога не существует. Я повторяю это снова и снова, потому что я всегда чувствую, что вы можете подумать, что Бог действительно знает! Бог не знает, потому что Он не существует.

Бог — это слово, такое же, как «иисус». Оно ничего не значит, это просто восклицание. Вот история, говорящая о том, как Иисус получил свое имя…

Иосиф и Мария забрали своего ребенка из Вифлеема. Мария сидела на осле с ребенком. Иосиф шел впереди и вел осла. Вдруг он споткнулся, ударившись ногой о камень. «Иисус!» - воскликнул он. А вы знаете женщин…

Мария сказала: «Иосиф! Я думала, какое имя дать нашему новому ребенку, и прямо сейчас ты произнес правильное имя — Иисус!».

Вот как бедный ребенок получил свое имя. Это не совпадение, что когда вы случайно ударяете молотком по руке, вы восклицаете: «Иисус!» Не думайте, что вы вспоминаете Иисуса; просто вспомните бедного Иосифа, который ударился ногой о камень.

Когда я прекращу дышать, Деварадж будет знать, что делать. Хотя он частично еврей… но все же он человек, которому можно доверять. Я знаю, что он не верит, что он частично еврей. Он думает, что часть его семьи могла быть евреями, но он нет! Это путь всех евреев, даже частичных евреев. Кажется, что он совершенен. Еврей — всегда совершенный еврей, по правде говоря. Только одной капли еврейства в вас достаточно, чтобы сделать вас совершенным евреем.

Но я люблю евреев и доверяю евреям. Только посмотрите на этот Ноев Ковчег: в нем два с половиной еврея. Я совершенный еврей без всяких сомнений. Девагит — не совершенный еврей, просто еврей. Деварадж частично еврей, и прилагает все усилия, чтобы скрыть это — но это только делает его еще более евреем. Нельзя спрятать еврейство. Куда вы спрячете свой нос? Это единственная часть во всем теле, которая остается не спрятанной. Вы можете спрятать все, кроме вашего носа, потому что вам придется дышать.

Я говорил, что Иисус, даже Иисус, это не имя, а только восклицание, произнесенное Иосифом, когда он споткнулся о камень. Также и Бог. Когда кто-либо говорит: «Боже мой!» — он не подразумевает, что верит в Бога. Он просто говорит, что он недоволен, если есть кто-нибудь на небесах, чтобы его слушать. Когда он говорит: «Боже!» — он просто имеет в виду то, что написано на многих правительственных документа: «Тем, кого это касается». «Боже мой!» просто означает «Тем, кого это касается», или, если никого нет, тогда «Извините, это никого не касается. Это просто восклицание и я не могу не употреблять его».

Сколько времени?… потому что я задержался на полчаса и не хочу, чтобы вы тоже задерживались. Один раз я тоже могу быть милым. Просто для напоминания, вы были замечательны все это время. Очень хорошо. Даже когда все хорошо, я знаю, как сказать «достаточно»…

Это потрясающе прекрасно.

Так прекрасно.

Все.

БЕСЕДА ВОСЬМАЯ.

Я говорил о случае, который, безусловно, является важным для того, чтобы понять то, что происходило в моей жизни… и это все еще живо для меня…

Между прочим, я говорил, что я все еще помню, но слово «помню» неправильное. Я все еще могу видеть все происходившее. Конечно, я был только маленьким ребенком, но это не значит, что то, что я говорил, не принималось всерьез. В действительности, это единственная серьезная вещь, о которой я когда-либо говорил: самоубийство.

Западным людям может показаться грубоватым, если задать монаху - который почти как священник для джайнов - такой вопрос: «Почему ты не совершаешь самоубийство?» Но будьте милостивы ко мне. Позвольте мне объяснить, прежде чем вы сделаете вывод или прекратите меня слушать.

Джайнизм — это единственная религия в мире, которая уважает самоубийство. Теперь ваша очередь удивиться. Конечно, они не называют это самоубийством; они дали этому прекрасное метафизическое название - сантхара. Я против этого, особенно против того способа, как это было сделано. Это очень насильственно и жестоко. Странно, что религия, которая верит в ненасилие, должна проповедовать сантхару, самоубийство. Вы можете назвать это метафизическим самоубийством, но самоубийство есть самоубийство; название не имеет значения. Значение имеет то, что человек больше не живет.

Почему я против этого? Я не против права человека совершить самоубийство. Нет, это должно быть одним из основных прав человека. Если я не хочу жить, кто имеет право заставлять меня жить? Если я сам хочу исчезнуть, тогда все, что могут сделать остальные - это сделать это настолько удобным, насколько возможно. Заметьте: однажды я захочу исчезнуть, я не могу жить вечно.

Только недавно Шила показала мне наклейку для автомобиля, которую она привезла из Америки. На ней написано: «Я горжусь, что я американец». Я посмотрел на нее, и когда Шила ушла, я всплакнул по этому поводу. Я не американец, и я горжусь, что я не американец. Я и не индус - тогда кто же я? Я горжусь, что я никто. Именно к этому привело меня мое путешествие - к тому, что я никто, к тому, что у меня нет дома, к ничто. Я даже отрекся от просветления, что никто не делал до меня. Я также отрекся от озарения, от озарения этого немецкого идиота! У меня нет религии, нет страны, нет дома. Весь мир - мой.

Я первый гражданин вселенной. Вы знаете, я сумасшедший. Я могу начать печатать паспорта для вселенского гражданства. Я думал об этом. Я думаю об оранжевой карточке, которая может быть напечатана мной для моих саньясинов в качестве паспорта для вселенского братства, в противовес всем нациям, расам и религиям.

Я не против джайнского отношения к самоубийству, но метод… их метод неудобоварим. Для бедного человека требуется почти девяносто дней, для того, чтобы умереть. Это пытка. Его нельзя усовершенствовать. Даже Адольф Гитлер не додумался до такой великой идеи. Для эрудиции Девагита: Адольф Гитлер постиг идею сверления человеческих зубов -без анестезии, конечно. По всему миру все еще очень много евреев, зубы которых сверлили просто для того, чтобы мучить их. Но Адольф Гитлер мог и не слышать о джайнских монахах и их мазохистских упражнениях. Они превосходны! Они никогда не стригут волосы, они вырывают их своими руками. Смотрите, что за великолепная идея!

Каждый день джайнский монах вырывает свои волосы, бороду и усы, и все волосы на теле, просто своими голыми руками! Они против какой-либо технологии — и они называют это логикой, двигаясь к очень логичному концу. Если вы используете бритву, это технология; вы знали это? Рассматривали ли вы когда-нибудь лезвие как продукт технологии? Даже так называемые экологи продолжают брить свои бороды без понимания того, что они совершают преступление против природы.

Джайнские монахи вырывают свои волосы, и не в уединении, потому что у них нет никакого уединения. Роль их мазохизма не в том, чтобы иметь какое-то уединение, но чтобы быть полностью на публике. Они вырывают свои волосы, когда стоят голыми на базарной площади. Толпы, конечно, приветствуют и аплодируют. И джайны тоже, хотя они чувствуют большое сострадание, вы можете увидеть слезы на глазах, но бессознательно они также радуются этому, и билет не нужен. Я питаю отвращение к лому; я ненавижу все такие методы.

Идея совершения сантхары, самоубийства, через то, чтобы не есть или не пить, ничто иное, как очень долгий процесс самоистязания. Я не могу поддерживать это. Но я полностью поддерживаю идею свободы умереть. Я рассматриваю ее как право по рождению, и раньше или позже все конституции в мире будут содержать ее, будут должны иметь ее как самое основное врожденное право право умереть. Это не преступление.

Но пытать всех, включая себя, это преступление. Поняв это, вы поймете, что я не был грубым, я задал очень уместный вопрос. В тот день я начал пожизненную войну против глупости всех сортов, чепухи, религиозных предрассудков — короче, религиозного дерьма. Дерьмо — такое прекрасное слово. Оно коротко и говорит так много.

В тог день я начал свою жизнь как бунтовщик, и я буду продолжать быть бунтовщиком до самого последнего вздоха или даже после него. Кто знает? Даже если я не буду иметь тела, у меня будут тысячи тел тех, кто меня любит. Я могу провоцировать их — и вы знаете, я соблазнитель, я могу на века заложить идеи в их головы. Именно это я собираюсь сделать.

Со смертью этого тела мое восстание не может умереть. Моя революция продолжится, даже более интенсивно, потому что потом у нее будет намного больше тел, намного больше голосов, намного больше рук для того, чтобы продолжить ее.

Тот день был значительным, исторически значительным. Я всегда вспоминал тот день вместе с днем, когда Иисус спорил с раввинами в храме. Он был немного старше, чем я, возможно восьми или девяти лет. Его спор определил весь путь его жизни.

Я не помню имени того джайнского монаха; может быть, его звали Шанти Сагар, что значит «океан блаженства». Он определенно не был этим. Вот почему я забыл даже его имя. Он был просто грязной лужей, не океаном блаженства, или мира, или тишины. И он определенно не был человеком молчания, потому что он стал очень раздраженным.

Шанти может означать многое; оно может означать «спокойствие», оно может означать «тишина». Это два основных значения; и их не было в нем. Он не был ни спокойным, ни молчаливым, вовсе нет. Также нельзя сказать, что в нем не было суматохи, потому что он стал таким разгневанным, что закричал на меня, чтобы я сел.

Я сказал: «Никто не может приказать мне сесть в моем собственном доме. Я могу приказать тебе уйти, но ты не можешь приказать мне сесть. Но я не скажу, чтобы ты уходил, потому что у меня есть еще вопросы. Пожалуйста, не сердись. Помни свое имя, Шанти Сагар — океан покоя и тишины. Ты можешь быть, по крайней мере, маленькой лужей. И не будь обеспокоенным маленьким ребенком».

Не беспокоясь, молчал он или нет, я спросил мою бабушку, которая тогда смеялась: «Что ты скажешь, Нани? Должен ли я задавать ему еще вопросы, или сказать ему, чтобы он убрался из дома?».

Я, конечно, не спросил моего дедушку, потому что этот человек был его гуру. Моя Нани сказала: «Ты можешь спрашивать все, что ты хочешь, а если он не сможет ответить, дверь открыта, он может уйти».

Это была женщина, которую я любил. Это была женщина, которая сделала меня бунтовщиком. Даже моего дедушку шокировало, что она поддержала меня таким образом. Тот так называемый Шанти Сагар немедленно замолчал в то мгновение, когда увидел, что моя бабушка поддержала меня. Не только она, жители деревни были с самого начала на моей стороне. Бедный джайнский монах остался в полном одиночестве.

Я задал ему еще несколько вопросов. Я спросил: «Ты сказал; «Не верь ничему, пока не пережил это сам». Я вижу в этом истину, отсюда вопрос…».

Джайны верят, что есть семь адов. Вплоть до шестого есть возможность вернуться, но последний - вечный. Может быть, последний ад -это христианский ад, потому что там тоже, если однажды вы там, вы там навсегда. Я продолжал; «Ты упоминал семь адов, поэтому возникает вопрос, был ли ты в седьмом? Если ты был, тогда ты не мог бы быть здесь. Если не был, на каком основании ты говоришь, что он существует? Ты должен сказать, что существует только шесть адов, не семь. Теперь, пожалуйста, будь точным: скажи, что есть только шесть адов, или если ты хочешь настаивать на семи, тогда докажи мне, что, по крайней мере, один человек, Шанти Сагар, вернулся из седьмого ада».

Он был ошарашен. Он не мог поверить, что ребенок мог задать такой вопрос. Сегодня я тоже не могу поверить в это! Как я мог задать такой вопрос? Единственный ответ, который я могу дать, это то, что я был необразованным, и совершенно без всяких знаний. Знание делает вас очень хитрым. Я просто задал вопрос, который мог задать любой ребенок, если бы он не был образованным. Образование это величайшее преступление, которое человек совершает против бедных детей. Может быть, последнее освобождение в мире будет освобождением детей.

Я был невинным, совсем незнающим. Я не умел читать или писать, даже считать по пальцам. Даже сегодня, когда мне приходится что-то считать, я начинаю с пальцев, и если я пропускаю палец, я путаюсь.

Он не мог ответить. Моя бабушка встала и сказала: «Тебе придется ответить. Не думай, что только ребенок спрашивает; я тоже спрашиваю, и я твоя хозяйка».

Сейчас я снова хочу познакомить вас с обычаями джайнов. Когда джайнский монах приходит в семью для того, чтобы получить еду, он дает проповедь. Проповедь для хозяйки. Моя бабушка сказала; «Я сегодня твоя хозяйка, и я также спрашиваю тебя о том же самом. Был ли ты в седьмом аду? Если нет, скажи честно, что ты не был, но тогда ты не можешь говорить, что есть семь адов».

Монах так смутился и озадачился — больше потому, что ему противостояла прекрасная женщина — что он стал уходить. Моя Нани закричала; «Остановись! Не уходи! Кто ответит на вопрос моего ребенка? А у него есть еще кое-что спросить. Что ты за человек? - бежишь от вопросов ребенка».

Тот человек остановился. Я сказал ему: «Я опускаю второй вопрос, потому что монах не может на него ответить. Он также не ответил на первый вопрос, поэтому я задам ему третий; может быть, он сможет ответить на него».

Он посмотрел на меня. Я сказал: «Если ты хочешь смотреть на меня, смотри в глаза». Наступила великая тишина, точно такая, как сейчас здесь. Никто не произнес ни слова. Монах опустил свои глаза, и тогда я сказал: «Тогда я не хочу ничего спрашивать. Первые два моих вопроса остались без ответа, а третий не задан, потому что я не хочу, чтобы гость этого дома был пристыжен. Я ухожу». И я действительно ушел с собрания и был очень счастлив, когда моя бабушка последовала за мной.

Мой дедушка пожелал монаху доброго пути, но как только тот ушел, он примчался обратно в дом и спросил мою бабушку: «Ты что, ненормальная? Сперва ты поддержала этого мальчишку, прирожденного нарушителя спокойствия, потом ушла с ним, даже не попрощавшись с моим мастером».

Моя бабушка сказала: «Ом не мой мастер, поэтому это меня ничуть не волнует. Кроме того, тот, кого ты считаешь прирожденным нарушителем спокойствия — только семя. Никто не знает, что из него выйдет».

Я знаю теперь, что из него вышло. Пока человек не прирожденный нарушитель спокойствия, он не может стать Буддой. И я не только Будда, как Гаутама Будда; это слишком традиционно. Я — Зорба-Будда. Я — встреча Востока и Запада. В действительности, я не разделяю Восток и Запад, высокое и низкое, мужчину и женщину, хорошее и плохое, Бога и дьявола. Нет! Тысячу раз нет! Я не разделяю. Я соединяю все, что было разделено до сих пор. Это моя работа.

Тот день был чрезвычайно важным для того, чтобы понять, что происходило на протяжении всей моей жизни, потому что пока вы не поймете семя, вы не заметите дерева и цветов, и, может быть, луну между ветвей.

С того самого дня я всегда был против всего мазохистского. Конечно, я узнал это слово намного позже, но слово не важно. Я был против всего, что аскетично; хотя это слово не было известно мне в те дни, но я мог чуять что-то отвратительное. Вы знаете, у меня аллергия на все виды самоистязаний. Я хочу, чтобы каждый человек жил по максимуму; минимум — это не мой путь. Живите по максимуму, или если вы можете идти за его пределы, тогда фантастика. Идите! Не ждите! И не теряйте времени, ожидая Боженьку.

Вот почему я говорю Яшу снова и снова: «Продолжай, продолжай и сведи Девагита с ума». Конечно, я не могу управлять Яшу; женщиной нельзя управлять; это невозможно. Она управляет мужчинами. Это ее дар, и она умеет это делать. Даже если она сидит на заднем сиденьи, она будет управлять водителем. Вы знаете водителей заднего сиденья, это самое худшее; и когда нет никого, кто управляет водителем, какая свобода! Женщиной нельзя управлять — даже я не могу управлять женщиной.

Итак, это трудно; несмотря на то, что я говорю: «Продолжай, продолжай», - она не слушает. Женщины рождаются глухими; они продолжают делать все, что они хотят- Но Девагит слышит. Я не говорю что-либо для него, но все же он слышит и сердится. Это путь труса. Я называю это путем минимума, ограничения скорости. Если вы поедете быстрее этого, вы получите билет.

Минимум — это путь труса. Если бы мне нужно было бы решать, тогда их самый верхний предел был бы минимумом; всякому, кто проходит под ним, будет немедленно дан билет. Мы пытаемся достичь звезд, а они привязаны к воловьим повозкам. Мы пытаемся, и это цель всей физики, в конце концов достичь такой же скорости, как свет. Пока мы не достигли этой скорости, мы обречены. Если мы достигнем скорости света, мы сможем убежать с любой умирающей земли или планеты. Каждая земля, каждая планета, каждая звезда однажды умрет. Как вы собираетесь спастись от этого? Вам нужны очень скоростные технологии. Эта земля умрет в ближайшие четыре тысячи лет. Что бы вы ни делали, ничто не сможет сохранить ее. Каждый день она приближается к своей смерти… а вы пытаетесь двигаться со скоростью тридцать миль в час! Попробуйте тысячу восемьсот шестьдесят миль в секунду. Это скорость света.

Мистик достигает ее, и внезапно у него внутри только свет, и ничего другого. Это пробуждение. Я за максимум. Живите по максимуму всеми возможными способами, даже если вы решаете умереть, умирайте с максимальной скоростью. Не умирайте как трус - сделайте прыжок в неизвестное. Я не против идеи покончить с жизнью. Если человек решает покончить с ней. тогда, конечно, это его право. Но я, несомненно, против превращения этого в долгую пытку. Перед тем как этот Шанти Сагар умер, он не ел сто десять дней. Человек способен, если он, конечно, здоров, свободно оставаться девяносто дней без еды. Если у него необычное здоровье, он может протянуть дольше.

Поэтому помните, я не оскорблял этого человека. В том контексте мои вопросы были абсолютно корректными, может быть, даже более того, потому что он не мог ответить на них. И странно сегодня говорить вам, что это было не только начало моего вопрошания, но и начало того, что люди не отвечали. Никто не ответил на какой-либо мой вопрос в эти последние сорок пять лет. Я встречал много так называемых духовных людей, но ни-кто никогда не ответил на какой-либо мой вопрос. В некотором отношении ют день определил весь мой аромат, всю мою жизнь.

Шанти Сагар ушел очень раздраженным, но я был чрезвычайно счастлив, и я не скрывал этого от моего дедушки. Я сказал ему: «Нана, возможно, он ушел раздраженным, но я чувствую, что поступил полностью корректно. Твой гуру был просто посредственным. Ты должен выбрать кого-нибудь подостойнее».

Даже он улыбнулся и сказал: «Может быть ты прав, но сейчас мой возраст уже неподходящий для того, чтобы менять гуру». Он спросил Нани: «Как ты думаешь?».

Моя Нани, как всегда верная своему духу, сказала: «Никогда не поздно поменять. Если ты видишь, что выбрал неправильно, поменяй его. По правде говоря, торопись, потому что ты стареешь. Не говори: «Я старый, поэтому я не могу поменять». Молодой человек может позволить себе не поменять, но не старый человек, а ты достаточно стар».

И через несколько лет он умер, но он не смог собраться с мужеством, чтобы поменять своего гуру. Он продолжал по тому же старому шаблону. Моя бабушка часто тыкала ему, говоря: «Когда ты собираешься поменять гуру и свои методы?».

Он говорил: «Да, я сделаю, я сделаю».

Однажды моя бабушка сказала: «Прекрати всю эту чепуху! Никто никогда не изменится, если он не сделает это прямо сейчас. Не говори «я сделаю, я сделаю». Либо изменяйся, либо не изменяйся, но будь недвусмысленным».

Эта женщина могла стать ужасно мощной силой. Она не была предназначена быть только домашней хозяйкой. Она не была предназначена жить в маленькой деревушке. Весь мир должен знать о ней. Может быть, я являюсь средством для выражения ее мыслей; может быть, она влилась в меня сама. Она так глубоко любила меня, что я никогда не смотрел на мою мать как на настоящую мать. Даже моя вторая мать, о которой я никогда никому не говорил, не была как моя Нани. Я всегда смотрел на мою Нани как на мою настоящую мать.

Когда бы мне ни приходилось сознаваться в чем-то, в чем-нибудь плохом, что я сделал кому-нибудь, я мог сознаться только ей, никому другому. Она была моим поверенным. Я мог доверить ей все, потому что я понял одну вещь, и вот она: она способна понять. Я, должно быть, сделал все, на что только способен человек, и рассказывал ей об этом вечером. Это было, пока я оставался с ней, перед тем, как я поехал в университет.

Я никогда не спал в доме моей матери. Хотя после смерти моего дедушки моя бабушка переехала в ту же деревню, что и вся остальная семья, я спал там по той простой причине, что я мог рассказать ей обо всех проказах, что я делал днем. Она смеялась и говорила: «Здорово сделано! Великолепно! Хороню! Этот человек заслуживает этого. Он действительно упал в колодец, как ты говоришь?».

Я сказал: «Да, но он не умер».

Она сказала: «Это хорошо, но ты сумел толкнуть его в колодец?».

У нас по соседству был колодец без каких-либо защитных стен. Ночью всякий мог упасть в него. Я часто приводил людей к нему, а человек, который упал в него, был никто иной, как кондитер. Моя мама — моя бабушка… я всегда забываю, потому что я смотрю на нее как на маму. Лучше называть ее Нани, так не будет неправильного понимания. Я сказал моей Нани: «Сегодня я сумел сделать так, что кондитер упал в колодец». Я все еще могу слышать ее смех. Она смеялась до слез.

Она сказала: «Это очень хорошо, но жив он или нет?».

Я сказал: «С ним абсолютно все в порядке».

«Тогда, — сказала она, — нет проблем. Не беспокойся; этот человек заслуживает этого. Он подмешивает так много дряни в свои сладости, кто-то должен был сделать что-то с этим». Позднее она сказала ему: «Пока ты не сменишь свои привычки, помни, ты будешь падать в колодец снова и снова». Но она ни разу не сказала мне ни слова об этом.

Я спросил ее: «Не хочешь ли ты сказать что-то об этом?».

Она сказала: «Нет, потому что я наблюдала за тобой с самого твоего детства. Если даже ты делаешь что-то неправильное, ты делаешь это так правильно и в такой правильный момент, что даже неправильное становится правильным». Именно она сказала мне впервые, что правильное в руках неправильного человека становится неправильным; и неправильное в руках правильного человека становится правильным.

Поэтому не беспокойтесь о том, что вы делаете; помните только одно: что вы существуете. Это великий вопрос, о делании и существовании. Все религии заинтересованы в делании; я заинтересован в существовании. Если ваше существование правильно, а под правильным я подразумеваю блаженство, тишину, спокойствие, любовь, тогда что бы вы ни делали — правильно. Тогда для вас нет других заповедей, только одна: просто быть. Быть тотальным без остатка. Тогда вы не сможете сделать что-либо неправильно. Весь мир может сказать, что это неправильно, это не важно; имеет значение лишь ваше собственное бытие.

Я не волнуюсь о том, что Христос был распят, потому что я знаю, даже на кресте он был полностью расслаблен в себе. Он был так расслаблен, что мог молиться: «Отец» — это было его слово для Бога. Если точно, он сказал даже не «отец», а «абба», что намного более прекрасно. «Абба, прости этих людей, потому что не знают они, что делают». Опять подчеркивается слово « делать» — «что они делают». Увы, они не могли видеть бытия человека на кресте. Имеет значение именно бытие, это единственное, что имеет значение.

В тот момент моей жизни, задавая монаху странные, вызывающие раздражение, выводящие из себя вопросы, я не думал, что я делаю что-то неправильное. Может быть, я помог ему. Может быть, однажды он поймет. Если бы у него была смелость, он понял бы даже в тот день, но он был трусом — он сбежал. И с тех пор это стало моим опытом: так называемые махатмы и святые — все трусы. Я никогда не встречал махатму, индусского, мусульманского, христианского, буддистского, о котором можно было сказать, что у него бунтарский дух. Пока человек не бунтарь, он не религиозен. Бунт - это есть сама основа религии.

БЕСЕДА ДЕВЯТАЯ.

Время не может идти назад, но ум может. Что за расточительность — дать такой ум человеку, который не может ничего забыть вообще, который не только стал не-умом, но также проповедует другим, чтобы они отбросили ум. Что касается моего ума — помните, мой ум, не я - это такой же механизм, как любой, используемый здесь. Мой «ум» просто означает механизм, но совершенная машина дана человеку, который отбрасывает его! Вот почему я говорю: «Что за расточительство».

Но я знаю причину: пока у вас нет совершенного ума, у вас не может быть интеллигентности, чтобы отбросить его. Жизнь полна противоречий. В этом нет ничего плохого; это делает жизнь более насыщенной.

Для мужчины и женщины не было оснований быть двумя; они могли бы быть как амебы - вы можете спросить Девараджа. Амеба это ни он, ни она, это одно. Она также как Муктананда и все прочие идиотанан-ды безбрачна — но она имеет свой собственный способ размножения. Как это озадачивает всех докторов в мире! Она просто продолжает есть, становится толще и толще, и в определенный момент она делится на две части. Это способ воспроизведения. Это действительно брахмачарья, безбрачие.

Мужчина и женщина могли бы быть одним, как амебы, но тогда бы не было поэзии, только воспроизведение. Конечно, не было бы ни конфликтов, ни придирок, ни стычек; но поэзия, которая возникает, так ценна, что все конфликты, и все придирки, и все потасовки стоят того.

Вот сейчас я опять слушаю Нурджахан… «То доверие, что было между нами, ты мог забыть, но я не забыла. Я все еще помню, хотя и немногое. Тс слова, которые ты говорил мне, может быть, ты не помнишь их совсем, но только памяти о них достаточно, чтобы я сохраняла надежду. Та любовь, которая была между нами…» Во карар, «та любовь»… карар можно перевести, как намного более сильное, чем любовь; это намного более страстно. Это было бы лучше перевести как «та страсть», или «та страстная любовь». И «во рах мугх мен оур туз мон тхи — и путь, который был между тобой и мной…».

«Путь…» только однажды, когда сердца открыты, есть путь, иначе люди связаны, они не едины. Они говорят, но никто не слушает. Они делают бизнес, но между ними только пустота, нет переливающейся через край радости. Во рах — «тот путь», и во карар — «та страстная любовь»… «Возможно, ты забыл это, по я помню. Я не могу забыть, что ты однажды сказал: «Ты царица мира, самая прекрасная женщина». Может быть, ты не сможешь даже узнать меня теперь…».

Вещи меняются, любовь меняется, тела меняются; это в самой природе существования изменяться, быть в постоянном движении. Я слушал эту песню как раз перед тем, как прийти в ваш зал, потому что я полюбил ее с самого детства. Я думал, что, возможно, она сможет вызвать некоторые воспоминания во мне, и, действительно, это произошло.

Вчера я говорил вам об инциденте, который произошел между мной и джайнским монахом. Но это не конец истории, потому что на следующий день он пришел, чтобы просить еды, к дому моего дедушки.

Для вас будет трудно понять, почему он пришел снова, если он покинул наш дом в таком гневе. Я должен объяснить вам ситуацию. Джайнский монах не может принять еду ни от кого, кроме другого джайна, и, к несчастью для него, мы были единственной джайнской семьей в этой маленькой деревушке. Он не мог попросить еды где-нибудь в другом месте, хоти и хотел бы, но это было против его учения. Итак, вопреки себе, он пришел снова.

Я и моя Нани вдвоем ждали наверху, смотрели в окно, потому что мы знали, что он должен прийти. Моя Нани сказала мне: «Смотри, он идет. Что ты собираешься спросить у него сегодня?».

Я сказал: «Я не знаю. Во-первых, но крайней мере, дай ему поесть, и тогда ему согласно обычаям придется обратиться к семье и к собравшимся людям». Каждый раз после еды джайнский монах произносит благодарственную проповедь. «И не беспокойся, я найду, что у него спросить. Сначала позволь ему говорить».

Он был очень лаконичным и осторожным в своей речи, что было необычно. По говорите ли вы или нет, если кто-то хочет спросить вас, то он сделает это. Он может спросить ваше молчание. Монах говорил о красоте существования, думая, наверное, что это не может создать никаких проблем, но, увы.

Я встал. Моя Нани смеялась позади я до сих пор могу слышать ее смех. Я спросил его: «Кто создал эту прекрасную вселенную?».

Джайны не верят в Бога. Для западного христианского ума трудно даже представить религию, которая не верит в Бога. Джайнизм намного выше христианства; по крайней мере, он не верит в Бога, и в Святого Духа, и во всю вытекающую из этого чепуху. Джайнизм — это, верите или нет, атеистическая религия, так как быть одновременно атеистом и верующим кажется противоречием, явным противоречием. Джайнизм - это чистая этика, чистая мораль, без Бога. Поэтому когда я спрашивал джайнского монаха о том, кто создал эту красоту, конечно же, я знал, что он ответит, он ответил: «Никто».

Это было то, чего я ждал. Я спросил: «Может ли такая красота быть создана никем?».

Он сказал: «Пожалуйста, не поймите меня неправильно…» В этот раз он пришел подготовленным; он выглядел более собранным. «Пожалуйста, не поймите меня неправильно, — сказал он, — я не говорю, что никто это кто-то».

Помните историю из книги «Алиса в Зазеркалье»? Королева спросила Алису: «По пути сюда не видела ли ты кого-нибудь, кто идет навестить меня?».

Алиса сказала: «Я не видела никого».

Королева выглядела озадаченной, а потом сказала: «Это странно; потому что никто должен был прибыть сюда перед тобой, а его до сих пор здесь нет».

Алиса, точно как английская леди, конечно же захихикала, только про себя. Ее лицо осталась серьезным. Она сказала: «Мадам, никто это никто».

Королева сказала: «Конечно, я знаю, что никто обязан быть никем, по почему он так задерживается? Кажется, что никто ходит медленнее тебя».

Алиса забылась на мгновение и сказала: «Никто ходит быстрее меня».

Тогда королева сказала: «Это еще более странно. Если никто ходит быстрее тебя, тогда почему же он еще не прибыл?».

Тогда Алиса поняла свою ошибку, но было слишком поздно. Она снова повторила: «Пожалуйста, мадам, помните, что никто это никто».

Королева сказала: «Я уже знаю это, никто это никто, но вопрос в том, почему его еще здесь нет?».

Я сказал тому джайнскому монаху: «Я знаю, что никто это никто, но ты говоришь так красиво, так восхваляешь существование, что это шокирует меня, потому что в обязанности джайнов не входит делать это. Кажется, из-за вчерашнего опыта ты изменил свою тактику. Ты можешь изменять твою тактику, но ты не можешь изменить меня. Я все еще спрашиваю, если никто не создавал вселенную, как же она появилась?».

Он стал озираться; все молчали, кроме моей Нани, которая громко смеялась. Монах спросил меня: «Ты знаешь, как она появилась?».

Я сказал: «Она всегда была здесь; ей не нужно было появляться». Я могу это подтвердить спустя сорок пять лет, после просветления и непросветления, после того как я столько прочитал и все забыл, после того, как я узнал то, что есть и — отложил это, пренебрег этим. Я все же могу сказать так же, как тот маленький ребенок: вселенная всегда была здесь; ей не нужно было быть созданной или появляться откуда-то — она просто есть.

На третий день джайнский монах не появился. Он сбежал из нашей деревни в другую, где была другая джайнская семья. Но я должен отдать ему должное: сам не зная того, он отправил маленького ребенка в путешествие к истине.

С тех пор скольким людям я задавал тот же вопрос и встречался с тем же невежеством — великие пандиты, образованные люди, великие махатмы, почитаемые всеми, и, тем не менее, не способные ответить на простой вопрос ребенка.

В действительности, ни на один настоящий вопрос никогда не был дан ответ, и я предсказываю, что ни на один настоящий вопрос никогда не будет дан ответ, единственный ответ — это молчанке. Не глупое молчание пандита, монаха или махатмы, а ваше собственное молчание. Не молчание других, но молчание, которое растет в вас. Нет ответа кроме этого. И то молчание, которое растет в вас - это ответ для вас и для тех, кто с любовью слился с вашим молчанием; иначе это не будет ответом никому кроме вас.

В мире было много молчаливых людей, которые не помогали другим. Джайны называют их арихантами, буддисты называют их архатами; оба слова означают одно и то же. Только языки немного отличаются; один — пракрит, другой — пали. Они языки-соседи или, точнее, языки-братья; ариханта, архат, вы сами можете увидеть, что оба слова — одно и то же.

Были ариханты и архаты, но хотя они нашли ответ, они не были способны провозгласить его, а пока вы не можете провозгласить его, провозгласить во всеуслышание, то ваш ответ не значит много — это только ответ для одного человека в толпе, где каждый полон вопросов. Вскоре ариханта умирает, и с ним его молчание; оно исчезает словно надписи на воде. Вы можете писать, вы можете расписаться на воде, но когда вы закончите писать вашу подпись, ее больше нет.

Настоящий Мастер не только знает, но помогает узнать миллионам. Его знание не является тайной, оно открыто для тех, кто готов воспринять его. Я знаю ответ. Вопрос я носил тысячи лет, в одном теле, в другом теле, от одного тела к другому, но ответ случился впервые. Это произошло только потому, что я спрашивал настойчиво, нисколько не боясь последствий.

Я вспоминаю эти происшествия, чтобы вы осознали, что пока человек не спрашивает и не спрашивает тотально, то ему трудно спросить себя. Когда он отброшен от всех дверей, когда все двери захлопываются и. закрываются перед вами, тогда, в конце концов, человек поворачивается внутрь — и там ответ. Он не написан; вы не найдете Библию, Тору или Коран, Гиту, Дао те Дзин или Дхаммападу… Нет, вы не найдете там чего-либо написанного.

Также вы никого там не найдете — ни Бога, ни фигуры отца, который улыбнется и похлопает вас по спине, говоря: «Итак, хорошо, сын мой, ты вернулся домой. Я прощаю все твои грехи». Нет, вы никого там не найдете. То, что вы обнаружите — это огромная, переполняющая тишина, такая плотная, что кажется, что до нее можно дотронуться… как прекрасная женщина. Человек может ощущать ее как прекрасную женщину, а она только тишина, но очень реальная.

После того, как монах ушел из деревни, мы смеялись, не переставая, несколько дней, особенно моя Нани и я. Я не могу поверить, что она была таким ребенком! В те времена ей должно быть было около пятидесяти, но ее душа была такой, как будто она всегда оставалась ребенком. Она смеялась вместе со мной и говорила: «Здорово ты это сделал».

Даже сейчас я могу увидеть спину спасающегося бегством монаха. Джайнские монахи некрасивы. И они не могут такими быть, все в них противно, просто противно. Даже его спина была противной. Я всегда любил красивое, где бы оно ни находилось — в звездах, в человеческом теле, в цветах или в птичьем полете… всюду. Я бесстыдный поклонник прекрасного, потому что я не могу себе представить, как некто может знать истину, если он не может любить красоту. Красота - это путь к истине; и этот путь не отличается от его цели: этот путь сам в конце концов превращается в цель. Первый шаг является также и последним.

То столкновение — да, это правильное слово… то столкновение с джайнским мистиком стало началом для тысяч других столкновений с джайнами, индусами, мусульманами, христианами, и я всегда был готов сделать все для хорошей дискуссии.

Вы не поверите мне, но я прошел через обрезание в возрасте двадцати семи, после того, как уже стал просветленным, просто для того, чтобы войти в мусульманский суфийский орден, куда не пускали никого, кто не прошел через обрезание. Я сказал: «Хороню, тогда делайте это! Это тело когда-нибудь разрушится целиком, а вы только отрежете маленький кусочек кожи. Отрежьте его, я хочу вступить в эту школу».

Даже они не смогли поверить мне. Я сказал: «Поверьте мне, я готов». И когда я стал спорить с ними, они сказали: «Вы так хотели сделать обрезание, а, тем не менее, не хотите принимать ничего, что мы говорим?».

Я сказал: «Это мой путь. Я всегда готов сказать да о том, что неважно; но что касается важного, тут я абсолютно непреклонен, никто не может заставить меня сказать да».

Конечно, им пришлось исключить меня из их так называемого суфийского ордена, но я сказал им: «Исключая меня, вы просто провозглашаете на весь мир, что вы псевдо-суфии. Единственный настоящий суфий был исключен. В действительности, это я исключаю вас всех».

Сбитые с толку, они смотрели друг на друга. Но это было правдой. Я пришел в их орден не для того, чтобы узнать истину; я ее уже познал. Тогда почему я пришел? Просто, чтобы была хорошая компания для споров.

Дискуссия была моей забавой с. самого детства. Я сделаю все только для того, чтобы иметь хорошую дискуссию; но так редко находится действительно хорошая компания для спора. Я вступил в суфийский орден - в этом я признаюсь впервые — и позволил тем дуракам всего лишь сделать мне обрезание; и они сделали его такими примитивными методами, что мне пришлось страдать, по крайней мере, шесть месяцев. По меня не интересовало это; весь мой интерес состоял в том, чтобы узнать суфизм изнутри. Увы! Я не смог найти настоящего суфия за всю свою жизнь. Но это относится не только к суфиям, я не смог найти настоящего христианина или настоящего хасида.

Дж. Кришнамурти пригласил меня встретиться с ним в Бомбее. Человек, принесший письмо, был общим другом, его звали Пармананда. Я сказал ему: «Пармананда, возвращайся назад и скажи Кришнамурти, что если он хочет встретиться со мной, он должен приехать сам - это будет правильно - правильнее, чем просить меня приехать к нему».

Пармананда сказал: «Но он намного старше вас».

Я сказал: «Ты езжай к нему. Не говори от его имени. Если он скажет, что он старше меня, тогда и ехать не стоит, потому что пробуждение не может быть младше или старше; оно всегда одинаковое - просто свежее, вечно свежее».

Он уехал и никогда не возвращался, потому что как мог Кришнамурти, старик, приехать, чтобы повидаться со мной? Все-таки он хотел встретиться со мной. Это интересно, не правда ли? Я никогда не хотел встречаться с ним, иначе я бы поехал к нему. Он хотел встретиться со мной, и все же хотел, чтобы я приехал к нему. Вы должны признать, что это немного уже слишком. Пармананда вернулся без ответа. Я спросил: «Что случилось?».

Он сказал: «Кришнамурти так рассердился, так рассердился, что я не посмел спросить его снова».

Сейчас он хочет видеть меня; я с любовью встречусь с ним, но я никогда не желал этой встречи по той простой причине, что я не люблю ездить к людям, даже к Дж. Кришнамурти. Я люблю то, что он говорит, я люблю то, что он есть, но я никогда не имел желания — по крайней мере, не говорил никому — что я хочу увидеть его, потому что тогда я должен был бы ехать к нему. Он хотел, хотел увидеть меня, и все же он хотел, чтобы я приехал к нему. Мне это не нравится, и я никогда не хотел это делать.

Это создало, по крайней мере с его стороны, антагонизм в отношении меня. С тех пор он высказывается плохо обо мне. Когда он видит одного из моих саньясинов, он ведет себя точно как бык. Если вы помашете быку красным флагом, то вы знаете, что будет. Вот это и происходит, когда он видит одного из моих саньясинов, одетого в красное; внезапно он впадает в бешенство. Я скажу, что он, должно быть, был быком в его прошлой жизни; он не забыл своей ненависти к красному цвету.

Это началось только с того момента, когда я отказал ему, до тех пор он не говорил обо мне плохо. Насколько я знаю, я свободный человек. Я могу говорить хорошо о ком-либо, а могу говорить плохо о нем же безо всяких проблем для себя. Я люблю все виды противоречий и несоответствий.

Дж. Кришнамурти против меня, но я говорю, что я не против него. Я все еще люблю его. Он один из самых прекрасных людей двадцатого века. Я не думаю, что найдется еще кто-нибудь, кого я бы мог сравнить с ним — но он имеет ограничение, и это ограничение стало его гибелью. Ограничение состоит в том, что он пытается быть абсолютно интеллектуальным, а это невозможно, если вы хотите подняться ввысь, если вы хотите пойти за пределы слов и чисел.

Кришнамурти был за пределами этого, просто выше, но он привязан к викторианской интеллектуальности. Его интеллектуальность даже не современная, а викторианская, почти вековой давности. Он говорит, что счастлив, потому что не читал Упанишады, Гиту или Коран. А что же он делал и продолжает делать? Я скажу вам. Он читает третьесортные детективные романы!

Пожалуйста, не говорите этого никому, иначе он будет биться своей головой об стенку. Я не боюсь за его голову, я боюсь за стенку. Что касается его головы, то он страдает от мигрени больше пятидесяти лет — это больше, чем вся моя жизнь так сильно, что в своем дневнике он говорил несколько раз, что хочет биться своей головой об стенку… Да, я беспокоюсь о стенке.

Почему он страдает от мигрени? — это от слишком большой интеллектуальности, и ни от чего более. Это не то же самое, что происходит с бедным Ашишем, моим плотником. Он также страдает от мигрени, но его мигрень физическая. Мигрень Дж. Кришнамурти духовная. Он слишком интеллектуален. Достаточно только просто послушать его, чтобы получить мигрень. Если вы не получите мигрени после лекции Дж. Кришнамурти, то это значит, что вы уже просветленный - или то, что вы не слушали. Второе более вероятно. Первое немного трудно.

Мигрень Ашиша можно вылечить, но мигрень Кришнамурти бесконечна. Он неизлечим. И сейчас уже нет нужды лечить его, потому что он так стар и так привык к жизни с мигренью. Она стала почти как жена. Если вы уберете его мигрень, то он останется один, вдовцом. Не делайте этого. Он и его мигрень женаты, и они собираются умереть вместе.

Я говорил, что мое первое столкновение с голым джайнским монахом стало началом длинной, очень длинной серии столкновений с так называемыми монахами дерьмо собачье. Все они страдают от интеллектуальности, а я рожден, чтобы спустить их обратно на землю. Но почти невозможно привести их к их же чувствам. Возможно, они не хотят, потому что боятся. Возможно, не иметь чувствительности или интеллигентности очень выгодно для них.

К ним относятся как к святым; для меня они только коровий навоз. Одно хорошо в коровьем навозе, он не воняет. Я напомнил вам об этом, потому что у меня аллергия на запахи. Коровий навоз имеет это хорошее качество, он не аллергийный. Как правильно сказать, Деварадж?

«Не вызывающий аллергии, Ошо».

Правильно, не вызывающий аллергии.

Моя Нани была в действительности не индийской женщиной; даже запад был бы немного чужим для нее. И помните, она была абсолютно необразованной — возможно, поэтому она была так дальновидна. Возможно, она увидела что-то во мне, что я не сознавал в те дни. Возможно, по этой причине она так меня любила… я не могу сказать. Ее больше нет. Одно я знаю: после того, как ее муж умер, она никогда больше не возвращалась в свою деревню; она осталась в деревне моего отца. Мне пришлось оставить се там, но когда я возвращался снова и снова, я спрашивал ее: «Нани, можем ли мы возвратиться в деревню?».

Она каждый раз отвечала: «Для чего? Ты ведь здесь». Те простые слова звучат во мне как музыка, как эхо, повторяющее: «Ты ведь здесь». Я тоже говорю вам то же самое. Она любила меня; и вы знаете, что никто не может любить вас больше, чем я.

Это прекрасно… Вы никогда не были здесь… Увы, если бы я только мог пригласить вас в это пространство Гималаев! «Сейчас» — это такое прекрасное пространство. И бедный Девагит — я все еще слышу его хихиканье. Боже мой! Может ли какая-нибудь химия сделать так, чтобы я не слышал его хихиканья?

Не думайте, что я схожу с ума — я уже сумасшедший. Вы видите это? ваше сумасшествие и мое сумасшествие, они полностью различны. Шила, отметь это. Даже Распутин, если бы он был жив, был бы саньяси-ном… я имею в виду, если бы он был жив. Никто без исключения не сможет обмануть меня.

Я являюсь тем типом людей, которые, даже умирая, скажут: «Достаточно, достаточно на сегодня…».

БЕСЕДА ДЕСЯТАЯ.

Я смотрел на фотографии свадебной процессии принцессы Анны, и странно, единственное в этой чепухе, что произвело на меня впечатление это прекрасные лошади, их радостный танец. Когда я смотрел на тех лошадей, я вспоминал мою лошадь. Я никому не рассказывал о ней, даже Гудие, которая любит лошадей. Но сейчас у меня нет секретов, можно рассказать даже об этом.

У меня была не одна лошадь, на самом деле у меня было четыре пощади. Одна была моей собственной — а вы знаете, какой я собственник… даже сегодня никто другой не может скакать в ролс-ройсе. Это просто нервность. Я был таким же в то время. Никому, даже моему дедушке, не было позволено ездить на моей лошади. Конечно, мне было можно ездить на всех лошадях, принадлежащих остальным. И у моего дедушки, и у моей бабушки была лошадь. Это было странным, в индийской деревне женщина ездит на лошади но она была странной женщиной, что поделаешь? Четвертая лошадь была для Бхуры, слуги, который всегда ходил за мной с ружьем - конечно, на расстоянии.

Судьба странная штука. Я никогда в своей жизни никому не причинял зла, даже во сне. Я абсолютный вегетарианец. Но судьба так распорядилась, что с самого детства меня сопровождал страж, я не знаю почему. Но после Бхуры я никогда не был без охраны. Даже сегодня моя охрана или впереди, или позади, но всегда здесь. Бхура начал всю эту игру.

Я уже говорил вам, что он выглядел как европеец. Вот почему его назвали Бхура. Это не было его настоящим именем. Бхура просто означает «белый». Даже я вообще не знаю его имени. Он выглядел по-европейски, очень по-европейски, и это выглядело действительно странным, особенно в деревне, в которую, по-моему, ни один европеец никогда не приезжал. Итак, об охране…

Даже в детстве я мог видеть Бхуру, следующего за мной на лошади в отдалении, потому что дважды были попытки похитить меня. Я не знаю, почему кто-то был заинтересован во мне. Сейчас, по крайней мере, я понимаю: мой дедушка, хотя не был богат по западным меркам, был, конечно, очень богат в той деревне. Дакойты - сейчас Девагиту будет действительно трудно произнести слово «дакойт».

Это не английское слово, оно происходит от индийского слова даку, но в этом смысле английский — один из самых щедрых языков мира. Каждый год он заимствует восемь тысяч слов из других языков; вот почему он продолжает разрастаться. Он наверняка станет всемирным языком — никто не сможет помешать ему. С другой стороны, все другие языки очень нерешительны; они продолжают сокращаться, Они верят в чистоту, что никакой другой язык не должен проникать. Естественно, они вынуждены оставаться маленькими и примитивными. Дакойт — это транслитерация слова даку; оно означает «вор», но не просто обычный вор, но когда группа людей, вооруженная и организованная, планирует кражу. Тогда это «дакойтри».

Даже когда я был молодым, в Индии была распространена практика красть детей богатых родителей, а потом шантажировать их, что если они не заплатят, то они отрежут ребенку руки. Если они платили, то могли сохранить ребенку руки. Иногда шантажировали ослеплением, или, когда родители были действительно богаты, тем, что ребенок будет убит. Чтобы спасти ребенка, бедные родители были готовы сделать все, что угодно.

Дважды меня пытались похитить. Меня спасли две вещи: мой конь, который был действительно сильным арабским скакуном; и Бхура, слуга. Мой дедушка приказал ему стрелять в воздух — не в людей, которые пытались меня похитить, потому что это противоречит джайнизму, но можно стрелять в воздух, чтобы напугать их. Конечно, бабушка шепнула Бхуре: «Не беспокойся о том, что говорит мой муж. Сперва ты можешь стрелять в воздух, но если это не сработает, помни: если ты не застрелишь тех людей, то я застрелю тебя». А она была действительно хорошим стрелком. Я видел, как она стреляет, она всегда попадала в яблочко. Она была как Гудия - ничего не упускала.

Нани была во многом похожа на Гудию, очень похожа, если сравнивать детально. Она всегда попадала в точку, никогда мимо. Есть люди, которые ходят вокруг да около, вам приходится прилагать усилия, чтобы понять, чего они в действительности хотят. Это не ее путь; она была точной, математически точной. Она сказала Бхуре: «Помни, если ты придешь домой без него, просто с сообщением, что его украли, я застрелю тебя на месте». Я знал, Бхура знал, мой дедушка знал, потому что хотя она сказала это Бхуре на ухо, это был не шепот; он был достаточно громким, чтобы его услышала вся деревня. Она это подразумевала, она всегда говорила правду.

Мой дедушка выглядел смущенным. Я не смог удержаться; я громко засмеялся и сказал: «Почему ты смутился? Ты слышал ее. Если ты настоящий джайн, то прикажи Бхуре ни в кого не стрелять»-.

Но прежде чем мой дедушка смог что-то сказать, моя Нани сказала: «Я приказала это Бхуре также и от твоего лица, поэтому молчи». Она была такой женщиной, что могла бы застрелить даже моего дедушку. Я знал ее — я не имею в виду буквально, но метафорически, и это более опасно, чем буквально. Поэтому он промолчал.

Дважды я был почти украден. Один раз моя лошадь принесла меня домой, а в другой раз Бхуре пришлось стрелять из ружья, в воздух, конечно. Может быть, если бы понадобилось, он бы стрелял в человека, который пытался меня похитить, но нужды не было, так он спас себя и дедушкину религию.

С тех пор, странно, это кажется очень, очень странным, потому что я никому не причинял вреда, все же я был в опасности много раз. Было много покушений на мою жизнь. Я всегда удивлялся, поскольку жизнь рано или поздно кончится сама по себе, почему кто-то заинтересован прекратить ее в середине. Ради чего? Если бы я убедился, что это нужно, то я бы перестал дышать прямо сейчас.

Я однажды спросил человека, который пытался меня убить. У меня была такая возможность, потому что он, в конце концов, стал саньясином.

Я спросил: «Теперь, когда мы одни, скажи, почему ты хотел убить меня». В те дни в Вудлендз, в Бомбее, и обычно давал саньясу людям наедине в моей комнате. Я сказал: «Мы одни. Я могу дать тебе саньясу, в этом нет проблемы. Сначала стань саньясином, а потом скажи мне, почему ты хотел меня убить. Если ты убедишь меня, то я перестану дышать здесь и сейчас, перед тобой».

Он стал стенать и плакать, и прикоснулся к моим ногам. Я сказал: «Не делай этого, ты должен объяснить мне цель».

Он сказал: «Я был просто идиотом. Я ничего не могу тебе сказать». Возможно, это и есть то, почему на такого безвредного человека как я нападают всеми возможными способами. Мне давали яд…

Буквально недавно Шила очень волновалась, потому что Гудия сказала ей, метафорически сказала ей, что «если Ошо умрет, я буду освобождена». Шила была действительно очень обеспокоена. Она сказала мне: «Теперь я не могу даже спать, потому что Вивек заботится о твоем теле, и она сказала, что освободится, если ты умрешь! Это опасно — она может отравить тебя!».

Я засмеялся и сказал: «Шила, приди в себя! Она, должно быть, говорила метафорически. После десяти лет со мной любой станет философом; немного метафизики, немного метафоры вот все, что она сказала. Нет нужды волноваться. Из всех людей во вселенной могущих меня обидеть, она будет последней. Я могу обидеть себя, но она нет… поэтому не волнуйся».

Но я могу понять ее беспокойство. Она взяла, я имею в виду Шила, огромную ответственность, став моим секретарем. Ее беспокойство естественно. Она всегда боится, что со мной может что-то случиться. Тогда она будет отвечать перед миллионами тех, кто меня любит во всем мире. Вы гоже можете понять ее ответственность и ее заботу.

Я сказал: «Я понимаю, но не волнуйся. Гудия иногда вспыхивает, но даже тогда она не обидит меня. Она не может, это невозможно для нее. Да, я сказал «это невозможно».

Иногда вспыхивают все, особенно женщины; и более того, если ей приходится жить двадцать четыре часа в день, или, может быть, больше, с таким человеком как я, который совсем не милый; с которым всегда трудно, и он всегда пытается столкнуть вас на самый край, и который не дает вам вернуться назад. Он продолжает толкать и говорить вам: «Прыгай не думая!».

Моя Нани была в точности похожа на Гудию, особенно, когда она вспыхивала. Я видел ее в гневе, но я никогда не волновался. Я видел ее, вынимающую ружье и направляющуюся в комнату моего дедушки. Но я продолжал делать то, что я делал. Она спросила меня: «Ты не боишься?».

Я сказал: «Иди и делай свою работу, и дай мне делать мою».

Она, смеясь, сказала: «Ты странный ребенок. Я собираюсь убить твоего деда, а ты пытаешься построить карточный домик. Ты немного не в себе?».

Я сказал: «Ты просто иди и убей этого старика. Я всегда мечтал сделать это сам, так чего мне бояться? Не отвлекай меня».

Она села рядом со мной и стала помогать мне делать мой дворец из карт. Но когда она сказала Бхуре: «Если кто-то тронет моего ребенка, стреляй не только в воздух из-за того, что мы джайны… Эта вера хороша, но только в храме. На рынке нам приходится вести себя как ведут себя в мире, а мир не состоит из джайнов. Как мы можем вести себя согласно нашей философии?».

Я видел ее кристально чистую логику. Если вы говорите с человеком, который не понимает по-английски, вы не можете говорить с ним по-английски. Если вы станете говорить с ним на его родном языке, то тогда общение будет возможным. Философии это языки. Философии сами по себе ничего не означают это просто языки. В тот миг, когда я услышал, что моя бабушка говорит Бхуре: «Когда дакойт попробует украсть моего ребенка, говори на языке, который он понимает, забудь все о джайнизме», — в тот момент я понял, хотя это и не было для меня таким ясным, как стало позже. Но это должно было быть ясным для Бхуры. Мой дедушка, конечно, понимал ситуацию, потому что он закрыл глаза и стал повторять свою мантру: «Намо арихантанам намо… намо сиддханам намо…».

Я засмеялся, моя бабушка хихикала; Бхура, конечно, только улыбался, но каждый понимал ситуацию — и она была права, как всегда.

Я расскажу вам об еще одном сходстве между Гудией и моей бабушкой; она почти всегда права, даже со мной. Если она говорит что-то, я могу не согласиться, но я знаю, что в конечном итоге она будет права. Я не соглашусь, это тоже правда; я упрямый человек. Я говорю вам снова и снова, я всегда настаиваю на том, что я говорю, правильно это или нет. Моя неправота - это моя неправота, и я люблю ее, потому что она моя; но что касается вопроса правоты… я знаю, где бы ни был конфликт, Гудия, в конце концов, будет права… Потому что в те минуты я буду решать… а я упрямый человек.

У моей бабушки всегда было такое же качество. Она сказала Бхуре: «Ты что, думаешь, что эти дакойты верят в джайнизм? А этот старый дурак…» — она показала на моего деда, который повторял свою мантру. Потом она сказала: «Этот старый дурак сказал, чтобы ты стрелял только в воздух, потому что мы не должны убивать. Пусть он повторяет свою мантру. Кто приказывает ему убивать? Ты ведь не джайн, не правда ли?».

Я инстинктивно понял в этот момент, что если бы Бхура был джайном, он бы потерял свою работу. Меня никогда не интересовало до этого, джайн Бхура или нет. Впервые мне стало жаль этого бедного человека, и я стал молиться. Я не знал кому, потому что джайны не верят в какого-либо Бога. Меня никогда не знакомили с какой-либо верой, но, несмотря на это, я стал говорить про себя; «Господи, если ты есть, сохрани работу этому человеку». Вы видите? Даже тогда я говорил «если ты есть…» Я не мог лгать даже в такой ситуации… но. к счастью, Бхура не был джайном.

Он сказал: «Я не джайн, поэтому не беспокойтесь».

Мои Нани сказала: «Тогда помни то, что сказала тебе я, а не этот старый дурак».

По правде говоря, она имела обыкновение называть моего дедушку «старый дурак», а я приберег это выражение для Девагита — но тот «старый дурак» умер. Моя мама… моя бабушка умерла извините меня, я снова сказал «моя мама». Я правда не мог поверить, что она не мама, а только бабушка.

Еще вам будет интерсено узнать, что все мои братья и сестры — а их было около дюжины, не считая меня, — все они называли мою маму Ма, «мама», кроме меня; я назвал ее Баби. Все в Индии удивлялись, почему я называл мою маму Баби, потому что это означает «жена старшего брата». Па хинди слово «старший брат» звучит как бахаиййа; а его жену называют баби. Мои дяди называли мою мать Баби, и это было точно то, что мне было надо. Почему я до сих пор называю ее Баби? Причина в том, что я знал другую женщину как свою мать - это была моя бабушка.

После тех детских лет, когда я считал мою Нани моей матерью, было бы невозможно называть любую другую женщину Ма — матерью. Я всегда называл ее моя Нани, и я считал, что она моя настоящая мать, а она усыновила меня. Моя настоящая мать оставалась немного поодаль, немного чужой. Даже хотя моя Нани мертва, она ближе ко мне. Даже хотя моя мама теперь просветленная, я все же называю ее Баби, я не могу звать ее Ма. Называть ее так было бы предательством той, что умерла. Нет, я не могу сделать этого.

Моя бабушка сама говорила мне много раз: «Почему ты называешь твою мать Баби? Зови ее мамой». Я просто пропускал вопрос мимо ушей. Я рассказываю об этом или обсуждаю это впервые — с вами.

Моя Нани каким-то образом стала частью самого моего существа. Она так безмерно меня любила. Однажды, когда вор забрался в наш дом, то она боролась с ним без оружия, и я увидел, какой свирепой может быть женщина… в самом деле опасной! Если бы я не вмешался, она убила бы бедного человека. Я сказал: «Нани! Что ты делаешь! Ради меня, отпусти его. Пусть он уйдет!» Так как я плакал и просил ее остановиться ради меня, она отпустила этого человека. Бедный человек не мог поверить, что она сидит на его груди и держит его горло обеими руками. Она точно убила бы его. Еще немного нажать на его горло — и человек умер бы.

Когда она говорила с Бхурой, я знаю, она имела это в виду. Бхура знал тоже, что она имеет это в виду. Когда мой дедушка стал повторять свою мантру, я знал, что он понимает, что она говорит правду.

Дважды на меня нападали — а для меня это было развлечением, приключением. В действительности, глубоко внутри, я хотел знать, что такое быть украденным. Это всегда было моей чертой, можно назвать это моим характером. Именно этим качеством я наслаждаюсь. Я любил ездить на моей лошади в леса, принадлежащие нам. Мой дедушка пообещал, что все, что принадлежит ему, он завещает мне, и он сдержал свое слово. Он не отдал никому другому ни единого пая.

У него было тысячи акров земли. Конечно, в те дни это ничего не стоило, но цена меня не интересовала. Это было так прекрасно - те высокие деревья и огромное озеро; а летом, когда зацветали манго, так чудесно пахло. Я любил ездить туда на моей лошади так часто, что лошадь выучила маршрут.

Я до сих пор такой… и если мне не нравится место, то я никогда туда не возвращаюсь.

Я был только раз в Мадрасе, только раз, потому что мне не нравится это место, а особенно — язык. Он звучит так, как будто каждый борется с каждым; я ненавижу это. И я ненавижу такие языки, поэтому я сказал человеку, пригласившему меня: «Это мой первый и последний визит к вам».

Он сказал: «Почему последний?».

Я сказал: «Я ненавижу этот язык. Кажется, что все воюют друг с другом. Я знаю, что это не так — просто так они говорят». Я ненавижу Мадрас, мне он совсем не нравится.

Кришнамурти любит Мадрас, но это его дело. Он ездит туда каждый год. Он тамил. В действительности, он родился под Мадрасом. Он мадрасец, поэтому ездить туда ему вполне логично. Зачем мне туда ездить?

Я ездил во многие места. Почему? Пи почему. Я просто люблю ездить. Мне нравится быть в пути. Вы уловили?… в пути, Я человек, у которого нет дел здесь, или там, или где-то. Я просто в пути. Разрешите сказать по-другому: я любитель-быть-в-пути. Теперь, я думаю, вы уловили.

Я часто ездил на моей лошади, и, увидев тех лошадей в свадебной процессии принцессы Анны, я не мог поверить, что в Англии могут быть такие красивые лошади. Королева была просто заурядной, я не хочу говорить, что она уродина просто из вежливости. Принц Чарльз — определенно не принц, посмотрите на его лицо! Вы называете такой тип лица королевским? Возможно в Англии… но гости! Важные персоны! Особенно, высокопоставленный священник — как вы его называете в Англии?

«Архиепископ Кентерберийский, Ошо».

Великолепно! Архиепископ! Большое имя для такого многоточие. Иначе скажут, что раз я употребляю такие слова, я не могу быть просветленным. Но я думаю, что все в мире поймут, что я имею в виду под многоточием - даже архиепископ!

Все это люди, а я могу любить только лошадей! Они настоящие люди. Что за радость! Что за шаг! Что за танец! Просто чистый праздник. Я сразу вспомнил мою лошадь и те дни… их аромат все еще здесь. Я могу видеть озеро и себя ребенком в лесу на лошади. Странно — хотя мой нос под этой мышеловкой, я могу чувствовать запах манго, деревьев ним, сосен и запах моей лошади.

Это хорошо, что у меня не было аллергии на запахи в те дни, или, кто знает, может быть, у меня была аллергия, но я не знал о ней. Это странное стечение обстоятельств, что год моего просветления был также годом начала моей аллергии. Возможно, у меня и раньше была аллергия, но я не знал о ней. А когда я стал просветленным, пришло и осознание. Сейчас я отбросил просветление. «Пожалуйста, — я говорю существованию, — отбрось и аллергию, чтобы я снова смог ездить на лошади». То будет великий день не только для меня, но и для моих саньясинов.

Есть только одна фотография, которая была опубликована во всем мире, где я еду на кашмирском коне. Это только фотография. В действительности, я не ехал, но поскольку фотограф хотел снять меня на лошади, а я любил этого человека фотографа, я имею в виду я не мог отказать ему. Он привел лошадь, и все это снаряжение, и я сказал хорошо. Я просто сел на лошадь, и вы можете видеть на фотографии, что моя улыбка не настоящая. Это улыбка, когда фотограф говорит: «Улыбнитесь, пожалуйста!» Но если я смогу превзойти просветление, кто знает, я, может быть, смогу превзойти, по крайней мере, и аллергию на лошадей. Тогда я смогу иметь вокруг меня такой мир:

Озеро…

Горы…

Река…

Мне только будет не хватать моей бабушки.

Девагит, ты здесь не единственный еврей. Помни, что ты не спешишь. Я спешу, мой мочевой пузырь разрывается! Поэтому, пожалуйста… я всегда хочу, чтобы последнее слово осталось за мной. Девагит, ты был бы такой прекрасной стервозной женой. Да, я имею в виду именно это! Смотри, ты уже думаешь, что я отстал от тебя. Не спеши так. Твой мочевой пузырь не разрывается! Итак…

Это хорошо.

Это невероятно! Я впервые в жизни использовал это слово… просто невероятно! Я не знаю, что оно означает, но кого это волнует, когда мочевой пузырь полон!

БЕСЕДА ОДИННАДЦАТАЯ.

Девагит… очень хорошо, я вижу звезды вокруг тебя. Хорошо.

Деревня, где я родился, не была частью Британской Империи. Это был маленький штат, управляемый мусульманской королевой. Я могу ее видеть сейчас. Странно, она также красива, как королева Англии, точно также. Но была одна хорошая черта: она была мусульманкой, а королева Англии нет. Такие женщины всегда должны быть мусульманками, потому что они должны прятать свое лицо под вуалью, называемой бурка. Она имела обыкновение наведываться иногда в нашу деревню; и конечно, в нашей деревне был один дом, в котором она могла остановиться — это наш, и более того, она любила мою бабушку.

Моя Нани разговаривала с ней, и я впервые увидел королеву без вуали. Я не мог поверить своим глазам: королева, и такая заурядная! Тогда я понял смысл бурки, вуали — то, что на хинди называют пурдах. Она хороша для уродливых женщин. В лучшем мире она была бы хороша и для уродливых мужчин тоже. По крайней мере, тогда вы не можете атаковать всех своим уродством. Это агрессия. Если красота притягивает, что делает уродство? Это агрессия, атака, и никто не защищен от этого. Ни один закон никого не защищает.

Я засмеялся прямо в лицо королеве.

Она сказала: «Почему ты смеешься?».

Я сказал: «Я смеюсь, потому что я всегда удивлялся, зачем нужна пурдах, и бурка. Сегодня я узнал».

Я не думаю, что она поняла, потому что она улыбнулась. Хотя она была уродливой женщиной, я должен признать, ее улыбка была прекрасной.

Мир полон странных вещей. Я видел много прекрасных людей, но когда они улыбались, их лица выглядели страшно, уродливо. Я видел Махатму Ганди, только когда я был ребенком. Он очень уродлив. В действительности, я бы сказал, что он был уникально уродлив, но его красота была в его улыбке. Он знал, как улыбаться; в этом я не могу быть против него. Во всем остальном я против него, потому что кроме этой улыбки, все остальное - просто мусор, гниль! Он настоящие великие отбросы Бодхи.

Я слышал, что люди называют его Свами Бодхигарбха, отбросы Бодхи. Мне нравится это! Они кое-что добавили к имени. В действительности, они поставили его точно на свое место. Я дал ему имя Бодхигарбха, которое может быть его единственным будущим. Но люди могут видеть только то, что находится под их ногами; они назвали его Бодхигарбха, отбросы Бодхи. Наверное, такое имя подошло бы Махатме Ганди.

Королева… (Девагит пытается удержать чихание) Так, это убивает меня. Знаешь ли ты, Девагит, что в Индии люди верят, что когда чихаешь, то дьявол входит в тебя? Поэтому, чтобы не впустить дьявола, они говорят, щелкая (Ошо щелкает пальцами): «Ом шанти, шанти, шанти… Ом шанти, шанти, шанти… Ом шанти, шанти, шанти…» Трижды ты должен щелкнуть пальцами.

Я не знаю, защищает ли это от дьявола или нет. но это не мешает тому, что вы делаете. Сейчас ты еврей, не индус, поэтому, по крайней мере, только чихай, а не проходи через всю индийскую процедуру. Иначе я правда стану нормальным, а я боюсь этого. По я не говорю ничего неправильного. Я имею в виду здравомыслие… я так боюсь этого.

Я чувствую ваше смущение. Вам не нужно смущаться. Я не здравомыслящий человек, который боится стать здравомыслящим; а эта процедура может кого угодно сделать сумасшедшим. По ты еврей, слава Богу! Как англичанин, ты пытаешься сдержать чихание; даже я могу это понять. Англичане сдерживают все. что возможно, даже чихание, особенно в присутствии того, кто притворяется, что он святее, чем вы.

Но расслабься, я не притворяюсь, что я более святой, чем ты. Ты можешь радостно чихать, это не будет меня отвлекать. Это может даже дать мне несколько намеков насчет той истории, которую я вам рассказываю. Вернемся к делу. Хватит переполоха из-за чихания.

Как и говорил, моя деревня принадлежала маленькому штату, очень маленькому, Бхопалу. Он не был частью Британского Королевства. Конечно, королева Бхопала приезжала иногда к нам. Я говорил о том времени, когда меня представили, и я смеялся по поводу уродства женщины и красоты ее маски. Ее бурка была действительно прекрасна; она была инкрустирована сапфирами. Она была под таким впечатлением от моей бабушки, что пригласила ее приехать на следующий праздник в столицу. Моя бабушка сказала: «Это невозможно, потому что я не могу оставить моего ребенка без опеки на такое время».

На хинди «мой ребенок» — звучит удивительно прекрасно, мера бета; это значит «мой ребенок, мой мальчик».

Королева сказала: «Нет проблем, вы можете взять его с собой. Я его тоже люблю».

Я не мог понять, почему она должна любить меня. Я не сделал ничего плохого. Почему я должен быть наказан? Даже сама идея быть любимым этой женщиной была как монстр, ползущий на тебя. В тот момент она выглядела точно как монстр, полный липкого вещества. Возможно, она любила жевать жвачку — она вся была жвачкой. В моей жизни я ни разу не был напуган, кроме случая с этой женщиной. Но приключение — поехать в столицу гостем королевы, остановиться в ее прекрасном дворце, о котором я слышал тысячу и одну историю, было огромным. Хотя я не хотел видеть эту женщину когда-либо снова, я поехал с бабушкой на ежегодный праздник.

Я помню дворец. Это один из самых прекрасных дворцов в Индии. Там пять сотен акров леса и пять сотен акров озер, всего тысяча акров. Королева была добра к нам, как к своим гостям, но я признаюсь, что избегал по возможности смотреть на ее лицо. Может быть, она еще жива, потому что тогда она не была очень старой.

Странное событие случилось с этим дворцом, я бы назвал это совпадением. В тот же день, когда я сказал Шиле: «Хорошо, я согласен поехать в Гималаи», — в тот же самый день сын королевы Бхопала позвонил и сказал, что если мы заинтересованы, они готовы предложить свой дворец, тот же дворец, о котором я сейчас говорю. Этот дворец… на мгновение я не мог поверить, что они его предлагают. Они потеряли все, все их государство потеряно, влилось в Индию, осталась лишь тысяча акров и этот дворец. Но все же это прекрасное королевство — пять тысяч акров Древних деревьев и пять тысяч акров озера рядом с Бхопалом.

В Индии бхопальское озеро - это самое большое озеро. Я не думаю, что есть какое-то озеро в мире, которое может соревноваться с ним, так оно огромно. Я не могу вспомнить сколько в нем миль ширины, но другого берега увидеть нельзя. Эти пятьсот акров озера принадлежат королевской семье.

Я сказал Шиле: «Теперь уже поздно. Скажи принцу и его матери, если она жива, что мы благодарны за их приглашение, но я решил поехать в Гималаи». Семь лет я пытался найти несколько тысяч акров земли, и политики всегда мешали. Скажи ему: «Я помню, как я посетил твой дворец и твою мать». Возможно, она все еще жива. Я не знаю. Но скажи ему: «Я все еще люблю этот дворец, а сейчас еще больше оттого, что ты предложил его мне. Но я решил поехать в Гималаи»-.

Шила сказала: «Он тебе предлагает этот дворец бесплатно, не прося ничего. Он стоит, по крайней мере, два миллиона долларов». Шила, конечно, думает в долларах.

Я сказал: «Два миллиона или двадцать миллионов для меня не имеет значения, мое «спасибо» намного более ценно. Как ты думаешь, сколько оно стоит? Просто скажи ему: «Ошо шлет тебе свое спасибо, но твое предложение опоздало на несколько часов. Если бы ты предложил свой дворец несколькими часами раньше, он бы, возможно, принял его. Теперь уже ничего не поделаешь».

Когда он услышал это, принц был шокирован. Он не мог поверить, что можно предложить такой прекрасный дворец, не прося ничего взамен, и получить отказ: «Извините, спасибо».

Я знаю этот дворец. Я был там гостем один раз в своем детстве, и один раз потом. Я видел его глазами ребенка, а также глазами молодого человека. Нет, я не был обманут, когда я видел его как ребенок, но он был намного более прекрасен, чем я мог понять тогда. Ребенок, хотя он и невинен, ограничен, его видение не может вместить все. Он видит только то, что очевидно. Я посетил дворец как молодой человек, опять как гость, в я знаю, что это должно быть одно из наиболее прекрасных творений в мире, однако мне пришлось отказаться от него.

Иногда так хорошо отказываться, потому что я знаю, что если бы я принял предложение, проблемы продолжались бы до бесконечности. Этот дворец не мог быть моим. Политики, которые всемогущи, необразованны, коррумпированы, бесталанны и аморальны, обязательно бы вмешались. Хотя я отказался, они все же вмешались, думая, что принц лжет, потому что как можно отказаться от такого предложения?

Я знаю, что они выспрашивали у него всеми возможными путями, почему он предложил мне дворец. Я не принял этого предложения, но даже его телефонного звонка было достаточно. Индийские политики должно быть самые плохие в мире. Политиканы есть везде, но никакие не сравняться с индийскими.

Причина ясна: две тысячи лет Индия была в рабстве. В 1947 году только по случайности Индия освободилась. Я говорю «по случайности», потому что Индия не заслуживает этого, вся заслуга принадлежит Этли, который был премьер-министром Англии в это время. Он был социалистом, мечтателем. Он думал о равенстве, свободе и тому подобном. Именно он был отцом индийской независимости. Индия ее не заработала и даже не заслуживала. Это просто было удачей, что Этли был премьер-министром Англии в это время.

После двух тысяч лет рабства индусы стали очень хитрыми. Просто, чтобы выжить, раб должен быть хитрым. Рабство закончилось, но хитрость продолжается. Этли не мог ее разрушить. Это никто не может сделать, она распространилась по всей Индии. К концу этого столетия Индия станет самой населенной страной в мире. Просто подумайте об этом, и этого достаточно, чтобы не спать. Когда я не хочу спать, я думаю об Индии в конце этого века. Этого достаточно! И тогда, даже если дать снотворное, оно не поможет. Самой идеи, что Индия, управляемая этими пигмеями-политиками, станет самой населенной страной, уже достаточно. Можно ли придумать худший кошмар?

Я отказался от этого прекрасного дворца. Я все еще чувствую огорчение, что я должен был отказать единственному человеку, который предложил, даже не спрашивая денег. И все же мне пришлось. Мне в самом деле жалко… Я должен был отказать, потому что я решил так, а если я решил, правильно или неправильно, я не могу повернуть вспять. Я не могу отменить это, это не в моих правилах. Это просто вид упорства.

Еще десять минут. Вспоминая это, я не мог заснуть всю ночь.

Все, а когда я говорю «все», я имею в виду Моисея, Иисуса, Будду - все завидовали бы мне. Ни у кого из них не было личного дантиста. Им, конечно, не повезло. По крайней мере, Девагита у них не было, это точно.

Хорошо, достаточно.

БЕСЕДА ДВЕНАДЦАТАЯ.

Из-за небольшого замечания, которое я сделал, и которое могло причинить боль Девараджу, я работал всю ночь. Он мог этого не заметить, но это тяжело висело надо мной всю ночь. Я сказал: «Ни у одного будды никогда не было личного дантиста, но у Гаутамы Будды был личный врач». Это было не совсем верно, поэтому я сверился с записями, с записями Акаши.

Мне придется упомянуть еще о нескольких вещах, на которые никто не обращает внимания, особенно глупые историки. Я обращался не к истории. Мне пришлось сделать то, что Герберт Уэллс описывал в «Машине времени», вернуться назад. Это труднейшая работа, а вы знаете, что я ленив. Я все еще раздражаюсь и пыхчу.

Врач Будды, Дживака, был дан Будде королем Бимбасарой. Бимбасара не был одним из буддистских саньясинов, он просто симпатизировал. Почему он отдал Дживаку Будде? Дживака был личным врачом Бимбасары, самым известным в те дни, потому что он состязался с другим королем, которого звали Прасенджита. Прасенджита предложил Будде своего собственного врача. Он только заметил, что: «Когда тебе понадобится, мой личный врач всегда будет к твоим услугам».

Для Бимбасары это было слишком. Если уж Прасенджита мог сделать такое, то Бимбасара решил показать ему, что он может дать своего самого любимого врача Будде в подарок. Поэтому, хотя Дживака следовал за Буддой, куда бы тот пи пошел, он не был последователем, помните. Он оставался индуистом, брамином.

Это был необычно врач Будды, находившийся постоянно с ним, даже в самые интимные моменты, и брамин? Это показывает истину. Дживака все еще получал деньги от короля. Он находился на службе у короля. Если король хотел, чтобы он был с Буддой, хорошо; слуга должен выполнять приказы своего господина. Даже так, он очень редко бывал с Буддой, потому что Бимбасара был стар, и снова, и снова он нуждался в своем враче, поэтому он вызывал его обратно в столицу.

Деварадж, ты мог не думать об этом, но я огорчился, что был немного жесток. Я не должен был говорить этого. Ты так же уникален, как любой. Л что касается быть врачом Будды, никто не может сравниться с тобой, ни в прошлом, ни в будущем… потому что никогда не будет человека такого простого, такого безрассудного, чтобы он называл себя Зорбой-Буддой.

Это напоминает мне историю, которую я рассказывал тебе. Огромная тяжесть была снята с моего сердца. Ты можешь заметить это даже по моему дыханию. Мне действительно легче. Это было простое замечание, но я так чувствителен, возможно, даже больше, чем должен быть будда. Но что я могу сделать? Я не могу быть буддой в соответствии с кем-то еще; я могу быть только собой. Я освобожден от огромного груза, который ты мог вообще не чувствовать или, возможно, глубоко внутри ты осознавал его и хихикал, чтобы скрыть его. Ты ничего не можешь от меня скрыть.

По странно, осознание становится еще яснее, если тело исчезает. Я держусь за этот стул только для того, чтобы напомнить себе, что тело все еще здесь. Не то, чтобы я хотел, чтобы оно здесь было, но для того, чтобы вы все не вышли из себя. Здесь недостаточно места для этого. Да, а если вы пойдете во внутрь, для этого есть место везде.

Теперь мы подходим к истории. Я называю это историей не потому что она таковой является, но потому что в жизни столько историй, что если бы вы знали, как читать жизнь, вам не нужен был бы роман. Я удивляюсь, почему Дж. Кришнамурти читает романы и третьеразрядные детективы. В нем чего-то не хватает. Но он не видит этого, человек такого ума, или, возможно, он видит это и пытается обмануть себя при помощи детективов.

Он говорит, что ему повезло в том, что он не прочитал ни Бхагават Гиту, ни Коран, ни Ригведы… тем не менее, он читает детективы. Он должен также сказать, что ему не повезло в том, что он читает детективы, но он никогда так не говорит. Но я знаю, потому что я тоже был почетным гостем в том же самом доме, в котором он жил в Бомбее. Дама, которая была нашей хозяйкой, спросила меня: «Я хочу спросить у вас только об одном: Я не вижу, чтобы вы читали детективы, в чем дело?» Она сказала: «Я думала, что каждый просветленный должен читать детективы».

Я сказал: «Откуда у вас появилась такая бессмысленная идея?».

Она ответила: «От Кришнамурти. Он тоже живет здесь; мой муж является его последователем. Я тоже люблю его и симпатизирую ему. Я видела, как он читает третьеразрядные детективы и подумала, что в этом что-то есть. Пожалуйста, простите меня за то, что я так любопытна насчет личного, но я заглянула к вам в чемодан. Я подумала, что вы, возможно, прячете в нем детективные романы».

Я обычно возил с собой не один чемодан, а три больших чемодана. Она думала, что я вожу с собой целую библиотеку детективов, но она не смогла найти ни единой книги. Она была заинтригована.

Другие друзья из Варанаси, где остановился Дж. Кришнамурти, задали такой же вопрос. А другие друзья из Нью Дели задали такой же вопрос. Здесь не может быть ошибки — столько людей из разных мест задавали один и тот же вопрос снова и снова. Многие видели, как он читает детективы в самолете, я сам случайно видел его, летя рейсом из Бомбея в Дели. Тогда он читал детективный роман. Это была судьба, что мы всегда летали одним самолетом, поэтому я совершенно точно мог сказать, что он читал детективные романы. Мне не нужны свидетели, я сам свидетель.

Но я могу создать историю о любой мелочи, которая происходит; она просто должна быть преподнесена в нужном контексте. Этим утром я говорил вам о времени, когда королева Бхопала навещала нашу деревню, которая была часть ее государства, и она пригласила нас быть ее гостями на ее ежегодном празднике. Когда она была в нашей деревне, то спросила мою Нани: «Почему вы называете мальчика раджой?».

«Раджа» означает «король», а в этом месте титул раджи был, естественно, предназначен владельцу штата. Даже мужа королевы не называли раджой, а только «принцем» - Раджкумар — так же, как бедного Филипа в Англии называют «принц» Филип, даже не король. Хотя он единственный мужчина там, который выглядит как король. И даже королева Англии не похожа на королеву, также бедный принц Чарльз не похож на общеизвестного Очаровательного Принца. Единственный человек, который выглядит как король, не зовется королем, его называют просто «принц» Филип.

Мне его жалко. Причина в том, что он не принадлежит той же кровной ветви, а именно кровь определяет все, по крайней мере, в их мире идиотов. А кровь — это кровь. В лаборатории даже кровь короля или королевы не будет ничем отличаться от другой.

Вы оба здесь доктора, а один - брат милосердия, а четвертый, хотя и не доктор, и не брат милосердия, он совмещает в себе и то, и другое, без диплома, разумеется. Все вы можете понять, что кровь ничего не определяет. У королевы Елизаветы правильная кровь — правильная не согласно ученым, но согласно идиотам. Чарльз — ее сын, по крайней мере, на пятьдесят процентов, он ее наследник, Филип — иностранец, и только чтобы утешить его, люди называют его «принц»,

Точно так же все было в маленьком штате в то время, женщина была главой, ее называли королевой, рани, но раджи не было. Ее муж был только принцем — Раджкумар. Естественно, она спросила мою бабушку: «Почему вы называете своего мальчика раджой?». Вы будете удивлены, узнав, что в том штате было действительно незаконно называть кого-нибудь раджой. Моя бабушка засмеялась и сказала: «Он король моего сердца, а что касается закона, мы скоро покинем этот штат, но я не могу изменить его имя».

Даже я был удивлен, когда она сказала, что мы скоро уедем… только, чтобы спасти мое имя? Той ночью я сказал ей: «Нани, ты сошла с ума? Просто, чтобы сохранить это глупое имя…? Мне подойдет любое, а в личном общении ты можешь называть меня раджой. Нам нет необходимости уезжать».

Она ответила: «Я чувствую, что нам скоро придется покинуть этот штат. Поэтому я рискнула».

Вот, что случилось. Это произошло, когда мне было восемь лег, и всего через год мы навсегда покинули этот штат… но она никогда не переставала называть меня раджой. Я изменил свое имя, просто потому, что раджа - «король» - казалось мне снобистским, и мне не нравилось, когда надо мной смеялись в школе, и, более того, я никогда не хотел, чтобы меня называл раджой кто-то еще, кроме моей бабушки. Это было наше личное дело.

Но королева была обижена этим именем. Как же бедны эти люди: короли и королевы, президенты, премьер-министры… И все же они сильны. Они полные идиоты, и все же они сильны насколько это возможно. Это странный мир.

Я сказал своей бабушке: «Насколько я понимаю, она не только обижена моим именем, она ревнует». Я видел это настолько ясно, что не было и тени сомнения. «И, — сказал я ей, — я не спрашиваю тебя, прав я или нет». Па самом деле, это определило мой путь на всю мою жизнь.

Я никогда никого не спрашивал, прав я или нет. Прав или не прав, если я хочу это сделать, я хочу это сделать и сделаю это правильным. Если это неправильно, то я сделаю это правильным, но я никогда никому не позволял вмешиваться. Это дало мне все, что я имею — ничего из этого мира, ни счета в банке, но то, что действительно имеет значение: вкус красоты, любви, истины, вечности… вкратце, человека.

Сколько времени, Девагит?

«Три минуты девятого, Ошо».

Хорошо. Сегодня утром я был с вами холоден. Я ничего не буду об этом говорить, только, что находясь с теми, кого я люблю, я забываю о своем поведении. Тогда я начинаю делать то, что я делаю, когда один, и вот, что такое любовь — быть с кем-то так, как будто вы одни. Но иногда это может быть тяжело для другого человека.

Я всегда могу сказать «простите», но это так формально. А когда я ударяю, а я делаю это часто, это делается настолько с любовью, что формальное «простите» не подойдет. Но вы можете видеть мои слезы, они говорят больше, чем я могу сказать… во много раз больше. Я напоминаю вам, в будущем я тоже, возможно, буду суров с вами. Это и есть способ любить. Я надеюсь, что вы поймете, если не сегодня, то завтра или, возможно, послезавтра. Я не могу сказать больше, чем сказал, потому что, по крайней мере, на эти два дня я приглашаю вас. Я буду здесь. Это еще вопрос, но на следующие два дня я точно останусь здесь.

Я говорил, что через год мы покинули этот штат и эту деревню. Я раньше говорил вам, что по дороге умер мой дедушка. Это была моя первая встреча со смертью, и эта встреча была прекрасной. Она никоим образом не была ужасной, ото в большей или в меньшей степени происходит с каждым ребенком в мире. К счастью, на протяжении нескольких часов я был рядом с моим дедушкой, он умирал медленно. Постепенно, я мог почувствовать, как к нему приходит смерть, и я мог видеть ее великую тишину.

Мне повезло, что там была моя бабушка. Возможно, без нее, я упустил бы красоту смерти, потому что любовь и смерть так похожи, возможно, это одно и то же. Она любила меня. Она излила на меня свою любовь, и смерть тоже была там, медленно появляясь. Воловья повозка… я до сих пор слышу этот звук… стук колес на камнях… Бхура постоянно кричит на волов… звук его кнута… я до сих пор слышу это. Это настолько укоренилось в моем опыте, что и не думаю, что даже смерть сможет стереть это. Даже умирая, я буду слышать звук воловьей повозки.

Нани держала меня за руку, я был совершенно ошеломлен, не зная точно, что происходит. Голова моего дедушки лежала у меня на коленях. Я положил свои руки ему на грудь, и медленно-медленно дыхание исчезло. Когда я почувствовал, что он больше не дышит, я сказал бабушке: «Мне так жалко, Нани, но он, кажется, больше не дышит».

Она сказала: «Хорошо. Ты не должен волноваться. Он достаточно жил, нет необходимости просить большего». Она также сказала мне: «Помни, потому что это мгновения, которые не должны быть забыты: никогда не проси большего. Достаточно того, что есть».

Этого достаточно? Только десять минут для меня, я скажу вам, где остановиться. Я спешу больше, чем вы. Я соблазняю вас.

Теперь я могу сказать, с огромной радостью, остановитесь.

БЕСЕДА ТРИНАДЦАТАЯ.

Хорошо, уберите полотенце. Яшу, извини меня, потому что сейчас я должен начать заниматься своими делами, а ты можешь понять, что две рубашки одновременно на одной груди — это слишком для нее тяжело, особенно для бедного сердца, спрятанного в груди. Сердце не может вести себя как политик или дипломат. Оно не дипломат; оно просто и подобно ребенку.

Я не могу забыть Иисуса. Я вспоминаю его больше, чем любой христианин в мире. Иисус говорит: «Блаженны те, кто подобны детям, ибо их есть Царствие небесное». Самое важное, что необходимо помнить, это слово «для». Все высказывания Иисуса начинаются с «Блаженны те, …» и заканчиваются «…Царствие небесное», это единственное уникальное утверждение, потому что все остальные высказывания говорят: «Блаженны смиренные, потому что унаследуют Царствие небесное». Они логичны, это обещания на будущее - будущее, которого не существует. Это единственное утверждение, которое говорит: «… ибо их есть Царствие небесное»: ни будущего, ни разумности, ни причины, ни обещания выгоды; просто чистое утверждение факта, или даже простое утверждение факта.

На меня это утверждение всегда производит впечатление, всегда восхищает. Я не могу поверить, что человек снова и снова может восхищаться одним и тем же утверждением на протяжении тридцати лет… Да, на протяжении тридцати лет это утверждение со мной, и оно всегда приносит в мое сердце радостный трепет: «Ибо их есть Царствие небесное»… так не логично и, тем не менее, так истинно.

Яшу, я сказал, чтобы ты убрала полотенце, потому что два дела не могут решаться вместе, особенно, в одном сердце. И ты так хорошо относилась ко мне на протяжении всего времени, что я тебя знаю, а когда я пытаюсь вспомнить, когда это началось, кажется, что я знаю тебя вечно. Я не шучу. Вообще-то я, когда думаю об Яшу, не могу вспомнить, когда она вошла в мой личный мир. Как будто она всегда была здесь, сидя рядом со мной, как медсестра или нет. Теперь она стала редактором вместе с Девараджем — это прекрасное назначение. Теперь у вас может быть два доктора. Разве это не прекрасно? Вы можете сделать так, чтобы они боролись, и наслаждаться этим!

Теперь я подхожу к своей истории… Перед тем, как что-то рассказывать, всегда хорошо сделать небольшое введение, как можно более нелогичное, потому что это как раз верное введение для такого человека, как я. Иногда я смеюсь над собой, просто так… потому что, когда есть причина, смех прекращается.

Человек может смеяться только тогда, когда нет причины. У смеха нет ничего общего с разумностью, поэтому иногда я оставляю свою разумность и неразумность — помните, это две стороны одной монеты — и тогда у меня начинается действительно сердечный смех.

Конечно, никто не может его услышать. Это не физический смех, иначе Деварадж или Девагит определили бы его своими инструментами. Очи не могут установить его. Он трансцендентален по отношению ко всему инструментальному. Смотрите, какое я создал прекрасное слово: инструментальность. Напишите его точно так же — инструментальность. Тогда вы - сможете понять, что я говорю — хотя бы слова, и возможно, однажды и бессловесное. Это моя надежда, моя мечта обо всех вас.

Вы будете беспокоиться, потому что сегодня мне действительно надо слишком много времени, чтобы начать. Вы знаете меня, я знаю вас. Я буду рассказывать так очень медленно. Это поможет опустошить вас. Это весь мой бизнес, опустошение: вы можете называть его «Опустошение без границ».

Вчера я говорил вам, что смерть моего дедушки была моей первой встречей со смертью. Да, встречей и чем-то большим; не только встречей, иначе я бы упустил настоящий ее смысл. Я видел смерть и нечто большее, что не умирало, что плыло над этим, убегая из тела… частицы. Эта встреча предопределила все течение моей жизни. Она дала мне направление или скорее, измерение, которое раньше не было мне знакомо.

Я слышал о смертях других людей, но только слышал. Я не видел, и лаже если бы я видел, они не имели для меня никакого значения.

До тех пор, пока не умрет кто-то, кого вы любите, вы не сможете по-настоящему столкнуться со смертью. Позвольте мне подчеркнуть: со смертью можно столкнуться только тогда, когда это смерть любимого человека.

Когда любовь и смерть окружают вас, то происходит преображение, огромное изменение… рождается новое существо. Вы никогда не станете прежними Но люди не любят, и из-за того, что они не любят, они не могут испытать смерть так, как испытал ее я. Без любви смерть не дает вам ключи к существованию. Когда теть любовь, она передает вам ключи от всего, что есть.

Мой первый опыт смерти не был простой встречей. Он был во многом сложный. Умирал человек, которого я любил. Я знал его, как своего отца. Он вырастил меня в абсолютной свободе, ни заповедей, ни подавлений, ни запрещений. Он никогда не говорил мне «Не делай этого» или «Делай то». Только теперь я могу осознать красоту этого человека. Старику очень сложно не говорить ребенку «Не делай этого, сделай то», или «Просто сиди здесь, ничего не делай», или «Сделай что-нибудь, почему ты просто сидишь и ничего не делаешь?» Но он никогда так не делал. Я не помню ни одного случая, когда он пытался вмешаться. Он просто уходил. Если он думал, что то, что я делал, неправильно, он уходил и закрывал глаза.

Однажды я спросил его: «Нана, почему ты иногда закрываешь глаза, когда я просто сижу рядом с тобой?».

Он ответил: «Сейчас ты этого не поймешь, но когда-нибудь, это возможно. Я закрываю глаза, чтобы не мешать тебе делать то, что ты делаешь, правильно это или нет. Это не мое дело препятствовать тебе. Я забрал тебя у отца и матери. Если я не могу дать тебе свободу, тогда зачем же было забирать тебя у родителей? Я забрал тебя только для того, чтобы они не мешали тебе. Как же я могу вмешиваться?».

«Но ты знаешь, — продолжил он, — иногда возникает огромное искушение. Ты такое искушение. Я никогда не знал, иначе я бы не стал рисковать. Ты гениален в том, что касается неверных занятий. Я удивляюсь, сказал он, — как ты умудряешься столько делать неверно. Или я сошел с ума… или ты».

Я сказал: «Нана, тебе не надо беспокоиться. Если кто-то и сошел с ума, то это я». И с того дня я говорил людям: «Не обращайте на меня внимания, я сумасшедший».

Я сказал это, чтобы утешить его, и я до сих пор говорю это, чтобы утешить людей, которые на самом деле сошли с ума. Но когда вы находитесь в сумасшедшем доме, и вы единственный, кто не сошел с ума, что вы можете сделать, кроме как говорить всем: «Расслабьтесь, я сумасшедший, не воспринимайте меня серьезно». Это то, что я делал всю свою жизнь.

Он обычно закрывал глаза, но иногда искушение было слишком сильным… Например, однажды я ездил верхом на Бхуре, нашем слуге. Я приказал ему быть лошадью. Сначала он был смущен, но моя бабушка сказала: «Что в этом плохого? Разве ты не можешь немного поиграть? Бхура, будь лошадью!» И он начал делать все, что делает лошадь, а я ездил на нем верхом.

Это было слишком для моего деда. Он закрыл глаза и начал монотонно петь свою мантру: «Намо арихантанам намо… намо сиддханам намо».

Я, конечно, остановился, потому что когда он начинал петь свою мантру, это означало, что для него это слишком. Пришло время остановиться. Я встряхнул его и сказал: «Нана, вернись, нет необходимости петь мантру. Я прекратил игру. Разве ты не видишь, что это была всего лишь игра?».

Он посмотрел мне в глаза, я посмотрел ему в глаза. На мгновение было тихо. Он ждал, когда я заговорю. Ему пришлось уступить; он сказал: «Хорошо, я буду говорить первым».

Я сказал: «Это хорошо, потому что если бы ты продолжал оставаться в молчании, я бы молчал всю свою жизнь. Хорошо, что ты заговорил, чтобы я мог ответить тебе. Что ты хочешь спросить?».

Он сказал: «Я всегда хотел спросить тебя, почему ты такой озорной?».

Я сказал: «Это вопрос, который ты должен приберечь для Бога. Когда ты встретишь его, спроси: «Почему ты создал этого ребенка таким озорным?» Ты не можешь спрашивать об этом меня. Это все равно что спрашивать: «Почему ты это ты?» Как может быть дан ответ на этот вопрос? Что касается меня, меня это не волнует. Я просто являюсь самим собой. Позволено ли это или нет в этом доме?» Мы сидели в саду.

Он снова посмотрел на меня и сказал: «Что ты имеешь в виду?».

Я сказал: «Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Если мне не разрешается быть самим собой, тогда я не войду больше в этот дом. Поэтому, будь ясен со мной: или я войду в этот дом с разрешением быть собой, или я забуду этот дом и стану странником, бродягой. Скажи мне ясно, не колеблясь, давай!».

Он засмеялся и сказал: «Ты можешь войти в дом. Это твой дом. Если я не смогу сдержаться и буду вмешиваться в твою жизнь, тогда я покину этот дом. Тебе не нужно уходить».

Вот, что он сделал. Через два месяца после этого разговора его больше не было в этом мире. Он не только покинул дом, он покинул все дома, даже тело, которое было его настоящим домом.

Я любил этого человека, потому что он любил мою свободу. Я могу любить только, если уважается моя свобода. Если мне придется торговаться и получать любовь, платя за нее свободой, тогда эта любовь не для меня. Это для других смертных, это не для тех, кто знает.

В этом мире почти каждый думает, что любит, но если вы посмотрите на всех любящих, то увидите, что это пленники друг для друга. Какая странная любовь, если это любовь, которая создает преграды! Разве любовь может стать преградой? Но в девяносто девяти целых и девяти десятых процента случаев так и происходит, потому что с самого начала любви не было.

Это факт, что обыкновенные люди только думают, что любят. Они не любят, потому что когда любовь приходит, где «я» и «ты»? Когда приходит любовь, она немедленно приносит чувство свободы, необладания. Но такая любовь, к сожалению, встречается очень редко.

Любите, оставаясь свободными, если у вас это есть, вы король или королева. Это и есть настоящее Царствие небесное - любовь и свобода. Любовь дает вам корни в земле, а свобода дает вам крылья.

Мой дедушка дал мне и то, и другое. Он дал мне свою любовь, больше чем он когда-либо давал моей матери или моей бабушке; он дал мне свободу, которая является величайшим подарком. Умирая, он дал мне это кольцо, и со слезами на глазах сказал мне: «У меня больше ничего нет, чтобы дать тебе».

Я сказал: «Нана, ты мне уже дал самый ценный подарок».

Он открыл глаза и сказал: «Какой?».

Я засмеялся и сказал: «Ты забыл? Ты дал мне свою любовь, и ты дал мне свободу. Я думаю, что ни у одного ребенка не было никогда такой свободы, какую дал мне ты. Что еще нужно мне? Что еще ты можешь дать? Я благодарен. Ты можешь умереть в мире». С тех пор, я видел много умирающих людей, но умереть мирно очень сложно. Я видел только пятерых, кто умер мирно: первым был мой дедушка; вторым был мой слуга Бхура; третьей была моя Нани; четвертым был мой отец; а пятым был Вималкирти.

Бхура умер просто потому, что он не мог себе представить жизни без хозяина. Он просто умер. Он расслабился в смерти. Он пришел с нами в деревню моего отца, потому что он правил воловьей повозкой. Когда на протяжении нескольких мгновений он ничего не услышал, то спросил меня: «Бета», это означает «сын», — «все хорошо?».

Снова и снова Бхура спрашивал: «Почему такая тишина? Почему никто не разговаривает?» Но он был человеком, который не стал бы заглядывать за занавес, который отделял его от нас. Как он мог заглянуть за занавес, когда там была моя бабушка? В этом была проблема, он не мог посмотреть. Но снова и снова он спрашивал: «Что случилось? Почему все молчат?».

Я сказал: «Ничего плохого. Мы наслаждаемся тишиной. Нана хочет, чтобы мы помолчали». Это была ложь, потому что Нана был мертв но это было и правдой. Он замолчал; это было послание для нас, чтобы и мы молчали.

Я, наконец, сказал: «Бхура, все хорошо; только Нана нас покинул».

Он не мог в это поверить. Он сказал: «Так как же все может быть хорошо? Без него я не смогу жить». И в течение двадцати четырех часов он умер. Как будто закрылся цветок… отказываясь открываться при солнце и при луне. Мы испробовали все, чтобы спасти его, потому что мы были в большем городе, городе моего отца.

Город моего отца был, для Индии, конечно, маленьким городом. Население было всего двадцать тысяч. Там была больница и школа. Мы испробовали все, чтобы спасти Бхуру. Врач в больнице был изумлен, потому что он не мог поверить, что этот человек был индийцем; он так по-европейски выглядел. Это была причуда природы. Что-то вышло не так. Как говорят: «Что-то получилось не так», я бы перевернул эту фразу следующим образом: «Что-то вышло так» — почему всегда не так?

Бхура был в шоке из-за смерти своего хозяина. Нам пришлось лгать ему до тех пор, пока мы не приехали в город. Только когда мы достигли города, и тело было вынесено из повозки, Бхура увидел, что произошло. Тогда он закрыл глаза и больше не открывал их. Он сказал: «Я не могу видеть своего хозяина мертвым». А это были всего лишь отношения хозяина-слуги. Но между ними возникла определенная близость, определенная интимность, которая не поддается объяснению. Он никогда больше не открыл глаза. Он прожил еще несколько часов и перед смертью погрузился в кому.

Перед смертью мой дедушка сказал моей бабушке: «Позаботься о Бхуре. Я знаю, что ты позаботишься о Радже мне не надо даже говорить тебе об этом — но позаботься о Бхуре. Он служил мне так, как не смог бы никто другой».

Я сказал врачу: «Можете ли вы понять ту привязанность, которая существовала между двумя этими людьми?».

Врач спросил меня: «Он европеец?».

Я сказал: «Он похож».

Врач сказал: «Не будь хитрым. Ты ребенок, тебе всего семь лет, а ты очень хитер. Когда я спросил, умер ли твой дедушка, ты сказал, что нет, а это было неправдой».

Я сказал: «Нет, это правда он не умер. Человек такой любви не может умереть. Если любовь может умереть, у мира нет надежды. Я не могу поверить, что человек, который уважал мою свободу, свободу маленького ребенка так сильно, мертв, просто потому, что он не может дышать. Я не могу уравнять бездыханность и смерть».

Европейский доктор подозрительно посмотрел на меня и сказал: «Этот мальчик или будет философом, или сойдет с ума». Он ошибся: я и то, и другое. Это не вопрос или-или. Я не Серен Кьеркегор; здесь нет вопроса или-или. Но я удивлялся, почему он не мог мне поверить… такая простая вещь.

Но простым вещам поверить сложнее всего; сложным поверить проще. Почему вы должны верить? Ваш ум говорит: «Это так просто, это совершенно несложно. Нет причины, чтобы верить». Пока вы не Тертуллиан, чье утверждение — одно из моих самых любимых…

Если бы мне пришлось выбрать одно высказывание из всей литературы на любом языке мира, мне очень жаль, но я не выбрал бы из Иисуса Христа; мне очень жаль, но я не выбрал бы также из Гаутамы Будды; мне очень жаль, но я не выбрал бы ни из Моисея, или Мухаммеда, или даже из Лао Цзы, или Чжуан Цзы.

Я выбрал бы этого странного человека, о котором немногое известно - Тертуллиан. Я не знаю точно, как произносится его имя, поэтому будет лучше, если я произнесу его по буквам: Т-е-р-т-у-л-л-и-а-н. Цитата, которую я бы выбрал из всех, такова: «Кредо ква абсурдум» — всего три слова — «Я верю, потому что это абсурдно».

Кажется, что кто-то спросил ого, во что он верит и почему, и он ответил: «Кредо ква абсурдум» — это абсурд, поэтому я верю». Причина для веры, данная Тертуллианом это абсурдум «потому что это абсурд» .

Забудьте на мгновение о Тертуллиане. Опустите занавес. Посмотрите на розы. Почему вы любите их? Это не абсурд? Нет причины, чтобы любить их. Если кто-то продолжит спрашивать вас, почему вы любите розы, вы, в конце концов, пожмете плечами. Это «Кредо ква абсурдум», это пожатие. В этом все значение философии Тертуллиана.

Я не мог понять, почему врач не мог поверить, что мой дедушка не умер. Я знал, и он знал, что во всем, что касается тела, все покончено; здесь конфликта не возникло. Но есть нечто большее, чем тело — в теле, но, тем не менее, это не часть тела. Позвольте мне повторить это, чтобы подчеркнуть: в теле, но, тем не менее, это не часть тела. Любовь обнажает это; свобода дает этому крылья, чтобы взлететь в небо.

Есть еще немного времени?

«Да, Ошо».

Сколько? Мы продвигаемся очень медленно, как праздник бедняка. Пойдем до конца. Не этим путем, не медленно это не мой путь. Или горите, или совершенно не горите. Или поджигайте с обеих сторон сразу, или пусть у темноты будет своя красота.

БЕСЕДА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

Посмотрите, как я похож на английского джентльмена! Хотя я хотел вмешаться, я не сделал этого. Я уже открыл свой рот, чтобы заговорить, но остановился. Это называется самоконтроль. Я могу даже смеяться. Когда вы шепчетесь, это выглядит забавно. Хотя я знаю, что вы не шепчете ерунду, это все равно звучит мило - хотя это технические термины, и то, что вы говорите - касается науки. Но между собой вы знаете, что на стуле сидит мошенник.

Я еще не высказал одобрения. Сначала дойдите до точки, когда я это сделаю. Когда одобрение находится далеко от меня, это что-то означает. А одобрение очень далеко от меня… Я — парень, который ушел очень далеко! Я не знаю никого, кто ушел бы так далеко. Теперь, работа…

Твиям варту Говинда, тубхиям аве самарпае: Бог мой, это жизнь, которую ты даровал мне, я возвращаю ее тебе с благодарностью. Это были предсмертные слова моего дедушки, хотя он не верил в Бога и не был индусом. Это предложение, эта сутра индуистская, но в Индии все так смешано, особенно хорошее. Перед смертью, среди другого, он снова и снова говорил: «Остановите колесо».

В то время я не мог этого понять. Если бы мы остановили колесо повозки, а это было единственное колесо, то как бы мы доехали до больницы? Когда он снова и снова повторял: «Остановите колесо, чакру», — я спросил бабушку: «Он что, сошел с ума?».

Она засмеялась. Вот что я любил в этой женщине. Хотя она знала, как и я, что смерть так близка… если знал даже я, как она могла не знать лого? Выло так очевидно, что он мог перестать дышать в любое мгновение, тем не менее, он настаивал на том, чтобы остановить колесо. Все равно она смеялась. И теперь я вижу, как она смеется, даже сейчас.

Ей было не более пятидесяти лет. Но я всегда замечал у женщин странную особенность: обманщицы, которые притворяются красивыми, в возрасте сорока пяти лет становятся уродливыми. Вы можете объехать мир и понять, о чем я говорю. Со всеми своими номадами и макияжем, накладными ресницами и всем остальным… Боже мой!

Даже Бог не думал обо всех этих вещах, когда создавал мир. По крайней мере, в Библии не упоминается, что на пятый день он создал помаду, а на шестой день он создал накладные ресницы и тому подобное. В возрасте сорока пяти лет, если женщина действительно красива, она расцветает. Мое наблюдение таково: мужчина достигает вершины те тридцать пять лет, а женщина в сорок пять. Она способна прожить на десять лет дольше, чем мужчина, и это не несправедливо. Давая жизнь детям, она так страдает, что немного дополнительной жизни, просто в качестве компенсации, это нормально.

Моей Нани было пятьдесят, и она была все еще на вершине своей красоты и юности. Я никогда не забуду то мгновение это было такое мгновение! Мой дедушка умирал и просил, чтобы мы остановили колесо. Какая бессмыслица! Как я мог остановить колесо? Нам надо было доехать до госпиталя, а без колеса мы бы заблудились в лесу. А моя бабушка смеялась так громко, что даже Бхура, слуга, наш возница, спросил, снаружи, конечно: «Что происходит? Почему вы смеетесь?» Из-за того, что я называл ее Нани, Бхура тоже называл ее так же, только из уважения ко мне. Он потом сказал: «Нани, мой хозяин болен, а ты так громко смеешься; что случилось? А почему Раджа так молчалив?».

Смерть и смех моей бабушки, и то, и другое заставили меня замолчать, потому что я хотел понять, что происходило. А происходило что-то, что я никогда раньше не знал, и я не собирался упускать ни единого мгновения, отвлекаясь.

Мой дедушка сказал: «Остановите колесо. Раджа, разве ты меня не слышишь? Если я слышу смех твоей бабушки, ты должен быть способен слышать меня. Я знаю, что она странная женщина, я никогда не мог понять ее».

Я сказал ему: «Нана, насколько я знаю, она — самая простая женщина, которую я когда-либо видел, хотя я видел немного».

Но теперь, вам я могу сказать, что не думаю, что на земле есть мужчина, живой или мертвый, который видел столько женщин, сколько видел я. По просто чтобы утешить моего умирающего дедушку, я сказал ему: «Не обращай внимания на ее смех. Я знаю ее. Она смеется не над тем, что ты говоришь, это между нами, шутка, которую я ей рассказал».

Он сказал: «Хорошо. Если это из-за шутки, которую ты ей рассказал, то все хорошо. Но как же чакра, колесо?».

Теперь я знаю, по в то время я был совершенно незнаком с такой терминологией. Колесо представляет собой всю одержимость индусов колесом жизни и смерти. На протяжении тысяч лет миллионы людей пытались сделать одно и то же: пытались остановить колесо. Он говорил не о колесе воловьей повозки, его было очень легко остановить: на самом деле, было сложно сделать так, чтобы оно двигалось.

Дороги там не было, не только в те времена, даже сейчас! В прошлом году один из моих дальних родственников посетил ашрам, и он сказал: «Я хотел преподнести к твоим ногам всю свою жизнь, но дорога оказалась настоящим препятствием». Я сказал: «До сих пор?».

Прошло почти пятьдесят лет, но Индия такая страна, что время там остановилось. Кто знает, когда остановились часы? Но они остановились точно на отметке двенадцати часов, обеими стрелками. Это прекрасно: часы выбрали верное время. Когда бы это ни произошло - а произошло это тысячи лет назад, когда бы это ни произошло, часы, случайно, или по какому-то знанию, остановились на двенадцати, обеими стрелками. Вы не можете увидеть их обеих, вы видите только одну. Возможно, было двенадцать часов ночи… потому что страна так темна, и темнота так густа.

«Боже мой, — сказал мне родственник, - из-за дороги я не смог привезти к тебе всю свою семью».

Возможно, они никогда меня не увидят, просто из-за дорог. Тогда не было ни одной, и даже сейчас, через деревню не проходит ни один железнодорожный путь. Это по-настоящему бедная деревня, а когда я был ребенком, она была еще беднее.

В то время я не мог понять, почему мой Нана был так настойчив. Возможно, воловья повозка — из-за того, что не было дороги - производила слишком много шума. Все дребезжало, он был в агонии, поэтому, естественно, что он хотел остановить колесо. Но моя бабушка смеялась. Теперь я знаю, почему она смеялась. Он говорил об индийской одержимости жизнью и смертью, символически называемую колесом жизни и смерти - а еще короче - колесом, которое катится и катится.

В западном мире только у Фридриха Ницше было достаточно сил и безумия, чтобы предлагать идею вечного повторения. Он позаимствовал ее у восточной одержимости. На него большое впечатление произвели две книги. Одна - Ману Смрати. Она называется «Собрание песен Ману»; это самая важная из индуистских священных книг. Я ненавижу ее! Вы можете понять ее важность. Я не могу ненавидеть ничего обыкновенного. Она крайне уродлива. Мацу - это один из тех людей, при виде которых я могу все забыть о ненасилии; я просто пристрелю его! Он этого заслуживает.

Ману Самхита, Ману Смрати — почему я называю это самой уродливой книгой в мире? Потому что она разделяет мужчину и женщину и не только мужчину и женщину, но она разделяет человечество на четыре класса, и никто не может перейти из одного класса в другой. Это создает иерархию.

Вы будете удивлены, узнав, что у Адольфа Гитлера всегда была одна копия Ману Самхиты на столе, прямо у изголовья кровати. Он уважал эту книгу больше, чем Библию. Теперь вы можете понять, почему я ее ненавижу. В моей библиотеке даже нет экземпляра Ману Самхиты, хотя мне дарили, по крайней мере, дюжину этих книг, но я всегда сжигал их. Это был единственный возможный выход. Естественно, что я их сжег.

Ницше любил две книги и многое заимствовал оттуда. Первой была Ману Самхита, а второй была Махабхарата. Что касается размера, возможно, это самая великая книга; она огромна! Я не думаю, что Библия, Коран, Дхаммапада, Дао те Дзин могут сравниться с ней в размерах. Вы поймете меня, только если положите рядом Британскую Энциклопедию. По сравнению с Махабхаратой, Британская Энциклопедия просто маленькая книжка. Это действительно огромная работа, но уродливая.

Ученые прекрасно знают, что в прошлом на земле было много огромных животных — размером почти с гору, но очень уродливых. Место Махабхараты среди этих животных. Не то, чтобы вы не могли найти в ней ничего прекрасного; она так огромна, что если вы будете глубоко копать, вы обязательно найдете мышку в этой горе.

Эти две книги имели на Фридриха Ницше огромное влияние. Возможно, ничто больше не повлияло на него так, как эти две книги. Одна книга была написана Ману, а Махабхарата была написана Вьясой. Я должен признать, что обе книги сделали огромную работу, грязную работу! Было бы лучше, если бы эти две книги вообще не были бы написаны.

Фридрих Ницше вспоминает обе книги с таким уважением, что вы будете удивлены — удивлены, потому что это был человек, который называл себя «Антихристом». По не удивляйтесь. Эти две книги против Христа, на самом деле, они против всего, что прекрасно: против истины, против любви. Это не простое совпадение, что Ницше полюбил их. Хотя он никогда не любил Лао Цзы или Будду, он любил Ману и Кришну. Почему?

Это очень важный вопрос. Он любил Ману, потому что он любил идею иерархии. Он был против демократии, свободы, равенства; короче говоря, он был против всех истинных ценностей. Он также любил книгу Вьясы Махабхарату, потому что она содержит в себе концепцию, что только война прекрасна. Однажды, в письме к своей сестре он написал: «В это самое мгновение я окружен безмерной красотой. Я никогда не видел такой красоты». Человек может подумать, что он вошел в райский сад, по нет, он наблюдал за военным парадом. Солнце сверкало на их обнаженных мечах, а звук, который он называет «самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал», был не Бетховен или Моцарт, даже не Вагнер, а звук марширующих немецких солдат.

Вагнер был другом Ницше, и не только, более того, Ницше влюбился в жену своего друга. Он бы хоть подумал о бедном человеке… но нет, он думал, что ни Бетховен, ни Моцарт, ни Вагнер, никто не может сравниться с прекрасной музыкой, издаваемой ботинками немецких солдат. Для него мечи на солнце и звук марширующей армии были наивысшими в своей красоте.

Какая эстетика! И помните, я не тот человек, который выступает против Фридриха Ницше как такового. Я ценю его, когда он подходит близко к истине, но истина — это моя ценность и мой критерий. «Мечи на солнце» и «звук марширующих ног» - когда он уходит от истины, тогда, кем бы он ни был, я отсеку его голову обнаженным мечом. И как это прекрасно: обнаженный меч, звук отсекаемой головы Фридриха Ницше, и красивая кровь вокруг… Именно это делал его ученик. Адольф Гитлер.

Гитлер почерпнул идеи Ману от Ницше. Гитлер был не тем человеком, который мог бы найти Ману сам; он был пигмеем. Ницше был гением, но гением заблудшим. Он был человеком, который мог бы стать буддой, но он умер безумцем.

Я говорил вам об индусской одержимости и вспомнил Ницше. Он был первым на западе, кто признал идею «вечного повторения». Но он не был честен; ом не сказал, что идея была заимствована. Он претендовал на оригинальность. Очень легко претендовать на оригинальность, очень легко; для этого не требуется много ума. И, тем не менее, он был гениальным человеком. Он никогда не использовал свой гений, чтобы что-то открыть; он использовал его, чтобы заимствовать из источников, которые обычно не были широко известны миру. Кто знает Самхиту Ману? И кого это волнует? Ману написал ее пять тысяч лет назад. А кого волнует Махабхарата? Это такая большая книга, что пока человек не захочет сойти с ума, он не будет ее читать.

Но есть люди, которые читают даже Британскую Энциклопедию. Я знаю такого человека, он был моим личным другом. Это мгновение, когда я должен хотя бы вспомнить его имя. Он может быть еще жив это единственное, чего я боюсь — но и тогда, нет причины для страха, просто потому что он всего лишь читает Британскую Энциклопедию. Он никогда не прочитает, что я говорю — никогда, никогда; у него нет времени. Ом не только читает Британскую Энциклопедию, он запоминает ее и в этом его безумие. А так он выглядит совершенно нормально. Когда вы упоминаете о чем-то, что входит в энциклопедию, он немедленно становится ненормальным и начинает цитировать страницу за страницей. Его даже не волнует, хотите ли вы его слушать или нет.

Только такие люди читают Махабхарату. Это индусская энциклопедия; давайте называть ее Индийской Энциклопедией. Естественно, она должна быть больше, чем Британская Энциклопедия. Великобритания это просто Великобритания — не больше маленького штата Индии. В Индии, по крайней мере, три дюжины штатов такого размера — и это не вся Индия, потому что половина Индии — что теперь Пакистан. Если вам действительно нужна полная картина Индии, тогда вам придется сделать еще несколько добавлений.

Когда-то Бирма была частью Индии. Только в начале этого века она отсоединилась от Индии. Афганистан тоже когда-то был частью Индии, это почти континент. Поэтому Махабхарата - Индийская Энциклопедия должна быть в тысячу раз больше, чем Британская Энциклопедия, в которой только тридцать два тома. Это ничто. Если вы соберете все, что я говорил, наберется больше.

Кто-то еще делал расчеты. Я точно не знаю, потому что я никогда такой ерундой не занимался, но люди сосчитали, что до настоящего времени я написал триста тридцать три книги. Отлично! Не книги, а человек, который сосчитал их. Он должен подождать, потому что многие из них все еще в рукописях, а многие другие еще не переведены с оригинала на хинди. Когда все будет собрано, это действительно будет Ошо Энциклопедией. Но Махабхарата больше, она всегда будет самой большой книгой в мире — я имею в виду по размеру, по весу.

Я упомянул это, потому что я говорил об индусской одержимости. Вся Махабхарата — это ничто иное, как индусская одержимость, вытянутая в длину, многотомно, говорящая, что человек рождается снова и снова, бесконечно.

Вот почему мой дедушка сказал: «Остановите колесо». Если бы я мог остановить колесо, я бы его остановил, не только для него, но и для всех остальных в мире. Я не только бы остановил его, я бы разрушил его навсегда, чтобы никто никогда не смог повернуть его вновь. Но это не в моих силах.

Но почему существует эта одержимость? В момент его смерти я многое осознал. Я расскажу обо всем, что я осознал в то мгновение, потому что это повлияло на всю мою жизнь.

БЕСЕДА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Мне всегда нравилась история, которую рассказывали о Генри Форде. Он создал свою самую прекрасную машину и показывал ее процветающему, очень процветающему и обещающему покупателю. Это была его самая недавняя модель, и он решил прокатить покупателя. Проехав тридцать миль, машина неожиданно остановилась.

Покупатель сказал: «Что такое? Новая машина останавливается, проехав всего тридцать миль?».

Форд сказал: «Извините, сэр. Я забыл налить бензин».

В те дни, даже в Америке, говорили бензин, а не горючее.

Покупатель был изумлен. Он сказал: «Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что машина без бензина проехала тридцать миль?».

Форд сказал: «Да, сэр. На тридцать или сорок миль бензина не требуется, хватает и моего имени».

Если ничего нет, достаточно меня, больше ничего и не надо. Я не мог спать всю ночь. Для меня это не было проблемой, это была прекрасная ночь в пути. Луна была такой яркой… возможно, это красота и яркость луны не позволили мне заснуть. Но нет, это не может быть причиной. Мне кажется, что причиной было то, что я был слишком жестким с Девагитом. Да, я могу быть очень жестким. Я не очень жесткий по натуре, но могу таким быть, особенно в определенные моменты, когда я вижу в вас возможность открыться каким-то образом. Тогда я действительно наношу удар! Не маленьким молотком, а кувалдой. Когда человек должен нанести удар, зачем выбирать маленький молоток? Надо закончить одним ударом! Иногда я очень жесткий, поэтому иногда я должен быть очень мягким, чтобы компенсировать, чтобы создать равновесие.

Когда я покинул комнату, хотя ты и улыбался, было немного грустно. Я не мог забыть этого. Что-то забыть для меня очень легко, но если я был жестким, тогда это не так просто. Я могу простить каждого в мире, кроме себя самого. Возможно, что и было причиной того, что я не мог заснуть. В любом случае мой сон — это всего лишь тонкий слой. Внутри я всегда бодрствую. Этот тонкий слой может быть легко разрушен, но только мной, и никем больше.

В тот момент, когда я покинул комнату, я видел, что ты выглядишь немного грустным… может быть, по многим причинам, не только из-за того, что я ударил тебя. По какие бы ни были причины для твоей грусти, каким-то образом я увеличил темноту в тебе. А я здесь для того, чтобы просветлять, а не затемнять тебя — если так можно сказать. На самом деле нужно создать новое слово «протемнить», потому что столько людей постоянно делают это друг с другом. Странно, что такого слова не существует, хотя действительность такова. Просветление происходит редко, но, тем не менее, есть слово, определяющее это. У нас до сих пор нет слова для того, кто идет за пределы просветления, но, возможно, все имеет свой предел. Что-то всегда будет за пределами, далеко, не на словах, но в реальности.

Но «протемнить» должно стать обыкновенным словом. Каждый протемняет другого человека. Муж делает это с женой; иначе, что же он делает в темноте? Просто протемняет жену. А что делает жена? Он глупец, если думает, что только он протемняет ее. В темноте она протемняет его во много раз больше, чем удастся ему. В любом случае, ему нужны очки, ей они еще не нужны. Он всего лишь бедный клерк, поэтому, конечно, ему нужны очки. А кто она? Она всего лишь мать, жена. Ей не нужны очки.

В темноте осознайте женщину, которую любите, особенно в темноте. Возможно, поэтому мужчина включает свет. Любящие мужчины любят свет; они не закрывают глаза, когда занимаются любовью. Женщины закрывают глаза. Они не могут смотреть, не хихикая, на уродство всего, что происходит - обезьяна, сидящая на них, и все это.., так далее, так далее и так далее.

Я чувствую себя немного виноватым. Я говорю «немного», потому что для меня быть «немного» виноватым — это уже слишком. Достаточно только одной моей слезинки. Мне не надо плакать часами и рвать на себе волосы… которых там уже нет. Никто еще не слышал о том, чтобы рвать бороду. Я не думаю, что такое выражение существует в каком-то языке, даже в иврите: «рвать на себе бороду». А вы знаете евреев и их библейских пророков у них всех были бороды. Это естественный закон, что если у вас есть борода, вы станете лысым, потому что природа всегда сохраняет равновесие.

Сейчас я снова вспомнил о моей бабушке…

Хотя я был маленьким, она говорила мне: «Слушай, Раджа, никогда не отращивай бороду».

Я говорил: «Почему ты говоришь об этом? Мне всего десять лет, моя борода даже еще не начала расти. Зачем говорить об этом?».

Она говорила: «Человек должен вырыть колодец, прежде чем загорится дом».

Боже мой! Она на самом деле рыла колодец до того, как загорится дом. Она была по-настоящему прекрасной женщиной. Я никогда не понимал ее ответа и говорил: «Хорошо, продолжай, говори, что хочешь сказать».

Она говорила: «Никогда, никогда не отращивай бороду… хотя я знаю, что ты это сделаешь».

Я говорил: «Это странно. Если ты уже знаешь, тогда почему хочешь помешать этому?».

Она говорила: «Я стараюсь делать все, что могу, но я знаю, что ты отрастишь бороду. У таких людей как ты всегда есть борода. Я знаю тебя уже одиннадцать лет; для этого должна быть причина». И она начала над этим размышлять.

В этом нет ничего особенного; это просто из-за того, что человек не хочет терять время и каждый день смотреться в зеркало как дурак, сбривая бороду. Просто подумайте о женщине с бородой, которая смотрится в зеркало как она выглядит? Мужчина без бороды смотрится точно так же. Все просто: это экономит время, и спасает вас от того, что вы выглядите как дурак, по крайней мере, в вашем собственном зеркале.

Но одно точно: в тот момент, когда вы начинаете отращивать бороду, вы начинаете лысеть. Природа всегда помнит о том, чтобы сохранять равновесие. Она может дать вам именно такое количество полос. Если вы начнете отращивать бороду, то, естественно, где-то должно быть урезано. Это простая экономика, спросите любого бухгалтера.

Я немного беспокоился о Девагите, чувствуя, что мог причинить ему боль. Возможно, я это сделал… возможно, это было необходимо. Поэтому не волнуйтесь за мой сон. Если что-то необходимо, я всегда готов в любой момент потерять жизнь — не по национальной причине, не для какого-то государства, не для какой-то расы, а для человека, для того, чье сердце все еще бьется, кто еще чувствует и способен на детские проделки. Помните, я говорю «детские проделки». Я имею в виду того, кто все еще ребенок. Я готов отдать свою жизнь, если он сможет вырасти, повзрослеть и стать завершенным. Когда бы я ни употреблял слово «завершенность», я всегда имею в виду ум и любовь; это равняется завершенности.

Теперь, а это была длинная сноска — если Джорджа Бернарда Шоу можно простить, и не только простить, а дать ему Нобелевскую премию, тогда вы можете и меня простить. А я не прошу Нобелевскую премию. Даже если мне ее дадут, я откажусь. Это не для меня - она слишком запачкана кровью.

Деньги, которые дают с Нобелевской премией, пропитаны кровью, потому что этот человек, Нобель, был производителем бомб. Он заработал неизмеримые деньги во время первой мировой войны, продавая оружие обеим сторонам. Я бы не хотел даже прикоснуться к таким деньгам. На самом деле, я на протяжении долгих лет не прикасался к деньгам, потому что мне это не нужно было делать. Кто-то всегда заботился о моих деньгах — а деньги всегда грязны, не только денежная премия Нобеля.

Человек, который основал Нобелевскую премию, действительно чувствовал себя виноватым, и, чтобы избавиться от чувства вины, он основал Нобелевскую премию. Это был добрый жест, но это похоже на следующее: убить человека, а затем сказать ему! «Извините, сэр, простите меня, пожалуйста». Я бы не принял кровавые деньги.

Джорджа Бернарда Шоу не только уважали, но и дали ему Нобелевскую премию, а у его маленьких книг было такое длинное вступление., что вы удивитесь, были ли написаны книги ради вступления или вступление ради книги. Насколько я понимаю, книга была написана ради вступления, и это я ценю.

Это было долгое вступление. Не беспокойтесь о моем сне, но помните, не расстраивайтесь из-за того, что я становлюсь жестким. Хотя вы знаете, и все знают, что ничто не может меня изменить, многое может изменить мое тело и мой ум. Конечно, я — это не тело и не ум, но мне приходится действовать с их помощью.

Вот сейчас я вижу, что мои губы сухие. Может, это связано с чем-то внешним. Я говорю, но сухие губы создают проблему. Я смогу говорить, но они будут препятствием. Девагит, ты можешь помочь. Это будет хорошим отдыхом от вступления, и тогда я смогу начать. Спасибо…

А теперь рассказ.

Смерть — что не конец, а кульминация человеческой жизни, наивысшая точка. Это не значит, что с вами покончено, но то, что вы переноситесь в другое тело. Вот что на востоке называют «колесом». Оно продолжает и продолжает вертеться. Да, оно может быть остановлено, но не тогда, когда вы умираете.

Это один из уроков, великих уроков, которые я усвоил из смерти моего дедушки. Он плакал, на глазах были слезы, и просил нас остановить колесо. Мы не знали, что делать: как остановить колесо?

Его колесо это было его колесо; для нас оно не было даже видимым. Это было его собственное сознание, и только он мог это сделать. Так как он просил нас остановить его, было очевидно, что он не мог сделать это сам; отсюда слезы и то, что он настойчиво просил нас, как будто мы были глухие. Мы сказали ему: «Мы слышим тебя, Нала, и мы понимаем. Пожалуйста, помолчи».

В это мгновение что-то произошло. Я никогда никому об этом не рассказывал; возможно, для этого не настало время. Я сказал ему: «Пожалуйста, помолчи», — повозка катилась по дороге, ужасной дороге. Это была даже не дорога, просто тропа, а он говорил: «Останови колесо, Раджа, ты слышишь? Останови колесо».

Я снова и снова говорил ему «Да, я слышу тебя. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты знаешь, что никто кроме тебя не может этого сделать, поэтому, пожалуйста, помолчи. Я попытаюсь тебе помочь».

Моя бабушка была удивлена. Она смотрела на меня такими большими удивленными глазами: что я говорю? Как я могу помочь?

Я сказал: «Да. Не смотри так удивленно. Я неожиданно вспомнил одну из моих прошлых жизней. Видя его смерть, я вспомнил одну из моих собственных смертей». Эта жизнь и смерть произошли в Тибете. Это единственная страна, которая знает, очень научно, как остановить колесо. Тогда я начал петь мантру.

Ни бабушка, ни умирающий дедушка, ни слуга Бхура, который слышал все это снаружи, не могли понять. И, более того, я сам не мог понять ни единого слова из того, что я пел. Только через двенадцать или тринадцать лет я понял, что это было такое. Потребовалось столько времени, чтобы узнать это. Это было Бардо Тодоль, тибетский ритуал.

Когда в Тибете умирает человек, они повторяют определенную мантру. Эта мантра называется бардо. Мантра говорит человеку: «Расслабься, молчи. Иди к своему центру, просто будь там; не оставляй ее, чтобы ни произошло с телом. Просто будь свидетелем. Пусть это произойдет, не вмешивайся. Помни, помни, помни, что ты всего лишь свидетель; это твоя истинная сущность. Если ты можешь умереть, помня, колесо остановится».

Я повторял Бардо Тодоль своему умирающему дедушке, даже не зная, что делаю. Это было странно, не только то, что я повторял это, но потому что он совершенно замолчал, слушая ее. Возможно, тибетский язык был странным для слуха. Он мог раньше никогда не слышать ни единого слова на этом языке; он мог даже не знать о том, что есть страна, называемая Тибет. Во время смерти он стал очень внимательным и спокойным. Это бардо сработало, хотя он не мог понять этого. Иногда срабатывает то, что вы не понимаете; это работает просто потому, что вы не понимаете.

Ни один великий хирург не может сделать операцию своему собственному ребенку. Почему? Пи один великий хирург не может прооперировать свою возлюбленную. Я не имею в виду жену - жену может прооперировать любой — я имею в виду возлюбленную, которая не является женой и не сможет ей быть. Унизить свою возлюбленную до жены это преступление. Оно, конечно, не наказывается законом, но наказывает сама природа, поэтому не нужен никакой закон.

Никакой любимый не может быть сведен до мужа. Так ужасно иметь мужа. Уродливо само слово. Оно имеет такие же корни, как и слово «земледелец»; муж — это тот, кто использует женщину как поле, ферму, чтобы посеять свое семя. Слово «муж» должно быть совершенно стерто из каждого языка в мире, оно бесчеловечно. Можно понять слово «возлюбленный», но не «муж»!

Я повторял бардо, хотя я не понимал его значения, я так же не знал, откуда оно происходит, потому что я еще не прочитал об этом. Но когда я повторял, шок от этих странных слов заставил моего деда замолчать. Он умер в молчании.

Жить в молчании прекрасно, но умереть в молчании намного прекраснее, потому что смерть подобна Эвересту, высшей горе в Гималаях. Хотя никто не учил меня, я много понял из этого молчания. Я видел себя, повторяющим что-то странное. Это потрясло меня до глубины моего существа и толкнуло меня в новое измерение. Я начал полый поиск, паломничество.

Во время этого паломничества я встретил больше замечательных людей, чем Гурджиев, вспоминающий об этом в своей книге «Встречи с замечательными людьми». Постепенно, когда придет время, я расскажу о них. Сегодня же я расскажу об одном таком человеке.

Его настоящее имя не было известно, так же, как и его возраст, но его называли «Магга Баба». Магга просто означает «большая чашка». Он всегда держал свою маггу, свою чашку в руке. Он использовал се для всего — для чая, для молока, для еды, для денег, которые люди давали ему, или для всего, что было нужно в тот момент. Все, чем он обладал, была его Магга, и поэтому он был известен как Магга Баба. Баба — это уважительное слово. Оно просто означает «дедушка», отец вашего отца. Па хинди отец вашей матери — нана, а отец вашего отца — баба.

Магга Баба был одним из самых замечательных людей, которые вообще жили на этой планете. Он действительно был одним из избранных. Вы можете поставить его в один ряд с Иисусом, Буддой, Лао Цзы. Я ничего не знаю о его детстве или о его родителях. Никто не знает, откуда он пришел — однажды он просто появился в городе.

Он не говорил. Люди постоянно задавали ему разные вопросы. Он или молчал, или, если они очень приставали, он начинал говорить джибериш, ерунду, просто бессмысленные звуки. Эти бедные люди думали, что он, возможно, говорит на языке, которого они не понимают. Он вообще не говорил ни на каком языке. Он просто издавал звуки, например:

«Хиггилал хо хо хо гуло хигга хи хи». Потом он делал паузу и снова спрашивал: «Хи хи хи?» Было такое впечатление, что он спрашивал: «Вы поняли?».

А бедные люди говорили: «О, Баба, да».

Потом он показывал свою маггу и делал знак. Этот знак в Индии означает деньги. Он пришел из прошлого, когда были настоящие золотые и серебряные монеты. Люди проверяли, настоящее ли это золото или нет, бросая монету на землю и слушая звук, который она издавала. У настоящего золота свой звук, и никто не может подделать его. Поэтому Магга Баба одной рукой показывал свою маггу, а другой рукой делал знак, означающий: «Если вы поняли, тогда дайте мне чего-нибудь». И люди давали.

Я смеялся до слез, потому что он не говорил ничего. Но он не был жадным до денег. Он брал их у одного человека и отдавал другому. Его магга всегда была пустой. Иногда там что-то было, но очень редко. Это был промежуточный пункт: деньги появлялись там и исчезали; еда появлялась и исчезла; она всегда была пустой. Он всегда чистил ее. Я видел, что он делал это утром, днем и вечером.

Я хочу вам признаться — «вам» имеется в виду миру - что я был единственным человеком, с которым он разговаривал, но только лично, когда никого больше не было. Я приходил к нему глубокой ночью, часа в два, потому что в это время была наибольшая вероятность застать его одного. Он закутывался в свое старое одеяло, зимней ночью, рядом с костром. Я садился рядом с ним. Я никогда не тревожил его; это была причина, по которой он любил меня. Иногда случалось, что он поворачивался, открывал глаза и, видя, что я сижу рядом, начинал говорить.

Он не говорил на хинди, поэтому люди думали, что с ним сложно общаться, но это было не так. Он определенно не был индусом, и он знал не только хинди, но и много других языков. Конечно, он лучше всего знал язык молчания; он молчал почти всю свою жизнь. Днем он ни с кем не говорил, а ночью он разговаривал со мной, только тогда, когда я приходил один. Это было таким благословением слышать от него несколько слов.

Магга Баба никогда ничего не рассказывал о своей жизни, но он многое рассказывал о жизни. Он был первым человеком, который сказал мне: «Жизнь — это больше, чем она кажется. Не суди ее по проявлению, но углубляйся в долины, где находятся ее корни». Он неожиданно начинал говорить и неожиданно замолкал. Это была его манера. Не было способа убедить его говорить: он или говорил, или нет. Он не отвечал ни на один вопрос, а разговоры между нами двумя были абсолютной тайной. Никто не знал об этом. Я говорю об этом впервые.

Я слышал многих великих ораторов, а он был всего лишь бедняком, но его слова были чистым медом, такими сладкими и питательными, и так наполненными смыслом. «Но, — говорил он мне, - ты не должен до моей смерти никому говорить, что я с тобой разговаривал, потому что многие думают, что я глухой. Для меня хорошо, что они так думают. Многие думают, что я сумасшедший, это даже намного лучше, чем я предполагал. Многие из тех, кто умны, пытаются выяснить, что я говорю, а это просто тарабарщина. Я удивляюсь, что они что-то из этого извлекают. Я говорю самому себе: «Боже мой! Если таковы интеллектуалы: профессора, ученые мужи, пандиты — то как же бедная толпа? Я ничего не сказал, тем не менее, они столько выжали из ничего, просто как мыльные пузыри». По какой-то причине или, может быть, совершенно без причины, он любил меня.

Мне повезло, что я был любим многими странными людьми. Магга Баба был в моей жизни первым.

Целый день он был окружен людьми. Он был по-настоящему свободным человеком, но, тем не менее, он не мог сдвинуться ни на один дюйм, потому что люди все время держались за него. Они сажали его в рикшу и увозили в любом направлении. Конечно, он не говорил нет, потому что он притворялся, что он или глухой, или немой, или сумасшедший. И он никогда не произносил ни единого слова, которое можно было бы найти в словаре. Он не мог сказать ни да, ни нет, он просто шел.

Один или два раза его крали. Он исчезал на месяцы, потому что люди из другого города украли его. Когда полиция нашла его и спросила, хочет ли он вернуться, конечно, он снова ничего не сказал. Он произнес какую-то ерунду: «Юддли, фуддли, шуддли…».

Полицейские сказали: «Этот человек сумасшедший. Что мы напишем в своих рапортах: «Юддли, фуддли, шуддли?» Что это означает? Кто-нибудь может понять смысл?» Поэтому он там и остался до тех пор, пока его не выкрала толпа из первого города. Это был мой город, в котором я жил после смерти дедушки.

Я приходил к нему почти каждую ночь, приходя под то дерево, где он спал и жил. Даже когда я был болен и моя бабушка не позволяла мне выходить, даже тогда, ночью, когда она спала, я убегал. Но мне приходилось уходить; Маггу Бабу можно было посещать один раз в день. Он был подобием духовной пищи.

Он очень помог мне, хотя он никогда не давал указаний, за исключением своего существования. Самим своим присутствием он будил неведомые силы во мне. Я очень благодарен этому человеку, Магге Бабе, и самым великим благословением было то, что я, маленький ребенок, был единственным, с кем он разговаривал. Эти моменты интимности, зная, что он не говорит больше ни с кем в мире, давали силу, жизнь.

Если я приходил к нему, а там был кто-то еще, он делал что-то ужасное, чтобы другой человек уходил. Например, он бросал вещи, или вскакивал, или начинал танцевать как сумасшедший, посреди ночи. Все начинали бояться — ведь у вас есть жена, дети, работа, а этот человек производит впечатление сумасшедшего; он мог сделать все, что угодно. Тогда, когда человек уходил, мы оба начинали смеяться.

Я никогда ни с кем так не смеялся, и я не думаю, что у меня в жизни будет что-то подобное… а у меня нет другой жизни. Колесо остановилось. Да, оно немного крутится, но это последние мгновения; новая энергия к нему не поступает.

Магга Баба был так прекрасен, что я не видел ни одного человека, которого можно было бы поставить с ним рядом. Он был как римская скульптура, просто великолепным — даже более великолепным, чем может быть скульптура, потому что он был живым, так полон жизни, я имею в виду. Я не знаю, возможно ли снова встретить такого человека как Магга Баба, и я не хочу этого, потому что одного такого достаточно, более чем достаточно. Он так удовлетворял и зачем повторять это? И я прекрасно знаю, человек не может быть выше.

Я сам дошел до такой точки, когда вы не можете подняться выше. Как бы высоко вы ни пошли, вы все равно остаетесь на той же высоте. Другими словами, в духовном росте настает мгновение, которое невозможно превзойти. Это мгновение называется трансцендентальным.

В тот день, когда он уходил в Гималаи, впервые, он позвал меня. Ночью кто-то пришел к моему дому и постучал в дверь. Мой отец открыл, и человек сказал, что Магга Баба зовет меня.

Мой отец сказал: «Магга Баба? Что у него общего с моим сыном? Более того, он никогда не разговаривает, так как же он мог позвать его?».

Человек сказал: «Меня больше ничего не касается. Это все, что я должен передать. Пожалуйста, скажите ему. Если это ваш сын, это не мое дело». И человек исчез.

Мой отец разбудил меня посреди ночи и сказал: «Слушай: Магга Баба зовет тебя. Во-первых, он не разговаривает…».

Я рассмеялся, потому что я знал, что он разговаривает со мной, но я не сказал об этом своему отцу.

Он продолжил: «Он зовет тебя прямо сейчас, посреди ночи. Что ты хочешь сделать? Ты хочешь пойти к этому сумасшедшему?».

Я сказал: «Я должен пойти».

Он сказал: «Иногда я думаю, что ты тоже немного ненормальный. Хорошо, иди и запри дверь снаружи, чтобы не разбудить меня, когда вернешься».

Я спешил, я побежал. Это был первый раз, когда он позвал меня. Когда я прибежал, то спросил: «Что случилось?».

Он сказал: «Это моя последняя ночь здесь. Я ухожу, возможно, навсегда. Ты единственный, с кем я разговаривал. Прости меня, мне пришлось говорить с тем человеком, которого я послал к тебе, но он ничего не знает. Он был чужаком, и я просто подкупил его, дав одну рупию, и сказав, чтобы он передал просьбу, придя к твоему дому».

В те дни, одной золотой рупии было более чем достаточно. Сорок лет назад, в Индии, одной золотой рупии было почти достаточно, чтобы жить с удобствами один месяц. Знаете ли вы, что английское слово рупия происходит от индусского слова рупайя, которое означает «золотой»?

На самом деле, бумажная ассигнация не должна называться рупией; она не золотая. В конце концов, глупцы могли разрисовать ее золотой краской, но они даже этого не сделали. Одна рупия тех лет стоила почти семьсот сегодняшних рупий. Столько изменилось за эти сорок лет. Все стало в семьсот раз дороже.

Он сказал: «Я просто дал ему рупию и сказал передать послание. Он был так сбит с толку этой рупией, что даже не посмотрел на меня. Он был странником я никогда раньше его не видел».

Я ответил: «Я никогда не видел этого человека в городе; возможно, он просто проезжий. Но нет необходимости беспокоиться об этом. Почему ты позвал меня?».

Магга Баба сказал: «Я ухожу, и нет никого, с кем я мог бы попрощаться. Ты единственный». Он обнял меня, поцеловал мой лоб, попрощался и ушел, вот так.

Много раз в своей жизни Магга Баба исчезал — люди просто забирали его и приводили обратно поэтому когда он исчез, никто не беспокоился. Только через несколько месяцев люди действительно осознали, что он по-настоящему исчез, что он на протяжении многих месяцев не возвращался. Они начали искать там, где он обычно был, но никто ничего о нем не знал.

Той ночью, перед тем, как исчезнуть, он сказал мне: «Может быть, я не увижу, как ты распустишься и зацветешь, но мои благословения будут с тобой. Может быть, я не смогу вернуться. Я иду в Гималаи. Никому ничего не говори о моем местонахождении». Он был так счастлив, когда говорил мне это, так благословенен, что идет в Гималаи. Гималаи всегда были домом для тех, кто искал и находил.

Я не знал, куда он ушел, потому что Гималаи — это самая огромная горная цепь в мире, но однажды, путешествуя по Гималаям, я наткнулся на место, которое могло быть его могилой. Странно, но это было рядом с Моисеем и Иисусом. Эти двое тоже похоронены в глубине Гималаев. Я приехал туда, чтобы увидеть могилу Иисуса; это было случайностью, что я так же нашел Моисея и Маггу Бабу. Конечно, я был удивлен. Я никогда не мог вообразить, что у Магги Бабы есть что-то общее с Моисеем и Иисусом, но, видя его могилу, я сразу понял, почему его лицо было так прекрасно; почему он был больше похож на Моисея, чем на индуса. Возможно, он принадлежал потерянному племени. Моисей потерял племя по пути в Израиль. Оно обосновалось в Кашмире в Гималаях. И я это говорю авторитетно, что племя нашло более подлинный Израиль, чем сам Моисей. То, что Моисей нашел в Израиле - это всего лишь пустыня, совершенно бесполезная. То, что люди нашли в Кашмире, действительно было садом Божьим.

Моисей отправился туда в поисках утерянного народа. Иисус тоже отправился туда после своего так называемого распятия. Я называю его так называемым, потому что в самом деле оно не произошло, он остался жив. После шести часов, проведенных на кресте, Иисус не был мертв. Евреи распинали людей так жестоко, что человеку требовалось почти тридцать шесть часов, чтобы умереть.

Одним очень богатым учеником Иисуса было устроено так, что распятие должно было произойти в пятницу. Это было устроено… потому что в субботу евреи не работали; это их святой день. Иисус должен был быть снят с креста и временно помещен в пещеру, до прихода понедельника. Тем временем, он был украден из пещеры.

Это история, которую рассказывают христиане. В действительности, ночью он был в пещере, после того, как его сняли с креста, его увезли из Израиля. Он был жив, хотя потерял много крови. Понадобилось несколько дней, чтобы вылечить его, он вылечился и дожил до ста двенадцати лет в маленькой деревне, которая называется Пахальгам в кашмирских Гималаях.

Он выбрал это место, Пахальгам, потому что он нашел там могилу Моисея. Моисей пришел сюда раньше в поисках потерянного племени. Он нашел его, но также обнаружил, что Израиль не может ничем сравниться с Кашмиром. Нет другого места, которое может сравниться с Кашмиром. Он жил и умер там - я имею в виду, Моисей. А когда Иисус с Фомой, его любимым учеником, приехали в Кашмир, он послал Фому в Индию, чтобы тот указал путь. Сам он всю оставшуюся жизнь жил в Кашмире, рядом с могилой Моисея.

Магга Баба погребен в той же самой деревушке Пахальгам. Когда я там был, я обнаружил странную связь между Моисеем, Иисусом, Маггой Бабой и мной.

Перед тем, как покинуть мою деревню, Магга Баба дал мне одеяло, говоря: «Это единственное, что у меня есть, а ты - единственный, кому бы я хотел его отдать».

Я сказал: «Хороню, но мой отец мне не позволит принести это одеяло в дом».

Он засмеялся, я засмеялся… мы оба веселились. Он прекрасно знал, что мой отец не позволит, чтобы такое грязное одеяло было в его доме. Но мне было грустно, что я не мог его забрать. В нем не было ничего особенного - старый грязный кусок ткани — но он принадлежал человеку разряда Будды и Иисуса. Я не мог принести его в дом, потому что мой отец торговал тканями и очень к ним бережно относился. Я прекрасно знал, что он не позволит мне. Я также не мог принести его в дом моей бабушки. Она бы не позволила, потому что очень заботилась о чистоте.

Я получил свою привычку к чистоте от нее. Это ее вина, я совершенно не при чем. Я не выношу ничего грязного — это невозможно. Я обычно говорил ей, конечно, смеясь: «Ты портишь меня».

Но это так. Она навсегда испортила меня, но я благодарен ей. Она испортила меня из любви к чистоте и красоте.

Для меня Магга Баба был важен, но если бы мне пришлось выбирать между ним и моей Нани, я бы все равно выбрал Нани. Хотя тогда она не была просветленной, а Магга Баба был, иногда непросветленный человек так прекрасен, что можно выбрать его, хотя просветленный человек также доступен.

Конечно, если бы я мог выбрать обоих, я бы так и сделал. Или, если бы у меня был выбор между двумя среди миллионов людей, тогда я бы выбрал их. Магга Баба снаружи… он не вошел бы в дом моей бабушки; он бы остался снаружи под деревом. И, конечно, моя бабушка не могла сидеть рядом с Маггой Бабой. «Этот человек!» - обычно так она его называла. «Этот человек! Забудь о нем и никогда к нему не приближайся. Даже, если просто прошел мимо него, всегда мойся». Она всегда боялась, что у него вши, потому что никто не видел, чтобы он когда-нибудь мылся.

Возможно, она была права: за все то время, когда я был с ним знаком, он ни разу не мылся. Они не могли существовать вместе, это тоже верно. Сосуществование в этом случае было бы невозможным, но мы всегда могли бы все устроить. Магга Баба мог всегда жить под деревом ним во дворе, а Нани могла бы быть королевой в доме. И я мог бы чувствовать любовь их обоих, не делая выбора. Я ненавижу «или/или».

Сколько времени?

«Шестнадцать минут одиннадцатого, Ошо».

У меня осталось пять минут. Будьте добры к бедному человеку и через пять месяцев вы сможете остановиться.

БЕСЕДА ШЕСТНАДЦАТАЯ.

В мире существует шесть великих религий. Их можно разделить на две группы: одна включает в себя иудаизм, христианство и ислам. Они верят в существование только одной жизни. Вы находитесь между рождением и смертью, за пределами рождения и смерти ничего не существует - жизнь это все. Хотя они верят в небеса, и в ад, и в Бога, у них есть только жизнь, одна жизнь. Другая группа включает в себя индуизм, джайнизм и буддизм. Они верят в теорию перевоплощения. Человек рождается снова и снова, вечно, пока не становится просветленным, а потом колесо останавливается.

Вот, о чем просил, умирая, мой дедушка, но я не осознавал все значение его слов… хотя я как машина повторял бардо, даже не понимая, что я говорю или делаю. Теперь я могу понять беспокойство бедного человека. Вы можете назвать это «наивысшим беспокойством». Если оно становится болезненным, как стало на востоке, тогда это одержимость, тогда я осуждаю это. Тогда это больше болезнь; это не нечто, что можно восхвалять, но то, что нужно порицать.

Одержимость — это психологический способ осуждения чего-то; поэтому я употребил это слово. Что касается людей на востоке, это было болезнью на протяжении тысяч лет. Оно помешало людям стать богатыми, процветающими и жить в изобилии, потому что все их беспокойство заключалось в том, как остановить колесо. Тогда кто будет его смазывать, и кто будет полировать его?

Индийцы одержимы. Это стало болезнью души — остановка колеса жизни и смерти. Конечно, им колесо всегда напоминает воловью повозку. Если они хотят остановить ее, я совершенно согласен. Но есть лучшие колеса, и человеку не нужно останавливать все. На самом деле, идея о нерождении еще раз просто показывает, что вы не жили. Это может показаться нам противоречивым, но позвольте мне сказать: только тот, кто полностью жил, останавливает колесо жизни и смерти. Тем не менее, те люди, которые хотят остановить его, это не те, которые так жили. Они умрут собачьей смертью.

Я не против собак — заметьте это, пожалуйста — я просто употребляю метафору. И это должно быть важно, потому что в языке хинди есть точно такое же выражение. Это единственная метафора, которая звучит одинаково и на хинди, и на английском. Па самом деле, не одинаковая, а одна и та же: кутте ки маут — «собачья смерть». Это совершенно одно и то же. В этом должно что-то быть. Чтобы понять это, я расскажу вам историю.

Говорят, что когда Бог создал мир помните, это только история - когда Бог создал мир, он дал всем: мужчинам и женщинам, животным и деревьям, и всему остальному, один и тот же срок жизни — двадцать лет.

Я удивляюсь, почему двадцать? Возможно, Бог тоже считал на пальцах, и не только на руках, но и на ногах: их всего двадцать.

Я провожу свое собственное исследование. Однажды, сидя в ванной, и моя руки и ноги, вы сосчитали пальцы. Возможно, однажды он сосчитал свои пальцы, и его посетила мысль: дать каждому двадцать лет жизни. Он был поэтом. Кажется, он также был и коммунистом. Теперь американцы будут очень обижены. Пусть будут, мне все равно. Если меня никто в мире не волновал, почему я должен волноваться за янки? И сейчас я хочу быть неистовым, таким же, каким я был раньше.

Я точно знаю, что если бы Иисусу было позволено учить подольше, он не был бы таким неистовым, он бы изменился. Кроме того, он был иудеем. Он бы понял и не стал бы говорить такую ерунду — «царство Божье» — а эти двенадцать глупцов, которые считали себя, и он считал их апостолами! Он дал им намек, так как в противном случае, они бы не догадались до этого сами.

Иисус был так неистов, что даже великий революционер тех дней, Иоанн Креститель, который также был учителем Иисуса и который был заключен в тюрьму, даже из камеры он прислал послание Иисусу. Он написал: «Слушая твои заповеди, я удивляюсь, действительно ли ты тот мессия, которого мы ждали? Потому что твои заповеди так неистовы».

И я называю это свидетельством. Иоанн Креститель был одним из величайших революционеров в мире; Иисус был всего лишь одним из его учеников. И случайность истории то, что Иоанна Крестителя забыли, а Иисуса помнят.

Иоанн Креститель был настоящим пожаром. Ему отрубили голову. Королева приказала, чтобы его голову принесли ей на блюде, только тогда она почувствовала, что страна останется спокойной. И именно это было сделано. Голову Иоанна Крестителя отрубили, положили на красивое золотое блюдо и принесли королеве. Этот человек, Иоанн Креститель, тоже немного забеспокоился, когда услышал неистовые речи Иисуса. И я говорю, что они должны быть исправлены — да, даже я говорю так — не потому что они были неистовыми, а потому что они начали становиться глупыми. Неистовость — это нормально, но глупость? Нет.

Просто подумайте об Иисусе, проклинающем фиговое дерево, потому что он и его ученики были голодны, а на дереве не было плодов. Был не сезон. Это не было виной дерева, тем не менее, он так разозлился, что проклял фиговое дерево, сказав, что оно навсегда останется уродливым.

И это я называю глупостью. Мне все равно, было ли это сказано Иисусом или кем-то еще. Неистовость — это часть религиозности, а глупость — нет. Возможно, если бы Иисус учил немного дольше — ему было всего тридцать три года, когда он умер — я думаю, что будучи истинным евреем, он бы к семидесяти годам успокоился. Не было совершенно никакой необходимости распинать его. Иудеи поспешили.

Я думаю, что поспешили не только иудеи, потому что они лучше знали, возможно, распятие Иисуса пришло от римлян, которые всегда вели себя глупо, по-детски. В истории римлян не было никого, кто был бы похож на Иисуса, Будду, Лао Цзы.

Я могу вспомнить только одного человека, это император Аврелий. Он написал свою знаменитую книгу «Медитации». Конечно, это не то, что я называю медитацией, это размышления. Моя медитация всегда в единственном числе, она не может быть во множественном. Его медитации — это действительно размышления; они не могут быть в единственном числе. Марк Аврелий — это единственное имя, которое я могу вспомнить из всей истории римлян и которое заслуживает упоминания, но это не слишком много. Любой бедный Басе может победить Марка Аврелия. Любой Кабир может ударить императора и лишить его чувств.

Я не знаю, можно ли так сказать в вашем языке или нет, «лишить чувств». Вернуть его в чувство действительно позволительно, но это не моя работа, такое может сделать каждый. Это может сделать даже хороший удар, это может сделать камень на дороге. Для этого не нужен будда, будда нужен, чтобы вывести вас за пределы чувств. Басе, Кабир или даже такая женщина, как Лалла или Рабия, действительно могли вывести императора в запредельное.

Но это все, что пришло от римлян, больше ничего, но все же, это что-то. Человек не должен никого полностью отрицать. Только из вежливости я принимаю Марка Аврелия, не как просветленного человека, а как хорошего человека. Он мог бы быть просветленным, если бы. волею случая, он бы встретился с таким человеком, как Бодхидхарма. Было бы достаточно всего одного взгляда Бодхидхармы в глаза Марка Аврелия. Тогда бы он познал впервые, что такое медитация.

Он бы пошел домой и сжег бы все, что написал. Возможно, тогда он бы оставил собрание набросков — летящая птица, увядающая роза или просто облако, плывущее по небу — несколько предложений, не говорящих много, но достаточно, чтобы вызвать, достаточно, чтобы пустить в ход процесс в человеке, который встречается с ним. Это было бы настоящей записной книжкой о медитации, но не о размышлениях… Множественное число здесь невозможно.

Восток, и особенно Индия, могут быть названы психологами не только одержимыми смертью, но действительно захваченными идеей о самоубийстве. Здесь бы психолог не ошибся. Человек должен жить, пока он жив; нет необходимости думать о смерти. А когда смерть придет, человек должен умереть и умереть полностью; тогда не будет необходимости оглядываться. И каждое мгновение, когда человек живет тотально, любит и умирает — именно в это мгновение человек познает. Познает что? Этого «что» нет. Человек просто приходит к познанию не предмета, но познающего. «Что» — это объект, а «познающий» — субъект.

В то мгновение, когда умер мой Нана, моя бабушка все еще смеялась, вернее, заканчивала смеяться. Тогда она начала контролировать себя. Она была, конечно, из тех, кто может себя контролировать. Но на меня ее контроль не произвел впечатления, впечатление на меня произвел ее смех перед самым лицом смерти.

Снова и снова я спрашивал ее: «Нани, ты можешь мне сказать, почему ты так громко смеялась, когда смерть была так близка? Если даже такой ребенок как я осознавал это, невозможно, чтобы ты этого не понимала».

Она сказала: «Я осознавала, поэтому я смеялась. Я смеялась надбедным человеком, который пытался остановить колесо, потому что ни жизнь, ни смерть, в высшем смысле ничего не значат».

Мне пришлось дожидаться момента, когда я мог задать ей вопрос и спорить с ней. Когда я сам стал просветленным, я подумал, что задам ей этот вопрос. Именно это я и сделал.

Первое, что я сделал после просветления, в возрасте двадцати одного года, я поспешил в деревню, где жила моя бабушка, в деревню моего отца. Она никогда не покидала места, где был сожжен ее муж. Это место стало ее домом. Она позабыла обо всей роскоши, к которой привыкла. Она позабыла обо всех садах, полях, и озере, которые ей принадлежали. Она просто никогда не вернулась, даже, чтобы все привести в порядок.

Она сказала: «Какой в этом смысл? Все устроено. Мой муж умер, а ребенка, которого я люблю, здесь нет; все устроено».

После просветления я немедленно поспешил в деревню, чтобы встретиться с двумя людьми: первым был Магга Баба, человек, о котором я перед этим говорил. Вы, конечно, удивитесь, почему… Потому что я хотел, чтобы кто-нибудь сказал мне: «Ты просветленный». Я знал это, но я хотел услышать это и со стороны. Магга Баба был единственным человеком в то время, которого я мог спросить. Я слышал, что он недавно вернулся в деревню.

Я поспешил к нему. Деревня была в двух милях от станции. Вы не можете поверить, как я спешил к нему. Я дошел до дерева ним…

Слово «ним» не может быть переведено, потому что я не думаю, что на западе существует нечто, похожее на него. Дерево ним это нечто странное: если вы попробуете листья, то узнаете, что они очень горькие на вкус; вы не сможете поверить, что яд может иметь более ядовитый вкус. На самом деле, совершенно напротив, они не ядовитые. Если вы будете есть по несколько листьев каждый день… а это сложно. Я делал это на протяжении нескольких лет; пятьдесят листьев утром и пятьдесят листьев вечером. И есть пятьдесят листьев с дерева ним каждый день может только человек, который решил убить себя!

Они такие горькие, но они очищают кровь и защищают вас от всех инфекций, даже в Индии, а это чудо! Даже ветер, пролетевший сквозь листья деревья ним, считается чище, чем все остальные.

Люди сажают эти деревья вокруг своих домов, чтобы воздух был чистым, незагрязненным. Это научно доказанный факт, что дерево ним не подпускает никакие инфекции, создавая стену защиты.

Я поспешил к дереву ним, где сидел Магга Баба, и. знаете, что он сделал, в то мгновение, когда увидел меня? Я не мог поверить себе — он прикоснулся к моим ногам и заплакал. Я чувствовал себя очень неловко, потому что собралась толпа, и все думали, что в этот раз Магга Баба действительно сошел с ума. До этого времени он был немного ненормальным, но теперь он полностью ушел, ушел навсегда… гате, гате — ушел, ушел навсегда. Но Магга Баба смеялся, и, впервые, перед людьми, он сказал мне: «Мой мальчик, ты сделал это! Но я знал, что однажды ты это сделаешь».

Я прикоснулся к его ногам. Впервые он пытался удержать меня от этого, говоря: «Нет, нет, больше не прикасайся к моим ногам».

Но я все равно прикоснулся к ним, хотя он был против. Но я не обратил на это внимание и сказал: «Замолчи! Занимайся своим делом, а мне дай заниматься моим. Если я, как ты говоришь, просветленный, пожалуйста, не мешай просветленному человеку прикасаться к твоим ногам».

Он снова начал смеяться и сказал: «Ты мошенник! Ты просветленный, но, все равно мошенник».

Потом я поспешил к дому. Это был дом моей Нани, а не дом моего отца, потому что она была той женщиной, которой я хотел рассказать, что произошло. Но необычны пути существования: она стояла в дверях, смотря на меня, немного удивленная. Она сказала: «Что произошло с тобой? Ты больше не прежний». Она не была просветленной, но достаточно умной, чтобы увидеть перемену во мне.

Я сказал: «Да, я больше не прежний, и я пришел, чтобы поделиться опытом того, что произошло со мной».

Она сказала: «Пожалуйста, что касается меня, оставайся всегда моим Раджой, моим маленьким мальчиком».

Поэтому я ничего ей не сказал. Прошел один день, и она разбудила меня посреди ночи. Со слезами на глазах она сказала мне: «Прости меня. Ты больше не прежний. Ты можешь притворяться, но я могу видеть сквозь твое притворство. Нет необходимости притворяться. Ты можешь мне сказать, что с тобой произошло. Ребенок, которого я знала, умер, но кто-то лучший и светящийся занял его место. Я не могу больше назвать тебя своим, но это не имеет значения. Теперь миллионы людей смогут называть тебя своим, и каждый сможет почувствоваться тебя как своего».

Это первый раз, когда я кому-то это рассказал. Моя Нани была моим первым учеником. Я учил ее пути. Мой путь прост: быть спокойным, почувствовать в себе того, кто является наблюдающим, и никогда не является объектом наблюдения; знать знающего и позабыть знаемое.

Мой путь прост, так же прост, как и путь Лао Цзы, Чжуан Цзы, Кришны, Христа, Моисея, Заратустры… потому что здесь различны только имена, путь один и тог же Различны только паломники; паломничество одно и то же. Л истина, процесс очень просты.

Мне повезло, что моя бабушка была моим первым учеником, потому что я никогда не нашел того, кто бы был так прост. Я находил очень много так их же, как она, простых людей, но глубина ее простоты была такой, что никто никогда не был способен превзойти ее, даже мой отец. Он был простым, совершенно простым, и очень глубоким, но не в сравнении с ней. Мне грустно говорить, но ему было далеко до бабушки, а моей матери было еще дальше.

Вы удивитесь, узнав — а я говорю это впервые - моя Нани была не только моей первой ученицей, она также была моей первой просветленной ученицей, и она стала просветленной задолго до того, как я стал посвящать людей в саньясу. Она никогда не была саньясинкой.

Она умерла в 1970 году, в тот год, когда я стал посвящать людей в саньясу. Она была на смертном одре, когда услышала о моем движении. Хотя я не слышал это сам, один из моих братьев передал мне ее последние слова… «Это было так, как будто она говорила с тобой», — сказал он мне. «Она сказала: «Раджа, теперь ты начал движение саньясы, но уже слишком поздно. Я не могу быть твоей саньясинкой, потому что к тому времени, когда ты приедешь сюда, меня не будет в этом теле, но пусть тебе передадут, что я хотела быть твоей саньясинкой».

Она умерла до того, как я приехал к ней, ровно за двенадцать часов. Это было долгое путешествие из Бомбея в маленькую деревушку, но она настояла на том, чтобы никто до моего приезда не прикасался к ее телу; и затем, все что я решу должно было быть сделано. Если я захочу, чтобы ее тело было сожжено, хорошо. Если я захочу, чтобы се тело было похоронено, тоже хорошо. Если я захочу сделать что-нибудь еще, тогда это тоже будет хорошо.

Когда я добрался домой, я не мог поверить своим глазам: ей было восемьдесят лет, а она выглядела такой молодой. Она умерла двенадцать часов назад, но все еще не было признаков разложения. Я сказал ей: «Нани, я приехал. Я знаю, что в этот раз ты не сможешь мне ответить. Я просто говорю, чтобы ты услышала. Не нужно отвечать». И вдруг, почти чудо! Там был не только я. но и мой отец, вся моя семья. На самом деле, собралась вся округа. Все они видели одно: из ее левого глаза скатилась слезинка - через двенадцать часов!

Врачи — отметь это, пожалуйста, Деварадж — подтвердили ее смерть. Мертвецы не плачут; даже живые редко это делают, что же говорить о мертвых! Но это была слеза. Я принял ее за ответ, что еще мог я ожидать? Я зажег огонь на ее погребальном костре, как она хотела. Я не сделал это даже для тела моего отца.

В Индии это почти закон, что старший сын должен поджечь погребальное ложе своего отца. Я не сделал этого. Что касалось тела моего отца, я даже не пошел на его похороны. Последние похороны, на которых я был, были похороны моей Нани.

В тот день я сказал своему отцу: «Слушай, папа, я не смогу прийти на твои похороны».

Он сказал: «Что за ерунду ты говоришь? Я все еще жив».

Я сказал: «Я знаю, что ты еще жив, но сколько ты еще проживешь? Только вчера Нани была жива; завтра тебя может не быть. Я не хочу загадывать. Я хочу сказать прямо сейчас, что я не приду ни на одни похороны, после похорон моей Нани. Поэтому, пожалуйста, прости меня, я не приду на твои похороны. Конечно, там тебя уже не будет, поэтому я прошу прошения сегодня».

Он понял и был, конечно, немного шокирован, но сказал: «Хорошо, если ты так решил, но кто подожжет мой погребальный костер?».

В Индии этот вопрос имеет огромное значение. Обычно это делает старший сын. Я сказал ему: «Ты уже знаешь, что я бродяга, у меня ничего нет».

Магга Баба, хотя он был совершенно беден, имел две вещи: свое одеяло и свою маггу — чашку. У меня нет ничего. Хотя я живу как король. У меня ничего нет. Мне ничего не принадлежит. Если однажды ко мне кто-то придет и скажет: «Оставь этот дворец», — я немедленно его покину. Я даже не буду брать с собой вещи. Мне ничего не принадлежит. Вот так однажды я покинул Бомбей. Никто не мог поверить, что я уеду так легко, ни разу не оглянувшись.

Я не мог пойти на похороны моего отца, но я заранее попросил его разрешения, задолго, на похоронах моей Нани. Моя Нани не была саньясинкой, но она была саньясинкой в другой смысле, во всех, кроме того, что я не дал ей имя. Она умерла в оранжевом. Хотя я не просил ее носить оранжевое, но в тот день, когда она стала просветленной, она перестала носить свои белые одежды.

В Индии вдова должна носить белое. А почему только вдова? Чтобы она не была красивой естественная логика. И она должна обривать голову! Смотрите… как назвать этих ублюдков! Чтобы сделать женщину уродливой, она обрезают ее волосы и не позволяют носить никакой цвет, кроме белого. Они забирают из ее жизни всю красочность. Она не может посещать празднества, даже свадьбу собственного сына или дочери! Сам праздник для нее под запретом.

В тот день, когда моя Нани стала просветленной, я помню — я должен заметить это — было 16 января 1967 года. Я без колебания говорю, что она была моей цервой саньясинкой, она была моей первой просветленной саньясинкой.

Вы оба врачи, и вы хорошо знаете доктора Аджита Сарасвати. Он был со мной почти двадцать лет, и я не знаю больше никого, кто был бы так откровенен со мной. Вы удивитесь, узнав, что он ждет снаружи… и существует большая возможность того, что он почти готов, чтобы стать просветленным. Он пришел, чтобы жить здесь, в коммуне; это было для него сложно, особенно как индийцу, покинуть свою жену, детей и свою профессию. Но он не мог жить без меня. Он готов отказаться от всего. Он ждет снаружи. Это будет его первым интервью, и я чувствую, что это будет и его просветление. Он заслужил это, и заслужил это, преодолев огромные трудности. Быть индийцем и быть полностью со мной — это не простая работа.

Сколько времени?

«Без пятнадцати девять, Ошо».

У меня осталось пять минут. Это так бесконечно прекрасно… Нет, это просто великолепно. Нет, человек не должен быть жадным. Нет, я последовательный человек… последовательно, нет… и помните, что я не говорю «нет» как отрицание. Для меня «нет» - это самое прекрасное слово в вашем языке. Я люблю его. Я не знаю, любит ли его кто-то еще или нет, но я люблю.

Вы рождаетесь пациентами… а я врач. Время пришло. Все должно прийти к полной остановке.

БЕСЕДА СЕМНАДЦАТАЯ.

Хорошо. Первые слова, которые сказал мне Аджит Сарасвати прошлой ночью, были: «Ошо, я никогда не ожидал, что сделаю это». Конечно, те, кто там были, подумали, что он говорит о том, как он пришел жить в ашрам. И это тоже верно, уместно, потому что я помню первый день, когда он приехал, чтобы увидеть меня, это было двадцать лет назад. Чтобы только взглянуть на меня, ему пришлось спрашивать разрешения у жены. Поэтому те, кто были здесь, поняли, естественно, что он никогда не ожидал, что он приедет сюда, оставив своих детей, жену и очень хорошую практику. Оставить все, просто чтобы быть здесь, со мной… это подлинный смысл оставления. Но я понял, он не это имел в виду.

Я сказал ему: «Аджит, я тоже удивлен. Не то, чтобы я никогда не ожидал этого; я ждал этого всегда, надеялся и страстно этого желал, и я счастлив, что ты пришел».

Опять, все подумали, что я говорю о его приезде сюда. Я говорил о чем-то еще но он понял. Я мог видеть это в его глазах, которые все больше и больше становились похожими на глаза ребенка. Я увидел, что он действительно понял, что означает придти к мастеру. Это означает придти к самому себе. Это не может означать ничего другого, кроме самосознания. Его улыбка была совершенно новой.

Я беспокоился о нем: с каждым днем он становился все серьезнее. Я действительно беспокоился, потому что для меня серьезность всегда была грязным словом, болезнью, чем-то более ужасным, чем рак, и, конечно, более заразным, чем любая болезнь. Но я сделал выдох и освободился; груз с моего сердца исчез.

Он один из тех немногих людей, что если бы мне пришлось умереть без них просветленным, тогда бы мне снова пришлось бы запустить колесо, мне бы пришлось снова родиться. Хотя невозможно повернуть колесо… и я ничего не знаю о том, как его повернуть, особенно колесо времени. Я не механик, я не техник, поэтому мне было бы очень сложно снова повернуть колесо… а оно не двигалось с тех пор, как мне исполнился двадцать один год.

Тридцать один год назад колесо остановилось. Теперь все заржавело. Даже если вы нальете туда масла, это не поможет. Даже мои саньясины не смогут с этим ничего поделать — это не колесо роллс-ройса. Это колесо кармы, действия, а в каждое действие заложено сознание. Я покончил с этим. По для такого человека как Аджит, я бы попытался вернуться, чего бы это пи стоило.

Я определил, что покину это тело только, когда хотя бы тысяча и один мой ученик станет просветленным, не раньше. Деварадж, помни это! Это не будет сложно основная работа уже сделана — лишь немного терпения.

Гудия только что сказала, когда я входил, слыша, что Аджит стал просветленным: «Странно, просветление неожиданно возникает повсюду». Оно должно везде возникать, это моя работа. И эти тысяча и один человек почти готовы возникнуть в любое мгновение. Всего лишь небольшой ветерок, и цветок открывается… или первый луч солнца, и бутон раскрывается ему.

Итак, что же это было, что помогло Аджиту? Все эти двадцать лет, что я знал его, я всегда любил его. Я никогда не ударял его — в этом никогда не было необходимости. Даже до того, как я ему что-то говорил, он уже понимал все. Он слышал все до того, как ему говорилось. На протяжении этих лет он следовал за мной так близко, как это только возможно. Он мой Махакашьяпа.

Что вызвало то, что произошло прошлой ночью? Это было из-за того, что он каждое мгновение думал обо мне. В тот момент, когда он меня увидел, все мысли исчезли, а это было единственное, что окружало его, как облако. И я не думаю, что он понял точный смысл своих слов! Для этого требуется время, а слова приходят так неожиданно. Он просто сказал, как будто бы не по своей поле: «Ошо, я никогда не ожидал, что смогу сделать это».

Я сказал: «Не беспокойся. Я всегда был уверен, что рано или поздно, но это произойдет».

Он выглядел немного озадаченным. Он говорил о том, как придти, а я говорил о том, что происходит. Потом, как будто открылось окно, и вы можете видеть как это открылось окно, и он увидел. Он прикоснулся к моим ногам со слезами на глазах и улыбкой на лице. Видеть, как смешиваются и сливаются слезы и улыбка, прекрасно. Это огромный опыт.

Из-за Аджита Сарасвати я не мог закончить историю, которую начал рассказывать. Он был, каким-то образом, за углом так долго, что я привык к нему. Вы помните тот день, когда я говорил об Аджите Мукерджи, известном писателе тантры, авторе книги «Искусство и картины тантры»? Я говорил, и вы можете свериться со своими записями… когда я сказал «Аджит» я не мог сказать «Мукерджи». Для меня «Аджит» всегда означал «Аджит Сарасвати». Поэтому, когда я говорил об Аджите Мукерджи, сначала я сказал «Аджит Сарасва…», потом я исправился. Я начинал говорить «Сарасвати», выговаривая «Сарасва…», потом сказал «Мукерджи».

Он, никак не вмешиваясь, присутствовал прямо за углом, ожидая, только ожидая. Такое доверие редко, хотя вокруг меня есть тысячи саньясинов с таким же благоговением. Знаете ли вы это или нет, значения не имеет; имеет значение - лишь есть благоговение или ею нет.

Аджит Сарасвати — индус, поэтому ему, естественно, легче чувствовать это благоговение, веру. Но он получил образование на Западе; возможно, поэтому он смог близко подойти ко мне. Индийское происхождение и западный научный ум — иметь это вместе — редкое явление, поэтому он уникален.

И, Гудия, придет еще много людей. Да, они неожиданно появятся! Здесь, там, везде. Они должны появиться быстро, потому что у меня не много времени. Но звук человека, появляющегося в пространстве - это не звук поп-музыки, это даже не классическая музыка; это чистая музыка, ее невозможно классифицировать… ее даже нельзя услышать, а можно только почувствовать.

Вы видите бессмыслицу? Я говорю о музыке, которую надо почувствовать, а не услышать. Да, об этом я говорю; вот, что такое просветление. Все становится тихим, как будто лягушка Басе никогда не прыгала в тот старый пруд… никогда, никогда… как будто пруд оставался без ряби всегда, вечно отражая небо, оставаясь незамутненным.

Это хайку Басе прекрасно. Я повторяю его столько раз, потому что оно всегда такое новое, и всегда наполнено новым смыслом. В первый раз я говорю, что лягушка не прыгала, и всплеска не было. Старинный пруд ни старинный, ни новый; он ничего не знает о времени. На его поверхности нет ряби. В нем звезды выглядят более прекрасно, более величественно, чем в небе над вами. Глубина пруда очень обогащает звезды. Они становятся сделанными из того же, из чего состоят сны.

Когда человек становится просветленным, тогда он знает, что лягушка не прыгнула… старинный пруд не был старинным. Тогда человек знает, что это такое.

Кстати, это все. Но пока я снова не забыл… бедная история, которую я начал рассказывать вчера. Вы могли подумать, что я не вспомню, но я могу забыть обо всем, за исключением прекрасной истории. Даже когда я умру, если вы захотите, чтобы я начал разговаривать, спросите меня что-нибудь об истории — хотя бы о баснях Эзопа, Панчтантре, Джатаке или просто о притчах Иисуса.

Вчера я говорил… все это началось с метафоры «собачья смерть». Я сказал, что у бедной собаки нет ничего общего с этим выражением. Но за этой метафорой скрывается история, а из-за того, что миллионы людей умрут собачьей смертью, се стоит понять. Возможно, вы ее уже слышали. Я думаю, что каждый ребенок это слышал; она так проста.

Бог создал мир: мужчину, женщину, животных, деревья, птиц, горы — все. Возможно, он был коммунистом. Сейчас это не хорошо; хотя бы Бог не должен быть коммунистом. Было не хорошо, если бы его называли «товарищ Бог»: «Товарищ Бог, как дела?» Это просто не звучит хорошо. Но история говорит, что он дал всем двадцать лет жизни. Всем была дана одинаковая жизнь. Как и ожидалось, мужчина встал и сказал: «Только двадцать лет? Этого недостаточно».

Это что-то говорит о мужчине: ничего не достаточно. Никогда не достаточно. Женщина не встала. Это так же говорит что-то о женщине. Она довольствуется малым. Ее желания очень человечны; она не просит звезд с неба. На самом деле, она посмеивается над мужчиной за все его попытки достичь Эвереста, или луны, или Марса. Она не может понять, в чем здесь дело. Почему бы нам просто не пойти и не посмотреть телевизор? Насколько я знаю, просмотр телевидения…

Яшу потупилась. Не стыдись. Я ничего не говорю против женщин, смотрящих телевизор. Я говорю о себе. Я думаю, что женщина смотрит телевизор только ради рекламы, и все; новое мыло, или шампунь, или новая машина… новое, что-нибудь новое.

В рекламе все всегда новое. В действительности, это старые вещи по-новому упакованные. Да упаковка новая, ярлык тоже новый, новое название. Но женщина заинтересована в новой стиральной машине, холодильнике или велосипеде. Интерес женщины непосредственен.

В этой истории она не встала и не сказала Богу: «Что? Всего двадцать лет?» На самом деле, когда мужчина вставал, женщина тянула его.

Назад, говоря: «Сядь, мужчина. Почему ты ворчишь, всегда ворчишь? Ты, старый ворчун, сядь».

Но мужчина стоял на своем и сказал: «Я выступаю против этого установления в двадцать лет. Надо больше».

Бог был в растерянности. Будучи коммунистом, что он мог сделать? Он распределил годы жизни поровну. Но звери были более понимающими, чем этот парень-коммунист.

Слон засмеялся и сказал: «Не беспокойся. Ты можешь взять десять лет от моей жизни, потому что двадцать лет — это слишком долго. Что я буду делать с двадцатью годами? Мне хватит и десяти». Итак, человек получил еще десять лет от жизни слона. Эти годы между двадцатью и тридцатью годами, когда человек ведет себя как слон. Это годы, когда рождаются хиппи, юпи и другие подобные племена. Повсюду в мире их нужно называть «слоны»… слишком много думают о себе.

Потом встал лев и сказал: «Пожалуйста, прими десять лет от моей жизни. Для меня десять лет - это более чем достаточно». Между тридцатью и сорока годами человек рычит как лев, как будто он — Александр Великий. Даже Александр не был настоящим львом, так что же говорить о других? Между тридцатью и сорока годами, каждый мужчина ведет себя как лев.

Потом встал тигр и сказал: «Если все помогают бедному человеку, тогда и я вношу десять лет моей жизни». Между сорока и пятидесятые годами человек ведет себя как тигр — хуже в сравнении с львом, начисто выбритый, не больше, чем большая кошка, но старая привычка хвастовства остается.

Потом встала лошадь и тоже добавила десять лет. Между пятьюдесятью и шестидесятые годами человек несет всевозможные грузы. Он просто лошадь. Не обыкновенная лошадь, а очень выдающаяся лошадь, нагруженная горами беспокойств, но каким-то образом, его воля такова, что он прорывается вперед и продолжает идти.

После шестидесяти лет собака сделала свой взнос в десять лет, и поэтому говорится «собачья смерть». Эта история - одна из прекраснейших притч. Между шестьюдесятью и семидесятые годами человек живет как собака, лая на все, что движется. Он находит любое оправдание, чтобы полаять.

Эта история не заходит за семидесятилетний рубеж, потому что обычно раньше говорили, что человек мог прожить до семидесяти лет. Семьдесят лет - это статистический возраст. Если вы статистический мужчина, тогда сверьтесь с календарем и умрите ровно в семьдесят лет. Чуть дольше — это немного современно. Жить до восьмидесяти, девяноста, или даже до ста лет — это ультрасовременно, это восстание. Это сбивает с пути.

Знаете ли вы, что в Америке есть люди, замороженные, в холодильниках, потому что они страдали от неизлечимых болезней? Неизлечимых, по крайней мере, сегодня - возможно, через двадцать лет лекарство будет найдено. Поэтому, хотя они могли бы прожить еще несколько лет с этой болезнью, они решили, чтобы их заморозили - за свой счет, помните. В Америке все всегда делается за свой счет. Даже хотя они заморожены, почти мертвы, они платят. Они должны заплатить вперед, заранее, за наступающие двадцать лет так, чтобы их тела были постоянно заморожены. Это, конечно, дорогое дело. Только очень богатые могут себе это позволить. Я думаю, что содержание замороженного тела стоит почти тысячу долларов в день. Они надеются или раньше надеялись, что когда лекарство будет найдено, их можно будет разморозить и снова вернуть к жизни, вылеченными.

Они ждут — бедные, богатые ребята; по всей Америке ждут, по крайней мере, пятьсот человек. Это новое ожидание — не дыша, и ожидая. Это настоящее ожидание Годо, и оплата такая же.

История стара, отсюда и пресловутые семьдесят лет. «Собачья смерть» просто означает смерть человека, который жил как собака. Не обижайтесь, если вы любитель собак. Это не имеет ничего общего с собаками. Собаки - это милые существа. Но «жить как собака» означает жить только ради того, чтобы лаять, кричать друг на друга при каждой возможности. «Жить как собака» просто означает не жить человеческой жизнью, а чем-то недочеловеческим, чем-то меньшим, чем человеческим. А тот, кто живет как собака, обречен умереть как собака.

Очевидно, вы не можете умереть смертью, которую вы не заслужили. Я повторяю: вы не можете умереть смертью, которую вы не заслужили, ради которой вы не работали всю свою жизнь. Смерть это или наказание, или награда; все зависит от вас. Если вы жили поверхностно, тогда вы умрете собачьей смертью. Собаки - это те, кто находятся в голове, интеллектуалы. Если вы живете интенсивно, интуитивно, от сердца, интеллигентно, а не интеллектуально; если вы позволяете всему своему существу вовлекаться во все, что вы делаете, тогда вы можете умереть божественной смертью.

Позвольте мне упомянуть другое выражение, противоположное «собачьей смерти» — «божественная смерть». Как вы видите, в словах собака (dog) и бог (god) — одинаковые буквы, просто они написаны по-разному. Если буквы переставить местами, будет «собака»; переставить по-другому будет «бог». Существование и ваше бытие есть одно и то же; стоите ли вы на голове или на ногах — не имеет значения. Если вы встанете на голову, то будете страдать. А если вы начнете ходить на голове, тогда вы поймете, что очутились в седьмом аду. Но вы можете подпрыгнуть и встать на ноги - никто не мешает вам сделать это!

В этом и заключается все мое учение: Подпрыгните! Не стойте на голове, стойте на ногах. Будьте естественны! Тогда вы будете жить как боги. И, конечно, бог умирает как бог. Он живет, как бог, и умирает, как бог. А под богом я просто подразумеваю хозяина самого себя.

БЕСЕДА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Зигмунд Фрейд разговаривал с одним из своих пациентов. Он спросил человека, лежавшего на кушетке: «Посмотрите в окно вы видите флагшток на здании через дорогу?».

Старик сказал: «Конечно. Вы что, думаете, что я слепой? Может я и старик, по я вижу флагшток, флаг и все остальное. Что это за вопрос? Я вам плачу не за то, чтобы вы задавали мне такие глупые вопросы».

Фрейд сказал: «Подождите, так работает психоанализ. Скажите мне, что вам напоминает флагшток?».

Старик начал хихикать. Фрейд был безмерно счастлив. Очень смущаясь, старик сказал: «Он напоминает мне о сексе».

Фрейд хотел, чтобы каждый доказывал его новую теорию, а это служило подтверждением. Он сказал: «Я понимаю. Флагшток — это ничто иное, как фаллический символ. Вам не надо беспокоиться, все совершенно верно».

Старик все еще хихикал, а потом Фрейд спросил его: «О чем напоминает вам эта кушетка?».

Старик начал смеяться и сказал: «Это психоанализ! Я за этим пришел? Я за это заплатил вам вперед?» Помните, Фрейд обычно брал плату вперед, потому что, когда вы имеете дело со всевозможными сумасшедшими, вы не можете зависеть от их оплаты после сеанса. Плату надо взять до начала лечения.

На самом деле, никто в целом мире, включая самого Зигмунда Фрейда, не подвергался полному психоанализу, просто по той причине, что это невозможно сделать. Вы можете только идти вперед и вперед. Почему? Потому что это ничто иное, как мысли, нереальные. Одна мысль ведет к другой, и так далее и тому подобное; этому нет конца. Не было ни одного психоаналитика, который мог бы сказать, что его самого проанализировали. Что-то всегда остается, и это что-то намного больше, чем та маленькая часть, с которой вы играли под именем психоанализа.

Старик тоже начал злиться. Фрейд сказал: «И последний вопрос, поэтому не злитесь. Конечно, кушетка напоминает вам о сексе; она всем напоминает о сексе, поэтому, здесь нет проблем — не злитесь. Только последний вопрос: о чем вы думаете, когда вы видите верблюда?».

Теперь старик по-настоящему громко засмеялся, схватившись руками за живот. Он сказал: «Боже мой! Я никогда не думал, что психоанализ имеет что-то общее с верблюдами. По по странному стечению обстоятельств я только вчера был в зоопарке и в первый раз в своей жизни увидел верблюда, а здесь, лот человек спрашивает, о чем мне напоминает верблюд. Естественно, верблюд напоминает мне о сексе, ты, сукин сын».

Теперь настал черед Фрейда быть застигнутым врасплох. Верблюд? Он не мог понять, как верблюд мог чем-то напоминать о сексе! Верблюд?

Даже он, Зигмунд Фрейд, никогда так не думал о верблюде. Это был просто вопрос. Он надеялся, что человек скажет: «Он ни о чем особенном мне не напоминает. Это просто верблюд. Он что, должен мне о чем-то напоминать?».

Фрейд сказал: «Вы разбили вдребезги всю мою радость. Я думал, что вы подтвердите мою излюбленную теорию, но я не могу понять, как верблюд может напоминать вам о сексе».

Старик засмеялся еще громче и сказал: «Вы глупец! Разве вы ничего не понимаете? Не волнуйтесь об этом глупом верблюде. Все напоминает мне о сексе, даже вы! Так что же я могу поделать? Это моя проблема. Поэтому я пришел сюда. Это моя одержимость».

Я рассказал вам эту историю, чтобы объяснить вам, что я имею в виду под словом «одержимость». А весь мир можно разделить на две части: люди, которые одержимы сексом, и люди, которые одержимы смертью. Это настоящая разделительная черта между Востоком и Западом. Это не географическое разделение, но оно намного важнее географии.

Я говорил вам, что английский язык берет слова из других языков. «География» — это слово, как и многие другие, заимствованно из арабского языка. В арабском оно прекрасно, это джуграфия, не «география». Но география ли это или джуграфия, она не может быть разделительной чертой. Здесь надо понять психологический аспект.

Восток одержим смертью, Запад — сексом. Материалист одержим сексом, духовный человек одержим смертью — и то, и другое - одержимость. А жить с одержимостью, восточной или западной, значит почти не жить… это значит упускать все возможности. Восток и Запад - это две стороны одной монеты, так же как и смерть, и секс. Секс — это энергия, начало жизни; а смерть — это наивысшая точка жизни.

И не случайно миллионы людей никогда не знали, что такое настоящий оргазм. Это по той простой причине, что пока вы не готовы войти в состояние, похожее на смерть, вы не можете узнать, что такое оргазм. И никто не хочет умирать, все хотят жить, снова и снова обновлять жизнь.

На Востоке наука не смогла найти точку опоры, потому что, когда люди пытаются остановить колесо, кто готов изучать науку? Или готов слушать? Кого это волнует? Зачем? Колесо надо остановить. Тем не менее, это может быть сделано любым глупцом, просто подставившим на дороге камень. Не требуется сложной технологии, чтобы остановить колесо, но для того, чтобы оно двигалось, нужна наука.

Для науки важно найти причину самого движения существования или, другими словами, найти какой-то механизм, который вечно двигается сам по себе, не требуя никакого горючего, никакого топлива — вечное, постоянное движение, которое не поддерживается никакой энергией, потому что любой источник энергии рано или поздно иссыхает, а тогда колесо остановится. Наука находится в поиске способа, чтобы заставить колесо двигаться вечно, в поиске движения, которое было бы независимо от любого источника энергии.

На Востоке наука никак не может начаться; машина никогда не начинала двигаться. Никого также не интересует начало движения; там слишком обеспокоены тем, как его остановить, потому что колесо катится вниз. На Востоке произошло совершенно противоположное, то что никогда не случалось на Западе — тантра! Восток смог исследовать глубочайшую суть сексуальной энергии, без подавления, без страха. Он совершенно не обеспокоен сексом. На самом деле, я не думаю, что история, которую я вам рассказал, правдива.

Мне кажется, что Зигмунд Фрейд стоял в ванной, смотрелся в зеркало и разговаривал сам с собой. Этот старик на кушетке — это был никто иной, как сам Зигмунд Фрейд. Если вы заглянете в его книгу, вы убедитесь в том, что я говорю. Все беспокойство Фрейда заключалось в сексе; все понижалось до секса. Он был самым сексуально озабоченным человеком во всей истории человечества, и, к сожалению, он господствовал в так называемой психологии, психоанализе и во многих других видах терапии. Он стал отцом этих наук.

Странно, что такой человек как Зигмунд Фрейд, который страдал от всевозможных страхов и фобий, смог стать ключевой фигурой всего этого века. Он так боялся. Естественно. Помните, что если вы чем-то одержимы, секс ли это или смерть, а это две главные категории… В мире существуют тысячи вещей, но они делятся на эти две категории. Если вы одержимы одной из них, вы совершенно невежественны, и вы будете бояться - на самом деле, бояться смерти, потому что в своей темноте вы создали свой собственный воображаемый мир теорий, догм и всего такого. Вы будете бояться света, человека, несущего лампу… такого человека, как Диоген, который ходит обнаженным с лампой даже в солнечный день.

Я иногда думаю, что было бы хорошо, хорошо для Зигмунда Фрейда, если бы Диоген вошел в так называемый кабинет психоаналитика, со своей ярко горящей лампой — естественно, обнаженным, потому что он всегда был раздетым. Встреча бы породила что-то, имеющее огромное значение. Люди, подобные Зигмунду Фрейду, боятся света; поэтому Диоген всегда носил лампу. Когда кто-то спрашивал его, почему он носит лампу днем, он отвечал: «Я ищу человека, и я его еще не нашел».

За мгновение до его смерти кто-то спросил его: «Диоген, пока ты не Покинул тело, пожалуйста, скажи нам: ты нашел человека?».

Диоген засмеялся и сказал: «Мне обидно сказать, что я не смог найти его. Но я должен сказать одно: у меня до сих пор есть лампа, никто ее не украл — и это прекрасно».

Зигмунд Фрейд был одержим, но он представляет собой весь западный подход. Поэтому Карл Густав Юнг не мог долго находиться вместе с ним. Причина проста: одержимостью Юнга был не секс, а смерть. Ему нужен был учитель на Востоке, а не на Западе. Тем не менее, положение вещей было таково, что он очень гордился Западом, настолько, что когда он посетил Индию, кто-то предложил ему посетить Рамана Махарши, который был все еще жив, но Юнг не поехал к нему. Это всего один час. полета… он был повсюду. Он прожил в Индии месяцы, но у него не было времени, чтобы поехать и увидеть Рамана Махарши. Опять, причина проста: надо иметь мужество, чтобы встретиться с таким человеком, как Раман. Он зеркало. Он покажет вам ваше истинное лицо. Он отберет все паши маски.

Я в самом деле ненавижу Юнга. Я могу осуждать Зигмунда Фрейда, но я не ненавижу его. Он мог ошибаться, но он был гением. Он был гением, хотя он делал нечто, что я не могу поддержать, потому что я знаю, что это неправильно. Но этот Юнг, был просто пигмеем; его нельзя сравнить с Фрейдом. К тому же он был просто Иудой: он предал своего учителя.

Учитель сам ошибался, но это другое дело. Прав он был или нет, Фрейд выбрал Юнга своим главным учеником, и, тем не менее, тот оказался Иудой. Но он был другого калибра по сравнению с Фрейдом. Настоящая причина того, что им пришлось расстаться и я никогда не видел, чтобы она упоминалась, я говорю об этом впервые — была одержимость Юнга смертью, а Фрейд был одержим сексом. Они не могли долго быть вместе, им пришлось расстаться.

Восток на протяжении тысяч лет был патологически вовлечен в избавление от жизни. Да, я называю это патологическим. Я люблю называть вещи такими, какие они есть. Кастрат — это просто кастрат, ни больше, ни меньше. Я хочу просто констатировать факт. Восток много страдал из-за этой патологии, постоянно думая, с самого рождения, как избавиться от жизни. Я думаю, что это старейшая одержимость в мире. Тысячи людей такого же масштаба как Фрейд, постоянно жили с этим и усиливали и питали это.

Я не могу вспомнить ни одного человека, который бы выступал против. Все они были согласны с этим, хотя не соглашались со всем остальным: Махавира, Ману, Канада, Гаутама, Шанкара, Нагарджуна -список бесконечен. А все они намного выше Зигмунда Фрейда, Юнга или Адлера, и они оставили за собой много негодяев.

Но быть гением, даже великим гением, не обязательно означает, что вы правы. Иногда простой фермер может быть намного более правым, чем ученый. Садовник может быть более прав, чем профессор. Жизнь действительно странна; она всегда посещает простого, любящего. Восток упустил, и Запад тоже упустил. Они односторонни.

Я должен говорить об этом, потому что это один из моих основных вкладов, что человек не должен беспокоиться ни о сексе, ни о смерти. Он должен быть свободен от того и другого; и лишь тогда он знает то, что как ни странно бы это показалось, они не отличны. Каждое мгновение глубокой любви — это мгновение глубокой смерти. Каждый оргазм - это тоже конец, полная остановка. Что-то достигает высоты, прикасается к звезде и никогда не будет прежним, что бы вы ни делали. На самом деле, чем больше вы делаете, тем дальше оно находится.

Но человек живет почти как крыса, спрятавшаяся в своей норе. Вы можете называть ее западной, восточной, христианской, индусской; существуют тысячи нор, доступных для всевозможных крыс. Но нора, украшенная, разрисованная, почти как собор, прекрасный храм или мечеть — все равно остается норой. А сидеть в ней, означает совершать медленное самоубийство, потому что не предполагалось, что вы будете крысой. Будьте мужчиной. Будьте женщиной.

До этого момента все происходило бессознательно, в соответствии с природой, но теперь природа больше ничего не может сделать. Разве вы не видите это? Дарвин говорил, что человек произошел от обезьяны. Возможно, он прав. Я так не думаю, поэтому я сказал, что, возможно, он нрав. Но что произошло потом? Обезьяны не становятся людьми… вы не можете увидеть обезьяну, превращающуюся в человека и подтверждающую теорию Дарвина.

Ни одна обезьяна не интересуется Чарльзом Дарвином. Я думаю, что они даже никогда не читали ни одну из этих непоэтичных книг. На самом деле, они должны быть злы, как мне кажется, потому что Дарвин думает, что человек эволюционировал. Ни одна обезьяна не может поверить, что человек более развит, чем она сама. Все обезьяны — и поверьте мне, я сталкивался с разными людьми, включая обезьян — верят, что человек — это падшая обезьяна… упавшая с. дерева. Они не могут думать, что это эволюция. Вы должны согласиться с новым словом: инволюция. Возможно, Дарвин был прав, но что произошло потом? Забудьте обезьян, у нас нет с ними ничего общего.

Что произошло с человеком? Прошли миллионы лет, а человек все такой же. Эволюция остановилась? По какой причине? Я не думаю, что дарвинисты смогут ответить на эти вопросы, я знаю, потому что я изучал Дарвина и его последователей настолько глубоко, насколько это возможно. Я говорю «возможно», потому что здесь нет особой глубины. Что я могу сделать? По ни один дарвинист не отвечает на основной вопрос: если эволюция правило существования, то почему же человек не превратился в сверхчеловека? или, по крайней мере, во что-то лучшее? не называйте это сверх, это звучит слишком сильно, чтобы говорить о человеке. Почему человек не стал немного лучше?

Но на протяжении всех веков не произошло ни одного изменения. Насколько известно всем историкам, человек всегда был одинаковым, таким же уродливым, как и сегодня. Па самом деле, если можно говорить о переменах, то он стал еще более уродлив. Да, я говорю то, что не говорит никто. Политики не могут ничего сказать, потому что голоса зависят от обезьян. Так называемые философы не могут сказать, потому что они ждут своей Нобелевской Премии, а комитет состоит из обезьян. Если вы скажете правду, то окажетесь в такой же беде, как и я. С тех пор, как я осознал, у меня не было ни одного дня без проблемы. Внутри проблемы не существует; все проблемы исчезли. Но снаружи каждое мгновение несет в себе проблему. Даже если вы свяжетесь со мной, тогда будете иметь проблемы.

Только вчера я получил сообщение, что на один наш центр напали. Под напором толпы были разбиты все стекла. Люди забирали все, что хотели. И после этого все было сожжено.

Мои люди никому не принесли вреда; они там просто встречались, просто медитировали. Даже полицейский сказал: «Это странно, потому что на протяжении двух лет мы наблюдали за этими людьми, и они совершенно невиновны. Они не несут ни политику, ни идеологию - они просто наслаждаются собой. Нельзя объяснить, почему их дома нужно сжигать». Полиция может не находить объяснения, потому что оно здесь, лежит в этом кресле у зубного врача.

Я не знал ни одного дня, когда не было бы той или иной проблемы; и это самое странное, потому что мы никому не причиняли вреда. Я никому не причинил вреда; мои люди никому не причинили вреда… но, возможно, это их преступление. Мафия — это нормально; я не состою в ней, вы не состоите в ней. Этот мир, одержимый смертью или одержимый сексом, останется патологическим, больным. Если мы хотим иметь здоровое, цельное человечество, тогда мы должны мыслить совершенно другими понятиями.

Первое, что я хочу сказать — следующее: примите то, что уже есть. Секс — это не ваше творение, слава Богу; иначе все использовали бы разные механизмы, и все бы очень огорчились, потому что эти механизмы совершенно друг к другу не подойдут. Они не подходят, даже когда они совершенно одинаковые, когда они должны гармонировать, они не гармонируют. Если бы каждый изобретал свою собственную сексуальность, тогда бы наступил полнейший хаос. Вы не можете представить это себе. Хорошо, что вы уже пришли готовыми, вы уже были потенциально теми, кем вы станете.

А смерть - это тоже такая естественная вещь. Просто задумайтесь на мгновение: если бы вы жили вечно, что бы вы делали? Помните, вы не могли бы совершить самоубийство. Я всегда любил поиски Александром секрета вечной жизни… В конце концов, он нашел его в пустыне Аравии. Какая радость! Какой экстаз! Он танцевал. Но потом ворон сказал: «Подожди, подожди мгновение, пока ты не выпил эту воду. Это не обыкновенная вода, Я пил ее! Теперь я не могу умереть. Я испытал все способы, но ничего не помогло. Яд не может убить меня. Я разбивал свою голову об камень, но камень раскололся, а у меня — ни царапины. Перед тем, как ты решишь выпить воду, подумай дважды». История говорит, что Александр убежал от пещеры, чтобы побороть искушение выпить эту воду.

Великим учителем Александра был никто иной, как Аристотель, отец европейской философии и логики. На самом деле, Аристотель был отцом всего западного мышления. Великим отцом! Без него не было бы науки, и, конечно, Хиросимы и Нагасаки. Без Аристотеля вы не можете представить себе Запада. Аристотель был учителем Александра, а я всегда убеждался, что учителя очень бедны.

Я помню, как в детстве я рассматривал книгу я не могу вспомнить, какую или, возможно, это был фильм - в котором Аристотель учил Александра, и мальчик сказал: «Сейчас я не хочу заниматься. Я хочу кататься верхом. Ты должен стать моей лошадью». И бедный Аристотель стал лошадью. Он опустился на четвереньки, в то время как Александр уселся к нему на спину и начал кататься на нем. И это был человек, который стал отцом всей западной философии! Каким отцом…?

Сократа никогда не называют отцом западной философии. Сократ, конечно, был учителем Платона, а Платон был учителем Аристотеля. Но Сократа отравили, потому что он не был приятным человеком - его было нелегко переваривать. Запад хотел забыть о нем все. Он создал синтез, о котором я говорю. Если бы он не был отравлен и его бы слушали; если бы его проникновение в истину стало бы основой современной цивилизации, мы бы жили в совершенно ином мире. Платона тоже не считали отцом, потому что он был слишком тесно связан с Сократом. На самом деле, мы ничего не знаем о Сократе за исключением того, что о нем написал Платон.

Так же как Девагит делает заметки, Платон постоянно делал заметки о своем учителе. Платона не принимают, потому что он был только тенью Сократа. Аристотель — ученик Платона, но он Иуда. Он был учеником вначале, и учился тому, чему учил его учитель, а потом он стал учителем на свой лад. Но каким он был бедным учителем, если ему платил король, за то, что он учил его сына. Так ужасно узнать, что он был готов стать лошадью Александра! Кто кого учит? Кто настоящий учитель?

Я был преподавателем в университете. Я знаю, что Александр, катающийся на Аристотеле, опровергает то, что Аристотель был отцом западной философии. Если он отец, тогда вся философия на Западе — это всего лишь сирота, ребенок, которого приютили христианские миссионеры, возможно, даже, Мать Тереза в Калькутте. Эта великая женщина могла сделать все что угодно! Мне жалко Аристотеля. Я не могу подобрать Другого слова. Мне стыдно, потому что я тоже был профессором.

Первое, что я обычно говорил каждый день своим студентам: «Помните, здесь я учитель. Если вы не хотите меня слушать, просто уйдите. Если вы хотите слушать меня, тогда просто слушайте. Я готов ответить на все ваши вопросы, но я не допущу ни одного шороха, даже шепота. Если здесь у вас есть девушка, то немедленно уходите отсюда, и я позволю нам уйти вместе с девушкой. Когда я говорю, то говорю только я, а вы слушаете. Если вы хотите что-то сказать, то поднимите руку и держите ее поднятой, потому что это не значит, что когда вы хотите задать вопрос, я обязательно должен ответить на него сразу. Я здесь не как ваш слуга. Я не Аристотель. Даже Александр не смог бы сделать из меня лошадь».

Так я говорил каждый день, и я счастлив, что они поняли это. Им пришлось. Поэтому я иногда злюсь на тебя, Девагит, прекрасно зная, что тебе приходится пользоваться клавишами, и шума от них не избежать. Это просто моя старая привычка.

Я никогда не говорил, если не было полной тишины. Вы знаете, на протяжении нескольких лет вы слушали меня. Вы знаете тишину в Будда Холле. Только в такой тишине… Твоя английская фраза имеет огромное значение: что тишина настолько глубока, что можно услышать то, как иголка падает на пол. Я знаю, я просто привык к этой тишине.

Вчера, когда я покинул комнату, ты не выглядел очень счастливым. Позже, в тот же день, я плохо чувствовал себя, это действительно причинило мне боль. Я никогда не хотел никаким образом причинить тебе боль, это просто была моя старая привычка, а ты больше не сможешь научить меня новой. Я вышел за пределы обучения.

Когда я приехал в Америку, то снова начал водить машину, и, сидя со мной, люди раздражались. Я не водитель, что же говорить о хорошем водителе поэтому, естественно, что я делал все неправильно. Хотя они пытались не вмешиваться, я мог понять их сложности. Они контролировали себя. Я вел машину, а они контролировали себя — это было прекрасная сцена. Но все равно, иногда они забывали и начинали мне что-то говорить, в чем они часто были правы. По правы они или нет, это не имеет значение когда я веду машину, я веду машину. Если я делаю что-то неправильно, я делаю что-то неправильно. Сколько они могли контролировать себя? Это было опасно, и их не волновала их собственная жизнь. Их волновала моя жизнь, но что я мог поделать? Я мог просто констатировать, что если я вел машину неправильно, то продолжил бы это. В то мгновение я не хотел, чтобы меня учили. Это был не эгоизм.

Здесь я прост. Вы мне всегда можете сказать, в чем я не прав, и я выслушаю вас. Но когда я что-то делаю, я ненавижу, когда вмешиваются. Даже хотя вмешательство может быть полезным, я не хочу этого, даже если это на пользу. Я лучше умру, неправильно ведя машину, чем буду спасен чьим-то советом. Такой я есть и очень поздно что-то менять.

Вы удивитесь, узнав, что это всегда было слишком поздно. Даже когда я был ребенком, это уже было поздно. Я могу делать только то, что я хочу делать; правильно или не правильно — неважно. Если это окажется правильным, хорошо; если это не будет правильным, ничего.

Иногда я могу кричать на вас, но я не хочу этого делать. Это просто давняя, давняя привычка от более чем тридцати лет преподавания в полной тишине. Дело в том, что я не против, чтобы избавиться от колеса, но я против того, чтобы быть одержимым его остановкой. Оно останавливается само по себе, но не вы останавливаете его. Оно может быть остановлено, когда вы занимаетесь чем-то еще. Это что-то еще я называю медитацией.

БЕСЕДА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.

Итак. После смерти моего дедушки, я снова был далеко от моей Нани, по я скоро вернулся в деревню своего отца. Не то, чтобы я хотел этого, но меня не может не волновать то, что тревожит других, и мои родители не позволили бы мне вернуться в дом моего умершего дедушки. Моя бабушка не хотела уезжать со мной, и, будучи всего лишь семилетним ребенком, я не видел в этом будущего.

Я представляю, как я возвращался в старый дом, один в воловьей повозке… Бхура правит волами. У него хотя бы было некое подобие компании. Я находился один внутри повозки, думая о будущем. Что я буду там делать? Да, там будут мои лошади, но кто будет кормить их? На самом деле, кто будет кормить меня? Я никогда не умел приготовить даже чашку супа.

Однажды Гудия взяла выходной, и здесь была Четана, помогая мне. Утром, когда я проснулся, я позвонил, чтобы принесли мой чай. Четана принесла его и поставила его рядом с кроватью, потом пошла в мою ванную, чтобы приготовить полотенце и зубную щетку и все, что мне нужно. Тем временем, впервые за десять лет, вы знаете — человеку приходится учиться мелочам — я пытался взять чашку с пола, и она упала!

Прибежала Четана, естественно, испугавшись Я сказал: «Не беспокойся - это я виноват. Я никогда такого не делал. Мне никогда не надо было поднимать чашку с пола. Гудия портила меня десять лет. Теперь ты не можешь за один день исправить меня».

Меня портили столько лет. Да, я называю это испорченность, потому что мне никогда ничего не позволяли делать самому. Моя бабушка была еще хуже, чем могла представить себе Гудия: она даже чистила мне зубы! Я говорил ей: «Нани, я сам могу почистить зубы».

Она говорила: «Замолчи, Раджа! Молчи. Не мешай мне, когда я чем-то занята».

Я качал головой и говорил: «Это уж слишком! Ты делаешь что-то для меня, а я даже не могу сказать, что способен сделать это сам».

Я не могу вспомнить ни одного занятия, когда мне говорили, что надо что-то сделать, за исключением быть самим собой - и это был источник всех бед.

Потому что, когда вы не требуете от ребенка делать что-то, у него скапливается столько энергии, что он должен вложить ее во что-то — плохое или хорошее, это не имеет значения. Имеет значение только употребление энергии, а баловство — это самое милое употребление энергии. Поэтому я причинял всевозможные беды всем вокруг.

Я обычно носил с собой небольшой саквояж, как у докторов. Однажды я увидел доктора, идущего по деревне, и сказал своей Нани: «Пока я не получу такой саквояж, я не буду есть!» Откуда взялась эта мысль не есть? Я видел, как мой дедушка не ел по нескольку дней, особенно в дождливые дни, когда у джайнов празднество; наиболее ревностные не едят десять дней. Поэтому я сказал: «Я не буду есть, пока не получу такой саквояж».

Вы знаете, что она сделала? Поэтому я все еще люблю ее. Она сказала Бхуре: «Возьми свое ружье, догони врача и забери у него его саквояж. Принеси его, даже если тебе придется застрелить врача. Не беспокойся, в суде мы о тебе позаботимся».

Бхура с ружьем убежал; я побежал вслед за ним, чтобы увидеть, что произойдет. Видя Бхуру с ружьем - а европеец с оружием в Индии в те дни — это было самое худшее, что можно было захотеть увидеть — доктор задрожал как лист на сильном ветру. Бхура сказал ему: «Не нужно дрожать; просто отдай свой саквояж и ступай куда хочешь»-. Доктор, все еще дрожа, отдал свой саквояж.

Видя, как врач дрожит, я увидел, впервые, что все образование было бесполезным. Если оно не может сделать вас бесстрашным, то для чего оно? Просто, чтобы заработать на хлеб с маслом? Вы дрожите. Вы будете дрожащей сумкой, полной хлеба и масла. Это прекрасно. Это неожиданно напомнило мне доктора Эйхлинга.

Я слышал — просто сплетню, а я люблю сплетни больше чем проповеди… Хотя эти проповеди — ничто иное, как сплетни, просто они неправильно называются. Я слышал вот как начинается жизнеописание будды. Я слышал — какая прекрасная фраза! - возлюбленная доктора Эйхлинга, которого, кстати, я хотел бы назвать Инклингом, но я слышал, что его имя было не Инклинг, а Эйхлинг…

Я не знаю этого человека. Я думал, что он умер, потому что я дал ему саньянсу и назвал его Шуньо. Я не знаю, что произошло с Шуньо или как воскрес доктор Эйхлинг, но если Иисус смог сделать это, то почему бы не Эйхлинг? Все равно, он все еще здесь — или он выжил, или он воскрес, это не имеет большого значения. Сплетня в том, что его возлюбленная ушла к другому саньясину и влюбилась в другого парня.

Когда они вернулись, у доктора Эйхлинга случился «любовный приступ». Я удивляюсь, что это произошло, потому что для любовного приступа вам в первую очередь надо иметь сердце. Сердечный приступ -это не обязательно любовный приступ. Сердечный приступ - физиологический, а любовный приступ — психологический, из глубины сердца. Но сначала вам надо иметь сердце.

Однако доктор Эйхлинг с сердечным приступом или с любовным приступом невозможен. Им нужно было бы поговорить со мной. Конечно, я не врач, но я врач в том смысле, в котором был Будда. Будда называл себя целителем, не философом.

Бедный доктор Эйхлинг… не было ничего плохого. Когда ничего нет, как что-то может быть плохо? Физиологически он был в полном порядке. Психологически проблема до сих пор существует: его возлюбленная возлюбленная кого-то другого. Это причиняет боль, но где?

Никто не знает, где это причиняет боль. В легких? В груди? Именно в груди доктор Эйхлинг чувствовал боль. Доктор Эйхлинг, это не в вашей груди, это в вашем уме, в вашей ревности. А центр ревности, конечно, не в груди; на самом деле, центр всего находится в уме.

Если вы являетесь последователем Б. Ф. Скиннера или Павлова, дедушки или, может быть прадедушки Скинера и современника Фрейда, также и его великого оппонента — тогда «ум» — это неверное слово, вместо него вы можете прочитать «мозги». Но мозги это всего лишь тело ума, механизм, при помощи которого функционирует ум. Не имеет значения, называете ли вы это умом или мозгами; значение имеет то, что все имеет здесь свой центр.

Доктор Эйхлинг — я не могу называть его Шуньо, потому что на его офисе в Аризоне на вывеске написано «Офис доктора Эйхлинга». Если вы позвоните ему, его помощник скажет: «Доктор Эйхлинг? Его нет. Он на совещании». Я снова буду называть его Шуньо, когда эта вывеска исчезнет, и его глупый помощник скажет: «Кто такой Эйхлинг? Мы никогда о нем не слышали. Да, однажды он был здесь, но поехал в Индию и там умер. Сюда вернулся человек по имени Шуньо». Я буду звать его Шуньо только тогда, когда он глубоко закопает свою вывеску.

Но история или сплетня, говорит вам о том, что все сначала существует в уме; только потом в теле. Тело — это продолжение ума в материи. Мозг — это начало этого продолжения, а тело — это его полное проявление, но зерно находится в уме. Ум несет не только зерно тела, но также у него есть возможность стать почти ничем. Его возможности бесконечны. В нем содержится все прошлое человечества — и не только человечества, но и даже и дочеловеческого прошлого.

За девять месяцев в утробе матери ребенок проходит три миллиона лет эволюции… конечно, очень быстро, как будто вы смотрите кино так быстро, что с трудом можете увидеть что-то — просто мелькание. Но за девять месяцев ребенок определенно проходит через всю жизнь с самого начала. В начале — и я не цитирую Библию, я просто рассказываю факты жизни каждого ребенка — в начале, каждый ребенок — это рыба, так же как и раньше вся жизнь зародилась в океане. Человек все еще несет в своем теле столько же соли, сколько содержится и в океанской воде. Человеческий ум снова и снова проигрывает драму: всю драму рождения, от рыбы до старика, вздыхающего в последний раз.

Я хотел вернуться обратно в деревню, но было почти невозможно вернуть то, что было утеряно. Это тогда я научился тому, что лучше никогда ни к чему не возвращаться. С тех пор я побывал во многих местах, но никогда не возвращался обратно. Однажды покинув место, я никогда не возвращался. Этот эпизод из детства навсегда установил определенную схему, структуру, систему. Хотя я хотел пойти, не было поддержки. Моя бабушка просто сказала: «Нет, я не могу вернуться в ту деревню. Если моего мужа там нет, почему я должна возвращаться? Я приезжала туда только ради него, не из-за деревни. Если мне придется уехать куда-то, я бы хотела поехать в Кейджурахо».

Но это тоже было невозможно, потому что ее родители умерли. Позже я навестил дом, где она родилась. От него остались одни руины. Не было возможности вернуться туда. И Бхура, который был единственным человеком, готовым вернуться, умер сразу после смерти своего хозяина, через двадцать четыре часа.

Никто не был готов, что эти две смерти произойдут так быстро, особенно я, для кого оба человека значили гак много. Бхура мог быть всего лишь покорным слугой моего дедушки, но для меня он был другом. Большую часть времени мы были вместе - в полях, в лесу, на озере, везде. Бхура следовал за мной как тень, не вмешиваясь, всегда готовый помочь, и сердце его было так велико… такой бедный, и, в то же время, такой богатый.

Он никогда не приглашал меня в свой дом. Однажды я спросил его: «Бхура, почему ты никогда не приглашаешь меня в свой дом?».

Он сказал: «Я так беден, что хотя я хочу пригласить тебя, моя бедность не позволяет сделать это. Я не хочу, чтобы ты увидел этот уродливый дом во всей его грязи. Я не вижу, чтобы у меня в этой жизни был случай, чтобы пригласить тебя. Я действительно отбросил даже саму мысль».

Он был очень беден. В той деревне было две части: одна для высших каст, а другая для низших, по другую сторону озера. Вот там жил Бхура. Хотя я много раз пытался прийти к нему в дом, я не смог, потому что он следовал за мной как тень. Он помешал бы мне, даже если бы я сделал шаг в том направлении.

Даже моя лошадь слушала его. Когда она начинала идти к его дому, Бхура говорил: «Нет! Не иди». Конечно, он воспитывал лошадь с самого ее детства; они понимали друг друга, и лошадь останавливалась. Нельзя было заставить лошадь двигаться в сторону дома Бхуры или даже в сторону бедной части деревни. Я видел ее только издалека, с другой стороны, богатой, где жили брамины и джайны и все тс, кто от рождения были чисты. Бхура был шудрой. Слово «шудра» означает «нечистый от рождения», и для шудры невозможно очистить себя.

Это работа Ману. Поэтому я осуждаю его и ненавижу его. Я осуждаю его и хочу, чтобы мир знал об этом человеке, Ману, потому что пока мы не знаем о таких людях, мы никогда не сможем освободиться от них. Они будут продолжать влиять на пас так или иначе. Раса ли это — даже в Америке, если вы негр, вы шудра, ниггер, неприкасаемый.

Негр ли вы или белый человек, обоим надо познакомиться с безумной философией Ману. Это Ману очень тонко подействовал на две мировые войны. И возможно, он будет причиной третьей, последней… действительно влиятельный человек!

Даже до того, как Дейл Карнеги написал свою книгу «Как завоевать друзей и воздействовать на людей», Ману знал все секреты. На самом деле, каждый удивится, узнав, сколько друзей было у Карнеги, и на скольких людей он повлиял. Он, конечно, не такой, как Карл Маркс, Зигмунд Фрейд, Махатма Ганди. И все эти люди были совершенно незнакомы со сценарием влияния на людей. Им это не надо было знать, у них это было в крови.

Я не думаю, что есть человек, который смог воздействовать на человечество больше, чем Ману. Даже сегодня, знаете ли вы его имя или нет, он влияет на вас. Если вы думаете, что вы выше просто потому, что вы белый или черный, или просто потому, что вы мужчина или женщина, каким-то образом Ману дергает за ниточки, управляя вами. Ману надо полностью отбросить.

Я хотел сказать что-то еще, но я начал не с того. Моя Нани была очень настойчивой: «Всегда вставай с кровати правой ногой». И вы будете удивлены, узнав, что сегодня я не последовал ее совету, и все пошло не так. И теперь, когда я начал не с того; а когда в самом начале вам не хорошо, естественно все пойдет не так.

Есть ли еще время, чтобы я успел сказать что-то правильное? Хорошо. Давайте начнем сначала.

Я хотел пойти в деревню, но никто не был готов поддержать меня. Я не мог понять, как я там буду жить один, без моего дедушки, без моей бабушки или без Бхуры. Нет, это было невозможно, поэтому я неохотно сказал: «Хорошо, я останусь в деревне моего отца». Но моя мать, естественно, хотела, чтобы я жил с ней, а не с бабушкой, которая с самого начала определила, что будет жить в этой же деревне, но отдельно. Для нее был найден небольшой домик в очень красивом месте рядом с рекой.

Моя мать настояла на том, чтобы я жил с ней. Более чем семь лет я не жил со своей семьей. Но моя семья была не маленькой, она была размером с авиалайнер — столько народу, разные люди: мои дяди, мои тети, их дети и родственники моих дядей, и так далее, и тому подобное.

В Индии семья не такая как на Западе. На Западе она единична: муж, жена, один, два или три ребенка. Самое большее — это пять человек в семье. В Индии люди буду смеяться — пять? Всего пять? В Индии семьи несчетны. Это сотни людей. Гости приезжают и не уезжают, и никто им не говорит: «Пожалуйста, пришло время вам уехать», — потому что на самом деле никто не знает, чьи это гости.

Отец думает: «Возможно, это родственники моей жены, поэтому лучше молчать». Мать думает: «Возможно, они родственники моего мужа…» В Индии возможно войти в дом, когда вы не являетесь родственником, и если вы будете держать рот закрытым, то сможете жить там вечно. Никто не попросит, чтобы вы уехали; каждый будет думать, что вас пригласил кто-то другой. Вы должны только молчать и улыбаться.

Это была большая семья. Мой дедушка — я имею в виду отца моего отца был человек, которого я никогда особенно не любил, если не сказать больше. Он так отличался от моего другого дедушки, просто противоположность; очень беспокойный, готовый в любое мгновение на кого-нибудь напасть, готовый придумать любую причину для ссоры. Он был настоящим борцом, с причиной или без нее. Очень редко его можно было увидеть не спорящего с кем-то, и странно, но были люди, которые любили его.

У моего отца был маленький магазин одежды. Иногда я сидел там, просто наблюдая за людьми, чтобы видеть, что происходит, и иногда это было по-настоящему интересно. Самое интересное было то, что некоторые спрашивали моего отца: «Где Баба?» — это был мой дедушка. «Мы хотим иметь дело с ним и ни с кем другим».

Я был озадачен, потому что мой отец был так прост, так правдив и честен. Он мог назвать людям цену вещи таким образом: «Это моя цена. Теперь это ваше дело решить, сколько выгоды вы с этого получите. Я оставляю это вам. Конечно, я не могу снизить цену, но вы можете решить, сколько вы хотите заплатить». Он говорил покупателям: «Двадцать рупий - это цена; вы можете дать мне на одну или две рупии больше. Две рупии означают десять процентов прибыли и этого мне достаточно».

Но люди спрашивали: «Где Баба? — потому что пока его нет здесь, нет никакой радости вести дела». Сначала я не мог им поверить, но потом понял. Радость торговли, покупки — или как вы ото называете — торговля?

«Торговля, Ошо».

Торговля? Хорошо. Это была огромная радость для покупателей, потому что если вещь стоила двадцать рупий, мой Баба начинал с пятидесяти, и после долгого процесса торговли, которым наслаждались оба, устанавливалась цена в тридцать рупий.

Я смеялся, и когда покупатель уходил, Баба обычно говорил мне: «Ты не должен смеяться в такие мгновения. Ты должен быть серьезным, как если бы мы теряли деньги. Конечно, мы не можем их потерять», — говорил он мне. «Арбуз ли падает на нож или нож падает на арбуз, в любом случае разрезается именно арбуз, а не нож. Поэтому не смейся, когда я прошу с человека тридцать рупий за вещь, которую он мог бы купить всего за двадцать у твоего отца. Твой отец дурак».

И на самом деле, выглядело так, как будто мой отец дурак - такой же глупец, как и Девагит. Теперь это ему решать, достичь ли такой же наивысшей глупости как и мой отец. Для глупцов возможно все, даже просветление. Да, мой отец был глупцом, а мой Баба был очень хитрым человеком, хитрый старик. В то мгновение, когда я вспоминаю его, он похож на лису. Он, наверное, однажды рождался лисой; он был лисой.

Все, что делал Баба, было очень просчитано. Он был бы хорошим игроком в шахматы, потому что он мог просчитать, по крайней мере, пять шагов вперед. Он был действительно самым хитрым человеком, какого я когда-либо встречал. Я встречал много хитрецов, но никто не мог сравниться с моим Бабой. Я всегда удивлялся, от кого мой отец получил эту простоту. Возможно, природа не позволяет вещам выходить из равновесия, поэтому очень сложному человеку она дает очень простого ребенка.

Баба был гением хитрости. Дрожала вся деревня. Никто не мог понять, в чем заключались его планы. На самом деле, он был таким человеком и я сам наблюдал это — что когда мы шли к реке, мой Баба и я, и кто-то спрашивал: «Куда ты идешь, Баба?» — весь город называл его Баба; это просто означает «дедушка». Мы шли к реке, и каждому было понятно, куда мы шли, но этот человек говорил: «На станцию». Я смотрел на него, он смотрел на меня и подмигивал.

Я был озадачен. К чему это? Не было никакого бизнеса, а зачем врать без причины. Когда человек прошел, я спросил его: «Почему ты подмигнул, Баба? И почему ты соврал этому человеку без причины? Почему ты не мог сказать «к реке», когда мы идем к реке? Он знает, все знают, что эта дорога ведет к реке, а не к станции. Ты знаешь это, и, тем не менее, ты сказал «на станцию»».

Он сказал: «Ты не понимаешь — человек должен постоянно практиковаться».

«Практиковаться в чем?» — спросил я его.

Он сказал: «Человек должен постоянно практиковаться в своем деле. Я не могу сказать простую правду, потому что тогда, однажды, делая бизнес, я могу просто назвать верную цену. А это никого не касается; поэтому я подмигнул тебе, чтобы ты молчал. Что касается меня, мы идем на станцию; а ведет ли туда эта дорога, это никого не касается. Даже если бы этот человек сказал, что эта дорога не ведет на станцию, я бы просто сказал, что иду на станцию через реку.. Это мое дело. Человек может идти куда угодно как угодно. Это может просто занять больше времени, вот и нее».

Баба был таким человеком. Он жил там со всеми своими детьми, моим отцом, его братьями и сестрами, и их мужьями… и невозможно было знать всех, кто там собрался. Я видел, как люди приходили и никогда не уходили. Мы не были богаты, тем не менее, еды хватало всем.

Я не хотел входить в эту семью, и я сказал моей матери: «Или я один вернусь в деревню - воловья повозка готова, и я знаю дорогу; как-нибудь я туда доберусь. И я знаю жителей этой деревни: они помогут ребенку. И это только дело времени, когда я отплачу им сполна. Но я не могу жить в этой семье. Это не семья, это базар».

И это был базар, постоянный шум от многих людей, ни мира, ни тишины. Даже если бы слон прыгнул в тот древний пруд, никто бы не услышал всплеска; слишком много всего происходило. Я просто отказался, сказав: «Если я должен остаться, то единственная возможность это жить с моей Пали».

Конечно, я причинил своей матери боль. Мне очень жаль, потому что с тех пор я постоянно причинял ей боль. Я ничего не мог поделать. На самом деле, это была не моя вина; ситуация была такова, что я не мог жить в этой семье после стольких лет, прожитых в абсолютной свободе, тишине, пространстве. На самом деле, в доме моего Наны был слышен только я. Мой Нана в основном тихо напевал свою мантру, и, конечно, моей Нани не с кем было разговаривать.

Я был единственным, кого было слышно; иначе там была бы тишина. После нескольких лет такой красоты жить в так называемой семье, полной незнакомых лиц, дядей и их детей — это слишком! Невозможно было даже выяснить, кто был кем! Позже я подумал, что кому-нибудь надо было опубликовать маленький буклет о моей семье «Кто есть кто».

Когда я был профессором, ко мне приходили люди и говорили что-то вроде: «Разве ты меня не знаешь? Я брат твоей матери».

Я смотрел на этого человека, потом говорил: «Пожалуйста, будьте кем-то другим, потому что у моей матери не было братьев — насколько я знаю свою семью».

И тогда этот человек потом говорил: «Да, ты прав. Я имею в виду, что я твой кузен».

Я сказал: «Тогда хорошо. Так что же ты хочешь? Ты пришел занять денег?».

Он сказал: «Великолепно! Но это странно, как ты смог прочитать мои мысли?».

Я сказал: «Это очень просто. Просто скажи мне, сколько тебе надо».

Он взял двадцать рупий, и я сказал: «Слава Богу. Я потерял хотя бы одного родственника. Теперь он никогда больше не покажется».

И именно так и произошло: я никогда больше не видел его лица, нигде. Сотни людей занимали у меня деньги, и никто никогда не возвращал мне их. Я был счастлив, что они этого не делали, потому что иначе они бы просили еще денег.

Я хотел вернуться в деревню, но не мог. Я должен был пойти на компромисс, чтобы не причинить боль своей матери. Но я знаю, что причинял ей боль. Я никогда не делал то, что она хотела, на самом деле, было даже наоборот. Естественно, постепенно она начала воспринимать меня как того, кто был потерян для нее.

Иногда случалось так, что я сидел напротив нее, и она спрашивала: «Ты видел кого-нибудь? Потому что я хотела послать кого-нибудь принести овощей с рынка». Рынок был недалеко — деревня была маленькой, он был всего в двух минутах - а она спрашивала: «Ты видел кого-нибудь?».

Я говорил: «Нет, я совершенно никого не видел. Дом кажется совершенно пустым. Странно, куда делись все родственники? Они всегда исчезают, когда надо что-то сделать». Но она не просила, чтобы я пошел и принес ей овощи. Она пыталась один или два раза, а потом отказалась от этой идеи.

Однажды она попросила меня купить бананы, а я принес помидоры, питому что по дороге я забыл. Я старался изо всех сил; вот в чем проблема. Я повторял про себя: «Бананы… бананы… бананы… бананы…» — а потом залаяла собака или кто-то спросил меня, куда я иду, а я продолжал говорить: «Бананы… бананы… бананы…».

Люди сказали: «Эй! Ты сошел с ума?».

Я сказал: «Замолчите. Я не сошел с ума. Вы сошли с ума. Что это за ерунда, перебивать людей, когда они тихо делают свою работу?» По к тому времени я забыл, что я шел покупать, поэтому я принес то, что смог достать. Но именно помидоры не нужно было приносить, потому что они не допускались в джайнском хозяйстве. Моя мать схватилась за голову, говоря: «Это бананы? Когда же ты поймешь?».

Я сказал: «Боже мой! Ты просила бананы? Я забыл — прости меня».

Она сказала: «Даже если ты забыл, разве ты не мог купить что-то другое, не помидоры? Ты знаешь, что помидоры недопустимы в нашем доме», - потому что они такие красные… просто красный цвет может напомнить тебе кровь или мясо. Даже помидора достаточно, чтобы джайн заболел.

Бедные помидоры! Они такие простые ребята и такие медитативные. Если вы увидите их сидящими они сидят прямо как буддистские монахи со своими бритыми головами, и они кажутся такими центрированными, как будто они были такими всю свою жизнь, такими укорененными… но джайны не любят их.

Поэтому мне пришлось забрать эти помидоры и раздать их нищим. Они всегда были рады видеть меня. Нищие были единственными, кто был рад меня видеть, потому что это было всегда, когда меня посылали выбросить что-нибудь. Я никогда не выбрасывал, я отдавал это нищим.

Я не мог жить в семье так, как жили все. Все рожали; каждая женщина была почти всегда беременной. Когда я вспоминал свою семью, я сразу начинал думать о том, чтобы выйти из себя, хотя я не могу выходить из себя; я просто наслаждаюсь мыслью об этом. Все женщины всегда были с большими животами. Одна беременность заканчивается, начинается другая - и столько детей…

«Нет, — сказал я своей матери, я знаю, что это причинит тебе боль, и мне очень жаль, но я буду жить со своей бабушкой. Она единственная, кто может понять меня и позволить мне не только любовь, но и свободу».

Однажды я спросил свою Наин: «Почему ты дала жизнь моей матери?».

Она сказала: «Что это за вопрос!».

Я сказал: «…потому что в этой семье каждая женщина всегда несет в своем животе груз. Почему ты родила только мою мать, и не родила другого ребенка — хотя бы брата для нее?».

Тогда она сказала то, что я не могу забыть: «Это тоже было из-за твоего Наны. Он хотел ребенка, поэтому мы договорились. Я сказала ему: «Только один ребенок, кто бы он ни был: мальчик это или девочка», — потому что он хотел мальчика». Она засмеялась: «И хорошо, что родилась девочка, иначе откуда бы я взяла тебя? Да, это хорошо, — сказала она, — что я не родила других детей; иначе тебе бы не понравилось и это место. Здесь было бы слишком людно».

Я оставался в деревне своего отца одиннадцать лег, и я был вынужден, почти силой, пойти в школу. А это было дело не одного дня, это была каждодневная рутина. Каждое утро меня заставляли идти в школу. Один из моих дядей, или кто-то еще, отводил меня туда и ждал снаружи, пока учитель не забирал меня, как будто я был частной собственностью, переходившей из одних рук в другие или как пленник, переходивший от одного к другому. Вот что такое образование; насильственное и жестокое явление.

Каждое поколение старается испортить новое поколение. Это, конечно, вид насилия, духовное насилие и естественно, чем сильнее и могущественнее мать и отец, тем больше они могут заставлять маленького ребенка. Я был бунтарем с самого первого дня, когда меня привели в школу. В то мгновение, когда я увидел ворота, я спросил моего отца: «Это тюрьма или школа?».

Мой отец сказал: «Что за вопрос! Это школа. Не бойся».

Я сказал: «Я не боюсь, я просто спрашиваю, как мне к этому относиться. Зачем нужны эти большие ворота?».

Ворота были закрыты, когда все дети, пленники, были внутри. Они открывались снова только вечером, когда детей отпускали на ночь. Я до сих пор помню ворота. Я до сих пор помню себя, стоящего рядом с отцом, готовым зарегистрироваться в этой ужасной школе.

Школа была ужасной, но ворота были еще хуже. Они были большие и назывались «слоновьими воротами», хатхи двар. Через них мог пройти слон, такие они были большие. Возможно, они подходили бы для слонов из цирка — а это был цирк - но для маленьких детей они были слишком большими.

Я расскажу вам многое об этих девяти годах…

БЕСЕДА ДВАДЦАТАЯ.

Я стою перед «слоновьими воротами» начальной школы… и эти ворота положили начало многому в моей жизни. Конечно, я стоял не один; со мной стоял мой отец. Он пришел, чтобы записать меня в школу. Я посмотрел па высокие ворота и сказал им «нет».

Я до сих пор слышу это слово. Маленький ребенок, который потерял все… Я могу увидеть на лице этого ребенка вопрос, он удивляется, что происходит.

Я стоял и смотрел на ворота, и мой отец спросил меня: «Тебе нравятся эти огромные ворота?».

Теперь я беру рассказ в свои руки:

Я сказал отцу: «Нет». Это было мое первое слово перед тем, как пойти в школу, и вы будете удивлены, это также было мое последнее слово, при уходе из университета. В первом случае рядом со мной стоял мой собственный отец. Он не был очень стар, но для меня, маленького ребенка, он был стар. Во втором случае, рядом со мной стоял действительно старый человек, и мы вместе стояли перед еще большими воротами…

Теперь старые университетские ворота демонтированы навсегда, но они остались в моей памяти. Я до сих пор могу их видеть - старые ворота, не новые; у меня нет отношений с новыми - и, видя их, я плакал, потому что старые ворота были по-настоящему величественными. Новые ворота просто уродливы. Возможно, они современные, но все современное искусство собрало уродство, просто потому, что оно веками отвергалось. Возможно, применение уродства — это революционный шаг. Но революция, если она уродлива, совершенно не революция, это всего лишь реакция. Я видел новые ворота всего один раз. С тех пор я много раз проезжал той дорогой, но всегда закрывал глаза. С закрытыми глазами я снова мог видеть старые ворота.

Старые университетские ворота были бедными, по-настоящему бедными. Они были построены, когда университет только появился и люди не были способны создать монументальное построение. Мы все жили в военных бараках, потому что университет образовался так неожиданно и не было времени построить общежития и библиотеки. Это были просто заброшенные военные бараки. По само место было прекрасным, расположенным на небольшом холме.

Войска покинули его, потому что оно имело значение только во время второй мировой войны. Это была высота, которая была необходима для их радара, чтобы искать врага. Теперь необходимости не было, поэтому они покинули это место. Это было благословение, по крайней мере, для меня, потому что я не был способен читать и учиться ни в каком другом университете, кроме этого.

Он назывался университетом Сагара. Сагар означает «океан». Са-гар был удивительно прекрасным озером, таким большим, что оно не зовется озером, а сагаром, океаном. Оно на самом деле выглядит как океан, с ходящими по нему волнами. Невозможно поверить, что это всего лишь озеро. Я видел только два озера с такими большими волнами. Не то, чтобы я видел всего два озера; я видел много озер. Я видел самые прекрасные озера Кашмира. Гималаев, Дарджилинга, Наинитала и много других на юге Индии, в холмах Нанди, по я видел только два озера с волнами, которые походят на океан: озеро Сагар и озеро Бхопал.

По сравнению с Бхопалом, конечно, озеро Сагал маленькое. Озеро Бхопала, возможно, самое большое во всем мире. Па этом озере я видел волны, которые можно описать как волны прилива и отлива, поднимающиеся, может быть, на двенадцать или пятнадцать футов. Ни на одном озере нет такого. Я однажды пытался проплыть по нему на лодке, и это заняло семнадцать дней. Я плыл так быстро, как вы только можете вообразить — более того, там вокруг не было полиции и ограничения скорости. К тому времени как я закончил плыть, я просто сказал себе: «Боже мой, какое прекрасное озеро!» А глубиной оно было сотни футов.

То же самое и с меньшим озером Сагар. Но в ином смысле оно обладает такой красотой, которой нет у озера Бхопал. Оно окружено прекрасными горами, оно не такое обширное, но потрясающе прекрасное… особенно ранним утром, на рассвете и вечером, на закате. А если ночь полнолунная, вы действительно узнаете, что такое красота. В маленькой лодке на этом озере, в полнолуние, человек просто чувствует, что ничего больше не надо.

Это прекрасное место… но я до сих пор огорчен, потому что старых ворот там больше нет. Они были обречены на демонтаж. Я совершенно уверен в том, не только сейчас; даже тогда каждый был уверен, что их надо было демонтировать. Они были временными, они были сделаны только для того, чтобы учредить университет.

Это были вторые ворота, которые я помню. Когда я покинул университет, я стоял со своим старым профессором Шри Кришной Саксеной. Бедняга умер всего несколько лет назад, и он прислал письмо, написав, что хочет видеть меня. Я хотел бы увидеть его, но теперь уже ничего не сделаешь, если он быстро не родится и не станет саньясином, так, чтобы он мог достичь меня. Я немедленно его узнаю, это я могу обещать.

Это был человек исключительных качеств. Это был единственный профессор, с которым я встречался - учителя, лекторы, читатели, профессора и другие— он был единственным, кто мог понять, что у него был студент, который мог бы быть его учителем.

Он стоял около ворот, убеждая меня не оставлять университет. Он говорил: «Ты не должен уходить, особенно когда университет присудил тебе стипендию доктора философии. Ты не должен терять такую возможность». Он тысячами способов пытался мне сказать, что я был его самым любимым студентом. Он сказал: «У меня было много студентов во всем мире, особенно в Америке», - потому что большую часть времени он преподавал в Америке, — «но я могу сказать, — сказал он мне, — я и не думал убеждать их остаться. Какая мне разница? Это не имеет ко мне никакого отношения, это было их будущее. По, что касается тебя», — а я помню его слова со слезами на глазах, — «что касается тебя, это мое будущее», Я не могу забыть эти слова. Позвольте мне повторить их. Он сказал: «Будущее других студентов — их забота; твое будущее это мое будущее».

Я сказал ему: «Почему? Почему мое будущее должно быть твоим будущим?».

Он сказал: «Это то, о чем бы я не стал разговаривать с тобой», - и он заплакал.

Я сказал: «Я понимаю. Пожалуйста, не плачьте. Но меня нельзя убедить сделать что-то против моего ума, а он находится в совершенно ином измерении. Мне жаль разочаровывать вас. Я очень хорошо знаю, как вы надеялись, как вы были счастливы, что я превзошел весь университет. Я видел вас, вы были как ребенок, так радовались, что мне была дана золотая медаль, не вам, а мне».

Меня совершенно не интересовала золотая медаль. Я выбросил ее в самый глубокий колодец, такой глубокий, что я не думаю, что кто-то сможет снова найти ее; и я сделал это на глазах у доктора Шри Кришны Сак-сены.

Он сказал: «Что ты делаешь? Что ты сделал?» - потому что я уже выбросил ее в колодец. А он был так счастлив, что меня выбрали на стипендию. Я был выбран на неопределенный период — от двух до пяти лет.

Он сказал: «Пожалуйста, обдумай еще раз».

Первыми воротами были «слоновьи ворота», и я стоял вместе со своим отцом, не желая входить. А последними воротами тоже были «слоновьи ворота», и я стоял со своим старым профессором, снова не желая входить. Одного раза было достаточно; дважды было бы слишком много.

Спор, который начался у первых ворот, продолжился до вторых ворот. «Нет» которое я сказал своему отцу, было таким же, что я сказал своему профессору, который был для меня настоящим отцом. Я могу почувствовать это. Он заботился обо мне так же, как заботился мой отец или, возможно, даже больше. Когда я болел, он не спал; он всю ночь сидел у моей постели. Я говорил ему: «Вы стары, доктор». — я называл его доктором, «пожалуйста, идите спать».

Он говорил: «Я не пойду спать, пока ты не пообещаешь, что к завтрашнему дню будешь чувствовать себя хорошо».

И мне приходилось обещать как будто болезнь зависела от моего обещания. Но каким-то образом, однажды я пообещал ему, и это сработало. Поэтому я говорю, что в мире есть что-то похожее на волшебство.

Это «нет» стало моим существованием, самим содержанием моего существования. Я сказал своему отцу: «Нет, я не хочу входить в эти ворота. Это не школа, это тюрьма». Сами ворота и цвет здания… Это странно, особенно в Индии, тюрьмы и школы окрашены в один цвет, и те, и другие сделаны из красного кирпича. Очень сложно узнать, школа ли это или тюрьма. Возможно, кто-то решил подшутить и сделал это великолепно.

Я сказал: «Посмотрите на эту школу - вы называете это школой? Посмотрите на эти ворота! И вы здесь для того, чтобы заставить меня войти сюда, по крайней мере, на четыре года». Это было начало диалога, который продолжался на протяжении многих лет; и вы много раз встретитесь с этим, потому что он проходит через весь рассказ.

Мой отец сказал: «Я всегда боялся…», и мы стояли перед воротами, конечно, с внешней стороны, потому что я еще не позволял ему ввести себя внутрь. Он продолжил: «…я всегда боялся, что твой дедушка и особенно эта женщина, твоя бабушка, испортят тебя».

Я сказал: «Твое подозрение или страх были верны, но дело сделано и никто не может это теперь переделать, поэтому, пожалуйста, пойдем домой».

Он сказал: «Что! Ты должен выучиться».

Я сказал: «Что это за начало? Я даже не могу сказать да или нет. Ты называешь это образованием? Но если тебе это надо, пожалуйста, не спрашивай: вот моя рука, веди меня. По крайней мере, у меня будет утешение, что я не сам пошел в это ужасное заведение. Пожалуйста, окажи мне хотя бы эту услугу».

Конечно, мой отец очень расстроился, он новел меня. Хотя он был очень простым человеком, он немедленно понял, что это было неверно. Он сказал мне: «Хотя я твой отец, мне не кажется правильным вводить тебя». Я сказал: «Не чувствуй вину. То, что ты сделал, совершенно правильно, потому что пока кто-то не поведет меня, я сам не пойду туда. Мое решение — это «нет»-. Ты можешь навязать мне свое решение, потому что я завишу от тебя в еде, одежде, крове и во всем остальном. Естественно, ты находишься в привилегированном положении».

Какой вход! - быть втащенным в школу. Мой отец никогда не простил себя. В тот день, когда он принял саньясу. вы знаете, что он сказал мне: «Прости меня, потому что я сделал тебе столько плохого. Столько, что я не могу сосчитать, и есть еще то, что я не знаю. Просто прости меня».

Поступление в школу было началом новой жизни. На протяжении многих лет я жил просто как дикое животное. Да, я не могу сказать как дикое человеческое существо, потому что нет диких человеческих существ. Только однажды человек становится дикарем. Это я сейчас; это был Будда, Заратустра, Иисус. Но в то время было правильным сказать, что на протяжении нескольких лет я жил как дикое животное. Но это намного лучше Адольфа Гитлера, Бенито Муссолини, Наполеона или Александра Великого. Я только перечисляю наихудших — наихудших в том смысле, что они думали, что являются самыми цивилизованными.

Александр Великий считал себя самым цивилизованным человеком своего времени, конечно. Адольф Гитлер в своей автобиографии «Моя борьба» - я не знаю, как немцы произносят это название — все, что я могу вспомнить — это Мейн Кампф. Это, наверное, неправильно. По-немецки это М-е-й-н К-а-м-п-ф.

Каким бы ни было произношение, это для меня не имеет значения. Для меня имеет значение то. что в своей книге он пытается доказать, что достиг статуса «сверхчеловека», для которого человек готовился на протяжении тысяч лет. И партия Гитлера, нацисты, и его раса, нордические арийцы, собирались стать «правителями мира», и это правление должно было продлиться тысячу лет! Разговор сумасшедшего - но очень могущественного сумасшедшего. Когда он говорил, вам приходилось слушать, даже его ерунду. Он думал, что является единственным истинным арийцем, а северные люди были единственной чистокровной расой. По он видел лишь сон.

Человек редко становится сверхчеловеком, и слово «сверх» не имеет ничего общего с высшим. Настоящий сверхчеловек - это тот, кто осознает все свои действия, мысли и чувства, все, из чего он сделан любовь, жизнь, смерть.

Великий диалог начался в тот день между мной и моим отцом, он продолжился и закончился в тот день, когда он стал саньясином. После этого не возникало и вопроса о каком-то споре, он покорился. В тот день, когда он стал саньясином, он плакал и прикасался к моим ногам. Я стоял, и вы можете в это поверить… как вспышка, старая школа, слоновьи ворота, маленький упирающийся ребенок, не готовый войти, и мой отец, подталкивающий его все это вспыхнуло. Я улыбнулся.

Мой отец спросил: «Почему ты улыбаешься?».

Я сказал: «Я просто счастлив, что конфликт, наконец, закончился».

По это то, что происходило. Мой отец заставлял; я сам никогда не хотел идти в школу.

Я счастлив, что меня втащили внутрь, что я не мог никогда поступить по-своему. Школа была по-настоящему ужасна - все школы ужасны, на самом деле. Хорошо создавать ситуацию, когда дети учатся, но не хорошо обучать их. Образование обречено быть уродливым.

И что же я первым увидел в школе? Первым было столкновение с учителем моего первого класса. Я видел прекрасных людей и уродливых людей, но я никогда больше не встречал ничего подобного! — я подчеркиваю это; я не могу назвать это что-то кем-то. Он не был похож на человека. Я посмотрел на своего отца и сказал: «Это то, куда ты меня притащил?».

Мой отец сказал: «Замолчи!» Очень тихо сказал, чтобы «это» не услышало. Он был учителем, и он должен был учить меня. Я не мог даже смотреть на этого человека. Бог, наверное, создавал его лицо в огромной спешке. Возможно, его пузырь был полон, и, только закончив работу, он побежал в туалет. Что за человека он создал! У него был только один глаз и нос с горбинкой. Этого одного глаза было достаточно! Но изогнутый нос тоже прибавлял уродства этому лицу. И он был огромный! — семь футов — и весил, по крайней мере, четыреста фунтов, не меньше.

Деварадж, как эти люди игнорируют медицинские исследования? Двести килограмм, и он всегда был здоров. Он никогда не брал выходного, он никогда не ходил к врачу. По всему городу говорилось, что этот человек был сделан из стали. Возможно, так и было, но это была не очень хорошая сталь — может быть, сталь как на ржавой проволоке! Он был так уродлив, что я ничего не хочу о нем говорить, хотя мне придется немного о нем сказать, но, по крайней мере, не прямо о нем.

Он был моим первым мастером, я имею в виду учителем. Потому что в Индии школьные учителя называются мастерами; поэтому я сказал, что он был моим первым мастером. Даже сейчас, если бы я увидел этого человека, то начал бы дрожать. Он был не человеком вообще, он был лошадью!

Я сказал своему отцу: «Перед тем, как расписаться, посмотри па этого человека!».

Он сказал: «Что с ним не так? Он учил меня, он учил моего отца — он учил здесь на протяжении нескольких поколений».

Да, это было правдой. Поэтому никто не жаловался на него. Если вы жаловались, ваш отец сказал бы вам: «Я ничего не могу поделать, он был и моим учителем. Если я пойду к нему, он может даже наказать меня».

Поэтому мой отец сказал: «С ним все в порядке, все хорошо». И затем он подписал бумаги.

Я тогда сказал отцу: «Ты подписываешься под своими собственными бедами, поэтому не вини меня».

Он сказал: «Ты странный мальчик».

Я сказал: «Конечно, мы чужаки друг для друга. Я много лет прожил вдали от тебя, и я дружил с манговыми деревьями, соснами, горами, океанами и реками. Я не деловой человек, как ты. Для тебя деньги означают все; я же не могу даже сосчитать их».

Даже сегодня… Я не прикасался к деньгам много лет. Такой необходимости не появлялось. Это очень помогает мне, потому что я не знаю, как все происходит в мире экономики. Я иду своим собственным путем; за мной должны следовать. Я не следую, я не могу.

Я сказал своему отцу: «Ты понимаешь деньги, а я нет. Мы говорим на разных языках; и помни, ты помешал мне вернуться в деревню, поэтому если возникнет конфликт, не вини меня. Я понимаю то, что не понимаешь ты, а ты понимаешь то, что я не понимаю, и не хочу понимать. Мы несовместимы. Дада, мы не созданы друг для друга».

И ему потребовалась почти вся его жизнь, чтобы покрыть расстояние между нами, но, конечно, путешествовать пришлось ему. Вот, что я имею в виду, когда говорю, что я упрям. Я не подвинулся ни на дюйм, и все началось под «слоновьими воротами».

Первый учитель — я не знаю его настоящего имени, и никто в школе его также не знал, особенно дети; они просто называли его учитель Кантар. Кантар означает «одноглазый»; детям этого было достаточно, это также было осуждением человека. На хинди кантар означает не только «одноглазый», оно также используется как ругательство. Его никак нельзя перевести, потому что при переводе теряются нюансы. И все мы звали его учитель Кантар в его присутствии, а когда его не было рядом, мы называли его просто Кантар - одноглазый человек.

Он был не только уродливым; все, что он делал, было уродливо. И, конечно, в мой первый день что-то должно было произойти. Он обычно беспощадно наказывал детей. Я никогда не слышал, чтобы кто-то так поступал с детьми. Я знал многих, кто из-за него покинул школу, и они остались необразованными. Вы не поверите, что он мог такое сделать или что вообще человек был способен на это. Я объясню вам, что произошло со мной в тот самый первый день — и что за этим последовало.

Он преподавал арифметику. Я ее знал немного, потому что моя бабушка учила меня дома немного языку и арифметике. Я смотрел в окно на красивое дерево пинал, сверкающее на солнце. Нет другого дерева, которое так сияет на солнце, потому что каждый листочек танцует отдельно и все дерево превращается почти что в хор — тысячи сияющих танцоров вместе, но все по отдельности.

Это очень странное дерево, потому что все остальные деревья вдыхают двуокись карбона, а выдыхают кислород только днем… Если я ошибусь, вы можете исправить меня, потому что вы знаете, что я не химик и не ученый. Но это дерево выдыхает кислород двадцать четыре часа в день. Вы можете спать под этим деревом, но не под другими, потому что они, опасные для здоровья. Я смотрел на дерево, листья которого плясали на ветру, и солнце освещало каждый листочек, и сотни попугаев просто перепрыгивали с одной ветки на другую, наслаждаясь. Им ведь не надо было ходить в школу.

Я смотрел за окно, и учитель Кантар накинулся на меня.

Он сказал: «Лучше всего схватывать все с самого начала».

Я сказал: «Я совершенно с этим согласен. Я тоже хочу с самого начала организовать все так, как это должно быть».

Он сказал: «Почему ты смотрел в окно, когда я объяснил арифметику?».

Я сказал: «Арифметику надо слушать, а не видеть. Мне не надо видеть ваше прекрасное лицо. Я смотрел в окно, чтобы избежать этого. Что касается арифметики, вы можете задать мне вопрос; я слышал это и знаю это».

Он спросил меня, и это было начало очень длинной беды — не для меня, а для него. Беда была в том, что я ответил правильно. Он не мог поверить в это и сказал: «Прав ты или нет, я все равно накажу тебя, потому что неправильно смотреть в окно, когда учитель объясняет».

Меня вызвали к нему. Я слышал о способе наказания, он был таким же человеком, как маркиз де Сад. Со своего стола он взял коробку с карандашами. Я слышал ой этих знаменитых карандашах. Он вставлял один из карандашей между нашими пальцами, потом сжимал руки, спрашивая: «Хочешь еще? Надо еще?» маленьких детей! Он определенно был фашистам. Я говорю, чтобы это было записано: в людях, которые выбирают профессию учителей, есть что-то неправильное. Возможно, это желание господствовать или жажда власти; возможно, все они немного фашисты.

Я посмотрел на карандаши и сказал: «Я слышал об этих карандашах, но перед тем, как вы зажмете их между моими пальцами, помните, это будет вам дорого стоить, возможно, даже вашей работы».

Он засмеялся. Я могу сказать вам, что он был похож на чудовище в кошмарном сне, смеющееся над вами. Он сказал: «Кто может помешать мне?».

Я сказал: «Это не главное. Я хочу спросить: разве незаконно смотреть за окно, когда учат арифметике? И если я могу ответить на вопросы и готов повторить все слово в слово, тогда что же такого, что я смотрю в окно? Тогда зачем же было в классе сделано окно? Для какой цели? Ведь весь день кто-то чему-то учит, а ночью окно не нужно, потому что смотреть в него некому».

Он сказал: «Ты создаешь проблемы».

Я сказал: «Это правда, и я пойду к главному учителю, чтобы узнать, законно ли меня наказывать, когда я правильно ответил на ваш вопрос».

Он немного смягчился. Я был удивлен, потому что слышал, что он не был тем человеком, которого можно было бы смягчить.

Я тогда сказал: «А потом я пойду к председателю муниципального комитета, который следит за этой школой. Завтра я приду с полицейским комиссаром, так, чтобы он увидел своими собственными глазами, что вы практикуете тут».

Он задрожал. Это не было видно остальным, но я могу видеть такое, что другие могут упустить. Я могу не видеть стены, но я не могу упустить мелочи. Я сказал ему: «Вы дрожите, хотя вы не признаете этого. Но мы посмотрим. Сначала ведите меня к директору».

Я пошел, и тот сказал: «Я знаю, что этот человек мучает детей. Это незаконно, но я ничего не могу сказать, потому что он старейший учитель в городе, и отцы, и деды почти всех учеников учились у него. Никто не может поднять на него руку».

Я сказал: «Мне все равно. Мой отец был его учеником, так же, как и мой дед. Меня не волнует ни мой спец, ни мой дед, на самом деле, я в действительности не имею отношения к этой семье. Я жил вдалеке от них. Здесь я иностранец».

Директор сказал: «Я сразу увидел, что ты чужак, но, мой мальчик, не создавай ненужных бед. Он будет мучить тебя».

Я сказал: «Это не легко. Пусть это будет началом моей борьбы против мучений. Я буду бороться».

И я ударил кулаком — конечно, это был всего лишь маленький детский кулак по его столу и сказал: «Меня не волнует образование, но я должен заботиться о своей свободе. Никто не может без необходимости унижать меня. Вы должны мне показать образовательный устав. Я не умею читать, и вы должны мне показать, незаконно ли смотреть в окно, даже если я могу правильно ответить на все вопросы».

Он сказал: «Если ты ответил правильно, то совершенно не имеет значения, куда ты смотрел».

Я сказал: «Пойдемте со мной».

Он взял образовательный устав, старинную книгу, которую он всегда носил с собой. Я не думаю, что кто-то когда-нибудь читал ее. Директор сказал учителю Кантару: «Лучше не унижать этого ребенка, потому что он может дать вам сдачи. Он легко не сдастся».

Но учитель Кантар был не таким человеком. Боясь, он стал еще более агрессивным и жестоким. Он сказал: «Я покажу этому ребенку - вам не надо беспокоиться. А кого волнует этот устав? Я был учителем здесь всю свою жизнь, и этот ребенок собирается учить меня этому уставу?».

Я сказал: «Завтра в этом здании будете или вы или я, но вместе мы существовать не можем. Просто подождите до завтрашнего утра».

Я поспешил домой и рассказал все своему отцу. Он сказал: «Я как раз беспокоился о том, что я привел тебя в школу просто для того, чтобы навлечь беду на других и на себя».

Я сказал: «Нет. я просто рассказываю тебе, чтобы позже ты не говорил, что тебя держали в неведении».

Я пошел к офицеру полиции. Он был приятным человеком; я не ожидал, что полицейский может быть таким милым. Он сказал: «Я слышал об этом человеке. На самом деле, он мучил и моего собственного сына. Но никто не жаловался. Мучить незаконно, но пока вы не пожалуетесь, ничто нельзя сделать, а сам я не могу пожаловаться, потому что боюсь, что он провалит моего ребенка. Поэтому нам лучше позволить ему мучить. Это вопрос нескольких месяцев, потом мой ребенок перейдет в другой класс».

Я сказал: «Я здесь для того, чтобы жаловаться, и меня не волнует переход в другой класс. Я готов остаться в этом классе на всю свою жизнь».

Он посмотрел на меня, похлопал меня но спине и сказал: «Я ценю то, что ты делаешь. Завтра я приду».

Потом я поспешил к президенту муниципального комитета, который оказался просто дерьмом. Да, просто дерьмом и даже не сухим — таким он был мерзким! Он сказал мне: «Я знаю. С этим ничего нельзя поделать. Ты должен смириться с этим, ты должен научиться переносить это».

Я сказал ему, и я точно помню свои слова: «Я не собираюсь терпеть ничего такого, что противоречит моему сознанию».

Он сказал: «Если дело в этом, я не могу заняться этим. Иди к вице-президенту, возможно, он сможет помочь тебе больше».

И за это я должен поблагодарить это коровье дерьмо, потому что вице-президент этой деревни, Самбху Дьюб, доказал, что является единственным достойным из всей деревни человеком. Когда я постучал к нему в дверь - мне было всего восемь или девять лет, а он был вице-президентом — он сказал: «Да. войдите». Он ожидал увидеть взрослого человека, но, увидев меня, он немного смутился.

Я сказал: «Извините, что я так мал — пожалуйста, извините меня. Более того, я совершенно необразован, но я хочу пожаловаться на этого человека, учителя Кантара».

Когда он услышал мою историю что этот человек мучает маленьких детей в первом классе, вставляя карандаши между их пальцами и сжимая руку, и что у него есть булавки, которые он загоняет под ногти, и что он человек семи футов роста, весящий четыреста фунтов — он не мог поверить этому.

Он сказал: «Я слышал слухи, но почему никто не жаловался?» Я сказал: «Потому что люди боятся, что их детей будут мучить еще больше».

Он сказал: «А ты не боишься?».

Я сказал: «Нет, потому что я готов провалиться на экзаменах. Это все, что он может сделать». Я сказал, что был готов проиграть, и я не на- . деялся на успех, но я бы боролся до последнего: «Или этот человек, или я — оба мы не можем находиться под одной крышей».

Самбху Дьюб подозвал меня поближе к себе. Держа меня за руку он сказал: «Я всегда любил бунтарей, но я никогда не думал, что ребенок в твоем возрасте может быть таким. Я поздравляю тебя».

Мы стали друзьями, и эта дружба длилась до самой его смерти. В этой деревни жило двадцать тысяч человек, но в Индии это все равно деревня. В Индии, пока не набирается ста тысяч человек, деревня не считается поселком. Когда людей больше ста пятидесяти тысяч, это город. За всю свою жизнь, в этой деревне я больше не встречал человека таких качеств или такого таланта, как Самбху Дьюб. Если вы спросите меня, это будет звучать преувеличением, по, на самом деле, во всей Индии я никогда не встречал другого Самбху Дьюба. Он был редкостью.

Когда я путешествовал по всей Индии, он ждал месяцами, что я приеду и посещу его деревню хоть на один день. Он был единственным человеком, который когда-либо приходил ко мне в поезд, когда он проходил через деревню. Конечно, я не говорю о своем отце или матери; они приходили. Но Самбху Дьюб не был моим родственником. Он просто любил меня, и эта его любовь началась при той встрече, в тот день, когда я пришел выступать против учителя Кантара.

Самбху Дьюб был вице-президентом муниципального комитета, и он сказал мне: «Не беспокойся. Этот человек должен быть наказан. На самом деле, его служба закончилась. Он подал заявление о продолжении работы, но мы не дадим разрешения. С завтрашнего дня ты его больше в школе не увидишь».

Я сказал: «Это обещание?».

Мы посмотрели друг другу в глаза. Он засмеялся и сказал: «Да, это обещание».

На следующий день учитель Кантар ушел. После этого он никогда не смог посмотреть на меня. Я пытался встретиться с ним. много раз стучал к нему в дверь, просто чтобы попрощаться, но он был настоящим трусом, овцой в львиной шкуре. Но этот первый день в школе оказался началом очень, очень многого.

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Хорошо… Человек, о котором я говорил, его полное имя было пандит Самбхуратан Дьюб. Мы все называли его Самбху Бабу. Он был поэтом, и редкостью было то, что он не хотел печататься. Для поэта это большая редкость. Я встречал сотни поэтов, и все они стремились печататься, так, что поэзия отходила на второй план. Я называю любого амбициозного человека политиканом, а Самбху Дьюб не был политиком.

Он также не был выбранным вице-президентом, потому что, чтобы быть выбранным, вам надо хотя бы выставить кандидатуру на выборы. Он был назначен президентом, который был святым коровьим дерьмом, как я уже говорил, и президент хотел, чтобы его работу выполнял образованный человек. Президент был совершенным коровьим дерьмом, и он просидел в своем офисе много лет. Снова и снова его выбирали такие же, как и он сам.

В Индии быть святым коровьим дерьмом это великое дело — вы становитесь Махатмой. Этот президент был почти что Махатмой, таким же фальшивым, как все они, иначе они не были бы махатмами. Почему творческий и интеллигентный человек становится коровьим дерьмом? Почему его вообще должно интересовать поклонение? Я даже не буду упоминать имени этого святого коровьего дерьма; оно грязно. Он назначил Самбху Бабу вице-президентом, и я думаю, что это единственное хорошее дело, которое он сделал за всю свою жизнь. Возможно, он не знал, что лелает - подобные люди не являются сознательными.

В то мгновение, когда Самбху Бабу и я увидели друг друга, что-то произошло: то, что Карл Густав Юнг называет «синхронностью». Я был всего лишь ребенком: и не только это, я был диким. Я был освежен лесом, необразован и невоспитан. У нас не было ничего общего. Он был человеком власти, и люди его очень уважали, не потому что он был коровьим дерьмом, а потому что он был таким сильным человеком, что если вы не уважали его, однажды вы бы пострадали от этого. А у него была очень хорошая память. Каждый по-настоящему боялся его, и поэтому все уважали, а я был просто ребенком.

Между нами явно не было ничего общего. Он был вице-президентом всей деревни, президентом Союза адвокатов, президентом Клуба Ротари, и так далее. Он был также президентом или вице-президентом многих комитетов. Он был везде, и он был хорошо образован. У него была степень по юриспруденции, но он не занимался этим в деревне. Он был поэтом, но пока был жив, никогда не печатал свои стихи. Он также был прекрасным писателем, и случайно, известный постановщик фильмов познакомился с ним и с его рассказами. Сейчас Самбху Бабу мертв, но был снят фильм на основе его историй. Джанси ки рани — «Королева Джанси». Он завоевал много наград, и национальных, и международных. Но его больше нет. Там он был моим единственным другом.

Раз было решено, что я буду жить там… это было рассчитано только на семь лет, но на самом деле, я прожил там одиннадцать лет. Возможно, они говорили только о семи годах, чтобы убедить меня остаться там; возможно, это был их замысел с самого начала.

В те дни в Индии структура образования начиналась с четырех лет начального образования, которое было отделено от школы и подчинялось местным властям. Затем, образование продолжалось еще три года. Таким образом, после семи лет вы могли получить сертификат об образовании.

Возможно, таким было их намерение, и они мне не лгали. Но был также и другой способ, и вот, что на самом деле произошло. Через четыре года вы могли продолжить учиться в том же направлении или могли его изменить: пойти в среднюю школу. Если вы продолжали учиться в том же направлении, вы никогда бы не выучили английский. Начальное образование заканчивалось через семь лет, и вы получали полное образование только на местном языке - а в Индии существует тридцать признанных языков. Но после четвертого года вы могли все изменить. Вы могли пойти в английскую школу; вы могли пойти в среднюю, как она тогда называлась, школу.

Снова это был курс, рассчитанный на четыре года, и если вы продолжали учиться, через три года вы принимались в высшее учебное заведение. Боже мой! Какая потеря жизни! Все эти прекрасные дни были так безжалостно потеряны, разрушены! А к тому времени, когда вы достигали Зрелости, вы могли поступить в университет. Снова это был шестилетний курс! В общем, я должен был потерять четыре года в начальной школе, четыре года в средней школе, три года в высшей школе и шесть лет в университете - семнадцать лет моей жизни!

Я думаю, что если бы в этом был смысл, единственное слово, которое приходит мне в голову, это «ерунда». Семнадцать лет! А мне было восемь или девять лет, когда я начал заниматься всей этой ерундой, поэтому в тот день, когда я покинул университет, мне было двадцать шесть лет, и я был так счастлив — не потому что я был золотым медалистом, а потому что я наконец был свободен. Снова свободен.

Я так спешил, что сказал своему профессору: «Не теряйте моего времени. Никто не сможет убедить меня снова войти в эти ворота. Даже когда мне было девять лет, моему отцу пришлось втащить меня, но теперь никто не сможет втащить меня. Если кто-то попытается, то я вытащу его наружу». И, конечно, я мог вытащить бедного старика, который пытался убедить меня не уходить.

Он сказал мне: «Послушай меня: очень редко можно получить стипендию для тех, кто претендует на звание доктора философии. Стань доктором философии, и я обещаю, однажды ты сможешь получить доктора литературы».

Я сказал: «Не теряйте моего времени, потому что мой автобус отходит». Автобус стоял там, в воротах. Мне надо было спешить, чтобы успеть на него, и мне жаль, что я не смог даже поблагодарить его. У меня не было времени - автобус отходил, мой багаж уже был внутри, а водитель — как все водители гудел, как сумасшедший. Я был единственным пассажиром, еще не севшим в автобус, а мой старый профессор чуть ли не на коленях умолял меня остаться.

Самбху Кабу был хорошо образован, я был необразован, когда началась наша дружба. У него было славное прошлое; у меня этого не было. Весь город был шокирован нашей дружбой, но он даже не смущался. Я уважаю это качество. Мы обычно ходили, держась за руку. Он был такого же возраста, как мой отец, а его дети были старше меня. Он умер за десять лет до смерти моего отца. Мне кажется, что ему тогда было около пятидесяти лет. Это было верное время для нашей дружбы. По он был единственным человеком, признававшим меня. Он был представителем власти в деревне, и его признание было для меня безграничной помощью.

Больше учителя Кантара в школе не видели. Его немедленно уволили, потому что до его отставки оставался всего один месяц, а его прошение о продлении было отклонено. Это вызвало огромное ликование в деревне. Учитель Кантар был большим человеком в деревне, тем не менее, я выбросил его всего за один день. Это было что-то. Люди начали уважать меня. Я говорил: «Что за ерунда? Я ничего не сделал — я просто вывел человека и его плохие дела на свет».

Я был удивлен, как он продолжал мучить маленьких детей на протяжении всей своей жизни. По это то, что воспринималось как обучение. Тогда думали, и многие индийцы думают до сих пор, что пока вы не начнете мучить ребенка, его нельзя научить — хотя они не могут сказать это так ясно.

Поэтому я сказал: «Что касается моей дружбы с Самбху Бабу, дело не в уважении, дело не в возрасте. На самом деле он друг моего отца. Даже мой отец изумлен».

Мой отец спрашивал Самбху Бабу: «Почему вы так дружески относитесь к этому создателю проблем?».

И Самбху Бабу смеялся и говорил: «Однажды вы поймете, почему. Сейчас я не могу вам сказать». Я всегда поражался красоте человека. То, что он мог ответить, сказав: «Я не могу ответить. Однажды вы поймете», было частью его красоты.

Однажды он сказал моему отцу: «Возможно, я должен относиться к нему не по-дружески, а с уважением».

Это потрясло и меня тоже. Когда мы были одни, я сказал ему: «Самбху Бабу, что за ерунду вы говорили моему отцу? Что вы имеете в виду, говоря, что должны уважать меня?».

Он сказал: «Я уважаю тебя, потому что я вижу, но не очень ясно, как будто это скрыто дымовой завесой, кем ты однажды станешь».

Даже я пожал плечами. Я сказал: «Вы говорите ерунду. Кем я могу быть? Я уже есть».

Он сказал: «Вот! Вот, что удивляет меня в тебе. Ты ребенок; вся деревня смеется над нашей дружбой, и все удивляются, о чем мы говорим друг с другом, но они не знают, что теряют. Я знаю, - подчеркнул он. — Я знаю, что я упускаю. Я немного чувствую это, но я не могу ясно увидеть это. Возможно, однажды, когда ты по-настоящему вырастешь, я буду способен увидеть тебя».

И, я должен признаться, после Магги Бабы он был вторым человеком, который распознал, что со мной произошло что-то неизмеримое. Конечно, он не был мистиком, но у поэта есть способность, однажды, стать мистиком, а он был великим поэтом. Он также был великим, потому что никогда не стремился опубликовать свою работу. Он никогда не стремился читать свои стихи на собрании поэтов. Было странно, что он читал их девятилетнему ребенку и спрашивал меня: «Это имеет какую-то ценность или бесполезно?».

Теперь его поэзия опубликована, но его больше нет. Она была опубликована в его память. Она не содержит его лучших работ, потому что люди, которые выбирали, никто из них даже не был поэтом, а чтобы сделать выбор из поэзии Самбху Бабу, нужен поэт. Я знаю все, что он написал. Это было немного несколько статей и очень немного стихов, немного рассказов, но они очень странно были связаны одной темой.

Эта тема - жизнь, но не как философская концепция, а то как она проживается от мгновения к мгновению. Можно сказать, жизнь с маленькой буквы, потому что он никогда не простил бы меня, если вы напишите слово «жизнь» с заглавной буквы. Он был против заглавных букв. Он никогда не писал слова с заглавных букв. Даже начало предложения он писал с маленькой буквы. Он даже свое собственное имя писал с маленькой буквы. Я спросил его: «Что плохого в заглавных буквах? Почему вы так против них, Самбху Бабу?».

Он сказал: «Я не против них, но я люблю непосредственное, а не отдаленное. Я люблю маленькие вещи: чашку чая, течение в реке, загорание под солнцем… Я люблю мелочи, а их нельзя написать с заглавных букв».

Я понимаю его, поэтому, когда я говорю, что, хотя он не был просветленным мастером, совершенно не был мастером, я до сих нор считаю его вторым после Магги Бабы, потому что он признал меня, когда это было невозможно, совершенно невозможно. Я не мог даже еще сам распознать себя, но он признал меня.

Когда я вошел в его кабинет вице-президента в первый раз, и мы посмотрели друг другу в глаза, на мгновение воцарилось молчание. Потом он встал и сказал: «Пожалуйста, садись»..

Я сказал: «Вам нет необходимости вставать».

Он сказал: «Дело не в необходимости, для меня, встать перед тобой — счастье. У меня никогда не было такого чувства — а я вставал перед губернатором и так называемыми людьми власти. Я видел вице-короля в Нью Дели, но я не был так заинтригован, как тобой, мой мальчик. Пожалуйста, никому не говори об этом».

И я рассказываю сейчас об этом впервые. Я держал это в секрете все эти годы, сорок лет. И чувство похоже на облегчение.

Сегодня утром Гудия сказала: «Ты так долго спал».

Да прошлой ночью я спал, впервые за много лет, как я хотел бы спать каждую ночь. Па протяжении всей ночи я не был побеспокоен ни разу. Обычно, я смотрю на часы несколько раз, чтобы узнать, не пора ли вставать. По прошлой ночью, после многих лет, я совершенно не смотрел на часы.

Я даже пропустил стряпню Девараджа. Это то, как я. называю особую смесь для завтрака. Это варево, но оно действительно вкусное. Его сложно есть, потому что надо полчаса, чтобы прожевать, но оно действительно здоровое и питательное. Мы должны сделать его доступным для каждого — варево Девараджа для завтрака. Конечно, это не быстро, это медленно, очень, очень медленно. Можем ли мы называть это медленным завтраком? Но тогда это будет звучать правильно.

Сегодня я пропустил завтрак по двум причинам: во-первых, мне надо было беречь время Девагита, и, все равно я на пять минут опоздал, а я не люблю опаздывать. Во-вторых, если бы я начал есть это варево, потребовалось бы столько времени, чтобы съесть его, что наступило бы уже время обеда. Тогда не было бы перерыва, который необходим. Поэтому я подумал, что лучше пропустить его. По оно мне действительно нравится, и, пропуская его, я скучаю.

Прошлая ночь была одна из редчайших по простой причине, что вчера я рассказывал вам о Самбху Бабу, и это избавило меня от тяжести. Я также рассказывал о споем отце, о постоянной борьбе и о том, как она закончилась. Я почувствовал себя так легко.

Самбху Бабу был человеком, который мог стать реализованным, но упустил это. Он упустил это из-за слишком большой образованности. Он был интеллектуальный гигант. Он не мог просидеть спокойно ни одного мгновения. Я присутствовал при его смерти. Мой странный удел в том, что и видел, как умирают все, кого я любил.

Когда он умирал, я был не очень далеко. Он позвонил, чтобы сказать: «Приезжай быстрее, потому что я не думаю, что долго протяну. Я имею в виду, — сказал он, - что не протяну и несколько дней».

Я немедленно поспешил в деревню. Она была всего в восьмидесяти милях от Джабалпура, и я добрался туда за два часа. Он был так счастлив. Он снова посмотрел на меня так, как смотрел, когда мы встретились в первый раз, когда мне было девять лет. Наступило выразительное молчание. Ничего не было сказано, но все было услышано.

Держа его за руку, я сказал ему: «Пожалуйста, закрой глаза и не напрягайся».

Он сказал: «Нет. Глаза очень скоро сами закроются, и тогда я не смогу открыть их. Поэтому, пожалуйста, не проси меня закрывать глаза. Я хочу тебя видеть. Возможно, я не смогу тебя больше увидеть. Одно точно, сказал он, — что я не вернусь к жизни. Увы, если бы я слушал тебя! Ты всегда настаивал на том, чтобы быть в молчании, но я продолжал откладывать. Теперь нет времени даже для этого».

Слезы появились на его глазах. Я ничего не говорил, просто был с ним. Он закрыл глаза и умер.

У него были такие прекрасные глаза и такое умное лицо. Я знал многих прекрасных людей, но очень редко человек имел такую красоту. Она не создана человеком, конечно, не сделана в Индии. Он был, и до сих пор остается, одним из самых моих любимых людей. Хотя он еще не вошел в тело, я жду его.

Этот ашрам создан по нескольким причинам. Несколько целей вам известны, а некоторые известны только мне. Одна из целей, неизвестных организаторам ашрама — это то, что я ожидаю некоторые души. Я даже готовлю пары, чтобы встретить их. Самбху Бабу скоро будет здесь. Существует столько воспоминаний, касающихся этого человека, что мне придется снова и снова возвращаться к нему. Но сегодня, только о его смерти.

Странно, что сначала я рассказывал о его смерти, а теперь говорю обо всем остальном. Нет, что касается меня, это не странно, потому что для меня мгновение смерти открывает человека так, как ничто другое. Даже любовь не может совершить такое чудо. Она пытается, но любящие мешают этому, потому что в любви нужны два человека; в смерти же достаточно и одного. Это происходит из-за того, что другой не мешает. Я видел, как Самбху Бабу умирал с таким расслабленным радостным отношением, что я не могу забыть его лицо. Вы будете удивлены, узнав, что у него было лицо — угадайте кого? — почти такое же лицо, как у экс-президента Америки. Ричарда Никсона! Но без уродства, скрытого в каждый клеточке Никсона…! Иначе Самбху Бабу был бы президентом Индии. Он был намного образованнее, чем так называемый президент Индии, Санджива. Но я имею в виду, что внешне, он был очень похож на Никсона в молодости. Конечно, когда внешне похожие люди имеют разные души, аура их различна, что делает их облик совершенно разным. Поэтому, пожалуйста, поймите меня правильно, потому что все вы знаете только.

Ричарда Никсона, в то время как я знал и Самбху Бабу, поэтому вы можете не понять меня.

Пожалуйста, забудьте, что я сказал о том, что они похожи, просто забудьте. Лучше будет, если вы не будете знать лицо Самбху Бабу, чем вы. начнете думать о нем как о Ричарде Никсоне. Нет, я должен признаться, что мягко отношусь к Ричарду Никсону, потому что он напоминает мне Самбху Бабу. Вы должны простить мне это; я знаю, что он этого не заслуживает, но я ничего не могу поделать. Когда бы я ни увидел его лицо, все, что я вижу - это Самбху Бабу, а не Никсон.

Когда Никсон стал президентом Америки, я сказал себе: «Ага! По крайней мере, человек, напоминающий Самбху Бабу, стал президентом Америки». Хорошо бы, если бы Самбху Бабу был президентом Америки, конечно, это невозможно, но похожесть утешает меня. Когда Никсон сделал то, что он сделал, я почувствовал стыд, снова, потому что он напоминает Самбху Бабу. И когда ему пришлось уйти в отставку, я огорчился, не из-за него — у меня не было с ним ничего общего но потому что я больше не увидел бы лицо Самбху Бабу в газетах.

Теперь этой проблемы не существует, потому что я больше не читаю газеты. Я не читал их на протяжении многих лет. Я обычно прочитывал четыре газеты за минуту, но в течение двух лет я не взглянул ни на одну. И я не читаю книг — я просто не читаю. Я снова стал необразованным, таким, каким я всегда хотел быть, если бы мой отец не притащил меня в школу… но он притащил меня. И потребовалось много энергии, чтобы изменить то, что сделали со мной все эти школы, колледжи и университеты, но я преуспел в этом.

Я уничтожил все, что сделало со мной общество. Я снова стал почти необразованным, диким мальчиком из — вы не используете это слово в английском… На хинди, человек из деревни называется гамар. Деревня -это гам, а житель деревни гамар. Но гамар также означает «дурак», и эти два слова смешались настолько, что теперь никто не думает, что слово «гамар» означает деревенщину; все думают, что это означает «дурак».

Я пришел из деревни как совершенно чистый лист, на котором не было ничего написано. Даже когда я был вдалеке от деревни, я оставался диким ребенком. Я никогда никому не позволял писать что-то обо мне. Люди всегда готовы… не только готовы, но и настаивают, что они что-то о вас напишут. Я пришел из деревни пустым, и я могу сказать, что все, что было написано, я стер, стер полностью. На самом деле, я разрушил саму стену, так, что вы никогда больше не сможете на ней ничего написать.

Самбху Бабу тоже мог сделать такое. Я знаю, что он был способен на это — стать буддой, но это не произошло. Возможно, сама его профессия — он был адвокатом помешала этому. Я слышал о разных людях, ставших буддами, но я никогда не слышал, чтобы буддой стал адвокат. Я не думаю, что какой-нибудь представитель этой профессии мог стать буддой до тех пор, пока не отказался от всего, что знал. Самбху Бабу не мог набраться для этого смелости, и мне жалко его. Мне больше никого не жалко, потому что я никогда больше не встречал такого человека, который был бы настолько способен к прыжку, но все же не прыгнул.

Я спрашивал его: «В чем причина задержки, Самбху Бабу?».

И он всегда говорил одно и то же: «Как я могу объяснить это? Я не знаю точно, в чем задержка, но есть что-то, что мешает мне».

Я знаю, что это было такое, но он тоже знал это, хотя никогда не признавал, что знает это. И он знал, что я знаю о том, что он знает. Он всегда закрывал глаза, когда я задавал ему этот вопрос - а я упрямый человек; снова и снова я спрашивал его: «В чем причина задержки?».

Он закрывал глаза, только чтобы не встретиться со мной взглядом, потому что это был случай, когда он не мог лгать. Я имел в виду, что он не мог быть адвокатом… лжецом. Но теперь, когда он мертв, я могу сказать, что даже хотя он не был буддой, он был почти буддой, и это я никогда не смогу сказать о ком-то другом. И я оставляю эту особую категорию, почти-будды для Самбху Бабу.

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ.

Хорошо. Я снова вспомнил о бедном Зигмунде Фрейде. Он ждал в своем офисе богатого пациента, который, естественно, был евреем. Как вы можете быть богатым и не быть евреем? Психоанализ — это один из самых величайших видов бизнеса, основанных евреями. Они упустили Иисуса, они не могли позволить себе упустить Зигмунда Фрейда. Конечно, он вне сравнения.

Фрейд ждал и ждал, ходя взад и вперед по своей комнате. Пациент был действительно богатым, а психоанализ — это лечение, которое продолжается годами, потому что пока пациент не найдет более красноречивого еврея, он никогда не сможет выбраться из этого порочного круга.

Фрейд снова и снова смотрел на свои золотые часы, а потом, в последнее мгновение, когда он действительно собирался сдаться, появился пациент. Его большая машина появилась на горизонте, и, конечно, Фрейд был в бешенстве. Наконец, машина подъехала к его подъезду, еврей вылез, и когда он вошел в офис, Зигмунд Фрейд был по-настоящему зол, потому что он опоздал на пятьдесят секунд.

Фрейд сказал: «Хорошо, что я услышал, что ваша машина подъехала к крыльцу в назначенное время, иначе я бы начал сеанс в одиночку».

Это профессиональная шутка. Только те, кто занимаются психоанализом, поймут ее. Мне придется объяснить ее вам, потому что никто из вас не является психоаналитиком.

Фрейд пошутил так: «Мне пришлось бы начать сеанс одному», — без пациента. Вы улавливаете смысл?

Я говорил вам о моей странной дружбе с Самбху Бабу. Это было странно по многим пунктам. Во-первых, он был старше моего отца, или, возможно, такого же возраста но, насколько я помню, он выглядел старше — а мне было всего девять лет. Так какая же возможна дружба? Он был удачливым экспертом-юристом, не только в том маленьком местечке, но у него была практика в верховном суде. Он был одним из наивысших представителей власти. И он был другом дикого, недисциплинированного, неграмотного ребенка. Когда он сказал, при той первой встрече: «Пожалуйста, сядьте», — я был поражен.

Я не надеялся, что вице-президент встанет при моем появлении и скажет: «Садитесь, пожалуйста».

Я сказал ему: «Сначала садитесь вы. Мне будет неловко сидеть, пока вы будете стоять. Вы пожилой, возможно, даже старше, чем мой отец».

Он сказал: «Не беспокойся. Я друг твоего отца. Но расслабься и скажи, зачем пришел».

Я сказал: «Я расскажу вам позже, зачем я пришел. Сначала…» Он посмотрел на меня, я посмотрел на него; и то, что случилось в то мгновение, стало моим первым вопросом. Я спросил его: «Сначала, скажите мне, что произошло сейчас между нами?».

Он закрыл глаза. Я думаю, что, возможно, десять минут прошло, прежде чем он их снова открыл. Он сказал: «Прости меня, я не могу понять это — но что-то произошло».

Мы стали друзьями; это было в 1940 году. Только позже, через двадцать лет дружбы, странной дружбы он умер в 1960 году, после двадцати лет дружбы, странной дружбы — только тогда я смог сказать ему, что слово, которое он искал, было изобретено Карлом Густавом Юнгом. Это слово «синхронность»; это то, что произошло между нами. Он знал это, я знал это, но слова не было.

Синхронность означает одновременное существование многих вещей вместе, это многомерность. Это может означать определенное ритмическое чувство; это может означать то, что люди всегда называли любовью; это может означать дружбу; ото может означать два сердца, бьющиеся вместе без ритма или причины… это тайна. Только иногда человек находит кого-то, с которым все совпадает; картинка-загадка исчезает. Все кусочки, которые не складывались, неожиданно сами подошли друг другу.

Когда я сказал своей бабушке: «Я подружился с вице-президентом этого городка», — она сказала: «Ты имеешь в виду пандита Самбху Дьюба?».

Слезы покатились из ее глаз. Она сказала: «Тогда ты не найдешь много друзей в этом мире, об этом я беспокоюсь. Если Самбху Бабу стал твоим другом, тогда ты не найдешь много друзей в этом мире. Не только это: возможно, ты найдешь друзей, потому что ты молод, но Самбху Бабу точно не найдет другого друга, потому что он слишком стар».

Снова и снова моя бабушка будет появляться в моем рассказе, со своим удивительным проникновением. Да, сейчас я вижу это. Повторяя все, я могу видеть, что она видела и оплакивала. Теперь я знаю, что у Самбху Бабу никогда не было ни одного друга, за исключением меня.

Я обычно иногда приезжал в деревню, возможно, один раз в год, или два раза, но не больше. И по мере того как я все больше вовлекался в спою собственную деятельность — или вы можете называть это бездеятельностью… по мере того как я все больше становился вовлеченным в саньясу, мои приезды в деревню становились все реже. На самом деле, последние несколько лет перед его смертью все мои посещения деревни происходили, когда я проезжал через нее на поезде.

Начальник станции был моим саньясином, поэтому, конечно, поезд стоял там столько, сколько я хотел. Они - я имею в виду своих отца и мать, Самбху Бабу, и многих других, кто любил меня - приходили на станцию. Это было мое единственное посещение: десять, двадцать, самое большее, тридцать минут. Поезд не мог дольше стоить, потому что должны были подходить другие поезда. Они ждали перед станцией.

Но я могу понять его одиночество. У него больше не было друзей. Почти каждый день он писал мне письма — это очень редко а писать было нечего. Иногда он присылал просто чистый лист в конверте. Я понимаю даже это. Он чувствовал себя очень одиноко и хотел бы быть со мной. Я делал все возможное, чтобы побыть там подольше, но быть там было для меня настоящей обузой. Только ради него я страдал в этой деревне.

После его смерти я редко, очень редко приезжал туда. Теперь у меня было оправдание — что я не мог приехать, потому что это напоминало мне о Самбху Бабу. Но на самом деле не было смысла приезжать туда. Когда он там был, смысл был. Он был маленьким оазисом в пустыне.

Он совершенно не боялся осуждений, которые сваливались на него из-за меня. Быть связанным со мной, даже в те дни, было не очень хорошо. Это было опасно. Ему говорили: «Вы потеряете уважение всей общины, а именно община сделала вас вице-президентом».

Я сказал ему: «Вы можете выбирать, Самбху Бабу: быть президентом этой глупой деревни или быть моим другом».

Он сложил с себя свое полномочие мэра и свое президентство. Он не сказал мне ни единого слова; он просто написал прошение об отставке, там, передо мной. Он сказал: «Я люблю в тебе что-то, что невозможно определить. Президентство в этом глупом городке ничего для меня не значит. Я готов потерять все, если до этого дойдет. Да, я готов все потерять».

Его пытались отговорить от отставки, но он не согласился.

Я сказал ему: «Самбху Бабу, вы хорошо знаете, что я ненавижу все это президентство, вице-президентство, муниципальные они или национальные. Я не могу сказать вам: «Забери прошение об отставке», — потому что я не могу совершить это преступление. Если вы хотите забрать его, вы свободны сделать это».

Он сказал: «Печать поставлена. Нет смысла возвращаться назад, и я счастлив, что ты не пытался убедить меня».

Он оставался одиноким человеком. У него было достаточно денег, чтобы жить как богатый человек, поэтому, когда он вышел в отставку, он также отказался от денег. Он сказал: «У меня достаточно денег, так чего же беспокоиться? И что такое право? со всеми закон ногтями и постоянной ложью во имя истины».

Он прекратил работать. Это были качества, которые я любил в нем. Не думая ни одного мгновения, он подал в отставку, а на следующий день он ушел из ассоциации. Для него я приезжал иногда в деревню, или звал его к себе, просто, чтобы он побыл со мной несколько дней. Иногда он приходил.

Он был настоящим мужчиной, ничего не боявшимся. Однажды он спросил меня: «Что ты собираешься делать? Потому что я не думаю, что ты долго сможешь оставаться профессором в университете».

Я сказал: «Самбху Бабу, я никогда ничего не планирую. Если я брошу эту работу, то надеюсь, что тогда меня будет ждать какая-то другая работа. Если Бог…» — и помните «если», потому что он не был верующим, это было другое качество, которое я в нем любил; он говорил: «Пока я не знаю, как я могу верить».

Я сказал ему: «Если Бог может найти работу разным людям, зверям, деревьям, я думаю, что он сможет найти работу и для меня. А если он ничего не сможет найти, это его проблема, а не моя».

Он засмеялся и сказал: «Да, это совершенно верно. Да. это его проблема, если он есть - но дело в следующем: если его нет, тогда что?».

Я сказал: «И здесь я тоже не вижу для себя никакой проблемы. Если нет работы, я могу сделать глубокий вдох и попрощаться с существованием. Это достаточное доказательство, что я не нужен. А если я не нужен, тогда я не собираюсь навязываться несчастному существованию».

Нельзя пересчитать все наши разговоры, но если бы их воспроизвести, то получились бы диалоги лучше, чем у Платона. Он был очень логичным человеком, настолько логичным, насколько я нелогичен. И это то, что больше всего расстраивает: что мы были единственными друг для друга друзьями в этом городке.

Все спрашивали: «Он логик, а ты совершенно нелогичен. Какая же может быть между вами связь?».

Я говорил: «Вам это будет сложно понять. Сама его логика приносит его на край. Я нелогичен, не потому что я таким родился - никто не рождается нелогичным; я нелогичен, потому что я видел бессмысленность логики. Поэтому я могу быть с ним в соответствии с его логикой, и, тем не менее, в определенный момент, опережать его, и тогда он пугается и останавливается. И это хранит нашу дружбу, потому что он знает, что должен идти за пределы этого, и он никого не знает, кто смог бы помочь ему в этом. Вы все», — я имел в виду жителей городка, «думаете, что он помогает мне. Вы ошибаетесь. Вы можете спросить его. Я помогаю ему».

Вы будете удивлены, но однажды несколько людей пошли к нему домой, чтобы спросить: «Это правда, что этот маленький мальчик — что-то вроде ведущего или помощи для вас?».

Он сказал: «Конечно. И в этом нет сомнения. Почему вы приходите ко мне и задаете этот вопрос? Почему вы не спросите его? он живет рядом с нами».

Это очень редкое качество, и моя бабушка была права, когда сказала: «Я боюсь, что Самбху Бабу останется без друзей. И, — сказала она, что касается тебя, я боюсь… Но ты еще молод, возможно, ты найдешь друзей».

И ее озарение было таким четким. Вы удивитесь, узнав, что за всю свою жизнь у меня не было друзей, за исключением Самбху Бабу. Если бы его не было, я бы не узнал, что такое иметь друга. Да, у меня было много знакомых - в школе, в колледже, в университете, их были сотни. Вы можете подумать, что все они были друзьями, они могли считать так же — но, за исключением этого человека, не было ни одного человека, которого я мог бы назвать другом.

Познакомиться очень легко; знакомство обыкновенно. По дружба — это не часть обычного мира. Вам будет интересно узнать, что когда бы я ни заболевал — а я был в восьмидесяти милях от городка - мне немедленно звонил Самбху Бабу, очень обеспокоенный.

Он спрашивал: «С тобой все в порядке?».

Я говорил: «Что случилось? Почему ты так беспокоишься? Кажется, что ты заболел».

Он говорил: «Я не заболел, но почувствовал, что заболел ты, и теперь я знаю, что это так. Ты не можешь скрыть это от меня».

Такое случалось много раз. Вы не поверите этому, но только из-за него у меня был личный номер телефона. Конечно, телефон был у секретаря, который заботился обо всех моих встречах по стране. По у меня был секретный, личный номер телефона только для Самбху Бабу, так, чтобы он мог позвонить, если беспокоился, даже посреди ночи. И в случае если меня не было дома, допустим я путешествовал где-то по Индии, или я болел, я сам звонил ему, просто чтобы сказать: «Пожалуйста, не волнуйся из-за того, что я болен». Это синхронность.

Каким-то образом существовала очень глубокая связь. В тот день, когда он умер, я приехал к нему без колебания. Я даже ни о чем не спрашивал. Я просто поехал. Я никогда не любил эту дорогу, хотя я любил водить, но та дорога от Джабалпура в Гадавару была настоящим кошмаром! Вы нигде не найдете дорогу хуже. По сравнению с ней, дорога, существующая в коммуне это супермагистраль. Как они называются в Германии? Автобаны?

«Да, Ошо».

Хорошо, если Девагит говорит, что это так, значит это так. Наша дорога это автобан по сравнению с дорогой, ведущей от университета к дому Самбху Бабу. Я спешил… чувство внутри.

Я люблю быстро ездить. Я люблю скорость, по па такой дороге вы не могли ехать быстрее, чем со скоростью двадцать миль в час; это максимально возможная скорость, так что вы можете уяснить, что это была за дорога. К тому времени, как вы приедете, вы должны уже умереть или что-то близкое к этому! Есть только одна хорошая вещь: перед тем, как въехать в город, вы подъезжаете к реке. Это спасение: вы можете хорошо искупаться, вы можете полчаса поплавать, чтобы освежиться, и хорошенько помыть свою машину. Тогда, когда вы приедете в город, никто не будет думать, что вы святой дух.

Я спешил. Никогда в жизни я так не спешил. Даже сейчас, хотя я должен спешить, потому что время ускользает из моих рук, и не так далек день, когда мне придется попрощаться со всеми вами, хотя я могу захотеть пожить еще немного. В моих руках ничего нет, за исключением ручек этого кресла, и вы видите, что я держусь за них, чтобы почувствовать, жив ли я еще. Нет необходимости беспокоиться… еще немного времени осталось .

В тот день мне пришлось спешить, и это оправдало себя, потому что если бы я опоздал хоть на несколько минут, я бы никогда не увидел глаза Самбху Бабу снова. Живыми, я имею в виду я имею в виду, смотрящими на меня так же, как они смотрели на меня при нашей первой встрече… с этой синхронностью. И в эти полчаса до его смерти, это было ничто иное, как чистое общение. Я сказал ему, что он может сказать все, что он хочет.

Он попросил всех выйти. Конечно, все обиделись. Его жене, сыновьям и братьям это не понравилось. Но он ясно сказал: «Нравится ли вам это или нет, я хочу, чтобы вы все немедленно ушли, потому что у меня осталось немного времени».

Естественно, они испугались и ушли. Мы оба засмеялись. Я сказал: «Ты можешь сказать мне все, что хочешь».

Он сказал: «Мне нечего сказать тебе. Просто возьми меня за руки. Дай мне почувствовать тебя. Наполни меня своим присутствием, я прошу тебя». Он продолжил: «Я не могу опуститься на колени и прикоснуться к твоим ногам. Это не значит, что я не хотел бы этого сделать, просто мое тело не в состоянии встать с постели. Я даже не могу двигаться. У меня осталось всего несколько минут».

Я видел, что смерть почти подошла к порогу. Я взял его за руки и сказал ему несколько слов, которые он внимательно выслушал.

В моем детстве я знал только двух людей, которые действительно помогли мне осознать, что такое настоящее внимание. Первой, конечно, была моя Нани. Мне даже немного грустно поставить ее рядом с Самбху Бабу, потому что ее внимание, хотя и похожее, было более многомерным. На самом деле, я не должен называть двоих людей. Но я уже сказал это; теперь же позвольте мне объяснить так ясно, как это только возможно.

С моей Нани каждая ночь была почти ритуалом, так же как вы ждете каждую ночь и каждое утро…

Знаете ли вы, что каждое утро я вставал и спешил принять ванну и приготовиться, потому что я знал, что все ждут? Сегодня я не завтракал просто потому, что я знаю, что это отложит встречу с вами. Я поспал немного дольше, чем обычно. Каждый вечер я знаю, что вы готовитесь, принимая душ, и в то мгновение, когда я вижу свет в вашей маленькой комнате, я знаю, что прилетели дьяволы, и теперь я должен спешить.

И целый день вы заняты. Ваше время занято на протяжении всего дня. Вы можете сказать, что я совершенно ушедший от дел человек — не уставший, ушедший от дел… и не уволенный никем. Это мой образ жизни — жить расслабленно, ничего не делая с утра до вечера, с вечера до утра. Чтобы все были заняты, это вся моя работа. Я не думаю, что в мире есть кто-то еще — или был, или когда-нибудь будет — кто настолько ничего не делает, как я. И, тем не менее, просто, чтобы поддерживать дыхание мне нужно, чтобы тысячи саньясинов постоянно работали. Вы знаете более великого шутника?

Только сегодня я говорил Четане, что Вивек уехала в отпуск. После десяти лет бедная девочка заслуживает его. Это не большая просьба за десять лет. Математически, это один день каждые два года.

Я сказал ей: «Ты можешь ехать, счастливо».

Она поехала в Калифорнию. Я сказал ей: «Я буду счастлив, что ты наслаждаешься этими несколькими днями».

Я говорил Четане: «На следующий год и я, возможно, смогу отправиться на несколько дней в отпуск». Но проблема в том, что я не могу поехать один. Мне нужны все мои люди, и я не могу даже без одного из них. В моей команде больше людей, чем у президента Америки. Это люди бедного человека, их должно быть больше. И не президента любой страны, но самой богатой страны. Почему? Потому что моя команда не состоит из слуг, он состоит из моих любимых, и я не могу обойтись без них.

Это единственная проблема, сказал я Четане. Но она была счастлива. Она была так счастлива, что я думаю, она даже не побеспокоилась о моей проблеме. Конечно, она была счастлива, потому что если моя команда поедет со мной в отпуск, она обязательно будет там. И Четана… когда-то было время, когда я сам стирал, но, конечно не так хорошо. Я не могу дать вам лучшие рекомендации, потому что, хотя я делал все, что мог, это была работа, которую надо было закончить как можно быстрее. Для вас это молитва, дело любви, не работа, которую надо выполнить. Я не думаю, что во всем мире есть кто-то еще, у кого одежда выстирана лучше, чем у меня.

И Четана была счастлива, думая: «Прекрасно, все мы едем в отпуск». Но мне надо взять столько людей, что Вивек была права. Когда мы покидали Пуну, было столько приготовлений — особенно для нее, потому что она беспокоилась обо мне, о моей пище, и подобных мелочах. Я не думаю, что все это время она могла спать, она так беспокоилась, чтобы ничего не оставить, что все должно быть доступно во время путешествия. Вивек была права, когда сказала мне: «Ошо, вы подобны огромной горе из золота, которую надо переносить с одного места в другое».

Я сказал ей: «Это правда, совершенная правда. Надо помнить только одно: что гора, хотя и золотая, живая и также сознательная. Поэтому, будь осторожна».

Ты видишь мою трудность, Четана? Если я поеду в отпуск даже на неделю или на выходные, сколько тебе придется подготовить? Мы должны все организовать в точности, как здесь, в доме Лао Цзы — это серьезное задание Но из-за того, что ты была так счастлива, я думаю, что это того стоит. Я могу сделать все, что угодно, чтобы сделать хотя бы одного человека счастливым. Из этого была соткана вся моя жизнь.

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.

Теперь, моя работа с вами… Я рассказывал вам об определенных отношениях, которые сложились между ребенком девяти лет и пожилым человеком, пятидесяти лет. Разница в возрасте была огромной, но любовь может преодолеть все преграды. Если это может произойти даже между мужчиной и женщиной, тогда какая же преграда может быть больше? Но это было не то, и это нельзя описать как просто любовь. Он мог любить меня как сына или как внука, но это было не то.

То, что произошло, было дружелюбие - и пусть это будет записано: я ценю дружелюбие выше, чем любовь. Нет ничего выше дружелюбия. Я знаю, что вы заметили, что я не употребил слово «дружба». До вчерашнего дня я употреблял его. но сегодня пришло время рассказать вам о чем-то большем, чем дружба — о дружелюбии.

Дружба тоже может привязывать, по-своему, как любовь. Она также может быть ревнивой, захватывающей, боящейся, что может быть потеряна и из-за этого страха появляется столько агонии и столько борьбы. Па самом деле, люди постоянно борются с теми, кою они любят — странно, просто странно… невероятно странно.

Дружелюбие поднимается выше, ко всему, что знает и чувствует человек. Это скорее аромат существа или, можно сказать, расцвет существа. Что-то обнаруживается между двумя душами, и неожиданно — два тела, но одно существо это то, что я называю цветением. Дружелюбие -это свобода от всего мелкого и посредственного, от всего с чем мы знакомы на самом деле, знакомы слишком близко.

Я могу понять, почему моя Нани проливала слезы из-за моей дружбы с Самбху Бабу. Ома была права, когда сказала мне: «Я не беспокоюсь о Самбху Бабу - он достаточно стар, скоро смерть заберет его». И странно, но он умер раньше бабушки, ровно на десять лег раньше, хотя моя бабушка была старше его.

Я до сих пор поражаюсь интуиции этой женщины. Она сказала: «Он скоро умрет; а что будет с тобой? Я плачу из-за тебя. Тебе придется прожить долгую жизнь. Ты найдешь не много людей, обладающих такими же качествами, как Самбху Бабу. Пожалуйста, не превращай эту дружбу в критерий оценки, иначе тебе придется прожить очень одинокую жизнь».

Я сказал: «Нани, даже Самбху Бабу находится ниже моего критерия оценки, поэтому не надо беспокоиться. Я собираюсь прожить жизнь в соответствии со своим видением, куда бы оно меня ни завело — возможно, никуда. По одно точно, — сказал я ей, — что я совершенно согласен с тобой, что не найду много друзей».

И это было так. В школьные дни у меня не было друзей. В моем колледже меня считали чужаком. В университете, да, люди всегда уважали меня, но это не было дружбой, что же говорить о дружелюбии. Это странная судьба быть уважаемым с самого детства. Но если бы моя Нани была сейчас жива, она бы увидела моих друзей, моих саньясинов. Она бы увидела тысячи людей, с которыми у меня была бы синхронность. Но она мертва; Самбху Бабу мертв. Расцвет пришелся на то время, когда всех тех, кто беспокоился обо мне, больше нет.

Она была права, говоря, что я проживу одинокую жизнь, но она также и ошибалась, потому что, как и все, она думала, что одиночество и уединенность — это синонимы; но это не так. Это не только не синонимы, они совершенно противоположны.

Одиночество — это негативное состояние. Когда вы не можете быть с самим собой и ищите компанию, тогда это одиночество. Есть ли у вас компания или нет, не имеет значения, вы останетесь одинокими. По всему миру, в каждом жилище, вы можете убедиться в истинности того, что я говорю. Я не могу сказать, в каждом доме, я говорю, в каждом жилище. Дом существует очень редко. Это там, где одиночество превращается в уединенность, а не в совместность.

Люди думают, что если двое вместе, тогда одиночество исчезает. Это не так легко. Помните, это не так легко; на самом деле, это становится все сложнее. Когда встречаются два одиноких человека, одиночество умножается; не только удваивается, помните, оно умножается и становится очень страшным. Это как осьминог, постоянная борьба по разным причинам, под разными именами. Но если вы снимите все эти покрывала, под ними вы не увидите ничего, кроме обнаженного одиночества. Это не уединенность. Уединенность — это открытие себя.

Много раз я говорил своей бабушке, что быть уединенным это самое прекрасное состояние, о котором можно мечтать. Она смеялась и говорила: «Замолчи! Ерунда. Я знаю, что это такое я живу одинокой жизнью. Твой Нана умер. Он обманывал меня: он умер, даже не сказав мне, что собирается умирать. Он предал меня». Она горевала над этим. И тогда она сказала мне: «Ты тоже оставил меня. Ты пошел в университет и приезжал только один или два раза в год. Я месяцами жду дня, когда ты вернешься домой. И эти один — два дня так быстро проходят. Ты не знаешь, что такое одиночество, а я знаю».

Хотя она плакала, я смеялся. Я хотел плакать вместе с ней. но не мог. Вместо того чтобы плакать, я смеялся.

Она сказала: «Смотри! Ты совершенно меня не понимаешь!».

Я сказал: «Я понимаю, поэтому я смеюсь. Снова и снова ты утверждаешь, что одиночество и уединение это одно и то же, и я совершенно точно и определенно говорю, что это не одно и то же. И тебе надо будет понять уединенность, если ты хочешь избавиться от одиночества. Ты не можешь избавиться от этого, просто жалея себя. И не злись на моего дедушку…».

Это был единственный раз, когда я защищал от нее моего Нану. «Что он мог сделать? Он не предал тебя — хотя ты можешь чувствовать себя преданной. Тут дело в другом. Смерть или жизнь не находятся ни в чьих руках. Он умер так же беспомощно, как и родился… и ты не помнишь, каким он был беспомощным? Он снова и снова просил: «Останови колесо, Раджа, разве ты не можешь остановить колесо?» Когда он все время просил остановить колесо, о чем он просил? Он просил свободы.

Он говорил: «Я не хочу снова родиться против своей воли, и я не хочу умирать против своей воли». Он хотел быть. Возможно, он не мог высказать это правильно, но именно так я передаю его слова. Он просто хотел быть без какого-либо вмешательства, не рождаться насильно и насильно не умирать. Вот против чего был он. Он просто просил свободы».

А знаете ли вы, что на хинди высшее это мокша. Мокша означает «абсолютную свободу». Ни в каком языке больше не существует такого слова как мокша - особенно в английском, потому что в английском так преобладает христианство.

Только вчера я получил альбом с фотографиями из одного немецкого центра. В альбоме были фотографии этого прекрасного места и церемонии его открытия. Даже христианский священник из близлежащей церкви принимал участие в церемонии. Мне понравилось, что он сказал: «Эти люди прекрасны. Я видел, что они работают больше, чем все остальные в наше время, и так радостно, что приятно смотреть на них… но они немного сумасшедшие».

То, что он сказал, было справедливо, но не по той причине, по которой он сказал. Да, они сумасшедшие — намного больше, чем он мог себе представить. Но причина, почему он это сказал, была уродлива. Он назвал их сумасшедшими, потому что они верят, что жизней много, жизни после жизней. Это была причина, по которой он назвал их сумасшедшими.

На самом деле, если кто и сумасшедший, так это не мои люди, а те, кто так думают. Я оставляю это право за собой. Я могу назвать их сумасшедшими, потому что, когда я говорю это, я говорю это из любви и понимания. Для меня это не обвинительный мир; для меня это оценка. Все поэты сумасшедшие, все художники сумасшедшие, все музыканты сумасшедшие, иначе они не были бы поэтами, музыкантами и художниками. Если это справедливо, говоря о художниках, музыкантах и танцорах, так что же говорить о мистиках? Они должны быть самыми ненормальными. А моя саньясины находятся на пути, чтобы стать сумасшедшими, потому что я не знаю другого способа быть действительно нормальным в этом ненормальном мире.

Моя бабушка была права, говоря, что у меня не будет друзей, и она также была права, говоря, что у Самбху Бабу не будет друзей. О Самбху Бабу она была совершенно права; обо мне, только до того момента, кода я начал давать саньясу. Она прожила еще несколько дней после того, когда я инициировал первую группу людей в саньясу в Гималаях. Я специально выбрал самое красивое место в Гималаях, Кулу Манали — «долину богов», как ее называют. И это точно долина богов. Она так прекрасна, что невозможно поверить, даже когда находишься там. Это невероятно. Я выбрал Кулу Манали для первой инициации двадцати одного саньясина.

Это было за несколько дней до того как моя мать… как моя бабушка умерла. Извините меня опять, потому что я снова и снова называю ее «матерью» а потом исправляюсь. Что я могу сделать? Я знал ее как свою мать. Всю свою жизнь я пытался это исправить и не мог. Я до сих пор не называю свою мать «матерью»; я до сих пор называю ее «баби», не матерью, а «баби» означает «жена старшего брата». Все мои братья до сих пор смеются надо мной. «Почему ты называешь мать «баби»? Ведь твой отец не твой старший брат». По что я мог сделать? Я знал свою бабушку как мать с ранних лет, а эти ранние годы самые важные годы в жизни. Это то, что, как я думаю, ученые называют «запечатление, отпечаток».

Когда птица вылупляется из яйца и смотрит на свою мать, то мать запечатлевается в ее памяти. Но если птица вылупляется, а ее мать заменили кем-то еще, запечатлевается кто-то другой.

Вот как слово «от печаток» вошло в употребление. Ученый работал над тем, что происходит, когда птица вылупляется из яйца. Он удалил все из окружения, но он совершенно забыл о себе самом. Птица вылупилась, посмотрела вокруг и увидела только ботинки ученого, стоящего там.

Птичка подошла к ботинкам и начала с ними играть. Ученый был удивлен, но потом он попал в беду, потому что птица постоянно стучалась в дверь и не из-за него, а из-за его башмаков. Ему пришлось держать свои башмаки возле ее домика. И произошло самое странное, что только можно вообразить: когда птица выросла, ее первой любовью стали ботинки. Она не могла влюбиться в самку — а их было много - у нее был определенный отпечаток, каким должен быть объект ее любви. Она могла любить только прекрасную пару башмаков.

Я на протяжении многих лет жил с бабушкой и думал о ней, как о матери, И это не было утратой. Я хотел бы, чтобы она была моей матерью. Если бы была возможность для меня снова родиться, хотя ее не существует, я бы выбрал ее в матери. Я просто констатирую факт. Для меня нет возможности снова родиться; колесо давно остановилось. Но она была права, когда говорила, что у меня не будет друзей. У меня не было друзей в школе, колледже и в университете. Хотя многие считали себя моими друзьями, они были просто поклонниками, в лучшем случае — знакомыми, или последователями, но не друзьями.

В день, когда я стал инициировать людей, моим единственным страхом было: «Смогу ли я однажды превратить последователей в друзей?» За день до этого и не мог заснуть. Снова и снова я думал: «Как я смогу сделать это? Последователь не может быть другом». Той ночью, в Кулу Манали я сказал себе: «Не будь серьезным. Ты сможешь все, хотя ты не знаешь самых основ, науки управления».

Я вспоминаю книгу Берна «Директорская революция». Я прочитал ее не из-за того, что название содержало в себе слово «революция», а из-за того, что там было слово «директорская». Хотя мне нравилась эта книга, естественно я был разочарован, потому что это было не то, что я искал. Я никогда не был способен ничем управлять. Полому той ночью в Кулу Манали я смеялся.

Один человек я не скажу вам его имени, потому что он предал меня, и лучше не упоминать имени того, кто предал меня и все еще жив — спал в моей комнате. Он проснулся от моего смеха, и я сказал ему: «Не беспокойся. Я не могу быть более сумасшедшим, чем я уже есть. Иди спать».

«Но, - сказал он, — только один вопрос; иначе я не могу заснуть: почему ты смеялся?».

Я сказал: «Я только что рассказал себе шутку».

Он засмеялся и заснул, даже не спросив, что это было за шутка.

Именно в это мгновение я узнал, какой он был искатель. На самом деле, как вспышку света я увидел то, что этот человек не будет со мной долго. Поэтому я не дал ему саньясу, хотя он настаивал на этом. Все удивлялись, потому что я настаивал, чтобы все «совершили прыжок», а этому человеку я ничего не говорил. Он хотел совершить прыжок, а я сказал: «Подожди, пожалуйста».

Через два месяца всем стало понятно, почему я не инициировал его. Через два месяца он ушел. Уйти — это не проблема, но он стал моим врагом. Быть моим врагом — для меня непостижимо — да, даже для меня. Я не могу поверить, как кто-то может быть моим врагом. Я в своей жизни никому не причинил вреда. Вы не найдете более безобидного существа. Почему кто-то должен быть моим врагом? Это что-то с самим человеком. Он, должно быть, использовал меня как экран.

Я хотел инициировать свою бабушку, но она была в Гадаваре. Я даже пытался связаться с ней, но Кулу Манали находится почти в двух тысячах миль от Гадавары.

«Гадавара» это странное название. Я хотел избежать его, но все равно так или иначе оно всплывет, так что давайте объясним это. Оно означает «деревня пастуха»; что еще более странно, потому что место в Кашмире, где похоронен Иисус, называется Пахалгам, что также означает деревня пастуха. В случае с Пахалгамом это понятно, но почему моя деревня? Я никогда там не видел ни одной овцы, ни одного пастуха. Почему она называется деревней пастуха? Там не так много христиан, на самом деле, только один. Вы будете удивлены: он священник маленькой церкви. и я был его единственным слушателем.

Однажды он спросил меня: «Это странно — ты не христианин, так почему ты вовремя приходишь каждое воскресенье, без пропусков?» Он продолжил: «Идет ли дождь или град, я должен приходить, потому что я думаю, что ты ждешь — и ты всегда здесь. Почему?».

Я сказал: «Вы не знаете меня. Я просто люблю мучить людей, а слушать как вы мучаете себя на протяжении часа, говоря то, что вы не думаете, это такая для меня радость. Я бы пришел, даже если бы вся деревня горела. Вы можете положиться на меня: я приду точно вовремя».

Поэтому ясно, что у христианства нет ничего общего с этой деревней. Там жил только один христианин, и его церковь не очень была похожа на церковь — просто маленький дом. Конечно, на крыше был крест, а под ним было написано: «Это христианский дом». Я всегда удивлялся, почему эта деревня называлась деревней пастуха, и когда я поехал на могилу Иисуса в Пахалгам, в Кашмир, вопрос стал еще более уместным.

Странно, Пахалгам почти такой же, как и моя деревня. Это может быть просто совпадением. Когда вы что-то не можете понять, вы говорите: «Возможно, это просто совпадение», — но я не такой человек, чтобы что-то так оставить. Я стал рассматривать этот вопрос настолько глубоко, насколько я мог.

Иисус приезжал и в Гадавару, и за деревней есть место, где он жил. Его руины до сих пор почитаются. Никто не помнит, почему. Там есть камень, на котором написано, что однажды человек по имени Ису приезжал сюда, и жил здесь. Он обратил людей деревни и окружающего района, потом вернулся в Пахалгам. Археологический департамент Индии установил там этот камень, поэтому он не очень старый.

Мне действительно пришлось много потрудиться над этим камнем, чтобы очистить его. Это было сложно, потому что никто о нем не заботился. Камень находился в небольшом доме. Он был давно необитаем, и было опасно даже заходить. Моя бабушка пыталась удержать меня, потому что в любое мгновение он мог обвалиться. Она была права. Даже при небольшом ветре стены начинали шататься. В последний раз, когда я видел их, они упали. Это было, когда я приехал в Гадавару на похороны бабушки. Я также пришел навестить то место, где когда-то останавливался человек по имени Ису.

Ису —это определенно ничто иное, как другая форма арамейского Ешу, от ивритского Йошуа. На хинди Иисус — Иса, и, мягко, Ису. Возможно, один из тех, кого я больше всего любил, был там, в этой деревне. Даже мысль о том, что Иисус тоже ходил по этим улицам, была такой ободряющей, таким экстазом. Это просто между прочим. Я не могу это доказать исторически, так это или нет. Но если вы спросите меня по секрету, я могу прошептать вам на ухо: «Да, это так. Но, пожалуйста, не спрашивайте меня больше…».

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Я говорил вам, что дружба имеет большую ценность, чем любовь. Никто до меня этого не сказал. Я также говорю, что дружелюбие даже выше, чем дружба. Никто никогда не упоминал об этом. Мне придется объяснить.

Любовь, какой бы прекрасной она ни была, остается привязанной к земле. Это что-то, подобное корням деревьев. Любовь пытается подняться над землей и телом — но снова и скова падает. Поэтому не удивительно, что люди говорят «влюбился». Эта фраза существует во всех языках, насколько мне известно.

Я пытался изучить это, спрашивая многих людей из разных стран. Я написал во все посольства, спрашивая, есть ли на их языках эквивалент выражения «влюбиться». Все они ответили: «Конечно».

А когда я спрашивал: «Есть ли у вас фраза или что-то подобное тому, что я называю «подняться в любовь»?» — они или смеялись, хихикали, или начинали говорить о чем-то еще. Если я задавал этот вопрос в письме, ответ не приходил. Конечно, никто не даст ответ сумасшедшему, который спрашивает: «Есть ли в вашем языке эквивалент «подняться в любовь»?».

Ни в одном языке нет подобного слова, и это не может быть просто совпадением. В одном языке, возможно, даже в двух, но это не может быть совпадением в трех тысячах языков. Не случайно, что все языки сговорились и создали слово, которое на трех тысячах языков имеет значение «влюбиться». Нет, причина в том, что любовь существует на земле. Она может немного подпрыгнуть или, вы можете назвать это подскочить…

Я слышал, что бег трусцой в моде, особенно в Америке, и настолько, что только вчера я получил подарок от дамы, которая любит мои книги. Она послала мне свитер для бега. Прекрасная мысль! Мне это понравилось. Я сказал Четане: «Постирай это, и я буду его использовать».

Она спросила: «Ты будешь бегать?».

Я сказал: «Во сне! Я буду использовать это как пижаму». И, кстати, вы, возможно, знаете, что все мои пижамы — это свитера для бега. Мне нравятся они, потому что в своем сне я могу бегать или делать упражнения, или бороться с великим Мухаммедом Али, и делать все возможное — но только в своем сне, под своим одеялом, в абсолютной тайне.

Я говорил вам, что любовь однажды подпрыгивает и чувствует, что как будто она оторвалась от земли; но земля лучше знает: скоро она вернется к своим чувствам с ударом, если не со сломанными костями. Любовь не может летать. Это петух с прекрасными перьями — но помните, он не может летать. Да, петух может подпрыгивать…

Любовь очень приземленная. Дружба немного выше, у нее есть крылья, не только оперенье, но также крылья попугая. Вы знаете, как летают попугаи? От одного дерева к другому, или, может быть, от одного сада к другому, от одной могилы к другой, но они не летают к звездам. Они плохие летчики. Дружелюбие — это наивысшая ценность, потому что у дружелюбия совершенно нет гравитации. Это только левитация, если вы позволите мне употребить это слово. Я не знаю, как ученые мужи английского языка объяснят слово «левитация»; оно всего лишь означает «против гравитации». Гравитация тянет вниз, а левитация вверх. По кто заботится об ученых мужах? Они очень приземленные, они уже в своих могилах.

Дружелюбие — это чайка — да, как Джонатан, она летает за облаками. Это просто вводная часть с тем, что и говорил вам…

Моя бабушка плакала, потому что думала, что у меня не будет друзей. В чем-то она была права, а в чем-то нет. Она была права в том, что касалось моей школы, колледжа и университетских дней, но не права в том, что касалось меня, потому что даже в мои школьные дни, хотя у меня не было друзей в обыкновенном смысле слова, у меня были друзья в очень необычном смысле. Я рассказывал вам о Самбху Бабу. Я рассказывал вам о Нани. На самом деле, эти люди испортили меня так, что не было пути назад. Что они делали?

Первой идет моя Нани, также и хронологически, она была так внимательна ко мне. Она слушала всю мою ерунду, мои сплетни с таким сосредоточенным вниманием, что даже я верил, что говорю правду.

Вторым был Самбху Бабу. Он тоже слушал все не моргнув глазом. Я никогда не видел никого, кто слушает не моргая; на самом деле, я знаю только одного такого человека, и это я. Я не могу смотреть кино по простой причине, что когда я смотрю, я забываю моргать. Я не могу делать два дела одновременно, особенно если они такие разные, как просмотр фильма и моргание. Даже сейчас для меня это невозможно. Я не смотрю кино, потому что смотреть дна часа не мигая, вызывает у меня головную боль и мои глаза устают, так устают, что я не могу даже спать. Да, усталость может быть такой сильной, что даже сон будет казаться слишком большим усилием. По Самбху Бабу слушал меня не мигая. Иногда я говорил ему: «Самбху Бабу, пожалуйста, моргни. Пока ты не моргнешь, я больше ничего не скажу».

Потом он несколько раз быстро мигал и говорил: «Хорошо, теперь продолжай и не тревожь меня».

Бертран Рассел однажды написал, что придет время, когда психоанализ станет величайшей профессией. Почему? Потому что психоаналитики — единственные люди, которые слушают внимательно, а каждому человеку надо, чтобы его хотя бы иногда выслушивали. Но платить психоаналитику за то, чтобы он выслушал вас — только подумайте об абсурдности этого, платить человеку за то, чтобы он выслушал вас! Конечно, он совершенно не слушает, он просто претворяется. Поэтому я был первым человеком в Индии, который просил людей, чтобы они платили, за то, чтобы слушать меня. Это прямо противоположно психоанализу, и имеет смысл. Если вы хотите понять меня, то платите за это. А на Западе люди платят за то, чтобы их слушали.

Зигмунд Фрейд, как совершенный еврей, создал одно из величайших изобретений в мире - кушетку психоаналитика. Это действительно великое изобретение. Бедный пациент лежит на кушетке, так же как я здесь, но я не пациент, в этом и трудность.

Пациент пишет заметки: пациента зовут доктор Девагит. Его называют доктором, но он не похож на Зигмунда Фрейда. Он здесь не как доктор. Странно - со мной все странно - доктор лежит на кушетке, а пациент сидит на докторском месте. Мой личный доктор сидит здесь, у моих ног. Вы когда-нибудь видели доктора, сидящего у ног пациента?

Здесь совершенно иной мир. У меня все правой стороной вверх — я не могу сказать вверх ногами.

Я не пациент, хотя очень терпеливый, а мои врачи не врачи, хотя и прекрасно квалифицированные врачи. Они мои саньясины, мои друзья. Вот о чем я говорю, что может сделать дружелюбие — чудо. Это алхимия. Пациент становится доктором, доктор становится пациентом, это алхимия.

Любовь не может это сделать. Любви, хотя она и хороша, не достаточно. А когда вы съедаете слишком большое количество хорошей нищи — это плохо для вас; это становится причиной диареи или спазмов в желудке. Любовь может сделать все, за исключением выхода за свои пределы. Она идет все ниже и ниже. Она становится придирками, борьбой- Каждая любовь, если в ней естественно идти до логического конца, обречена закончиться разводом. Если вы не следуете логически, это другое дело, тогда вы застреваете. Видеть застрявшего человека действительно ужасно, вы должны что-то с этим делать. Но эти застрявшие люди, если вы начинаете что-то с этим делать, начинают бороться с вами оба, зубами и ногтями.

Я помню, что всего несколько недель назад, друг Антония приехал из Англии, чтобы принять саньясу, а вы знаете английских джентльменов - он так застрял, он так завяз в глине. Вы могли увидеть только несколько волосков - только несколько, потому что он был лысым человеком, прямо как я. Если бы он был совершенно лысым, было бы намного лучше; по крайней мере, его никто бы не заметил. Я пытался вытащить его, но как вы можете вытащить человека, у которого из глины видны только несколько волосков? У меня свои способы,

Я попросил Антония и Уттама помочь бедняге. Они сказали мне: «Он хочет уйти от своей жены». Я видел и его жену, потому что она настояла, что должна присутствовать, когда он будет принимать саньясу. Она хотела увидеть, как его будут гипнотизировать. Я позволил ей присутствовать, потому что здесь не практикуется гипноз. На самом деле, она сама заинтересовалась чтим. Я пригласил и ее, сказав: «Почему бы и вам не принять саньясу?».

Она сказала: «Я над этим подумаю».

Я сказал ей: «Мой принцип таков: «Прыгайте, пока не успели подумать», — но я не могу помочь, поэтому думайте. Если я еще буду рядом в то время, когда вы все обдумаете, я буду готов помочь вам».

Но я сказал Антонию и Уттаму и тот, и другой — мои саньясины, и одни из тех немногих, кто действительно близки ко мне — помочь их Другу. Я сказал, чтобы они совершили все приготовления относительно его жены и ее детей, чтобы не попасть впросак, но духовно ее муж не должен больше страдать. Даже если ему придется все оставить жене, пусть будет так. Для него достаточно меня одного.

Я видел человека и видел его красоту. У него была очень простая, детская черта, такой же аромат вы чувствуете, когда впервые идет дождь и земля радуется — аромат и радость. Он был счастлив стать саньясином.

Только вчера я получил послание, говорящее, что он постоянно спит, просто из-за страха перед женой. Он не хочет просыпаться. В тот момент, когда он просыпается, он снова принимает снотворное. Я сказал, чтобы Антоний передал ему: «Этот сон не поможет. Он может даже убить его, но это не поможет ни ему, ни его жене. Он должен встретиться с правдой».

Очень немногие встречаются с действительностью, то, что пни называют любовью, имеет биологическое качество — и девяносто девять процентов любви — и есть биология. Дружба на девяносто девять процентов — психология; дружелюбие — на девяносто девять процентов духовно. Только один процент в любви остается для дружбы; только один процент в дружбе остается для дружелюбия. И только один процент остается в дружелюбии для того, что не имеет названия. На самом деле, Унанишады назвали это так: «Таттвамаси искусство». Тат… как я назвал это? Нет, я никак не буду это называть. Все названия предали человека. Все названия без исключения доказали, что являются для человека врагами, поэтому я не хочу никак это называть.

Я просто покажу пальцем на эту… а дам ли я ей имя, или нет, все равно его нет. Она без названия. Все имена — это наши изобретения. Когда же мы поймем простую вещь? Роза — это роза; как бы вы ее ни называли, не имеет никакого значения, потому что само слово «роза» не является именем. Она просто есть. Когда вы отбросите между собой и существованием язык, неожиданно произойдет взрыв… экстаз!

Любовь может помочь, поэтому я не против любви. Это было бы, как будто я против лестницы. Нет, лестница это хорошо, но ходите осторожно, особенно по старой. И помните: любовь - это самое старое. С нее упали Адам и Ева, но не было необходимости падать, я имею в виду. Если они это выбрали — иногда человек выбирает падение, тогда это ваш выбор. Но падать, исходя из свободы это одно, а падать в качестве наказания — это совершенно иное.

Если бы мне пришлось написать Библию опять… я бы не совершил такой глупости, верьте мне. Я говорю, если бы я писал Библию, тогда я бы дал Адаму и Еве пасть, но не в наказание, а как выбор, из-за их собственной свободы.

Сколько времени?

«Пять минут девятого, Ошо».

Это хорошо, потому что я даже еще не начал. На начало необходимо много времени.

Любовь — это хорошо, просто хорошо, но не достаточно, не достаточно, чтобы дать вам крылья. Для этого необходима дружба, а любовь этого не допускает Так называемая любовь, я имею в виду, очень против дружбы. Она очень боится дружбы, потому что все, что выше, опасно, а дружба находится выше.

Когда вы наслаждаетесь дружбой мужчины или женщины, тогда вы впервые узнаете, что любовь — это мошенничество, обман. Тогда вы узнаете, сколько времени было потеряно. Но дружба это всего лишь мост. Человек должен пройти по нему; он не должен жить на этом мосту. Этот мост ведет к дружелюбию.

Дружелюбие это чистый аромат. Если любовь это корень, а дружба — цветок, тогда дружелюбие - это аромат, невидимый глазу. Вы не можете даже прикоснуться к нему, вы не можете держать его в руках, особенно если вы хотите удержать его в сжатом кулаке. Да, он может быть у вас на открытой ладони, но не в кулаке.

Дружелюбие — это почти то, что в прошлом мистики называли молитвой. Я не хочу называть это молитвой по простой причине, что это слово ассоциируется не с теми людьми. Это прекрасное слово, но нахождение в плохой компании портит, от вас начинает пахнуть вашим окружением. В то мгновение, когда вы говорите «молитва», каждый напрягается, пугается, становится внимательным — как будто генерал призвал солдат к вниманию, и все они неожиданно превратились в статуи.

Что происходит, когда кто-то упоминает такое слово, как «молитва», «бог» или «небеса»? Почему вы закрываетесь? Я не осуждаю вас, я просто говорю или просто доношу до вашего сведения что эти прекрасные слова были бесконечно испачканы так называемыми «святыми». Они совершили такое не святое дело, что я не могу простить их.

Иисус говорит: «Простите врагов своих», что я могу сделать -но он не говорит: «Простите священников ваших». А если бы он и сказал, я бы сказал ему: «Замолчи! Я не могу простить священников. Я не могу ни простить их, ни забыть их, потому что если я их забуду, то кто разрушит их? А если я прощу их. тогда кто же исправит то, что они сделали с человечеством? Нет, Иисус, нет! Врагов я могу понять да, они должны быть прощены, они не понимают, что делают. По священники? Пожалуйста, не говорите, что они не понимают, что делают. Они прекрасно понимают, что делают. Поэтому я не могу ни простить, ни забыть. Я должен бороться до последнего вздоха».

Любовь забирает вас, это шаг, но это любовь, только если она ведет вас к дружбе. Если ома не ведет вас к дружбе, тогда это похоть, не любовь. Если она ведет вас к дружбе, будьте ей благодарны, но не позволяйте ей покушаться на вашу свободу. Да, она помогла, но это не означает, что теперь она должна мешать вам. Не несите лодку на своих плечах просто потому, что она перевезла вас на другой берег.

Не будьте глупыми! Я имею в виду, извини меня, Девагит, это слово я оставил для тебя, я имею в виду, не будьте идиотами. Но я забываю. Снова и снова я употребляю неправильное слово, «глупы», для других, когда это особое слово для Девагита. Особенно в этом Ноевом Ковчеге — это мое название этой комнаты.

Любовь это хорошо. Перейдите ее, потому что она может привести вас к чему-то лучшему к дружбе А когда два любящих человека становятся друзьями, это редкое явление. Человеку хочется плакать просто от радости, или праздновать, или, если он музыкант, играть на гитаре, или, если он поэт, тогда писать хайку, рубаи. Но если человек не музыкант и не поэт, он все равно может танцевать, может рисовать, может тихо сидеть и смотреть на небо. Что еще можно сделать? Существование уже все сделало.

От любви к дружбе и от дружбы к дружелюбию, можно сказать, что это вся моя религия. Дружба - это снова «корабль», отношение, определенная зависимость… очень тонкая, более тонкая, чем любовь, но она есть; и со всеми ровностями и болезнями любви. Они подошли к очень тонкой форме. Но дружелюбие - это свобода от другого, поэтому здесь нет вопроса об отношениях.

Любовь может быть к кому-то, так же и дружба. Дружелюбие — это только открытие вашего сердца существованию. Неожиданно, в какое-то мгновение, вы можете открыть его мужчине, женщине, дереву, звезде… в начале вы не можете открыть его всему существованию. Конечно, в конце вам придется открыть ваше сердце всему одновременно, никому в частности. Это мгновение… давайте называть его просто мгновение.

Давайте забудем слова просветление, бытие Будды, сознание Христа, давайте просто называть это.

МГНОВЕНИЕ.

Напишите это заглавными буквами.

Это было так хорошо. Я знаю, что время есть, но оно так прекрасно, а от того, что прекрасно, нельзя требовать большего. Большее разрушает.

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.

Хорошо. Я цитировал Бертрана Рассела эта цитата поможет как гвоздь. Он сказал: «Рано или поздно всем понадобится психоаналитик, потому что так тяжел» найти, чтобы кто-то выслушал вас, был внимателен к вам».

Внимание — это такая потребность, что если вас слушают даже не лучшие люди, вы рады хотя бы тому, что вас слушают внимательно. Слушающий может заткнуть уши ватой, это другое дело. Пи один психоаналитик не может слушать всю эту ерунду целыми днями. Более того, ему самому надо, чтобы кто-нибудь выслушал его.

Вы будете удивлены, узнав, что все психоаналитики ходят друг к другу. Конечно, они не берут друг у друга деньги, из-за профессиональной этики, но существует огромная необходимость освободиться от груза, просто сказать все, что приходит на ум и не копить это, потому что это накопление будет потом мучить вас.

Я процитировал Бертрана Рассела как связь. Я назвал это гвоздем только, чтобы продолжить свой рассказ. Сам Бертран Рассел, хотя и прожил долгую жизнь, никогда не знал, что такое жизнь. Но иногда слова тех, кто не познал, могут быть использованы теми, кто может видеть. Они могут употребить эти слова в подходящем контексте.

Вы могли не встречаться с цитатой, потому что она находится в книге, которую никто не читает. Вы не поверите, что Бертран Рассел вообще написал эту книгу. Это книга коротких рассказов. Он написал сотни книг, многие из них хорошо известны, хорошо читаются и хорошо признаются, но это редкая книга в том смысле, что это единственное собрание коротких рассказов, и он очень не хотел опубликовывать ее. Он не был мастером короткого рассказа, и его рассказы, конечно, третьеразрядные, но тут и там, в этих третьеразрядных рассказах человек натыкается на предложение, которое мог написать только Бертран Рассел. Эта цитата из этой книги.

Я люблю рассказы, и это все началось с моей Нани. Она тоже любила рассказы. Не то, чтобы она мне что-то рассказывала, наоборот, она обычно провоцировала меня на то, чтобы я ей рассказал что-то, разные истории и сплетни. Она слушала так внимательно, что превратила меня в рассказчика. Только для нее я находил что-то интересное, потому что она ждала целый день, чтобы выслушать мой рассказ. Если я не мог ничего найти, то придумывал. Она несет за это ответственность: вся заслуга или вина, как бы вы это ни называли, принадлежит ей. Я придумывал рассказы, только чтобы она не разочаровывалась, и я могу сказать вам, что стал успешным рассказчиком только благодаря ей.

Я начал выигрывать конкурсы, когда я был маленьким ребенком в начальной школе, и это продолжалось до самого конца, пока я не покинул университет. Я собрал столько наград, медалей и кубков, что моя бабушка снова стала юной. Когда она приводила кого-то, чтобы показать мои награды, она была уже больше не старой женщиной, а становилась снова почти молодой. Весь ее дом стал почти музеем, потому что я продолжал посылать ей свои награды. До университета, конечно, я часто жил в ее доме. Только из вежливости я приходил к своим родителям днем, но ночь принадлежала ей, потому что это было время рассказов.

Я до сих пор вижу себя сидящим у ее кровати, она так внимательно слушала, что я говорю. Каждое слово, произнесенное мной, принималось ею, как будто имело безмерную ценность. А оно приобретало ценность только из-за того, что она принимала его с такой любовью и уважением. И то, что было простым нищим у моего порога, становилось совершенно другим у нее в доме. В то мгновение, когда она звала меня, говоря: «Раджа! Теперь расскажи мне. что сегодня произошло с тобой все. Обещай, что ничего не упустишь», - нищий отбрасывал все. что делало его нищим, и становился королем. Каждый день я обещал ей, и хотя я рассказывал ей все, что происходило, она настаивала: «Расскажи мне что-то еще» или «Расскажи мне это еще раз».

Много раз я говорил ей: «Ты испортишь меня, ты и Самбху Бабу испортите меня навсегда». И они действительно хорошо выполнили свою работу. Не было ни одной школы в штате, где бы я не говорил и не выиграл, за исключением одной. Я собрал сотни наград. Только однажды я не был победителем, а причина была простой. Все были удивлены, даже девочка, которая выиграла, «потому что, - сказала она мне, — невозможно было даже подумать, что я могла тебя победить».

Целый зал - а там было, по крайней мере, две тысячи учащихся — наполнился ворчанием, и каждый говорил, что это было нечестно, даже директор, который руководил конкурсом. Потеря этого кубка имела для меня большое знамение, на самом деле, если бы я не потерял этот кубок, я попал бы в огромную беду. Об этом я расскажу вам, когда придет время.

Директор позвал меня и сказал: «Мне очень жаль, ты определенно победитель», и дал мне свои собственные часы, говоря: «Это намного ценнее, чем тот кубок, который дали девочке». И это было так. Я получал тысячи часов, но я никогда больше не получал таких прекрасных, это было произведение искусства. Этот директор интересовался редкостями, а часы были редкими. Я до сих пор вижу их.

Я получал столько часов, что я забывал их. Одни из них странно ведут себя. Когда они мне нужны, они останавливаются. Все время они прекрасно ходят, они останавливаются только ночью, между тремя и пятью часами. Разве это не странное поведение? Потому что это единственное время, когда я иногда просыпаюсь, это просто старая привычка. В дни молодости я обычно вставал в три часа утра. Я делал так на протяжении стольких лет, что даже если я но встаю, то должен повернуться и снова заснуть. Это время, когда мне надо посмотреть, действительно ли я должен вставать или я могу еще немного поспать, и странно, именно тогда часы останавливаются.

Сегодня они остановились ровно в четыре. Я посмотрел на них и снова заснул, четыре часа это слишком рано. Проспав почти час, я снова посмотрел па часы: все равно было четыре часа. Я сказал себе: «Прекрасно, так эта ночь никогда не закончится». Я снова заснул, не думая, вы знаете меня, я не мыслитель — не думая о том, что часы могли остановиться. Я подумал: «Эта ночь кажется последней. Я могу спать вечно. Прекрасно!» И я почувствовал себя так хорошо, что это никогда не закончится, что снова заснул. Через два часа я снова посмотрел на часы, и все равно было четыре часа! Я сказал: «Прекрасно! Не только ночь длинна, но также и время остановилось!».

Директор дал мне свои часы и сказал: «Прости меня, потому что ты точно был победителем, и я должен сказать тебе, что судья, который судил, был влюблен в девочку, которая получила приз. Он глупец. Я говорю это, хотя он один из профессоров и моих коллег. Это последняя соломинка. Я выбрасываю его прямо сейчас. Это конец его службы в этом колледже. Это слишком. Я сидел в президентском кресле, и вся аудитория смеялась. Казалось, все знали, что девочка даже не может говорить, и я думаю, что никто, за исключением влюбленного, даже не понял, что она говорила. Но ты знаешь, любовь слепа».

Я сказал: «Совершенно верно — любовь слепа. Но почему вы выбрали слепого человека в судьи, особенно когда его девушка принимала участие в конкурсе? Я собираюсь разоблачить это». И я рассказал это газетам, всю историю. Я действительно был проблемой для бедного профессора, настолько, что его любовь прошла. Он потерял все, свою службу, свою репутацию, и девушку, ради чьей любви он сделал ставку на все -все было потеряно. Он до сих пор жив. Однажды, будучи стариком, он пришел ко мне и признался: «Мне очень жаль, я действительно неправильно поступил, но я не думал, что это примет такие размеры».

Я сказал ему: «Никто не знает, что обыкновенное действие может принести. И не извиняйтесь. Вы потеряли свою службу и свою возлюбленную. Что потерял я? Ничего, только еще один значок, а у меня их столько, что мне все равно».

На самом деле, дом моей бабушки постепенно стал музеем для моих значков, кубков и медалей. Это был маленький дом, загроможденный всей этой чепухой, но она была счастлива, и я продолжал посылать ей все свои награды из колледжа и из университета. Я посылал и посылал, каждый год я выигрывал дюжины кубков на спорах, или за красноречие, или на конкурсах рассказов.

Но я скажу вам одно: и она, и Самбху Бабу испортили меня своим вниманием. Они учили меня не уча, искусству рассказа. Когда кто-то так внимательно слушает, вы немедленно начинаете рассказывать то, что не собирались или даже не могли себе представить, речь просто течет. Это как будто внимание превращается в магнит и притягивает то, что скрыто в вас.

Мой собственный опыт говорит, что этот мир не станет прекрасным местом для жизни, пока каждый не научится вниманию. Сейчас никто не внимателен. Даже когда люди делают вид, что слушают, они делают тысячу других вещей. Лицемеры просто притворяются… но не так, как должен вести себя внимательный слушатель просто все внимание, просто внимание и ничто другое, просто открытость. Внимание — это женское качество, и каждый, кто знает искусство внимания, как быть внимательным, становится, в определенном смысле, очень женственным, очень хрупким, мягким; таким мягким, что вы можете оцарапать его даже ногтем.

Моя Нани ждала целый день того момента, когда я приду домой, чтобы рассказывать ей истории. И вы будете удивлены тому, как сама не зная того, она готовила меня к моей работе. Именно она была первой, кто услышал многие истории, которые я рассказал вам. Это ей я мог безбоязненно рассказать любую ерунду.

Другой человек, Самбху Бабу, полностью отличился от моей Нани. Моя Нани обладала хорошей интуицией, но не была образованной. Самбху Бабу обладал не только интуицией, но и образованием. Он имел первоклассное образование. Я встречал столько образованных людей, некоторые были известными, некоторые — очень известными, но никто из них даже и близко не стоял рядом с Самбху Бабу. Он был действительно великим синтезом. У него была интуиция, плюс интеллект, и то, и другое не в маленьких размерах, но в огромных. Он также слушал меня и ждал целый день, когда закончатся занятия в школе. Время после школы принадлежало ему.

В мгновение, когда я был выпущен из своей тюрьмы, из школы, сначала я шел к Самбху Бабу. Он готовил чай и сладости, которые, он знал, я любил. Я упомянул об этом, потому что люди редко думают о другом человеке. Он всегда все устраивал для другого человека. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь заботился о человеке так, как он. Большинство людей, хотя они готовят для других, делают это в соответствии со своими вкусами, принуждая человека любить то, что нравится им самим.

Самбху Бабу так не делал. Именно его заботу о другом человеке было то, что я любил и уважал в нем. Он всегда покупал вещи, только спросив у владельца магазина, что обычно покупала моя Нани. Я узнал это только после его смерти. Тогда владельцы магазинов сказали, и продавцы сладостей, что «Самбху Бабу всегда задавал странный вопрос: «Что покупает у вас эта одинокая женщина, которая живет около реки?» Нас никогда не интересовало, почему он задавал этот вопрос, но теперь мы знаем: он спрашивал о том, что вам нравилось».

Я был также поражен, что у него всегда было то, что я любил. Он был человеком закона, так что, естественно он находил способ. Из школы я спешил к нему в дом, пил чай со сладостями, которые он покупал, тогда он был готов. Даже до того, как я заканчивал, он был готов послушать, что я хотел рассказать ему. Он говорил: «Просто расскажи мне все, что ты хочешь. Дело не в том, что ты расскажешь, но в том, что это будешь ты».

Его ударение было очень четким. Мне была предоставлена абсолютная свобода, даже в том, о чем говорить, я мог сказать все, что угодно. Он всегда добавлял: «Если ты хочешь продолжать молчать, ты можешь. Я буду слушать твое молчание». И иногда случалось, что я не произносил ни единого слова Сказать было нечего.

А когда я закрывал глаза, он тоже закрывал глаза, и мы сидели как квакеры, просто в молчании. Столько раз было, день за днем, когда я или говорил, или мы оставались в молчании. Однажды я сказал ему: «Самбху Бабу, странно, что ты слушаешь ребенка. Было бы более подходящим, если бы ты говорил, а я слушал».

Он засмеялся и сказал: «Это невозможно. Я не могу ничего тебе сказать. И ничего никогда не скажу, по простой причине, что я не знаю. И я благодарен тебе за то, что ты помогаешь мне осознавать мое невежество».

Эти два человека давали мне столько внимания, что в раннем детстве я осознал факт, что внимание это подобие пищи, питания. О ребенке можно прекрасно заботиться, но если ему не уделяется внимание, есть возможность, что он не выживет. Внимание — это, кажется, самая необходимая составляющая человеческого питания.

В этом смысле мне повезло. Моя Нани и Самбху Бабу толкнули шар, и он покатился, собирая все больше и больше мха. Даже не учась как говорить, я стал рассказчиком. Я до сих пор не знаю, как говорить, и я дошел до тысяч людей, даже не зная как начать. Вы видите, как это забавно? Я говорил больше, чем любой другой человек за всю историю, хотя мне еще только пятьдесят один год.

Я начал говорить так рано, тем не менее, я не был рассказчиком в западном смысле этого слова. Не рассказчик, который говорит: «Леди и джентльмены», - и всю эту ерунду - все заимствованно и ничего не пережито. Я не был рассказчиком в этом смысле, но я говорил с горящим сердцем. Я говорил не потому что это искусство, а потому что это жизнь. И это признавалось с первых моих школьных дней, не одним человеком, а многими, что мой рассказ, казалось, шел из сердца, что я не пытался как попугай повторить что-то, что я приготовил. Рождалось что-то спонтанное, здесь и там.

Директора, который дал мне свои часы, и принес все эти проблемы, звали Б.С.Аудхолиа. Я надеюсь, что он до сих пор жив. Насколько я знаю, это так, а я знаю достаточно. Я не надеюсь, когда нет надежды, когда я надеюсь, это значит, что все так и есть.

Той ночью он сказал: «Мне жаль», и ему действительно было жаль; он уволил профессора со службы. Б.С.Аудхолиа также сказал мне, что всегда, когда мне что-то понадобится, мне нужно только сообщить ему, и, если это будет в пределах его возможностей, он выполнит это. Позже, когда я просил что-то, я предупреждал его. и все исполнялось. Он никогда не спрашивал: «Зачем?».

Однажды я сам спросил его: «Почему вы никогда не спрашиваете меня: «Зачем мне это надо?».

Он сказал: «Я знаю тебя: если ты просишь, мой вопрос: «Зачем?» — будет глупым. Ты может привести столько доводов, даже если тебе это не надо. И еще одно. - сказал он, если ты просишь что-то, невозможно поверить, чтобы тебе это не было нужно и самом деле. Я знаю тебя достаточно хорошо».

Я посмотрел на него. Я не ожидал, что директор очень известного колледжа может быть настолько понимающим. Он засмеялся и сказал: «Это просто совпадение, что я директор; на самом деле, я не должен им быть. Это была ошибка со стороны правительства». Я не спрашивал, но он, должно быть, прочитал это на моем лице. С того дня я начал отращивать бороду. Под бородой ничего не видно. Опасно, если что-то можно легко прочитать. Вам нужно сделать что-то, чтобы вас не читали как газету.

Через шесть месяцев, когда мы снова встретились, он сказал: «Почему ты начал отращивать бороду?».

Я сказал: «Причина в вас. Вы сказали, что можете прочитать по моему лицу, теперь по нему будет не так просто прочитать».

Он засмеялся и сказал: «Ты не сможешь скрыть это — это в твоих глазах. Почему бы тебе не начать носить солнечные очки, если ты действительно хочешь скрыть?».

Я сказал: «Я не могу носить солнечные очки по простой причине, что я не могу создать преграды между своими глазами и существованием. Это единственный мост, где мы встречаемся, другого не существует».

Вот почему слепые пользуются симпатией повсюду. У слепого человека нет моста, он потерял свою связь. Исследователи теперь говорят, что восемьдесят процентов нашего контакта происходит при помощи глаз. Возможно, они правы - возможно, это больше, чем они думают, но восемьдесят процентов - это точно. Возможно, что больше, девяносто или девяносто девять процентов. Глаза - это человек.

У Будды не могут быть такие же глаза, как у Адольфа Гитлера… разве не так? Забудьте о них, они не были современниками. Иисус и Иуда были современниками, и не только современниками, но также учителем и учеником. Все равно у них не было одинаковых глаз, одинакового качества. У Иуды были очень хитрые глаза, по-настоящему еврейские. У Иисуса были глаза ребенка, хотя он не был им физически, но он был им психологически. Даже на кресте он умер, как будто был в утробе — таким свежим, как цветок, который никогда не раскрывался, а остался бутоном. Он никогда не знал все уродство, которое существовало вокруг. Иисус и Иуда жили вместе, двигались вместе, но я не думаю, что Иуда когда-нибудь смотрел в глаза Иисуса, иначе все было бы иначе.

Если бы однажды Иуда набрался смелости и посмотрел в глаза Иисуса, тогда не было бы распятия и крестианства - я имею в виду христианство. Это мое название христианства. Иуда был хитрым.

Иисус был таким простым, что вы могли бы назвать его «глупцом». Это то, что Федор Достоевский сказал в одном из своих романов, в «Идиоте».

Хотя он не был написан в защиту или против Иисуса, Достоевский был так наполнен духом Иисуса, что иногда тот появлялся. Главный герой романа «Идиот» это никто иной, как Иисус. Его там не упоминают, также вы не найдете и ссылок на него, но если вы прочитаете его, что-то найдет отзвук в вашем сердце, и вы согласитесь со мной.

Это будет не согласие головы, это будет согласие более глубокое, чем-то куда может проникнуть воображение, в самом стуке вашего сердца настоящее согласие.

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ.

Мне придется ходить кругами, круги за кругами, вот так идет жизнь. И так же в моем случае. За пятьдесят лет я прожил, по крайней мере, пятьдесят жизней. Па самом деле, я ничего больше не делал, кроме как жил. У других людей много занятий, но с самого моего детства я оставался бездельником, ничего не делая, просто живя. Когда вы ничего не делаете кроме жизни, тогда, конечно, жизнь принимает совершенно иное измерение. Она больше не горизонтальна, она имеет глубину.

Девагит, хорошо, что ты никогда не был моим студентом, иначе ты не смог бы быть дантистом. Я был бы последним человеком, который выдал бы тебе сертификат. Но здесь ты можешь смеяться и хихикать, думая, что я так расслаблен, нет проблем. По помни, даже если я буду мертвым, то выйду из могилы, чтобы накричать на тебя.

Я не сделал ничего в смысле заработка, обладания большим банковским счетом, становления сильным в политическом смысле человеком. Я жил по-своему, и в этой жизни, обучение было важной частью. Поэтому, даже здесь, простите меня, я не могу забыть это: я всегда мастер. Вы знаете, я знаю, каждый в этой комнате знает, что вы ниже меня, а я на дантистском кресле вы нет. Если я хихикаю, это можно простить: «Ага! Старик наслаждается самим собой!» Даже Яшу наслаждается этой мыслью, а она серьезная женщина, очень серьезная. С женщинами, если они учителя, машинистки, няни, происходит что-то не так. Они неожиданно становятся такими серьезными.

Да, Ева не была серьезной, Адам был. Змей никогда бы не убедил; его. На самом деле, он много раз пытался, о чем говорят египетские истории, и они намного более подлинны, чем библейский вариант. И более древни. Они говорят, что змей попытался использовать Адама, но не смог поймать его. В конце концов, он обратился к Еве. Змей добился успеха с первой попытки. С тех пор, все продавцы и рекламодатели направляют свои усилия на Ев. Они даже не замечают бедного мужчину, который должен платить за все, что покупает Ева. Это его проблема, так почему же они должны беспокоиться об этом?

Почему дьявол добился успеха с ней с первой попытки? По простой причине, что ее ум не был деловым. Она не была серьезной, смеялась над шутками дьявола, весело разговаривала - я полагаю, сплетничала. А когда вы сплетничаете с дьяволом, он непременно победит вас. Если вы смеетесь над его шутками, тогда он знает способ, он может подобраться к самому вашему существу. Так он убедил бедную Еву.

С тех пор, я думаю, что женщины утратили само свое качество быть веселыми. Даже если они смеются, это приглушенный смех. Даже когда они смеются, то прикасаются руками к лицу, как будто кто-то может увидеть огромную работу, которую с ними проделал дантист. Но здесь, в этой комнате, нет необходимости быть серьезными. И хорошо, что сегодня, впервые, Яшу засмеялась так отчетливо, что я услышал. А почему она смеется? Она смеется, потому что бедного Девагита бьют. Естественно, она смеется и говорит мне: «Дайте ему хорошего шлепка, еще одного!» Нет, этого достаточно, иначе я собьюсь с пути.

Вот, что я говорю: «что жизнь это круг в круге, который находится в свою очередь в круге - также было и в моей жизни». Я не жил так, как ожидается, что человек проживет свою жизнь. Я ничего больше не сделал. Да, я просто жил и ничего больше не делал, но этого слишком много: одно мгновение это почти вечность! Только подумайте об этом…

Поэтому я буду продолжать жить так, как жил. Вам придется согласиться со мной, другого пути нет. Я никогда ни под кого не подлаживался, поэтому я не знаю, как это делать, и даже если я попытаюсь научиться, сейчас уже слишком поздно. По у вас это получается.

Я не подлаживался под своего отца, мать, дядей, которые все любили меня и помогали мне; не подлаживался ни под своих учителей, которые не были моими врагами, ни под профессоров, которые всегда хотели помочь мне, несмотря на меня. По я ни под кого не подлаживался, они все подлаживались под меня. Теперь уже слишком поздно. Теперь это нельзя изменить. Это было, и остается, односторонним действием.

Вы можете подладиться иод меня, я доступен. Но я не могу подладиться под вас по двум причинам: первая вы недоступны, вас нет. Даже если я постучусь в вашу дверь, внутри никого не будет - и соседи скажут мне, что человека никогда не было видно. Дверь заперта. Кто ее запер? Никто не знает. Где ключ? Возможно, потерян. И даже если бы я смог найти ключ или сломать замок, что намного проще, какой бы был смысл? Человека внутри дома нет. Я бы не нашел вас там, вы всегда где-то еще. Так как же найти вас и подладиться под вас? Это невозможно.

Во-вторых, даже если бы это было возможно, просто ради спора, я не могу сделать это. Я никогда этого не делал. Я не знаю этот механизм. Я до сих пор просто дикий мальчик из деревни.

Только вчера ночью мой секретарь плакала и говорила мне: «Почему ты веришь мне, Ошо? Я не достойна этого. Я даже не достойна того, чтобы показывать тебе свое лицо».

Я сказал: «Кто беспокоится о достоинстве и недостоинстве? И кто должен решать? Я, по крайней мере, не собираюсь делать этого. Почему ты плачешь?».

Она сказала: «Только мысль о том, что ты выбрал меня, чтобы выполнять твою работу… это такое большое задание».

Я никогда сам ничего не сделал, полому, естественно, что я никогда не беспокоился о том, сможет ли она сделать это или нет. Я просто говорю ей: «Слушай», и, конечно, когда я что-то говорю, она должна слушать. Сможет ли она сделать что-то — это не моя проблема, но и не ее. Она может, потому что я так сказал. Я сказал это, потому что я ничего не знал об управлении.

Вы видите, как прекрасно я выбрал ее? Она подходит. Я не подхожу.

Моя бабушка всегда беспокоилась. Снова и снова она говорила: «Раджа, ты будешь неприспособленным к жизни. Я говорю тебе, что ты всегда будешь неприспособленным к жизни».

Я обычно смеялся и говорил ей: «Само слово «неприспособленный» так прекрасно, что я влюбился в него. Теперь, если я приспособлюсь к жизни, помни, я ударю тебя по голове — и когда я говорю это, ты знаешь, что я имею в виду. Я действительно стукну тебя по голове, если ты будешь жива. Если ты умрешь, я приду к твоей могиле, и обязательно сделаю что-нибудь мерзкое. Ты можешь поверить мне».

Она смеялась еще больше и говорила: «Я принимаю вызов. Я снова говорю, что ты навсегда останешься неприспособленным к жизни, буду ли я живой или мертвой. И ты никогда не сможешь ударить меня по голове, потому что ты никогда не сможешь приспособиться».

И она была права. Я был неприспособленным во всем. Б университете; когда я преподавал, я никогда не присоединялся к другим, чтобы сфотографироваться. Вице-канцлер однажды спросил меня: «Я заметил, что вы единственный член коллектива, кто никогда не приходит для ежегодной фотографии. Все остальные приходят, потому что фотографию публикуют, а кто же не хочет, чтобы она была опубликована?».

Я сказал: «Я не хочу, чтобы мою фотографию публиковали не вместе с таким количеством ослов. Л эта фотография навечно останется пятном на моем имени, извещая, что однажды я был связан с этой компанией».

Он был потрясен и сказал: «Вы называете всех этих людей ослами? Включая меня?».

Я сказал: «Конечно, включая вас. Вот, что я думаю, сказал я ему. - А если вы хотите услышать что-нибудь приятное, то вы обратились не к тому человеку. Обратитесь к одному из этих ослов».

Нет ни единой фотографии, где бы я присутствовал, когда работал. Я был просто неприспособленным, я думал, что лучше не быть связанным с этими людьми, с которыми у меня нет ничего общего. В университете я был связан только с деревом, с деревом галмохаром.

Я не знаю, существует ли это дерево на Западе или нет, но это одно из самых прекрасных деревьев на Востоке. Его тень действительно прохладна. Оно невысокое, оно вытягивает свои ветви вокруг. Иногда ветви одного этого дерева могут покрыть достаточно земли, чтобы под ними легко уместились пятьсот человек. А когда оно летом цветет, тысячи цветов распускаются одновременно. Это не скупое дерево, на котором распускается сначала один цветок, потом другой, нет. Неожиданно, за одну ночь, раскрываются все бутоны, и утром вы не можете поверить своим глазам — тысячи цветков! И они имеют цвет саньясинов. Моим другом было только это дерево.

Я обычно останавливал под ним свою машину на протяжении стольких лет, что все поняли, что им не надо там парковаться, это мое место. Я не говорил им, но постепенно, медленно, это было принято. Никто не парковался под этим деревом. Если я не приезжал, это дерево оставалось для меня. На протяжении нескольких лет я парковался под этим деревом. Когда я покинул университет, я сказал «до свидания» вице-канцлеру, а потом я сказал: «Мне надо идти, становится темно и мое дерево может заснуть до того, как сядет солнце. Я должен попрощаться с ним».

Вице-канцлер посмотрел на меня так, как будто я был сумасшедшим. Так смотрят на неприспособленного к жизни. И он все еще не мог поверить, что я могу сделать это. Поэтому он смотрел в окно, в то время как я прощался с деревом.

Я обнял дерево, и на мгновение мы остались вдвоем. Вице-канцлер выбежал ко мне, говоря: «Простите меня, просто простите меня. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь обнимал дерево, но теперь я знаю, сколько все теряют. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь говорил «спокойной ночи» или «доброе утро» дереву, но вы не только преподали мне урок, я действительно понял».

Через два месяца он позвонил мне, только чтобы сообщить: «Очень грустно и странно, но в тот день, когда вы уехали, что-то случилось с вашим деревом», — теперь оно стало моим.

Я сказал: «Что случилось?».

Он сказал: «Оно начало умирать. Если вы приедете сейчас, то увидите мертвое дерево без цветов и листьев. Что произошло? Поэтому я позвонил вам».

Я сказал: «Вам надо было позвонить дереву. Как я могу ответить за него?».

На мгновение воцарилось молчание. Потом он сказал: «Я всегда считал, что вы сумасшедший».

Я сказал: «Вы до сих пор не поняли, кто же звонит сумасшедшему? Вам надо было позвонить дереву. А дерево находится прямо за вашим окном не надо никакого телефона».

Он просто положил трубку. Я засмеялся, но на следующий день, рано утром, пока никто из университетских идиотов еще не приехал, я приехал, чтобы взглянуть на дерево. Да, цветов не было, но все равно был разгар сезона. Все исчезло не только цветы, но и листья. Остались только голые ветви. Я снова обнял дерево, и знал, что оно мертво. Когда я обнимал его в первый раз, был ответ, сейчас его не было. Дерево ушло, осталось только его тело, оно может стоять годами. Возможно, оно до сих пор стоит, но это всего лишь мертвое дерево.

Я никогда не мог ни к чему приспособиться. Будучи студентом, я был помехой. Каждый профессор, который учил меня, смотрел на меня, как на наказание, посланное Богом. Я наслаждался тем, что был посланником божьим, я полностью насладился этим. Кто бы не наслаждался этим? Л если они думали, что я наказание, я доказал и это или даже более того - именно так, как они хотели.

Только немногие из них встретили меня позже. Их первый вопрос был: «Мы до сих пор не можем поверить, что ты смог стать просветленным. Ты был такой проблемой. Мы забыли всех студентов, которые учились с тобой, но даже сейчас мы иногда видим тебя в кошмарных снах».

Я могу понять это. Я никак не мог приспособиться. Чему бы они ни учили меня, это было так посредственно, что я боролся с этим. Я говорил им: «Это очень посредственно…» Вы можете представить, что вы говорите это профессору, который надеялся, что вы оцените его лекцию которая готовилась на протяжении нескольких дней и в конце встает студент… А я был странным студентом, если не сказать большого.

Первое, что надо запомнить у меня были длинные волосы — и у этих длинных волос была более чем длинная история. Однажды я расскажу об этом. Есть своя красота в том, чтобы ходить кругами. Вы можете снова и снова приходить в одну и ту же точку, на разных уровнях - как хождение вокруг вершины горы: вы можете проходить по одному месту много раз, на разных уровнях. Каждый раз это немного отличается, потому что вы не стоите на том же самом месте, но вид все равно тот же самый, возможно, более прекрасный, возможно намного более прекрасный, потому что вы можете увидеть больше…

Когда-нибудь я подойду к этой теме, но не сегодня.

Сегодня я хочу сказать, что внимание — это обоюдоострый меч, обоюдоострый потому что он режет и рассказчика, и слушателя. Он также объединяет их. Это очень важный процесс. Гурджиев нашел для него верное слово: «кристаллизация».

Если человек действительно внимательный, не имеет значения, к чему — к XYZ, к чему угодно — то когда он внимателен, он станет интегрированным, кристаллизованным. Концентрируясь на одном, он сконцентрируется внутри своего существа.

Но это только половина истории. Человек, который внимательно слушает, обязательно достигнет кристаллизации. Это хорошо известный факт во всех восточных школах медитации. Просто будьте ко всему внимательными, даже к ерунде, и это поможет. Безмерно может помочь бутылка кока-колы, особенно американцам. Просто посмотрите внимательно на бутылку кока-колы, и вы постигнете тайны трансцендентальной медитации Махариши Махеш Йоги. Но это только половина правды, а половина правды может быть более опасной, чем полнейшая ложь.

Вторая половина станет возможной, если вы не проста читаете книгу, или поете мантру, или смотрите на скульптуру; другая половина возможна, только если вы находитесь в глубочайшей синхронности с живущим человеком. Я не называю это любовью, потому что это может обмануть вас; это даже не дружба, потому что вы подумаете, что уже знаете это. Я назову это «синхронностью», так что вам надо подумать над этим и отдать этому немного своего существа.

Когда вы чувствуете себя действительно внимательными, происходит синхронность. Это может быть всего лишь заход солнца, на который вы смотрите, или просто цветок, или дети, играющие на лужайке, а вы наслаждаетесь их радостью… но необходима определенная гармония. Если это происходит, то внимание есть. Если это происходит между учителем и учеником, тогда вы держите и своих руках самый дорогой бриллиант.

Я говорил вам, что мне повезло, хотя я не знаю, почему. Есть вещи, о которых можно только утверждать; они есть, и нет причин для этого. Звезды есть, розы сеть, вселенная есть — или, возможно, еще лучше: вселенные есть. Идею многомерной вселенной нужно ввести. Ее можно назвать мультикосмосом.

Над человеком слишком долго господствовала идея «единого». А я язычник, я не верю в Бога, я верю в богов. Для меня дерево — это бог, гора — это бог, человек — бог, но не всегда. У него есть потенциал. Женщина бог. но не всегда; чаще она — сука, но это ее выбор. Ей не надо было делать такой выбор, никто не принуждал ее.

Обычно, мужчина - это просто муж, а это уродливое слово в каждом языке. Слово «муж» (husband) происходит от слова «поместье» (husbandry). Вот, что делают каши саньясины — занимаются садоводством, сельским хозяйством… И когда вы представляете кого-нибудь как вашего мужа, знаете, что вы говорите? Знает ли бедняга, что его низводят до фермера? Но вся идея в этом, что мужчина — фермер, а женщина -поле! Прекрасные идеи!

Мужчина обычно остается привязанным к земному, а женщина еще больше. Она наносит мужчине поражение во всех возможных ситуациях. Конечно, она водитель на заднем сиденье, но она водитель.

Мужчину остановили за превышение скорости, и полицейский был очень зол, потому что тот не только превысил скорость, но у него не было прав, а то, что он показал как свои права — это был всего лишь билет на фильм, который они ехали посмотреть. Это было слишком!

Полицейский сказал: «Сейчас я вам дам настоящую квитанцию!» Жена начала кричать на мужа: «Я с самого начала говорила тебе, но ты никогда меня не слушаешь!» И она кричала так громко, что даже полицейский прекратил писать и начал слушать, что происходит. Она сказала. «Во-первых, где твои очки? Ты не видишь, а ведешь машину! Более того, ты так пьян, что я постоянно толкаю тебя, но не вижу никакого результата! Такое впечатление, что ты потерял всю чувствительность!» Потом она поворачивается к полицейскому и говорит: «Офицер, отправьте его в тюрьму! Он заслуживает, по крайней мере, шесть месяцев исправительных работ, более короткий срок ничему его не научит!».

Даже полицейский не мог понять такого большого наказания за небольшое превышение скорости. Он сказал мужчине: «Сэр, вы свободны. Бог уже достаточно вас наказал, дав вам в жены эту женщину. Этого достаточно. Даже мне жалко вас. Я знаю, почему вы потеряли свое зрение. Кто захочет видеть такую женщину? И я знаю, что вы превышаете скорость, потому что она постоянно пихает вас. Мне действительно жаль вас». Он сказал: «Вы продолжаете превышать скорость, но она всегда будет рядом. Нажмите на газ так, чтобы она осталась позади, далеко позади».

И мужчина, и женщина, оба они живут такой земной и ужасной, действительно ужасной жизнью. Я однажды показал своей бабушке жену одного профессора, когда она проезжала, через мою деревню. Я сказал ей: «Здесь живет моя бабушка и вся моя семья, и они были бы счастливы встретиться с вами».

Я представил ее моей бабушке, и когда она уехала, мы оба смеялись. Никто из нас не мог произнести ни слова. Я смеялся, потому что моя бабушка должна была терпеть эту женщину. Она смеялась, говоря: «Это ничего, тебе приходится терпеть ее мужа. Если она ужасна, тогда он еще хуже».

Я сказал: «Я могу сказать только следующее: он выглядит хуже,

Чем любая паспортная фотография».

Всю свою жизнь я учил. Я очень редко посещал школу. Учителям приходилось уделять семьдесят пять процентов внимания на то, чтобы избавиться от меня. Но даже это было не все Девяносто девять процентов из этого времени я отсутствовал. Это длилось на протяжении всех моих школьных и институтских дней.

В колледже у меня даже было соглашение с директором, Б.С. Аудхолией. Он был прекрасным человеком. Он был директором колледжа в Джабалпуре, в самом центре Индии. В Джабалпуре много колледжей, а его колледж был один из самых известных. Меня исключили из одного колледжа, потому что профессор не был готов продолжать преподавание, если я не буду исключен. Это было его условие — а он был уважаемым профессором. Позже я могу вернуться к подробностям этой истории.

Меня, естественно, исключили. Кого волнует бедный студент? А профессор был доктором философии, доктором литературы, и так далее, и преподавал в колледже на протяжении почти всей своей жизни. И выгнать его из-за меня — прав я был или нет, не в этом дело. Так сказал мне директор, прежде чем исключил меня. Он должен был дать мне объяснения, поэтому он позвал меня. Он думал, что я такой же, как и другие студенты, дрожащий, потому что меня собирались исключить. Он не ожидал, что я войду в его кабинет как землетрясение.

Я начал кричать на него до того, как у него появилась возможность что-то сказать. Я сказал: «Вы доказали, что являетесь всего лишь святым коровьим навозом». Я употребил индусское выражение гобар ганеш, которое означает «скульптура, сделанная из коровьего навоза» и так сильно ударил кулаком по его столу, что он встал. Я сказал: «У вас что, в столе есть пружина, что вы вскочили, когда я ударил? Сядьте!» Я сказал это так громко, что он молча сел. Он боялся, что могут услышать другие, и, возможно, войдут в кабинет, особенно человек, стоящий у дверей.

Он сказал: «Хорошо, я сяду. Что ты можешь сказать'?».

Я сказал: «Вы познали меня сюда и вы спрашиваете, что я могу сказать? Я говорю, что вы должны исключить другого человека, доктора Шриваставу. Он просто глупец, даже со всеми своими степенями, что только ухудшает его положение. Я не причинил ему вреда, я просто задал вопрос, который был совершенно законным. Он учит нас логике, а если мне не позволяется употреблять логику в его классе, где же я могу быть логичным? Скажите мне».

Он сказал: «Это звучит верно. Очевидно, что если он учит вас логике, вы должны быть логичными».

Я сказал: «Так позовите его и посмотрите, кто логичен»,

В то мгновение, как доктор Шривастава услышал, что я был в кабинете директора и что его зовут, он убежал домой. Он не возвращался три дня. Я постоянно сидел там все эти три дня, со времени открытия офиса до его закрытия. Он, наконец, написал директору письмо, в котором говорилось: «Это не может больше так продолжаться, и я не хочу видеть этого мальчика. Или вы исключите его, или вы должны освободить меня от моих обязанностей».

Директор показал мне письмо. Я сказал: «Теперь все хорошо. Он не способен даже признать меня в вашем присутствии, так что вы видите, кто более логичен. По крайней мере, вкус логики не показался вам плохим. Но если он не способен встретиться со мной — а это письмо достаточное доказательство, что он трус — я не хочу, чтобы его выбрасывали. Я не могу быть так бессердечен, потому что я знаю его жену, его детей и его ответственность. Пожалуйста, исключите меня прямо сейчас, и напишите подтверждение, что я исключен».

Он посмотрел на меня и сказал: «Если я исключу тебя, то тебе будет трудно поступить в другой колледж».

Я сказал: «Это моя проблема. Я не соответствую многому, я должен признать это».

И после этого я стучался во все двери всех директоров в городе — это город колледжей — и все они говорили: «Если вы были исключены, то мы не можем рисковать. До нас дошли слухи, что вы постоянно спорили на протяжении восьми месяцев с доктором Шриваставой, и что вы совершенно не давали ему преподавать».

Когда я рассказал всю историю Б.С. Аудхолии, он сказал: «Я рискну, но с условием». Он был хорошим человеком, щедрым, но ограниченным. Я не ожидаю ни от кого безграничной щедрости, но пока у вас нет безграничной щедрости, вы упускаете самый прекрасный опыт в жизни. Да, с его стороны было благородным принять меня, по условие уничтожило это. Условие было хорошо для меня, но не для него. Для него это было преступлением, для меня ли была возможность стать свободным.

Он заставил меня подписать соглашение, что я не буду посещать занятия по философии. Я сказал: «Это прекрасно, на самом деле, чего же большего я мог желать? Это то, чего я хотел бы, не посещать эти идиотские лекции. Я хочу подписать это, но помните, вам тоже придется подписать соглашение, что вы разрешите мне семьдесят пять процентов посещения».

Он сказал: «Это обещание. Я не могу сделать это в письменной форме, потому что это создаст сложности, но я даю обещание».

Я сказал: «Я ловлю вас на слове, и я доверяю вам».

И пи сдержал свое слово. Он дал мне девяносто процентов посещаемости, хотя я никогда не посещал занятий по философии в его колледже .

Я действительно не много посещал начальную школу, потому что река была такой привлекательной и против ее зова было невозможно устоять. Поэтому я всегда был на реке — конечно, не один, но г другими учениками. А за рекой был лес И там было столько мест для исследования - кого интересовала грязная карта, которая была в школе? Меня не беспокоило, где находится Константинополь, я исследовал сам: джунгли, реку там было столько других занятий.

Например, когда моя бабушка медленно научила меня читать, я. начал читать книги. Я не думаю, что кто-нибудь до или после меня столько приходил в библиотеку города. Теперь там всем показывают место, где я обычно сидел, и место, где я обычно читал и писал заметки. Но на самом деле, следовало бы показывать людям, что это было место, откуда меня хотели вышвырнуть. Опять и опять мне угрожали.

Но как только я начал читать, открылось новое измерение. Я проглотил всю библиотеку, и начал читать книги своей бабушке на ночь. Вы не поверите, но первая книга, которую я прочитал ей, была «Книга Мир-дада». Это было начало.

Конечно, иногда она спрашивала меня, на середине книги, значение определенного предложения, или абзаца, или всей главы просто суть. Я говорил ей: «Нани, я читал это тебе, ты не слышала?».

Она говорила: «Ты знаешь, когда ты читаешь мне, то я так заинтересовываюсь твоим голосом, что совершенно забываю о том, что ты читаешь. Для меня ты мой Мирдад. Пока ты не объяснишь ото мне, Мирдад останется совершенно неизвестным для меня».

Поэтому мне приходилось ей объяснять, но для меня это была интересная задача. Объяснить человеку, помочь другому человеку, который хочет понять немного глубже, чем он может понять сам, держать его за руку, медленно, медленно это стало всей моей жизнью. Я не выбирал это, это не так, как был сделан выбор для Кришнамурти. Это было навязано ему другими. В начале даже его речи были написаны Линой Безант или Лидбитером, он просто повторял их. Он не был собой. Все это было спланировано, и методично сделано.

Меня невозможно спланировать, поэтому я до сих пор остаюсь диким. Иногда я удивляюсь, что я делаю здесь, уча людей быть просветленными. И как только они становятся просветленными, я немедленно начинаю учить их снова становиться непросветленными. Что я делаю?

Я знаю, что теперь приближается время, когда многие из моих саньясинов просто прыгнут в просветление. И я начал готовиться, и работать над основой науки того, как сделать непросветленными так много просветленных душ. Вот, что я делаю. Странная работа, но я полностью наслаждаюсь ею. Я буду наслаждаться ею до самого последнего вздоха и даже после него. Вы знаете, что я немного сумасшедший, поэтому я могу это сделать, хотя ни один сумасшедший этого еще не делал. Но когда-нибудь кто-нибудь должен сделать это. Кто-то должен сломать лед.

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ.

Перед тем, как войти, я слушал одного из величайших флейтистов, Харипрасада. Это всколыхнуло во мне много воспоминаний.

В мире существует много видов флейт. Самая важная — арабская, самая прекрасная — японская, и существует много других. По ничто не может сравниться в сладости с маленькой индийской бамбуковой флейтой. Харипрасад — определенно мастер, что касается флейты. Он играл передо мной, не один, а много раз. Когда бы он ни почувствовал, что может играть настолько, насколько это в его силах, он спешил ко мне, где бы я ни был — иногда за тысячу миль, только чтобы поиграть мне на флейте в течение часа.

Я спрашивал его: «Харипрасад, ты мог бы играть где угодно, зачем совершать такое длинное путешествие?».

А в Индии тысяча миль — это почти как двадцать тысяч миль на Западе. Индийские поезда - они до сих пор едут пешком, они не бегут. В Японии поезда спешат со скоростью четырехсот миль в час, а в Индии, сорок миль в час — огромная скорость, а автобусы и рикши… Чтобы один час поиграть для меня на флейте… Я спросил его: «Почему?».

Он сказал: «Потому что у меня тысячи поклонников, но никто не понимает беззвучного звука. Пока человек не поймет беззвучного звука, он не может действительно все оценить. Поэтому я приезжаю к вам, и одного часа достаточно, чтобы вдохновить меня на игру перед идиотами на протяжении нескольких месяцев губернаторами., министрами и так называемыми «великими». Когда я чувствую полнейшую усталость, истощение, и пресыщение идиотами, и бегу к вам. Пожалуйста, не отказывайте мне хотя бы в одном часе».

Я сказал: «Это радость — слышать тебя, твою флейту, твою песню. Они прекрасны сами по себе, но особенно из-за того, что они напоминают мне человека, который познакомил нас. Ты помнишь этого человека?».

Он совершенно забыл того, кто представил его мне, и я могу это понять… это было сорок лет назад. Я был маленьким ребенком, он был молодым человеком. Он очень пытался вспомнить, но не мог и сказал: «Извините меня, по кажется, что моя память работает не очень хорошо. Я даже не могу вспомнить того человека, который представил меня вам. Если я даже забуду все, мне нужно помнить об этом».

Я напомнил ему о том человеке, и у него появились слезы. Это человек, о котором я бы хотел сегодня поговорить.

Пагал Баба был одним из тех замечательных людей, о которых я собираюсь рассказать. Он был такой же, как и Магга Баба. Он был известен под именем Пагал Бабы; пагал означает «сумасшедший». Он появлялся как ветер, всегда неожиданно, и исчезал так же неожиданно, как и появлялся.

Не я открыл его, он открыл меня. Я просто плавал в реке, он посмотрел на меня, я посмотрел на него, и он просто прыгнул в реку и мы начали плавать вместе. Я не знаю, сколько мы плавали, но не я сказал «хватит». Он уже был известным святым. Я видел его раньше, но не так близко. На собрании во время духовных песнопений, воспевающих бога, я видел его, и у меня было по отношению к нему определенное чувство, но я держал это в себе. Я даже не упоминал об этом. Существуют вещи, которые лучше держать в сердце, там они быстрее растут. Это хорошая почва.

В то время он был стариком, мне было не больше двенадцати лет. Естественно, что он сказал: «Давай остановимся. Я чувствую себя усталым».

Да, так меня знали в городке. Кто еще плавает шесть часов каждое утро с четырех до десяти? Когда все спали, крепко спали, я уже был на реке. А когда все уходили на работу, я вес еще был на реке. Конечно, в десять часов угра, каждый день приходила моя бабушка, и тогда мне приходилось вылезать из воды, потому что было время идти в школу. Но сразу после школы я снова был на реке.

Когда я впервые встретился с Сиддхартой, романом Германа Гессе, я не мог поверить, что это было написано про реку, которую я так хорошо знал. И я прекрасно знал, что Гессе всего лишь фантазировал — прекрасное воображение потому что он умер, не став буддой. Он был способен создать Сиддхарту, но не смог стать Сиддхартой. Но когда я встретил его описание реки и настроений, перемен, чувств реки, я был ошеломлен. Я был впечатлен описанием реки больше, чем чем-то еще. Я не могу сказать, как долго я любил эту реку - кажется, что я родился в ее водах.

В деревне моей Нани я постоянно был или па озере, или на реке. Река была немного далековато, возможно, на расстоянии двух миль, поэтому я чаше выбирал озеро. По иногда я ходил на реку, потому что качество реки и озера совершенно разные. Озеро в определенном смысле мертвое, закрытое, не текучее, устойчивое. Вот смысл смерти — она не динамична.

Река всегда в движении, спешит к какой-то неизвестной цели, возможно, совершенно но зная, что это за цель, но она достигает, зная или не зная она достигает цели. Озеро никогда не движется. Оно остается там, где оно есть, спящее, просто умирающее, умирающее каждый день; воскрешения не существует. Но река, какой бы маленькой она ни была, так же велика, как и океан, потому что рано или поздно она становится океаном.

Я всегда любил чувствовать течение: просто движение, это постоянное движение… живость. Поэтому, даже хотя река была в двух милях, я приходил к ней иногда, только чтобы ощутить вкус.

Но в городке моего отца река была очень близко. Она находилась в двух минутах ходьбы от дома моей Нани. Стоя на крыше дома, вы могли увидеть се, она была там со всей ее красотой и приглашением… которому нельзя было сопротивляться.

Я часто убегал из школы на реку. Да, па мгновение я останавливался, чтобы бросить книги в доме Нани. Она уговаривала меня выпить хотя бы чашку чая, говоря: «Не спеши так. Река никуда не уйдет, это не поезд». Вот в точности, что она говорила снова и снова: «Помни, это не поезд. Ты не можешь упустить ее. Поэтому, пожалуйста, выпей свою чашку чая, а потом иди. И не бросай так свои книги».

Я ничего не говорил, потому что это означало бы еще большую задержку. Она всегда была поражена, говоря: «В любое другое время ты готов спорить. По когда ты идешь на реку, даже если я что-нибудь скажу — ерунда ли это, нелогично, абсурдно — ты просто слушаешься, как будто ты всегда послушный ребенок Что происходит с тобой, когда ты идешь на реку?».

Я сказал: «Нани, ты знаешь меня. Ты прекрасно знаешь, что я не хочу терять времени. Река зовет. Я могу даже услышать звук ее волн, когда пью свой чай».

Много раз я обжигал свои губы, когда пил слишком горячий чай. Но я спешил, а чашку надо было опустошить. Я был с Нани, и она не позволяла мне идти, пока я не выпью чай.

Она не была похожа на Гудию. Гудия в этом смысле особенная; она всегда говорит мне: «Подождите. Чай горячий». Возможно, это моя старая привычка. Я снова берусь за чашку с чаем, и она говорит: «Подождите! Он слишком горячий!» Я знаю, что она нрава, поэтому я жду, пока она перестанет возражать, тогда я пью чай. Возможно, старая привычка выпить чай и поспешить на реку до сих пор осталась.

Хотя моя бабушка знала, что я хотел добежать до воды как можно скорее, она пыталась убедить меня немного поесть то или это. Я говорил ей: «Просто отдай все мне. Я положу это в карманы и съем по дороге». Мне всегда нравились орехи кешью, особенно соленые, и на протяжении нескольких лет мои карманы были полны ими. Все мои карманы — это два кармана в штанах — я имею в виду шорты, потому что я никогда не любил длинные брюки, возможно, потому что их носили все мои учителя, а я ненавидел учителей, и тогда возникала определенная ассоциация. Поэтому я носил только шорты.

В Индии носить шорты намного лучше, с точки зрения климата, чем длинные брюки. Оба кармана моих шорт были наполнены орехами. И вы будете удивлены только из-за этих орехов я просил портного пришивать два кармана к моим рубашкам. У меня было всегда два кармана. Я никогда не понимал причины, почему на рубашку пришивали только один карман. Почему в брюках не один карман? Или только один карман в шортах? Почему один карман был только на рубашках? Причина не очевидна, но я ее знаю. Единственный карман на рубашке находится с левой стороны, так, чтобы правая рука доставала что-то оттуда и клала что-то туда, и, естественно, для бедной левой руки карман не нужен. Что бы бедный человек делал с карманом?

Левая рука — это одна из подавленных частей человеческого тела. Если вы постараетесь, вы поймете, что я говорю. Вы можете делать все левой рукой, что вы можете делать правой, даже писать и, возможно, лучше. После тридцати или сорока лет привычки вначале вам покажется трудным делать все левой рукой, потому что на левую руку не обращали внимания и держали в неведении.

Левая рука действительно самая необходимая часть вашего тела, потому что она представляет правое полушарие вашего мозга. Ваша левая рука соединена с правым полушарием, а правая рука — с левым полушарием, крест накрест. Правое на самом деле левое, а левое на самом деле правое.

Игнорировать левую руку означает игнорировать правое полушарие вашего мозга — а правое полушарие содержит все ценное, все алмазы, сапфиры и рубины… все, что имеет ценность — все радуги и цветы, и звезды. Правое полушарие мозга содержит интуицию, инстинкты; короче говоря, она содержит женские качества. Правая рука — это мужчина-шовинист.

Вы будете удивлены, узнав, что когда я начал писать, я начал писать левой рукой. Конечно, все были против меня, снова, за исключением моей Нани. Она была единственной, кто сказал: «Если он хочет писать левой рукой, что же в этом плохого?» Она продолжила: «Вопрос в письме. Почему вас так беспокоит рука, которой он это делает? Он может держать ручку в левой руке, а вы можете держать ручку в правой руке. В чем проблема?».

Но никто не позволил мне писать левой рукой, а она не могла быть везде со мной. В школе, каждый учитель и каждый ученик были против того, чтобы я писал левой рукой: правая это верно, а левая это неверно. Почему левую часть тела надо отвергать и держать в заключении? А вы знаете, что десять процентов людей хотели бы писать левой рукой; на самом деле, они начали так писать, но их остановили.

Это одно из старейших бедствий, которые происходили с человеком, что половина его существа даже не доступна ему. Мы создали странный тип человека! Это подобно воловьей повозке с одним колесом: второе колесо есть, но оно невидимо, оно используется, но только скрыто. Это ужасно- Я сопротивлялся с самого начала.

Я спросил учителя и директора: «Приведите мне причину, почему я должен писать правой рукой».

Они только пожимали плечами. Тогда я сказал: «Ваше пожатие не поможет; вы должны ответить мне. Вы не принимаете мой ответ, когда я пожимаю плечами, тогда почему я должен принимать ваш? Пожалуйста, объясните четко».

Меня вызвали на школьный совет, потому что учителя не могли понять меня или дать мне объяснения. То, что я говорил, было понятно: «Что плохого в писании левой рукой? А если я напишу верный ответ левой рукой, может ли он оказаться неверным, просто потому что он был написан левой рукой?».

Они говорили: «Ты сумасшедший и сведешь с ума всех остальных. Лучше, чтобы ты пошел на школьный совет».

Совет был муниципальным комитетом, который управлял всеми школами. В городе было четыре начальных школы и две средних школы, одна для девочек, другая для мальчиков. Что за город, в котором и мальчики, и девочки совершенно разделены. Именно этот совет принимал решения почти обо всем, поэтому, естественно, меня послали туда.

Члены совета очень серьезно выслушали меня, как будто я был убийцей, а они были судьями. Я сказал им: «Не будьте такими серьезными, расслабьтесь. Просто скажите мне, что плохого, если я буду писать своей левой рукой?» Они поглядели Друг на друга. Затем я сказал: «Это не поможет Вы должны ответить мне, а со мной не так просто ладить. Вам придется сделать это в письменной форме, потому что я не доверяю вам. То как вы смотрите друг на друга кажется очень хитрым и политичным, так что лучше получить ваш ответ в письменной форме. Напишите, что плохого в том, когда верный ответ написан левой рукой».

Все сидели там как статуи. Никто даже не пытался сказать мне что-то. Никто также не был готов писать. Они просто сказали: «Мы рассмотрим это».

Я сказал: «Рассматривайте. Я стою здесь. Кто мешает вам рассмотреть это сейчас? Это что-то личное, как любовь? А все вы - уважаемые граждане: по крайней мере, шесть человек не должны бы принимать участие в любовной интрижке это было бы похоже на групповой секс».

Они закричали на меня: «Замолчи! Не произноси таких слов!».

Я сказал: «Мне приходится употреблять такие слова, чтобы спровоцировать вас, иначе вы будете сидеть здесь как статуи. По крайней мере, вы зашевелились и что-то сказали. Теперь рассматривайте это, я помогу вам и не буду вам мешать».

Они сказали: «Пожалуйста, выйди. Мы не можем принять решение при тебе, ты все время вмешиваешься. Мы знаем тебя, так же, как и все в этом городе. Если не уйдешь ты, то уйдем мы».

Я сказал: «Вы можете уйти первыми, это по-джентельменски». Им пришлось покинуть комнату комитета до того, как это сделал я. Решение пришло на следующий день. Решение было простое: «Учителя были правы, и все должны писать правой рукой».

Эта глупость господствует везде. Я не могу даже понять, что это за глупость. И это люди, которые наделены властью! Законники! Им принадлежит власть — мужским шовинистам. У поэтов нет власти, так же, как и у музыкантов…

Теперь посмотрите Харипрасада Чаурасию — такой прекрасный игрок на бамбуковой флейте, но он всю свою жизнь прожил в полнейшей бедности. Он не смог вспомнить Пагал Бабу, который представил его мне, или лучше сказать, «меня ему»? Потому что я был всего лишь ребенком, а Харипрасад был мировой известностью, что касается бамбуковой флейты.

Были и другие флейтисты, которые также были представлены мне Пагал Бабой, особенно Панналал Гхош. Но я слышал его игру, она не могла сравниться с игрой Харипрасада. Почему Пагал Баба представил меня этим людям? Он сам был прекрасным флейтистом, но он не стал бы играть перед толпой. Да, он играл передо мной, ребенком, или перед Харипрасадом. или перед Панналалом Гхошем, но он поставил условие, что мы не должны были нигде упоминать об этом. Он прятал свою флейту в сумке.

Последний раз, когда я видел его, он дал мне флейту и сказал: «Мы больше не встретимся - не потому что я не хочу встретиться с тобой, а потому что это тело больше не способно нести себя». Ему было около девяноста лет. «Но на память я даю тебе эту флейту, и я говорю тебе, что если ты будешь упражняться, то сможешь стать одним из великих флейтистов».

Я сказал: «По я не хочу становиться даже величайшим флейтистом.

Это не то, что может наполнить меня; это одномерно».

Он понял и сказал: «Тогда решать тебе».

Я много раз спрашивал его, почему он пытался встретиться со мной, всегда, когда он приходил в деревню, потому что это было первое, что он делал.

Он говорил: «Почему? Ты должен спросить по-другому: почему я прихожу в деревню. Только, чтобы встретиться с тобой, больше мне не из-за чего приходить в эту деревню».

На мгновение я не мог сказать ни слова, даже «спасибо». На самом деле, на хинди нет слова, которое действительно означает «спасибо». Да, есть слово, которое употребляется, но у него совершенно иной аромат: «даньявад». Это означает «Да благословит тебя бог». Ребенок не может сказать: «Да благословит тебя бог», — девяностолетнему старику. Я сказал: «Баба, не создавай мне проблемы. Я не могу даже поблагодарить тебя». Я употребил слово урду «шукрийя» которое ближе по значению к английскому, но все равно, не совсем то. «Шукрийя» означает «благодарность», но оно очень близко.

Я сказал ему: «Ты дал мне эту флейту. Я сохраню ее в память о тебе, и я также буду упражняться. Кто знает? Ты. ты знаешь лучше меня; возможно, это мое будущее, но я не вижу в этом никакого будущего».

Он засмеялся и сказал: «С тобой трудно говорить. Держи флейту у себя и пытайся играть на ней. Если что-то получится хорошо; если ничего не получится, тогда просто храни ее в память обо мне».

Я начал играть на ней, и я полюбил это. Я играл на ней несколько лет и стал действительно профессионалом. Я играл на флейте, а один из моих друзей — не настоящий друг, а знакомый - играл на табле. Мы познакомились, потому что оба любили плавать.

Однажды, когда река разлилась, и мы оба попытались переплыть ее — это было моей забавой, переплыть реку в сезон дождей, когда она действительно становилась широкой; текущей с такой силой, что нас обычно сносило, по крайней мере, на две или три мили вниз по течению. Просто пересечь реку означало, что мы должны были быть готовы пройти три мили обратно, а пересечь ее еще раз означало пропутешествовать еще три мили, так что это было шестимильное путешествие! И это в сезон дождей…! Но это была одна из моих радостей.

Этот мальчик, его звали Хари. Хари - обычное имя в Индии, оно означает «бог». Но это очень странное имя. Я не думаю, что в другом языке есть такое имя, как Хари, потому что на самом деле оно означает «вор» Бог вор? Почему Бога надо называть вором? Потому что рано или поздно он украдет ваше сердце… и чем раньше, тем лучше. Имя мальчика было Хари.

Мы оба пытались переплыть реку, которая была в полном разливе. Она была почти милю шириной. Он не выжил; он утонул где-то по пути. Я смотрел и искал, но это было невозможно: река текла слишком быстро. Если он и утонул, то найти его было невозможно; возможно, кто-то вниз по течению нашел его тело.

Я звал его так громко, как мог, но река шумела. Я ходил на реку каждый день, и пытался сделать все возможное, что только мог сделать ребенок. Полиция старалась, объединение рыбаков тоже старалось, но не нашли даже следа. Он был унесен рекой задолго до того, как они услышали об этом. В его память я бросил флейту, которую дал мне Пагал Баба, в реку.

Я сказал: «Я хотел бы броситься сам. но мне нужно делать другую работу Это самое ценное, что у меня есть, поэтому я брошу ее. Я никогда не буду играть больше на этой флейте, если Хари не будет играть на табле. Я не могу заставить себя играть на ней еще раз. Возьми ее, пожалуйста !».

Это была прекрасная флейта, возможно, она была сделана очень умелым мастером. Возможно, она была сделана для Пагал Бабы его последователем. Я расскажу еще о Пагал Бабе, потому что о нем надо столько еще рассказать.

Сколько времени?

«Десять двадцать три, Ошо».

Хорошо. Сегодня времени не хватит, поэтому оставим Пагал Бабу на другой раз. Но одно я могу потом забыть: это о мальчике, Хари, который умер… Никто не знает, умер ли он или убежал из дома, потому что его тело не нашли. По я уверен, что он умер, потому что я плыл вместе с ним, и неожиданно, в какой-то момент, посередине реки, я увидел, как он исчезает. Я закричал: «Хари! В чем дело?» по никто не ответил.

Для меня, Индия сама мертва, я не думаю, что Индия — это живая часть человечества. Это мертвая земля, мертвая на протяжении стольких веков, что даже мертвые забыли, что они умерли. Они умерли так давно, кто-то должен напомнить им. Вот, что я пытаюсь сделать, но это очень неблагодарное занятие, напоминать кому-нибудь, говоря: «Сэр, вы мертвы. Не верьте, что вы живы».

Вот, чем я постоянно занимаюсь на протяжении этих двадцати пяти лет, день за днем. Больно, что страна, которая дала рождение Будде, Махавире и Нагарджуне, мертва.

Бедный Девагит — чтобы скрыть смешок ему приходится кашлять. Иногда я удивляюсь, кто делает записи. Кашель это хорошо, хихиканье тоже прощается, но как же заметки? Я обманывал учителей, притворяясь, что я быстро пишу заметки. И я обычно смеялся, когда они верили. Но меня обмануть невозможно, и это хорошо. Я слежу за вами, даже хотя вы думаете, что мои глаза закрыты. Да, они закрыты, но достаточно открыты, чтобы видеть, что вы пишите.

Это прекрасно…

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

Итак, я просто снова слушал, не Харипрасада Чаурасию, а другого флейтиста. В Индии у флейты два измерения: одно южное, другое северное. Харипрасад Чаурасия был северным флейтистом; я слушал полярную противоположность, южную.

Этот человек тоже был представлен мне Пагалом Бабой. Когда он представил меня, то сказал музыканту: «Вы можете не понять, почему я представляю вас этому мальчику; по крайней мере, сейчас вы не поймете, но возможно однажды, вы сможете понять».

Этот человек играет на такой же флейте, но совершенно по-иному. Южная флейта намного более проникновенна. Она входит и остается где-то в самом мозгу. Северная флейта прекрасна, но немного ровна - ровна, как северная Индия.

Человек посмотрел на меня, удивленный. Он мгновение думал, потом сказал: «Баба, если вы представляете меня ему, в этом что-то должно быть. Я не могу понять; это моя посредственность, и я бесконечно благодарен, что вы так любите меня, что вы не только представляете меня настоящему, но и будущему».

Я слушал его только несколько минут, потому что мы никогда не были связаны напрямую это происходило через Пагал Бабу. Флейтист посещал его. Если я случайно окалывался там, тогда, конечно, он здоровался со мной. Баба всегда смеялся и говорил: «Прикоснись к его ногам, ты, глупец! Просто «здравствуй» не подходит для этого мальчика».

Он делал это неохотно, и я видел его нежелание, поэтому я не упоминаю его имени. Он до сих пор жив и может обидеться, потому что он прикасался к моим ногам не из-за любви ко мне, а потому что Пагал Баба приказывал ему. Ему приходилось прикасаться к моим ногам.

Я смеялся и говорил: «Пагал Баба, я могу ударить этого человека?».

Он говорил: «Конечно».

И, вы можете себе представить, когда он прикасался к моим ногам, я ударил его по лицу!

Это напоминает мне письмо, которое мне написал Девагит. Я знал, что он будет плакать и причитать. Я знал. Как я это узнал до того, как он мне написал? Даже если бы он мне не написал, я бы это знал. Я знаю своих людей- Я знаю тех, кто любит меня, говорят ли они об этом или нет. И что действительно тронуло меня, были слова: «Вы можете бить меня столько, сколько хотите, это не причиняет боли; больно то, что когда я не хихикаю, вы говорите: «Девагит, не пытайся обмануть меня…» Это причиняет боль. Воль причиняет явная несправедливость». Это слово, которое он употребил. Гудия. я думаю, что он сказал именно эти - «явная несправедливость». Я прав, Гудия?

«Да, Ошо».

Хорошо, потому что это письмо читала мне Гудия.

Я ничего не читал на протяжении нескольких лет, потому что врачи сказали, что для чтения мне нужно носить очки, а я ненавижу очки. Я не могу представить себя в очках. Я бы лучше закрыл глаза. Я не хочу создавать никакой преграды, даже прозрачных очков, между мной и тем, что окружает меня. Поэтому мне приходится зависеть от того, чтобы кто-нибудь читал мне.

Слова «очевидная несправедливость» точно показывают его сердце. Он знает, что это только очевидно, но конечно, выглядит несправедливым, когда вы не хихикаете, а я неожиданно говорю: «Девагит, не хихикай!» Естественно, он обижается, а бедный Девагит просто делал заметки.

Снова я вспомнил о Пагал Бабе, потому что я говорил о нем сегодня утром, и я собираюсь продолжить. Он обычно говорил людям явно бессмысленные вещи - и не только это, иногда действительно ударяя их! Не так, как я, но, в самом деле, реально. Я не ударяю в самом деле, но не потому что я не хочу, а потому что я очень ленивый. Один или два раза я пытался сделать это; потом болела моя рука. Я не знаю, усвоил ли что-нибудь человек или нет, но моя рука сказала: «Пожалуйста, не делай этого снова».

Но Пагал Баба обычно ударял совершенно без причины. Кто-то мог просто молча сидеть рядом с ним, и он давал человеку хорошую оплеуху. Человек ничего не делал, он даже ничего не говорил. Иногда люди возражали, что это несправедливо, и говорили Пагал Бабе: «Баба, почему ты ударил его?».

Он смеялся и говорил: «Вы знаете, что я пагал, сумасшедший». Что касалось его, то этого объяснения было достаточно. Это объяснение не устраивает меня… он был такой сумасшедший, что даже самый интеллигентный человек не мог определить, что это за сумасшествие. Пагал Баба был простым сумасшедшим; я многомерный сумасшедший.

Поэтому, если вы иногда чувствуете, что это явно несправедливо, тогда помните слово: «явный». Я не могу сделать ничего несправедливого, особенно с теми, кто любит меня. Как любовь может быть несправедливой? По «явно»… возможно, это было слишком много раз. Никто не знает таких, как я. Я могу бить Яшу, а метить в Девараджа. Это очень сложное явление. Его нельзя определить.

Это настолько сложно, что я не думаю, что какой-нибудь компьютер сможет стать мастером. Он станет всем остальным инженером, врачом, дантистом, всем, чем угодно — и будет более эффективным, чем может быть любой человек. Но есть всего две вещи, которые не может сделать компьютер: первая — он не может быть живым. Он может издавать механические звуки, но он не может быть живым. Он не может знать, что такое жизнь.

Второе — это результат первого: он не может стать мастером. Просто быть живым — это одно; все живы. По обратиться к себе, к своему существу, видеть видящего, знать знающего - тогда человек становится мастером. Компьютер не может обратиться к себе; это невозможно.

Девагит, твое письмо было прекрасным и ты плакал. И я счастлив из-за этого. Это помогает, и не может быть ничего подлиннее, чем слезы. Да, есть профессиональные плакальщики, но тогда им приходится прибегать к уловкам.

В Индии это происходит, когда кто-то умирает возможно, это никому не нужный старик, и все действительно счастливы, но никто не может показать свое счастье. Тогда зовут профессиональных плакальщиков, особенно в больших городах, таких как Бомбей, Калькутта и Нью Дели. У них даже есть своя ассоциация. Вы просто звоните им, говорите сколько плакальщиков вам нужно, и они приходят и они действительно плачут. Они могут победить настоящего плачущего, потому что это натренированные люди, и очень производительные люди, они действительно знают все уловки. Они употребляют определенные лекарства, и этого достаточно, чтобы потекли слезы. И это очень странное явление: когда начинают течь слезы, человек действительно чувствует себя грустным.

В психологии был долгий спор, до сих пор неразрешенный: «Что происходит сначала… человек бежит из-за страха или он чувствует страх, потому что бежит?» И есть сторонники обеих позиций. «Страх является причиной бега» - это первая позиция, «бег является причиной страха» — это другая позиция. Но на самом деле это одно и то же, они идут вместе.

Если вы грустны, текут слезы. Если слезы текут, по любой причине, даже химические слезы, давайте будем называть их искусственными слезами — тогда тоже, только из-за инстинктивного прошлого, вы чувствуете себя грустными. Я видел, как эти профессиональные плакальщики действительно плачут от всего сердца, и вы не можете сказать, что они обманывают; они сами могут быть обмануты.

Слезы из-за любви - это самый ценный опыт. Ты плакал, я счастлив… потому что ты мог злиться, но ты не злился. Ты мог быть раздосадован, раздражен, но все было не так. Ты плакал, как и должно быть. Но помните, я буду снова и снова делать то же самое, мне надо выполнять мою работу.

Как дантист ты прекрасно знаешь, какую это причиняет боль, но все равно тебе приходится делать это. Не то, чтобы ты хотел причинить боль, у тебя есть анестезия, у тебя есть определенные лекарства; ты можешь сделать определенное место совершенно бесчувственным или ты можешь сделать так, что человек будет без сознания.

Но у меня ничего нет, мне приходится совершать все мои операции без анестезии. Просто вскройте чей-нибудь живот или мозги, не приводя человека в бессознательное состояние, что произойдет? Боль будет слишком сильной, она убьет человека или, по крайней мере, сведет его с ума. Он спрыгнет со стола, возможно, оставив свой череп, или просто убьет доктора. Но такова моя работа. Не существует возможности делать все по-другому.

Это должно быть «явно несправедливо». Но ты употребил слово «явно», этого достаточно, чтобы принести мне удовлетворение, хотя это причиняет боль, ты понимаешь мою любовь. Позволь мне снова и снова повторить, чтобы ты не забыл: «Я буду делать это вновь и вновь!».

Ты действительно был испуган, потому что ты написал постскриптум и пост постскриптум, говоря: «Я никогда не мог представить всего: что буду так близок к вам или что мне будет доверена такая работа. Мне нравится писать заметки». И пост постскриптум: «Пожалуйста, никогда не прекращайте эту работу».

Он испугался, что я могу остановиться, думая, что это причиняет ему боль. Это также причиняет боль и Яшу, хотя она не написала письмо - пока. Но однажды она его напишет, я предсказываю, может быть, завтра.

Я просто продолжаю бить по той и по этой стороне. Из-за того, что вы оба оказываетесь с одной стороны, естественно, вы получаете большую часть из этих ударов. Это всегда было моим приемом: те, кто были ко мне ближе всех, всегда получали больше ударов. По они также выросли, с каждым получаемым ударом они становились более завершенными. Или они убегали, или они поглощали это. Сделайте или умрите. Если вы сделаете.

— это то, что я имею в виду под завершенностью или кристаллизацией только тогда вы будете жить. Или еще - помните собачью смерть человек умирает; человек умирает каждое мгновение.

Снова о Пагал Бабе… это то, что я называю движением по кругу. Он представил меня не только этим флейтистам, но также и многим другим музыкантам. Он был музыкантом музыкантов. Обычно, люди не имели представления, только великие музыканты знали, что он мог играть на чем угодно. Я видел, как он играл на всем, что можно просто на камне, им он начинал стучать по своей камандале. Камандала — это горшок, в котором индусские саньясины держат воду и пищу. Он выстукивал на камандале всем, чем угодно, но у него было такое чувство музыки, что даже камандала превращалась в ситару.

На рынке он покупал флейту, которая делалась только для детей — вы могли купить дюжину таких флейт всего за одну рупию — и начинал играть. Из этой флейты вылетали такие звуки, что даже музыкант смотрел на это с широко открытыми глазами, шокированный, думая: «Это возможно?».

Мне придется сказать вам имя южного флейтиста, о котором я упомянул в начале; иначе это останется в моей груди, а я хочу освободить себя, пока не ушел, так, чтобы я ушел таким же, как и пришел — без ничего, даже без воспоминания. В этом вся цель этих мемуаров. Имя флейтиста было Сачдева, один из самых известных южно-индийских флейтистов. Я упомянул о трех флейтистах, все они были представлены мне Пагал Бабой. Один человек, Харипрасад Чаурасия, был из северной Индии, где играют совершенно другую музыку на флейте; другой был из Бенгалии, Панналал Гхош — он также играл на другой флейте, очень мужской, очень громкой и переполняющей. Флейта Сачдевы была почти беззвучной, женственной, совершенно противоположной флейте Панналала Гхоша. Мне хорошо оттого, что я упомянул его имя — теперь это его дело.

Девагит говорит в своем письме: «Ошо, я доверяю тебе…» Я знаю, в этом нет сомнения — иначе, зачем мне так сильно бить тебя? И помни, если я доверяю кому-нибудь, я никогда не перестаю делать это. Не имеет значения, что делает мне этот человек — мое доверие остается, что бы он ни делал.

Доверие всегда безусловно. Я знаю вашу любовь, и я верю всем вам; иначе эта работа не была бы вам дана, Но помните, что это не означает, что я в чем-нибудь изменюсь. С письмом или без письма, с постскриптумом или без пост постскриптума; я останусь прежним. Иногда я неожиданно скажу: «Девагит, почему ты хихикаешь?» Сейчас ты хихикаешь, а я не ударяю тебя. Иногда я заставлю тебя плакать. В этом моя работа.

Ты знаешь свою работу, я знаю свою работу а она намного труднее Это не только сверление, это сверление бел анестезии, даже без обезболивающего. Это не только сверление зубов, это сверление самого вашего существа. Это больно, действительно больно. Простите меня, но никогда не просите меня изменить мои приемы. А в своем письме ты и не просил сделать это. Я просто говорю это на будущее.

Яшу, завтра я жду твоего письма. Посмотрим, что произойдет. Тогда Девагит действительно похихикает!

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.

Всю ночь ветер продолжал дуть в деревьях. Звук был так прекрасен, что я сыграл музыку Панналала Гхоша, одного из флейтистов, которого представил мне Пагал Баба. Только что я тоже играл его музыку, но он играет по-своему. Его представление очень длинное, поэтому до того, как Гудия позвала меня, это было только вступление; я имею в виду, что он еще не начал играть на своей флейте. Цитра и табла готовили ему почву, чтобы он начал играть на своей флейте. Прошлым вечером я снова слушал его музыку, возможно, после двух лет.

О Пагал Бабе можно говорить только косвенно, это было качество этого человека. Он всегда был в скобках, очень незаметный. Он познакомил меня со многими музыкантами, и я всегда спрашивал его, почему. Он сказал: «Однажды ты станешь музыкантом».

Я сказал: «Пагал Баба, иногда кажется, что люди правы: ты сумасшедший. Я не собираюсь быть музыкантом».

Он засмеялся и сказал: «Я знаю это. Все равно я говорю, что ты будешь музыкантом».

Что с этим поделать? Я не стал музыкантом, но в определенном смысле он был прав. Я не играл на музыкальных инструментах, но я играл на тысячах сердец. Я создал более глубокую музыку, чем может создать любой инструмент — не инструментальную, немеханическую.

Мне нравились эти три флейтиста — по крайней мере, их музыка - но не все они любили меня. Харипрасад всегда любил меня. Его никогда не волновало, что я был ребенком, а он был старше, хорошо известный музыкант. Он не только любил меня, он уважал меня. Однажды я спросил его: «Хари Баба, почему ты уважаешь меня?».

Он ответил: «Если Баба уважает тебя, тогда не возникает даже вопроса. Я доверяю Пагал Бабе, и если он прикасается к твоим ногам, я знаю, что он знает что-то, что я не способен знать сейчас. Но это не имеет значения. Он знает; для меня этого достаточно». Он был преданным человеком.

Музыкант, которого я слушал прошлой ночью, и снова пытался послушать перед тем, как войти, Панналал Гхош, ни любил, ни не любил меня. Он не был человеком сильных симпатий или антипатий – очень плоский человек, ни холмов, ни долин, просто равнина. Но он по-своему играл на флейте, так, как не играл никто другой и никогда не будет играть. Своей флейтой он рычал как лев.

Однажды я спросил его: «В жизни вы больше похожи на овцу, бенгальский Бабу» Он был из Бенгалии, а в Индии, бенгальцы — самые неагрессивные люди, поэтому того, кто трус, называю бенгальским Бабу. Я сказал ему: «Вы подлинный бенгальский Бабу. Что происходит, когда вы играете на флейте? Вы становитесь львом».

Он сказал: «Что-то определенно происходит. Я больше не являюсь собой, иначе я был бы тем же самым бенгальским Бабу, тем же самым трусливым человеком, каким я и являюсь. Но что-то происходит, я охвачен».

Именно так он говорил. «Меня захватывает, я не знаю, что. Возможно, ты знаешь, иначе, почему же Пагал Баба так уважает тебя? Я никогда не видел, чтобы он прикасался к чьим-либо ногам, за исключением твоих. Все великие музыканты приходят к нему только за его благословением и чтобы прикоснуться к его ногам».

Пагал Баба познакомил меня со многими людьми, не только с флейтистами. Возможно, они появятся на каком-то круге моего рассказа. Но то, что сказал Панналал Гхош, имеет огромное значение. Он сказал: «Меня захватывает. Как только я начинаю играть, меня больше нет; есть что-то еще. Это не Панналал Гхош». Я цитирую его слова. Тогда он сказал: «Поэтому требуется такое длинное вступление перед тем, как я начинаю играть. Меня везде осуждают из-за моего длинного вступления… потому что у флейтистов такого обычно не бывает».

Он был Бернардом Шоу мира флейты. С Джорджем Бернардом Шоу… его книга могла быть всего на девяносто страниц, а вступление могло быть на триста страниц. Панналал Гхош сказал: «Люди не могу понять, но я могу сказать тебе, что мне приходится ждать, пока меня не захватит, поэтому такое длинное вступление. Я не могу начать играть, пока оно не закончится».

Таковы истинные слова подлинного художника, но только подлинного художника, не журналиста, не третьеразрядного артиста. Лучше таких людей совсем не называть художниками. Они пишут о музыке, но ничего о ней не знают; они пишут о поэзии, не сочинив ни единого стихотворения; они пишут о политике, а никогда не принимали участия в борьбе. Это зубы и когти в политическом мире. Просто сидя у себя в офисе, журналист может написать все. На самом деле, это один и тот же человек, который раз в неделю пишет о музыке, другую неделю — о поэзии, а на следующую неделю — о политике, подписываясь разными именами.

Однажды я был журналистом, из-за острой необходимости, иначе я бы не испытал это. У меня не было денег, а мой отец хотел, чтобы я пошел в колледж. Меня не интересовали науки, ни тогда, ни сейчас. А он был так беден, что я мог понять, как сильно он рискует. Никто в моей семье не получил хорошего образования. Один из моих дядей, брат моего отца, был послан моим отцом в университет, но ему пришлось вернуться, потому что на его учебу не хватало денег.

Мой отец был готов послать меня в университет. Естественно, для него это было жертвоприношение, и он хотел сделать это по-деловому. Это должно было быть вложением.

Я сказал: «Послушай, это мое образование или твое вложение? Ты думаешь о том, как бы сделать из меня инженера или врача. Естественно, я буду больше зарабатывать, но я планирую никогда не зарабатывать денег, но продолжать учиться и никогда не начинать зарабатывать». Потом я сказал ему: «Я собираюсь остаться бродягой».

Он сказал: «Что! Бродягой?».

Я сказал: «Другими словами - саньясином».

Он был потрясен. «Саньясином! Тогда почему ты хочешь пойти в университет?».

Я сказал: «Я ненавижу утих профессоров, но естественно, сначала я должен узнать их профессию, так, чтобы всю свою жизнь я смог осуждать их».

Он сказал: «Это странно, идти в университет только для того, чтобы осуждать его. Мне приходится занимать для тебя деньги, закладывать для тебя дом, рисковать ради тебя своим делом а ты собираешься осуждать этих профессоров? Почему ты не можешь осуждать их, не идя в университет?».

Я ушел из дома, оставив отцу записку, в которой говорилось: «Я могу понять твои чувства, и я могу понять твою бережливость. Мы принадлежим разным мирам, и моста не существует, по крайней мере, сейчас. Я не вижу, что ты можешь понимать меня или что я могу понимать тебя, и в этом нет необходимости. Спасибо за то, что хочешь помочь мне, но это было вложением денег, а я не хочу становиться твоим партнером. Я ухожу, не увидевшись с тобой. Возможно, я встречусь с тобой только тогда, когда улажу дело с деньгами». Поэтому я пошел работать журналистом.

Это было самое худшее, что можно было придумать, и, да, я был вынужден заниматься этим, потому что не было другой доступной работы. А журнализм в Индии - это третья степень третьеразрядности. Он не только третьеразрядный, он самый худший в мире. Я занимался этим, но не йог делать это очень хорошо. Я ничего не могу сделать очень хорошо, и это не жалоба на себя, просто принятие того, что я ничего не могу сделать, что же говорить о том, чтобы сделать это очень хорошо.

А работа быстро закончилась, потому что я крепко спал, положив ноги на стол, так же, как я сижу сейчас, когда владелец, главный редактор вошел. Он увидел меня, потряс меня, я открыл глаза, посмотрел на него и сказал: «Это не по-джентельменски. Я крепко спал, а вы разбудили меня. Я бы хотел, чтобы этот сон продолжался. Я готов заплатить, если вы мне расскажете, как его продолжить».

Он сказал: «Меня что, волнует ваш сон? Он меня не касается. Но это мое время, и вам за это платят. У меня есть все права будить вас».

Я сказал: «Хороню, тогда у меня есть все права на то, чтобы уйти». И я ушел. Не то, чтобы он был неправ, но это было не мое место. Я пошел не туда. Журналисты — худшие люди, и я знаю их: я прожил с ними три года. Это был ад.

О чем я говорил? Я просто пытаюсь проверить вас.

«Вы говорили о том, как вам пришлось быть журналистом из-за того, что у вашего отца не было денег, чтобы обеспечивать вас».

А перед этим?

«Когда вы действительно подлинный артист, вас захватывает».

Правильно.

«Не журналист».

Продолжай делать точные записи. Ты стал хорошим писателем.

Мой отец всегда был поражен, когда приходил Пагал Баба и прикасался к моим ногам. Он сам прикасался к ногам Пагал Бабы. Это было действительно весело. И, чтобы совершить круг, я сам прикасался к ногам моего отца. Нагал Баба начинал смеяться так громко, что все замолкали, как будто происходило что-то великое - и мой отец выглядел смущенным.

Пагал снова и снова пытался убедить меня, что мое будущее — это стать музыкантом. Я говорил: «Нет», а когда я говорю «нет», я имею в виду «нет».

С самого моего детства мое «нет» было очень ясным, и я редко говорил «да». Это слово «да» настолько ценно, оно почти святое, так что его надо употреблять только в присутствии божественного, любовь ли это или красота, или как сейчас… оранжевый цветок на гульмохаре, такой большой, как будто все дерево в огне Когда что-то напоминает вам о снятом, тогда вы можете употребить слово «да» — оно полно молитвы. «Лет» просто означает, что я отрезаю себя от предложенного действия. А я был тем, кто говорил «нет»; очень сложно было получить от меня «да».

Видя Пагал Бабу, человека, который был известен как просветленный, я осознал, что он был уникальным даже в те дни. Я ничего не знал о том, что такое просветление. Я был именно в таком же положении как и сейчас, совершенно ничего не зная. По его присутствие излучало свет. Вы могли распознать его среди тысяч.

Он был первым человеком, который взял меня на Кумбха Мелу. Она проходит в Праяге каждые двенадцать лет, и это самое большое собрание во всем мире. Побыть па Кумбха Меле для индуиста - это осуществление мечты всей его жизни. Индус думает, что если вы не были на Кумбха Меле хотя бы один раз, вы упустили всю свою жизнь. Вот, что думает индус. Самое меньшее количество людей, которое там собирается — это десять миллионов человек, а наибольшее — тридцать миллионов.

То же самое у мусульман. Пока вы не станете хаджи, пока вы не совершите хадж в Мекку, вы упустили. Во всем мире это самая драгоценная мечта каждого мусульманина; человек должен хотя бы один раз сходить в Мекку. Индус должен сходить в Праяг. Па поверхности религии могут отличаться, но если вы немного потрете, то обнаружите один и тот же хлам; индус, мусульманин, христианин это не имеет значения.

Но у Кумбха Мелы уникальный характер. Само собрание тридцати миллионов людей — это редкость. Туда приходят все индусские монахи, а их не мало. Их число равно пятистам тысячам, и это очень колоритные люди. Вы не можете даже представить столько уникальных сект. Вы не можете поверить, что такие люди существуют, и все они собрались здесь.

Пагал Баба взял меня на первую в моей жизни Кумбху Мелу. Я был там еще раз, но тот опыт с Пагал Бабой был безмерно поучительным, потому что он привел меня ко всем великим, и так называемым великим святым, и перед ними, перед лицами тысяч собравшихся людей он спрашивал: «Этот человек настоящий святой?».

Я говорил: «Нет».

Но Пагал Баба был таким же упрямым, как я, он не терял надежды. Он продолжал, подводя меня к всевозможным святым, пока об одном человеке я не сказал: «Да».

Пагал Баба засмеялся и сказал: «Я знал, что ты узнаешь подлинного. А этот человек». — он показал на того, о котором я сказал «да», -«он реализован, но никому не известен».

Человек просто сидел под деревом, без учеников. Возможно, он был самым одиноким человеком в огромной тридцатимиллионной толпе. Баба сначала прикоснулся к моим ногам, потом к его.

Человек сказал: «Но где ты нашел этого ребенка? Я никогда не думал, что ребенок сможет признать меня. Я так хорошо скрывался. Ты можешь узнать меня, это хорошо, но как он смог сделать это?».

Баба сказал: «Это загадка. Поэтому я прикасаюсь к его ногам. И ты прикоснись к его ногам сейчас». А кто мог не повиноваться этому девяностолетнему старику? Он был таким волшебником. Человек немедленно прикоснулся к моим ногам.

Вот так Пагал Баба представлял меня всевозможным людям. На этом круге я в основном говорю о музыкантах, потому что они были его любовью. Он хотел, чтобы я стал музыкантом, но я не мог исполнить его желание, потому что для меня музыка, по большому счету, может быть только развлечением. Я сказал ему в точности эти слова, говоря: «Пагал Баба, музыка — это низшая форма медитации. Меня она не интересует».

Он сказал: «Я знаю, что это так. Я хотел услышать об этом от тебя. Но музыка это хороший шаг вверх, нет необходимости цепляться за нее, или оставаться с ней. Шаг — это всегда шаг к чему-то еще».

Так я использовал музыку во всех своих медитациях, как шаг к чему-то — тому, что действительно является музыкой к беззвучию. На-нак говорит: «Ек омкар сат нам: есть только одно имя Бога или истины, и это беззвучный звук аум». Возможно, медитация произошла из музыки или, возможно, музыка это мать медитации. Но музыка сама по себе -это не медитация, она может только указывать или быть намеком…

Старинный пруд,

В него прыгает лягушка,

Беззвучный звук…

Эти слова были много раз переведены. Вот одно из них: «беззвучный звук». «Всплеск» даже лучше. Но индусское слово имеет даже большее значение. Когда лягушка прыгает в пруд, слышится звук -вы можете назвать это всплеском, но на хинди слово это так, как оно звучит: чпак. Будьте лягушкой, прыгните в пруд, и вы узнаете, что такое чпак.

Ек омкар сат нам, настоящее имя истины — это беззвучный звук. Чтобы написать это на санскрите, был создан символ, которого нет в алфавите, это аум. Это не часть санскритского алфавита. Аум — это просто звук, очень значительный звук. Он состоит из а-у-м, а эти три основные ноты. Вся музыка зависит от этих трех нот. Если они становятся одним, то наступает тишина. Если они разделяются то появляется звук. Если они сходятся, тогда наступает молчание. Аум — это молчание.

Вы видели в каждом индуистском храме колокол, но вы не видели в самом деле прекрасного. Для этого вам нужно пойти в тибетскую часть музея. Тибетский колокол — самый прекрасный. Это странный колокол, как чашка, сделанная из многих металлов и у него деревянная ручка. Вы берете его за ручку и начинаете крутить ею внутри чашки. Это делается определенное число раз, например, семнадцать, затем вы ударяете в особом месте, которое отмечено. Это начало и конец.

И с этого места вы опять начинаете идти кругами, и затем ударяете в конце. И странно, колокол повторяет всю тибетскую мантру! Когда человек слышит его в первый раз, он не может поверить, что колокол повторяет в точности тибетскую мантру. По колокол создан для этой цели.

Подобный колокол мне показал тибетский лама. Было просто чудесно слышать, как он повторял мантру. Вы знаете мантру, я рассказывал ее вам. Мантра не имеет значения, но она музыкальна, очень музыкальна; вот почему колокол может создать ее. Если бы в ней был смысл, колоколу было бы очень трудно воспроизвести ее. Колокол это просто тупой колокол.

Ом Мани Падме Хум — колокол повторяет это так ясно, что вы начинаете подозревать, что где-то спрятан святой дух. Но никого нет, ни Святого Духа, никого — только колокол. Вы крутите снова и снова, потом ударяете в определенном месте, и колокол отзывается мантрой.

Колокол в каждом храме в Индии, или в Тибете, или в Китае, или в Бирме — полон смысла, потому что он напоминает вам, что вы можете стать такими же беззвучными, как и колокол, после того, как вы ударили по нему: сначала это полузвук, затем постепенно звук умирает - входит беззвучие. Люди слышат только звук, но тогда они не слышат колокол. Вам надо слышать и другую часть. Когда звук умирает, исчезает, появляется беззвучный звук. Когда звук совершенно исчез, существует полнейшее беззвучие, и вот, что такое медитация.

Я не собирался становиться музыкантом. Пагал Баба знал это, но он любил музыку, и он хотел, чтобы я, по крайней мере, познакомился с лучшими музыкантами; возможно, мне понравится. Он представил меня стольким музыкантам, было даже сложно вспомнить все их имена. Но несколько имен очень известны по всему миру, например, эти три.

Панналал Гхош считается величайшим флейтистом, который когда-либо жил, и это не ошибка, но я выбираю не его. Он рычит как лев, но сам по себе мышь, и это мне не нравится. Мышь, рычащая как лев, в этом лицемерие. Но все равно я должен сказать, что ему это хорошо удается. Это сложное дело, он справляется с этим почти безукоризненно. Я говорю «почти», потому что он не смог обмануть мои глаза. Я сказал ему это, и он ответил: «Я знаю». Я выбираю не его.

Второй человек из южной Индии. Мне он никогда не нравился еще с самого начала. Конечно, я люблю его флейту, возможно, никто не достиг такой глубины, какой он. Но лицом к лицу мы не могли выносить друг друга. Этот человек… Я назвал вам его имя, и я не буду снова его повторять, одного раза более чем достаточно. Мне не нравится ни человек, ни его имя. По его флейта - это лучшее, что появлялось на протяжении веков. Все равно, я не останавливаю на нем свой выбор, из-за того, какой он человек. Если мне не нравится человек, как бы прекрасно он ни играл, я не могу выбрать его первым.

Мой выбор — это Харипрасад. Он очень простой, ни как мышь и ни как лев. Он в точности такой, что означает слово «маджхим». середина, «золотая середина». Он принес равновесие, которое потеряно и у Пан-налала Гхоша, и у человека с юга, чье имя я не собираюсь повторять. Но Харипрасад привнес равновесие, безмерное равновесие канатоходца.

Об этом человеке, Пагале Бабе, я буду вспоминать много раз, по простой причине, что он познакомил меня с большим количеством людей. Когда бы я ни упоминал о них, я упоминаю и о Пагал Бабе. Через него открывается мир. Он был более ценным для меня, чем любой университет, потому что он познакомил меня со всем лучшим, что только возможно.

Он приходил в мою деревню как смерч и завладевал мной. Мои родители не могли ему отказать, даже моя Нани не могла отказать ему. На самом деле, когда я упоминал о Пагал Бабе, все они говорили: «Хорошо», потому что они знали, что если откажут мне, Пагал Баба придет и устроит в доме беспорядок. Он мог ломать вещи, он мог бить людей, и он был так уважаем, что никто не мешал ему наносить ущерб. Поэтому для всех было лучше сказать: «Да… если Пагал Баба хочет взять тебя с собой, ты можешь идти. И мы знаем, говорили они, — что с Пагал Бабой ты будешь в безопасности».

Другие мои родственники, живущие в городе, говорили моему отцу: «Ты неверно поступаешь, отсылая своего мальчика с этим безумным человеком».

Мой отец отвечал: «У меня такой мальчик, что я больше беспокоюсь о старом безумце, чем о нем. Не беспокойтесь».

С Пагал Бабой я путешествовал по многим местам. Он брал меня не только к великим артистам и музыкантам, но так же и в великие места. С ним я впервые увидел Тадж Махал, и пещеры Эллоры и Аджанты. Он был человеком, с которым я впервые увидел Гималаи. Я слишком много должен ему, и я никогда не благодарил его. Я не мог это сделать, потому что он прикасался к моим ногам. Если бы я когда-нибудь поблагодарил его, он бы немедленно приложил руки к губам и сказал: «Просто молчи. Никогда не говори о благодарности. Я благодарен тебе, а не ты мне».

Однажды ночью, когда мы были одни, я спросил его: «Почему ты благодарен мне? Я ничего не сделал для тебя:, а ты для меня сделал многое, все равно ты не позволяешь мне благодарить тебя».

Он сказал: «Однажды ты поймешь, но сейчас иди спать и больше не упоминай об этом, никогда, никогда. Когда придет время, ты узнаешь». К тому времени, как я узнал, было слишком поздно, его больше не было. Я узнал, но слишком поздно.

Если бы он был жив, возможно, ему бы было слишком сложно осознать, что я узнал, что однажды, в прошлой жизни, он отравил меня. Хотя я выжил, сейчас он просто старался компенсировать, он пытался исправить это. Он делал все, что было в силах, для меня - и он всегда был добр ко мне, больше, чем я заслуживал — но теперь я знаю почему: он пытался восстановить равновесие.

На Востоке это называется кармой, «теория действия». Чтобы вы ни делали, помните, что вам придется привести в равновесие то. что вы потревожили своим действием. Теперь я знаю, почему он был так добр к ребенку. Он пытался, и он смог, восстановить равновесие. Как только ваше действие приходит в равновесие, вы можете исчезнуть. Только тогда вы сможете остановить колесо. На самом деле, колесо останавливается само, вам даже не нужно его останавливать.

БЕСЕДА ТРИДЦАТАЯ.

Я говорил о Пагал Бабе и о грех флейтистах, которых он представил мне. Это до сих пор остается прекрасным воспоминанием, то, как он знакомил меня с людьми - особенно с теми, кого уважали и почитали. Первое, что он говорил им, было: «Прикоснитесь к ногам этого мальчика».

Я помню, как по-разному реагировали люди, и как мы потом смеялись над этим. Панналал Гхош был представлен мне в его собственном доме в Калькутте. Пагал Баба был его гостем, а я был гостем Пагал Бабы. Панналал Гхош был действительно очень известен, и когда Баба сказал ему: «Сначала прикоснись к ногам этого мальчика, тогда я позволю тебе прикоснуться к моим ногам», он на мгновение заколебался, а потом прикоснулся к моим ногам, в действительности не прикасаясь.

Вы можете прикоснуться к вещи, в действительности не дотрагиваясь до нее. Вы делаете это все время — пожимаете руки людей, не испытывая к ним никаких чувств, ни теплоты, ни восприимчивости, ни радости, которыми вы могли бы поделиться с ними. Зачем вы пожимаете руки? Это ненужное занятие. Что плохого сделали ваши руки? Зачем их пожимать?

И вы знаете, есть христианская секта, которая называется «трясуны», они трясутся всем телом. Они трясут руки Бога. Конечно, когда вы трясете Богу руки, все тело должно затрястись. И вы знаете квакеров, они пошли еще дальше: они не только трясутся, они дрожат! Они подтверждают свое название. Квакеры катаются взад и вперед, прыгают вверх и вниз, и делают все, что вы можете увидеть в сумасшедшем доме. Я не против того, что они делают, я просто описываю их. Таким же образом и Панналал Гхош прикоснулся к моим ногам.

Я сказал Бабе: «Он не прикоснулся к ним».

Баба: «Я знаю. Панналал, сделай это еще раз».

Это было слишком для известного человека, в его собственном доме, и в присутствии стольких людей. На самом деле, там были все знаменитые люди Калькутты. Там был сын премьер-министра, там был главный министр и так далее, и тому подобное. «Сделать это еще раз?» Но это показывает качество человека. Он снова прикоснулся к моим ногам. В этот раз его прикосновение было еще мертвее, чем раньше.

Я засмеялся. Баба захохотал. Я сказал: «Ему надо потренироваться».

Баба сказал: «Это правда. Ему придется еще много раз родится, чтобы потренироваться. В этой жизни он опоздал на поезд. Я давал ему последнюю возможность, но он упустил и ее».

И вы будете удивлены, всего через семь дней Панналала Гхоша не было больше в этом мире. Возможно, Баба был прав, была дана последняя возможность, а тот упустил ее. Он не был плохим человеком, помните. Заметьте это: я не говорю, что он был хорошим человеком, я только говорю, что он не был плохим человеком. Он был просто обычным. Чтобы быть хорошим или плохим надо иметь неординарность.

Он вложил весь свой талант, образование и душу в свою флейту, и остался опустошенным. Его флейта была прекрасной, но было лучше не знать самого человека. Теперь, когда я слышу флейту в записи, я пытаюсь не думать о нем. Я говорю ему: «Панналал Гхош, пожалуйста, не появляйся, дай мне послушать флейту».

Но Баба хотел, чтобы он был представлен мне, а не я был представлен ему. Это было не ради меня, потому что у меня имени не было. Я еще ничего не сделал, хорошего или плохого, и никогда не собирался что-нибудь сделать.

Даже сейчас я могу сказать то же самое: я не сделал ничего ни плохого, ни хорошего. Я - человек, который ничего не делает, и я постоянно был таким, просто ничегонеделающим. Но Панналал Гхош был великим музыкантом. Попросить, чтобы он прикоснулся к моим ногам перед лицом стольких людей, было очень унизительно. Для него это было хорошим упражнением, но дважды это уж слишком. Но он был настоящим бенгальским Бабу.

Это прозвище, бенгальский Бабу, было изобретено англичанами, потому что их первая столица в Индии была в Калькутте, не в Нью Дели, и очевидно, их первыми слугами были бенгальцы. Все бенгальцы едят рыбу. Они пропахли рыбой. Четана меня поймет - она дочь рыбака. К счастью, она в точности понимает о чем речь. Она может чувствовать запахи, потому что когда я чувствую какой-то запах, и никто больше не может учуять его, мне приходится полагаться на нее. Я тогда прошу ее, и она обязательно чувствует.

Бенгальцы едят рыбу, и конечно, от них всех пахнет рыбой. В каждом бенгальском доме есть пруд. Такого нет больше нигде в Индии, это особенность Бенгалии. Это прекрасная страна. В каждом доме есть, в соответствии с его возможностями, большой или маленький пруд, чтобы выращивать собственную рыбу.

Вы будете удивлены, узнав, что английское слово «бунгало» - это название бенгальского дома. Бенгал это английское измененное слово «бангла», а англичане называли бенгальские дома «бунгало». У каждого бунгало это бенгальский дом — есть озеро, в котором вы выращиваете свою собственную еду. Все место воняет рыбой. Говорить с бенгальцем, особенно такому человеку как я, очень сложно. Даже приезжая в Бенга-лию, я никогда не разговаривал с бенгальцами из-за запаха, только с не бенгальцами, которые жили там, Это было действительно рыбное место.

Панналал Гхош умер всего через семь дней, после того, как я увидел его, и Баба сказал ему: «Это твоя последняя возможность». Я не думаю, что тот понял его слова — он казался немного глуповатым. Простите меня за это выражение, но что я могу поделать, если кто-то выглядит глуповатым? Скажу ли я об этом или нет, он все равно будет таким. Но что касается его игры на флейте, он был гением. Возможно поэтому, во всем остальном он стал глупым — все забрала флейта, опасный инструмент. Но он хотя бы прикоснулся к моим ногам, хоть и не прикасаясь в самом деле. Поэтому Баба сказал ему: «Прикоснись к этим ногам еще раз и сделай это по-настоящему».

Панналал Гхош сказал: «Я прикасался к ним дважды. Как же можно прикоснуться на самом деле?».

И вы поверите, что сделал Баба? Он сам прикоснулся к моим ногам, чтобы показать, как это делается — со слезами на глазах — а Бабе было девяносто лет!

Баба никогда не позволял мне сидеть с другими людьми. Я должен был сидеть на его подушке, за и над ним. Вы знаете, что в Индии особенная круглая подушка используется только очень богатыми людьми или очень уважаемыми людьми. Баба носил с собой очень немного вещей, но его подушка всегда была с ним. Он сказал мне: «Ты знаешь, мне она не нужна, но так плохо спать на чьей-то чужой подушке. У меня должна быть хотя бы моя собственная подушка, даже если у меня больше ничего нет. Поэтому я ношу ее с собой, куда бы я ни пошел».

Вы знаете, когда я путешествовал… Четана поймет — потому что мне недостаточно одной подушки, мне нужны три - две по бокам, а одна - под голову. Это подразумевает большой чемодан только для подушек и еще один большой чемодан только для одеял, потому что я не могу спать под чьим-то одеялом, от него пахнет. Я сплю как ребенок, вы будете смеяться, я просто исчезаю под одеялом с головой. Поэтому, если от него пахнет, я не могу дышать, и я не могу высовывать голову, потому что тогда это тревожит мой сон.

Я могу спать только тогда, когда полностью укроюсь и забуду обо всем мире. Это невозможно, если есть какой-то запах. Мне приходится возить свое собственное одеяло и еще один чемодан для одежды. Поэтому на протяжении двадцати пяти лет я постоянно таскал с собой три чемодана.

Бабе повезло, он носил с собой только одну подушку под мышкой. Это единственное, что у него было. Он говорил мне: «Я ношу ее специально для тебя, потому что когда ты со мной, где ты будешь сидеть? Ты будешь сидеть выше, чем все остальные, но ты должен сидеть немного выше, чем я».

Я сказал: «Ты сумасшедший, Пагал Баба».

Он сказал: «Ты знаешь, и все знают, что я сумасшедший. Разве об этом надо упоминать? Но это мое решение, что ты должен сидеть выше, чем я».

Подушка предназначалась для меня. Мне приходилось сидеть на ней, конечно, неохотно, я был смущен, иногда даже зол, потому что я выглядел неуклюжим. Но он не был человеком, которого что-то волновало. Он просто шлепал меня по голове и говорил: «Веселись, сынок. Не злись только из-за того, что я заставил тебя сидеть на этой подушке. Веселись».

Я никогда ни любил, ни не любил этого человека, Панналала Гхоша. Я был почти безразличен к нему. В нем не было соли, он был как бы безвкусен. Но его флейта… он заставил мир увидеть индийскую бамбуковую флейту и поднял ее до уровня одного из величайших музыкальных инструментов. Из-за него более прекрасная флейта, японская, совершенно увяла. Никого не волнует арабская флейта. Но индийская флейта бесконечно обязана этому очень плоскому бенгальскому Бабу, этому пахнущему рыбой чиновнику.

Вы будете действительно удивлены, узнав, что слово «бабу» стало очень уважаемым именем в Индии. Когда вы хотите отнестись к кому-нибудь уважительно, вы называете его Бабу. Но это просто означает «тот, от кого воняет - «6а» означает «с», а «бу» означает «вонять». Это слово было изобретено англичанами для бенгальцев. Медленно-медленно оно распространилось по всей Индии. Естественно, они были первыми слугами англичан, и они поднялись на высшие посты. Поэтому имя «бабу», которое никак не может быть уважаемым, стало уважаемым. Это странная судьба, но у слов всегда странная судьба. Теперь никто не думает, что оно ужасно, оно считается прекрасным.

Панналал Гхош действительно был Бабу, я имею в виду, воняющим рыбой, поэтому мне приходилось зажимать нос.

Он спрашивал: «Баба, почему этот твой мальчик, чьих ног я должен снова и снова касаться, задерживает дыхание?».

Баба говорил: «Он пытается сделать несколько упражнений йоги. Это совершенно не имеет никакого отношения к тебе или к твоему рыбному запаху». Он был таким прекрасным человеком, этот Пагал Баба.

Второй музыкант, чье имя я избегаю даже упоминать — хотя я упомянул его однажды для того, чтобы только закончить эту главу. - был Сачдева. Его игра на флейте совершенно отличалась от игры Панналала Гхоша, хотя они играли на одном и том же типе флейты. Вы могли дать им одну и ту же флейту, и вы были бы удивлены разнице в музыке. Имеет значение то, что исходит из флейты, а не сама флейта.

Сачдева обладал волшебным прикосновением, в то время как Панналал Гхош обладал совершенной техникой, но не был волшебником. Сачдева тоже обладал совершенной техникой и соединял вместе музыкальное искусство и волшебство. Просто слушать его флейту значило перенестись в другой мир. Но я никогда не любил его как человека. Не в том смысле, как Панналал Гхоша, к которому был безразличен, этого человека я ненавидел. Это была чистая и простая нелюбовь, настолько полная, что я не видел никакой возможности даже нашего знакомства. И Баба знал это, Сачдева знал это, но ему все равно пришлось прикоснуться к моим ногам.

Я сказал Бабе: «Я не могу позволить ему прикоснуться к моим ногам еще раз. В первый раз я не знал обо всем уродстве его вибрации, теперь же я знаю это».

И это было не только уродливо, это было тошнотворно, так же, как и его лицо. Я избегал говорить об этом, только чтобы не вспоминать о нем. Почему? Потому что мне придется снова увидеть его, чтобы описать вам. Но я решил полностью освободить себя, поэтому пусть будет так. На самом деле он был даже ужаснее его паспортной фотографии.

Я всегда думал, что фотография в паспорте была самой ужасной из возможных вещей, никто не мог быть таким уродливым. А Сачдева был. Л что за прекрасное имя: Сачдева, бог истины — и, тем не менее, он был так уродлив. Боже мой!

Но когда он начинал играть на своей бамбуковой флейте, все его уродство просто исчезало. Он уводил вас в какой-то другой мир. Его музыка была такой проникновенной, острой, как лезвие меча. Он шел все глубже и глубже, и так искусно, что вы даже не замечали, что была произведена операция.

Но как человек он был просто ужасен. Меня не волнует физическое уродство. Что общего у меня было с его физическим состоянием? По и психологически он был уродлив. Когда он впервые прикоснулся к моим ногам, очень осторожно, мне показалось, что как будто рептилия проползла по ним, такое чувство вы испытываете, когда по вашим ногам проползает змея. А я не мог даже подпрыгнуть и убить эту змею — он не был змеей, он был человеком.

Я посмотрел на Бабу и сказал: «Что мне делать со змеей?» Баба сказал: «Я знал, что ты узнаешь это. Пожалуйста, будь терпеливым. Сначала послушай его флейту, а потом мы подумаем о том, что он змея». Он продолжил: «Я боялся, что ты осознаешь это. Я знал, что он не сможет обмануть тебя, но мы поговорим об этом позже. Сначала послушай его флейту».

Я послушал, он был волшебником, так глубоко проникавшим в вас, как будто кукушка кукует на дальнем холме. Эту фразу можно понять только в индийском контексте.

В Индии кукушка - это не то, что вы себе представляете. «Куковать» на Западе означает находиться в сумасшедшем доме. На Востоке, кукушкой называют только наилучших певцов и поэтов. Сачдеву называли «кукушкой мира флейты». Любая кукушка стала бы ревновать к нему, потому что флейта этого человека была намного более прекрасна, — не забывайте, я имею в виду его музыку.

Панналал Гхош двигался по плоскому пути, очень уверенный, каждый шаг он делал с осторожностью, подготовленный долгой-долгой практикой. Вы не найдете ни одного порока. Вы не найдете ни одного порока и у Сачдевы, но он не движется по плоскому пути. Он — птица холмов, летающая высоко и низко; птица дикая, но, тем не менее, прирученная, но такая совершенная. Панналал Гхош очень далек от него. Но Сачдева -гений, настоящий артист. Изобретатели очень редки, а он один из них. Особенно в игру на флейте он привнес столько нового, что на протяжении нескольких поколений никто не сможет победить его, побить его рекорд.

Вы можете также увидеть, что хотя он никогда мне не нравился как человек, я очень справедлив, очень справедлив, что касается флейты. Л что может быть общего у человека с флейтой? Ни он не любил меня, ни я его. Я не любил его так сильно, что когда он пришел к Бабе, и Баба, ничего не подозревая, приказал ему прикоснуться к моим ногам, я сел в позу лотоса, прикрыв ноги робой.

Баба сказал: «Где ты научился позе лотоса? Сегодня ты ведешь себя как великий йог». Потом он спросил: «Где ты научился йоге?».

Я сказал: «Я научился ей для всех этих пресмыкающихся созданий — змей, рептилий. Например, этот человек… я люблю его флейту, но его флейта полностью отличается от самого его существа. Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне, и я знаю, что ты скажешь то, что только что сказал. Пожалуйста, скажи, чтобы я прикоснулся к его ногам, это будет намного легче».

Теперь я могу вам объяснить то. что без этого не было бы понято. Когда вы прикасаетесь к чьим-нибудь ногам, вы изливаете себя, свою энергию, к его ногам. Это предложение всего, чем вы являетесь. Пока вы действительно не заслуживаете этого, лучше, чтобы вы это не делали. Я мог прикоснуться к его ногам без беды. Я мог положить к его ногам все, что имел. Вы можете бросить цветок на камень, но не кидайте камень на цветок.

Баба сказал: «Я понимаю, но он тоже должен измениться». Он не сказал ему, чтобы тот снова прикоснулся к моим ногам. В те несколько раз, когда мы снова встречались, ни Сачдева не смотрел на меня, ни я на него. Я боялся Бабу, Сачдева боялся меня. Когда бы он ни приходил, я просто начинал толкать Бабу, чтобы напомнить ему, чтобы он не говорил Сачдеве прикасаться к моим ногам. Баба говорил: «Я знаю, я знаю».

Я сказал: «Я знаю, я знаю» не поможет. Пока он не уйдет, я буду продолжать напоминать тебе. Или он будет играть на своей флейте, или говори, чтобы он ушел, потому что ужасно не только то, как он прикасается, но его лицо, само его присутствие, это что-то похожее на духовный рак».

И это стало соглашением, что если Сачдева хотел поговорить с Бабой, я был свободен, куда-нибудь уходил, просто чтобы заняться чем-то, просто как оправдание, чтобы мне не нужно было присутствовать. Или ему говорили, чтобы он сыграл на флейте. Тогда он мог принести звезды на землю, тогда он мог превратить камни в проповеди. Он был волшебником, но только тогда, когда играл. Я любил его флейту, но не любил самого человека.

Третий человек, Харипрасад, объединял в себе этих двух. Его существо также прекрасно, как его музыка. Он не так известен, как Панналал Гхош, и, возможно, он никогда таким не станет, потому что ему все равно. Он не будет играть на своей флейте по приказу… он не пойдет за политиками. У его флейты свой собственный аромат. Аромат его флейты может быть назван равновесием, полным равновесием, как будто вы идете по сильному ручью.

Я привел вам пример из Лао Цзы. Вы переходите очень сильный, быстротекущий, дикий ручей, и естественно, вам надо быть очень бдительными, иначе он унесет вас. Лао Цзы также говорит, что вы должны идти очень быстро, потому что ручей очень холодный, температура ниже нуля, возможно, даже холоднее. Быстро, но, тем не менее, сохраняя равновесие — это описывает то, что Харипрасад Чаурасия делает со своей флейтой. Неожиданно он начинает и так же неожиданно закапчивает, вы не ожидали, что он начнет так неожиданно.

Панналалу Гхошу требуется полчаса для вступления. В Индии так делают при исполнении любой классической музыки. Играющий на табле будет настраивать ее. Он будет стучать своим маленьким молоточком тут и там, настраивая, находя верное звучание. Игрок на ситаре будет натягивать или ослаблять струны, снова и снова проверяя, пришли ли все струны в созвучие или нет. Это продолжается почти полчаса, но индийцы терпеливые люди. Это называется подготовкой. Почему это нельзя сделать до того, как люди пришли? Или за кулисами, как это делается перед каждым спектаклем? Но странно, индийские классические музыканты должны подготовить свои инструменты перед лицом своих слушателей. Почему?

Здесь должна быть какая-то причина. Мне кажется, что классическая музыка, особенно на Востоке, так глубока, что если вы не готовы быть терпеливыми хотя бы на протяжении получаса, то вам не следует вообще находиться там.

Я вспомнил очень известную историю: Гурджиев обычно звал своих учеников в самые странные часы. Его собрания не были похожи на мои собрания, где есть определенное время. Вы должны быть здесь до того, как я приду, а если я опаздываю на пять минут, помните, это не по моей вине.

Мои шоферы привозили меня немного позднее, чтобы те люди, которые все еще приходили, могли усесться, потому что когда я приехал, я не люблю, чтобы люди ходили туда-сюда, приходили и уходили. Я хочу, чтобы все совершенно прекращалось. Я могу начать свою работу только при полной остановке. Небольшого волнения достаточно, чтобы изменить то, что я хочу сказать. Что-то я скажу в любом случае, но это не будет тем же, и я могу что-то никогда не сказать вновь.

Вы знаете мою манеру; манера Гурджиева была прямо противоположной. Телефоны его учеников начинали звонить. Он назначал где-то встречу, возможно, в тридцати милях, и говорил им, чтобы они спешили и приехали вовремя. И, чтобы проехать тридцать миль и прибыть вовремя, на самом деле, раньше назначенного времени, без какой-либо подготовки, вам, по крайней мере, необходимо средство передвижения. Вы должны отменить другие встречи. Вы бросаете все это и спешите в назначенное место, только, чтобы обнаружить записку, что сегодняшняя встреча отменяется!

На следующий день телефон снова начинал звонить. Если вчера приезжало сто человек из двухсот обзвоненных, то на второй день приезжало только пятьдесят. Снова они находили объявление, висящее на двери: «Собрание откладывается» — нет даже «извините». Там никого не было, кто бы мог сказать «извините», только доска. И это продолжалось, а на четвертый, или на седьмой день он появлялся. Я говорю про Гурджиева.

Из первых двухсот людей до того времени оставалось всего четверо. Он смотрел на них и говорил: «Теперь я могу сказать то, что хотел, а все те люди, которых я никогда не хотел здесь видеть, пропали сами. Это действительно великолепно, остались только те, кто достойны слушать меня».

Манера Гурджиева была иной. Это тоже манера, но только одна; их существует много. Я всегда уважаю и люблю то, что дает результаты. Я верю в определение Гаутамы Будды, что «правда — это то, что работает».

Теперь, зто странное определение, потому что иногда может сработать и ложь, и я знаю, что часто правда совершенно не работает; работает ложь.

По я согласен с Буддой. Конечно, он бы не согласился со мной, но я щедрее, чем сам Гаутама Будда. Если что-то работает, дает хорошие результаты, какое это имеет значение, была ли это в начале правда или ложь? Имеет значение конец, окончательный результат. Я могу не использовать метод Гурджиева, потому что я никогда не использую ничей метод, хотя люди верят в противоположное. Да, я притворяюсь. Я использую только то, что работает, чье - совершенно не имеет значения. Истина ни моя, ни ваша.

Этот третий человек, я люблю его. С первого мгновения, как мы увидели друг друга, мы признали друг друга. Он был единственным из трех флейтистов, который прикоснулся к моим ногам до того, как Баба сказал ему об этом. Когда это произошло, Баба сказал: «Это что-то! Харипрасад, как ты мог прикоснуться к ногам ребенка?».

Харипрасад сказал: «Разве есть закон, запрещающий это? Это преступление прикоснуться к ногам ребенка? Мне понравилось, я полюбил, поэтому я прикоснулся к его ногам. И это не твое дело, Баба».

Баба был действительно счастлив. Он всегда был счастлив с такими людьми. Если Панналал Гхош был овцой, Харипрасад был львом. Он прекрасный человек, редкий, прекрасный человек. Третий — я имею в виду Сачдеву; я не люблю даже произносить его имя он не причинил мне никакого вреда, но, тем не менее, само имя - и я вижу его уродливое лицо. Л вы знаете мое уважение к красоте. Я могу простить все, что угодно, но не уродство. А когда есть уродство не только тела, но и души, тогда это слишком. Он был полностью безобразен.

Что касается этих флейтистов, мой выбор — Харипрасад. В его флейте соединена красота обоих других, и, тем не менее, он не похож ни на Панналала Гхоша — слишком громкого и напыщенного — он не такой острый, чтобы резать и причинять вам боль. Он мягок как бриз, холодный бриз летним вечером. Он как луна; свет есть, но он не горячий - прохладный. Вы можете почувствовать его прохладу.

Харипрасад должен считаться величайшим флейтистом, который когда-либо рождался, но он не очень известен. Он не может быть таким, он очень смиренный. Чтобы быть известным, вы должны быть агрессивным. Чтобы быть известным, вы должны бороться в амбициозном мире. Он не боролся, и он - последний человек, который будет бороться, чтобы его признали.

По Харипрасад был признан таким человеком, как Пагал Баба. На-гал Баба также открыл несколько других, кого я опишу позднее, потому что они тоже вошли в мою жизнь через него.

Это странно: Харипрасад был совершенно мне неизвестен до тех пор, пока Пагал Баба ни представил его мне, а потом он так заинтересовался, что приходил к Пагал Бабе, только чтобы посетить меня. Однажды.

Пагал Баба, шутя, сказал ему: «Теперь ты не приходишь ко мне. Ты знаешь это, я знаю это, и человек, к которому ты приходишь, знает это».

Я засмеялся, Харипрасад засмеялся и сказал: «Баба, ты прав».

Я сказал: «Я знал, что Баба рано или поздно упомянет об этом». И в этом была красота этого человека. Он приводил ко мне многих людей, но не позволял мне даже благодарить его. Он сказал мне только одно: «Я всего лишь выполняю свой долг. Я прошу только об одном одолжении: когда я умру, ты разожжешь мой огонь?».

В Индии это считается очень важным. Если у человека нет сына, он страдает всю свою жизнь, потому что кто зажжет костер на его похоронах? Это называется «разжечь огонь».

Когда он спросил меня, я сказал: «Баба, у меня есть мой собственный отец, и он будет очень зол и я не знаю твою семью; возможно, у тебя есть сын…».

Он сказал: «Ни о чем не беспокойся, ни о своем отце, ни о моей семье. Это мое решение».

Я никогда не видел его в таком настроении. Я знал, что его конец очень близко. Он не мог терять время даже на обсуждение.

Я сказал: «Хорошо, я не спорю. Я разожгу твой костер. Не имеет значения, будет ли возражать мой отец или твоя семья. Я не знаю твою семью».

Случайно Пагал Баба умер в моей деревне. По, возможно, он организовал это — я думаю, он подстроил это. И когда я начал его похороны, разжигая костер, мой отец сказал: «Что ты делаешь? Это может быть сделано только старшим сыном».

Я сказал: «Дада, позволь мне сделать это. Я дал ему обещание. Что касается тебя, я не смогу сделать это; это сделает мой младший брат. На самом деле, он твой старший сын, не я. Я не принадлежу семье, и никогда не буду. На самом деле, я всегда был неприятностью для семьи. Мой младший брат, второй после меня, разожжет твой костер, и он позаботится о семье».

Я очень благодарен своему брату, Виджаю. Он не смог пойти в университет только из-за меня, потому что я не зарабатывал, а кому-то надо было обеспечивать семью. Другие мои братья тоже пошли в университет, и их расходы тоже надо было оплачивать, поэтому Виджай остался дома. Он действительно принес себя в жертву. Это просто удача иметь такого прекрасного брата. Он пожертвовал всем. Я не хотел жениться, хотя моя семья настаивала.

Виджай сказал мне: «Бхайя» — бхайя означает «брат» — «если они слишком тебя мучают, я готов жениться. Только обещай мне одну вещь: тебе придется выбрать девушку». Это было организованная свадьба, как и все свадьбы в Индии.

Я сказал: «Я могу это сделать». Но его жертва тронула меня, и это мне очень помогло. Как только он женился, обо мне совершенно забыли, потому что у меня были другие братья и сестры. Когда он женился, жениться нужно было другим. Я не был готов заниматься никаким делом.

Виджай сказал: «Не беспокойся, я готов выполнять любую работу». И с очень раннего возраста ему пришлось заниматься очень земными вещами. Я бесконечно благодарен ему. Моя благодарность ему огромна.

Я сказал своему отцу: «Пагал Баба попросил меня, и я обещал ему, поэтому я должен разжечь костер. Что касается твоей смерти, не беспокойся, там будет мой младший брат. Я тоже там буду, но не как твой сын».

Я не знаю, почему я сказал это, и что он подумал, но это оказалось правдой. Когда он умер, я был рядом. Па самом деле, я позвал его жить со мной, чтобы мне не нужно было ехать в город, где он жил. После смерти моей бабушки я никогда не хотел туда возвращаться. Это было другое обещание. Мне приходилось выполнять столько обещаний, но к настоящему времени большую их часть я исполнил. Осталось всего несколько обещаний.

Я сказал своему отцу, и я присутствовал при его погребении, но не мог разжечь огонь. И, конечно, я присутствовал не как его сын. Когда он умер, он был моим учеником, саньясином, а я был его мастером.

Стоп.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Пагал Баба в свои последние дни был постоянно беспокоен. Я мог видеть это, хотя он ничего не говорил, и никто больше не замечал это. Возможно, никто больше не осознавал, что он беспокоился. Это было не из-за его болезни, старости или приближающейся смерти, они абсолютно не существовали для него.

Однажды ночью, когда мы были с ним одни, я спросил его. На самом деле, мне пришлось разбудить его посреди ночи, потому что так сложно было поймать момент, когда с нами никого не было.

Он сказал мне: «Это должно быть что-то огромной важности, иначе ты не стал бы будить меня. Что случилось?».

Я сказал: «Это вопрос. Я наблюдал за тобой — я чувствую вокруг тебя небольшую тень беспокойства. Ее раньше не было. Твоя аура была так чиста, как яркое солнце, но теперь я вижу небольшую тень. Это не может быть смерть».

Он засмеялся и сказал: «Да, тень есть, и это не смерть, это тоже верно. Мое беспокойство в том, что я жду человека, которому я могу передать мою ответственность за тебя. Я беспокоюсь, потому что он еще не пришел. Если я умру, ты не сможешь найти его».

Я сказал: «Если мне действительно кто-нибудь понадобится, я найду его. Но мне никто не нужен. Расслабься перед тем, как придет смерть. Я не хочу быть причиной этой тени. Ты должен умереть таким же прекрасно сияющим, каким жил».

Он сказал: «Это невозможно… Но я знаю, что этот человек придет — я напрасно беспокоюсь. Он человек слова, он обещал прийти ко мне до того, как я умру»,

Я спросил его: «Как он узнает, что ты собираешься умереть?» Он засмеялся и сказал: «Поэтому я хочу представить тебя ему. Ты очень молод, и я хотел бы, чтобы кто-нибудь был рядом с тобой». Он сказал: «На самом деле, это древнее поверье, что если ребенок может стать пробужденным, нужно хотя бы три пробужденных, чтобы признать его в раннем возрасте».

Я сказал: «Баба, все это ерунда. Никто не может помешать мне проснуться».

Он сказал: «Я знаю, но я старый человек с предрассудками, так что, пожалуйста, особенно во время моей смерти, не говори ничего о поверье».

Я сказал: «Хорошо, ради тебя я буду хранить полное молчание. Я ничего не скажу потому что, что бы я ни сказал, это каким-то образом будет против поверья, традиции».

Он сказал: «Я не говорю, чтобы ты молчал, но просто почувствуй то. что чувствую я. Я старик. У меня нет в мире никого, о ком бы я заботился, кроме тебя. Я не знаю, почему, или как, ты стал так близок мне. Я хочу, чтобы кто-нибудь был на моем месте, чтобы ты не скучал по мне».

Я сказал: «Баба, никто не может заменить тебя, но я обещаю, что буду очень стараться не скучать по тебе».

Но тот человек пришел на следующее утро.

Первым пробужденным человеком, который признал меня, был Магга Баба. Вторым был Пагал Баба, а третий был более странным, чем я мог себе представить. Даже Пагал Баба не был таким сумасшедшим. Человека звали Маста Баба.

Баба это уважительное слово, оно просто означает «дедушка». Но кто-то, кто узнается людьми как просветленный, его тоже называют Баба, потому что он действительно, старейший человек в общине. Он может им в действительности не быть, он может быть молодым человеком, но его должны звать Баба, дедушка.

Маста Баба был великолепен, просто великолепен, и таким человеком я хотел быть. Он был в точности как будто сделанный для меня. Мы стали друзьями еще до того, как Пагал Баба познакомил нас.

Я стоял рядом с домом. Я не знаю, почему я стоял там, по крайней мере, я не могу вспомнить цель, это было так давно. Возможно, я тоже ждал, потому что Пагал Баба сказал, что человек сдержит слово, он придет. А я был любопытным, как любой ребенок. Я был ребенком, и остался им несмотря ни на что. Возможно, я ждал, или притворялся, что был занят чем-то еще, и смотрел на дорогу - и вот он! Я не ожидал, что он придет так! Он бежал!

Он не был очень старым, не более тридцати пяти лет, на вершине молодости. Он был высоким мужчиной, очень худым, с прекрасными длинными волосами и прекрасной бородой.

Я спросил его: «Вы Маста Баба?».

Он был немного удивлен и сказал: «Откуда ты знаешь мое имя?».

Я сказал: «В этом нет ничего таинственного. Пагал Баба ждал вас, естественно, он упомянул ваше имя. Но вы действительно тот человек, с которым я хотел бы быть. Вы такой сумасшедший, каким был Пагал Баба, когда был молодым. Возможно, вы — просто вернувшийся молодой Пагал Баба».

Он сказал: «Кажется, ты еще более сумасшедший, чем я. В любом случае, где Пагал Баба?».

Я показал ему дорогу и пошел за ним. Он прикоснулся к ногам Пагал Бабы, который тогда сказал: «Это мой последний день и. Масто», -так он называл его, — «я ждал тебя, и начал немного беспокоиться».

Масто ответил: «Почему? Смерть ничего для тебя не значит».

Баба ответил: «Конечно, смерть для меня ничего не значит, но оглянись. Этот мальчик значит для меня многое, возможно, он сможет сделать то, что я хотел, но не смог. Прикоснись к его ногам. Я так долго ждал, что смогу представить тебя ему».

Маста Баба посмотрел в мои глаза… и он был единственным настоящим человеком из многих, кого Пагал Баба представлял мне и кого просил прикоснуться к моим ногам.

Это стало почти стереотипом. Все знали, что если вы идете к Пагал Бабе, вам придется прикоснуться к ногам этого мальчика, от которого одни неприятности. И вы должны прикоснуться к его ногам - что за абсурд! Но Пагал Баба сумасшедший. Этот человек, Масто, определенно был другим. Со слезами на глазах и сложенными руками он сказал: «С этого мгновения ты будешь моим Пагал Бабой. Он покидает свое тело, но он будет жить в тебе».

Я не знаю, сколько прошло времени, потому что он не позволял мне уйти. Он плакал. Его прекрасные волосы были рассыпаны по земле. Он плакал. Снова и снова я говорил ему: «Маста Баба, хватит».

Он сказал: «Пока ты не назовешь меня Масто, я не оторвусь от твоих ног».

«Масто» это слово, которое употребляется пожилыми людьми по отношению к детям. Как я мог звать его Масто? Но был только один выход. Мне пришлось. Даже Пагал Баба сказал: «Не жди, назови его Масто, чтобы я мог умереть без единой тени вокруг меня».

Естественно, в такой ситуации мне пришлось называть его Масто. В то мгновение, когда я произнес это имя, Масто сказал: «Скажи это трижды».

На Востоке это тоже является договором. Пока вы не повторите что-то трижды, это не много значит. Так что я сказал три раза: «Масто, Масто, Масто. Теперь, пожалуйста, ты оставишь мои ноги?» И я засмеялся, Пагал Баба засмеялся, Масто засмеялся - и этот наш смех соединил нас вместе во что-то не разбиваемое.

В тот самый день Пагал Баба умер. Но Масто не остался, хотя я сказал ему, что смерть очень близка.

Он сказал: «Для меня теперь существуешь только ты. Когда бы мне ни понадобилось, я приду к тебе. Он в любом случае умрет, на самом деле, скажу тебе правду, он должен был умереть три дня назад. Он жил только для тебя, чтобы смог представить меня тебе. И это не только ради тебя, это также ради меня».

Я спросил Пагал Бабу перед смертью: «Почему ты выглядел таким счастливым, когда сюда пришел Маста Баба?».

Он сказал: «Это просто обусловленный ум, прости меня».

Он был таким милым стариком. Просить прощения, когда вам девяносто лет, у мальчика, и с такой любовью…

Я сказал: «Я не спрашиваю, почему вы ждали его. Дело не в вас и не в нем. Он прекрасный человек и заслуживает ожидания. Я спрашиваю, почему вы так беспокоились».

Он сказал: «Я опять прошу, чтобы ты не спорил сейчас со мной. Не то, чтобы я был против спора, как ты знаешь. Я очень люблю то, как ты споришь, и то, как ты оперируешь своими аргументами, но сейчас не время для этого. Действительно не время. Я живу на заимствованном времени. На самом деле, его уже нет. Я могу сказать тебе только одно: я счастлив, что он пришел, и счастлив, что вы оба отнеслись друг к другу по-дружески и с любовью, как я и хотел. Возможно, однажды ты увидишь истину в этой старой, традиционной мысли».

Мысль заключается в том, что пока три просветленных человека не признают ребенка как будущего будду, ему почти невозможно стать таким. Пагал Баба, ты был прав. Теперь я вижу, что это не просто соглашение. Распознать кого-нибудь как просветленного, значит неизмеримо помочь ему. Особенно, если вас распознает такой человек, как Пагал Баба и прикоснется к вашим ногам — или такой человек, как Масто.

Я продолжил называть его Масто, потому что Пагал Баба сказал: «Никогда больше не называй его Маста Баба, он обидится. Я звал его Масто, и с этого момента ты будешь делать так же». И это действительно было зрелище! Ребенок, называющий того, кто был уважаем сотнями людей, «Масто». И не только это, он немедленно делал все, что бы я ни сказал ему.

Однажды, например… Он проводил беседу. Я встал и сказал: «Масто, немедленно прекрати!» Он был на середине предложения. Он даже не закончил его, остановился. Люди попросили его закончить то, что он говорил. Он даже не ответил. Он указал на меня. Мне пришлось выйти к микрофону и сказать людям, что бы они, пожалуйста, пошли по домам, лекция закончена, а Масто был взят под мою опеку.

Он громко засмеялся и прикоснулся к моим ногам. И так, как он это сделал… Тысячи людей прикасались к моим ногам, но это был его собственный способ, просто уникальный. Он прикасался к моим ногам почти —как сказать это — как будто бы он предстал перед самим Богом. И у него всегда появлялись слезы, и его длинные волосы… Я всегда помогал ему снова усесться.

Я говорил: «Масто, достаточно! Достаточно — это достаточно». Но кто слушал? Он плакал, пел или произносил мантру. Я должен был ждать, пока он закончит. Иногда я сидел полчаса, только чтобы сказать ему: «Хватит». Но я мог это сказать только тогда, когда он заканчивал. Кроме всего, у меня тоже есть определенное воспитание. Я не мог просто сказать: «Стоп!» или «Оставь мои ноги!», когда они были в его руках.

На самом деле, я не хотел, чтобы он оставлял их, но у меня были другие дела, и у него тоже. Это практический мир, и хотя я очень непрактичен, но в том, что касается других, я не таков, я всегда прагматичен и практичен. Когда я мог уловить мгновение, чтобы вмешаться, я говорил: «Масто, остановись. Достаточно. Ты выплачешь свои глаза, а твои волосы — мне придется мыть их. Они пачкаются в глине».

Вы знаете индийскую пыль: она вездесуща, везде, особенно в деревне. Все в пыли. Даже людские лица в пыли. Сколько раз они могут мыться? Даже здесь, хотя эта комната с кондиционером, где нет пыли, только по привычке, когда я иду в ванную — это секрет, никому его не говорите — я умываюсь, хотя для этого нет причины, много раз в день… просто старая индийская привычка.

Я был таким пыльным, что снова и снова бегал в ванную.

Моя мать говорила мне: «Кажется, нам придется сделать ванную в твоей комнате, чтобы тебе не приходилось столько раз бегать по всему дому. Что ты делаешь?».

Я сказал: «Я просто умываюсь - очень пыльно». Я сказал Масто: «Мне придется вымыть твои волосы». И я обычно мыл их. Они были такими красивыми, а я всегда любил все красивое. Этот человек, Масто, о котором так беспокоился Пагал Баба, был третьим просветленным человеком. Он хотел, чтобы три просветленных человека прикоснулись к ногам маленького непросветленного мальчика, и ему удалось это,

У сумасшедших свои способы. Он прекрасно справился с этим. Он даже убедил просветленных прикоснуться к ногам мальчика, который точно не был просветленным.

Я спросил его: «Ты не думаешь, что это небольшое насилие?».

Он сказал: «Вовсе нет. Настоящее должно быть предложено будущему. А если просветленный человек не может смотреть в будущее, он не просветленный. Это не просто мысль сумасшедшего человека», — сказал он, — «но одна из древнейших и самых уважаемый идей».

К Будде, даже когда ему было двадцать четыре часа отроду, пришел просветленный человек и прикоснулся к ногам ребенка. Отец Гаутамы Будды не мог поверить в то, что случилось, потому что человек был очень знаменитый, даже отец Будды приходил к нему. Он что сошел с ума? Прикасаться к ногам ребенка, которому двадцать четыре часа?

Отец Будды спросил: «Могу я спросить, господин, почему вы прикасаетесь к ногам маленького ребенка?».

Просветленный сказал: «Я прикасаюсь к его ногам, потому что я могу видеть, что возможно. Сейчас он бутон, но он станет лотосом». И отец Будды — его звали Шуддходана спросил: «Тогда почему вы плачете? Радуйтесь, что он станет лотосом».

Старик сказал: «Я плачу, потому что меня в то мгновение не будет».

Да, иногда плачут даже будды особенно в подобные мгновения. Видеть ребенка, который станет буддой и знать, что умрешь до того, как это произойдет, это действительно тяжело. Это почти как темная ночь: вы можете видеть, птицы начали петь, солнце скоро встанет, на горизонте даже появилось немного света, а вы должны умереть, не увидев следующего утра.

Конечно, человек, который плакал и прикасался к ногам Будды, был прав. Я знаю это из своего собственного опыта. Эти три человека самые важные люди, которых я когда-либо встречал, и я не думаю, что встречу кого-нибудь, кто будет более важным, чем они. Я встречал и других просветленных людей после своего просветления, но это другая история.

Я встречался со своими учениками после того, как они стали просветленными, это тоже другая история. Но быть признанным, когда я был всего лишь маленьким ребенком, это была странная судьба. Моя семья всегда была против меня по простой причине и я могу понять их, они были правы что я вел себя как сумасшедший, и все они беспокоились.

Все в этом маленьком городке жаловались на меня моему отцу. Я должен сказать, что у него было бесконечное терпение. Он выслушивал всех. Каждый день — день за днем, иногда даже посреди ночи - кто-нибудь приходил, потому что я делал то, чего не надо было делать. Па самом деле, я удивляюсь, как я узнавал, что не надо было делать, потому что даже случайно я не сделал ничего, что должно быть сделано.

Однажды я спросил Пагал Бабу: «Возможно, ты можешь объяснить это мне. Я мог бы понять, если бы пятьдесят процентов того, что я делал, было бы плохо, но у меня плохи все сто процентов. Как я умудряюсь это делать? Ты можешь объяснить это мне?».

Пагал Баба засмеялся и сказал: «Ты прекрасно со всем справляешься. Это тоже способ что-то делать. И не беспокойся о том, что говорят другие, делай все по-своему. Слушай все эти жалобы, а если тебя наказывают, наслаждайся».

Я действительно наслаждался, я должен сказать, даже наказанием. Мой отец прекратил наказывать меня, когда выяснил, что это приносит мне удовольствие. Например, однажды он мне сказал: «Пробеги семь раз по кварталу. Беги быстро, а потом возвращайся».

Я спросил: «Могу я пробежать семьдесят раз? Утро такое прекрасное». Я мог видеть его лицо. Он думал, что наказывает меня, Я действительно пробежал семьдесят раз. Постепенно он попил, что меня сложно наказать. Я наслаждался этим.

Я всегда симпатизировал своему отцу, потому что он страдал без необходимости. У меня были длинные волосы, и я любил это. И не только, я носил пенджабскую одежду, которую в этом районе не носили. Я влюбился в пенджабскую одежду, когда увидел группу певцов, которые приезжали в город. Я подумал, что это самая прекрасная одежда в Индии. С моими длинными волосами, одетый в шаровары и курту, люди думали, что я девочка. Я всегда проходил мимо магазина отца, по пути домой и из дома.

Люди спрашивали моего отца: «Что это за девочка? Что за одежду она носит?» Конечно, мой отец обижался. Я не вижу ничего плохого в том, что кто-нибудь принимает мальчика за девочку. Но в этом обществе мужского шовинизма мой отец бегал за мной, говоря: «Слушай, перестань носить эти шаровары и курту. Эти одежды кажутся женскими. И более того, остриги волосы, иначе я сделаю это сам!».

Я сказал ему: «В тот момент, когда ты сделаешь это, ты пожалеешь».

Он сказал: «Что ты имеешь в виду?».

Я сказал: «Я сказал. Теперь ты можешь это обдумать и понять, что я имею в виду. Ты будешь раскаиваться».

Он очень разозлился. Это был единственный раз, когда я видел его таким злым. Он принес из магазина ножницы. Это был магазин одежды, и там всегда были ножницы, чтобы подрезать одежду. Тогда он обрезал мои волосы, говоря: «Теперь ты можешь ноши в парикмахерскую, чтобы он сделал это лучше, иначе ты будешь выглядеть как карикатура».

Я сказал: «Я пойду, но ты будешь раскаиваться».

Он сказал: «Опять? Что ты имеешь в виду?».

Я сказал: «Этот твой поступок. Обдумай его. Почему я должен тебе объяснять? Я никому ничего не должен объяснять. Ты отрезал мои волосы и будешь сожалеть».

Я пошел к парикмахеру, который употреблял опиум. Я выбрал его, потому что он был единственным человеком, который бы сделал все, что я его ни попрошу. Ни один парикмахер не будет ничего делать, пока не решит, что это правильно. Мне придется объяснить вам, что в Индии голову ребенка обривают, когда его отец умирает. Я пошел к этому человеку, которого любил. Его звали Паттху. Я сказал ему: «Паттху, ты способен хотя бы обрить меня?».

Он сказал: «Да, да, да», — трижды.

Я сказал: «Прекрасно. Это способ Будды — трижды. Так что, пожалуйста, сделай это». И он полностью обрил мою голову.

Когда я вернулся домой, мой отец посмотрел на меня и не мог поверить: я выглядел как буддийский монах. Между буддийским и индусским монахом есть разница. Индусский монах обривает голову, оставляя на макушке клочок волос, где расположена сахасрара, седьмая чакра. Это чтобы защищать и давать небольшую тень от жаркого солнца. Буддистский монах более смел, он сбривает все, бреет всю голову.

Мой отец сказал: «Что ты сделал? Ты знаешь, что это означает? Теперь будет еще больше проблем, чем раньше. Все будут спрашивать: «Почему этот ребенок совершенно обрит? Его отец умер?».

Я сказал: «Это теперь твоя забота. Я сказал, что ты будешь раскаиваться». И он раскаивался несколько месяцев. Люди спрашивали его: «Что случилось?»… потому что я не позволял, чтобы мои волосы росли.

Наттху всегда был рядом, а он был таким милым человеком. Когда бы я ни пришел и его кресло было пустым, я садился и говорил: «Наттху, пожалуйста, сделай это снова».

И когда вырастало немного волос, он сбривал их. Он говорил мне: «Я люблю брить головы. Глупцы приходят ко мне и говорят: «Подстриги меня так или так». Все это ерунда. Это лучший стиль: ни мне не приходится волноваться, ни тебе. Это очень просто и очень свято».

Я сказал: «Ты сказал свое слово. Это очень свято. Но ты понимаешь, что если мой отец узнает, что ты — тот человек, который все это делает, у тебя будут проблемы?».

Он сказал: «Не беспокойся. Все знают, что я употребляю опиум. Я могу сделать все, что угодно. Хорошо, что я вообще не отрезал твою голову». И он засмеялся.

Я сказал: «Это хорошо. В следующий раз, если я захочу, чтобы мне отрезали голову, я приду к тебе. Я знаю, что могу положиться на тебя».

Он сказал: «Да, мой мальчик, да, мой мальчик, да, мой мальчик».

Возможно, из-за опиума, ему приходилось повторять все по три раза. Возможно, только тогда он мог услышать, что говорил.

Но мой отец усвоил урок. Он сказал мне: «Я достаточно раскаялся. Я больше не буду так делать». И он никогда не делал. Он сдержал слово. Это было моим первым и последним наказанием. Мне даже не верится, потому что я причинял столько бед. Он терпеливо слушал все жалобы и никогда мне ничего не говорил. На самом деле, он старался быть моей лучшей защитой.

Однажды я спросил его: «Ты обещал не наказывать меня, но ты не обещал защищать меня. Нет необходимости защищать меня».

Он сказал: «Ты такой озорной, что если я не буду защищать тебя, не думаю, что ты выживешь. Кто-нибудь убьет тебя. Я должен защищать тебя. Более того, этот Пагал Баба всегда говорил мне «защищать этого ребенка». Я уважаю и люблю его. Если он говорит, что тебя надо защищать, то он прав. Тогда я могу поверить, что вся деревня не нрава, включая меня. Но я не могу подумать, что не прав Пагал Баба».

И я знаю, что Пагал Баба говорил всем, моим учителям, моим дядям: «Защищайте этого ребенка». Даже моей матери сказали защищать меня. Я прекрасно помню, что он не говорил этого единственному человеку - моей Нани. Это было такое явное исключение, что я спросил его: «Почему ты никогда не говоришь моей Нани защищать меня?».

Он сказал: «В этом нет необходимости: она будет тебя защищать, даже если ей придется для этого умереть. Она будет бороться даже со мной. Я могу доверять ей. Она единственный человек в твоей семье, которому ничего не надо говорить о твоей защите»..

Его проникновение было чистым. Да, есть глаза, которые могут видеть сквозь туман, который каждое человеческое существо создает вокруг себя, чтобы скрыться за ним.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ.

Я всегда удивлялся тому, что со мной что-то происходило правильно с самого начала. Конечно, ни в каком языке нет такой фразы. Есть фраза, такая как «что-то пошло не так!», но не «что-то пошло так», но что я могу сделать? Все действительно было хорошо с моего первого вздоха - до сих пор, и я надеюсь, что ничего не изменится. Я привык к такому порядку.

Меня любило столько людей совершенно без причины. Людей уважают за их таланты; меня любили только за то, что я был собой. И так не только сейчас, поэтому я говорю, что с самого начала что-то было правильно в таком устройстве вещей. Иначе, как бы все могло идти так правильно?

С самого начала — и каждое мгновение, когда я жил, все продолжало идти все более и более правильно, правильнее и правильнее. Можно только удивляться…

Возможно, я смогу дать новое значение слову «бог»: когда что-то идет правильно совершенно без причины — вы не организовывали это, вы даже не заслуживали этого, а оно идет и идет, когда все идет правильно вне зависимости от вас.

Конечно, я не правильный человек, тем не менее, у меня все идет правильно. Даже сегодня, я не могу поверить, что столько народу по всему земному шару так любят меня. У меня нет никаких достижений, чтобы претендовать на уважение, ничего снаружи. Я не сущность, просто ноль.

В тот день, когда я покинул работу в университете, первое, что я сделал — это сжег все свои дипломы и сертификаты, и всю эту ерунду, которая была у меня. Я так наслаждался этим сожжением, что собралась вся моя семья, думая, что я, в конце концов, совершенно сошел с ума. Они всегда думали, что я был не совсем нормальным. Видя их лица, я начал смеяться еще громче.

Они сказали: «Это произошло». Я сказал: «Да, наконец это произошло».

Они сказали: «Что ты имеешь в виду под «Это произошло?» Я сказал: «Всю свою жизнь я пытался сжечь эти сертификаты, но я не мог этого сделать, потому что они всегда были нужны. Теперь в них нет необходимости: я снова могу быть таким же необразованным, каким был тогда, когда родился».

Они сказали: « Ты глупец, совершенно ненормальный. Ты сжег самые ценные сертификаты. Ты выбросил золотую медаль в колодец, теперь ты сжег последние остатки, показывающие, что ты когда-то был первым во всем университете».

Я сказал: «Теперь никто не сможет разговаривать со мной обо всей этой ерунде».

Даже сегодня у меня нет никакого таланта. Я не музыкант, как Харипрасад, я не такой человек, как те, кто получают Нобелевские премии. Я просто никто, тем не менее, тысячи людей отдают свою любовь, не требуя ничего взамен.

Только вчера Гудия сказала мне, что когда я сидел на этом стуле, Ашиш чинил второй стул. Она никогда не видела, чтобы он раньше плакал. Он был в слезах, и она спросила: «Что случилось?».

Он сказал: «Ничего не случилось. Просто на протяжении пяти дней Ошо никому не говорил, что этот стул пахнет, а я несу ответственность, потому что я сделал его. Я должен был проверить. Я должен был его везде обнюхать. Кто теперь простит меня?».

Ашиш не обыкновенный плотник. У него докторская степень по технике, он очень квалифицированный. И все было нормально с этим стулом, если что-то не так, то не так со мной. Когда я услышал о его слезах, я вспомнил многих, очень многих людей, которые любили меня и плакали из-за меня, без причины… а я не очень хороший человек.

Если вы отделите хороших людей от плохих, я, конечно, буду с плохими. Я буду последний в ряду с Махатмой Ганди, Мао Цзедуном, Карлом Марксом, Матерью Терезой, Мартином Лютером Кингом и этот список нескончаем. А что касается плохих ребят, я одинок.

По крайней мере, я никого не могу считать плохим: Адольфа Гитлера, Муссолини, Иосифа Сталина. Конечно, они делали то, что считали хорошим. Может, это было не так, но в этом не их вина. Они были отсталыми, но не были плохими. Я не могу никого считать плохим.

Если бы мне пришлось считать кого-нибудь таким, тогда я бы вспомнил только таких людей, как Сократ, Иисус, Мансур, Сармад -люди, которые были распяты, наказаны. Но нет, я тоже не могу считать их плохими. Они были по-своему разными.

Люди пытались наказать меня, но им никогда это не удавалось. Напротив, от учителя Кантара до Морарджи Десаи, они все оказывались в сточной канаве, где им и надлежало быть.

Но странно, я могу просто сказать, что с самого начала я действительно шел по тропе, усыпанной розами. Они говорят: «Не верь атому»… но что я могу сделать? Я шел, и я знал. Я видел и переживал блаженство каждое мгновение своей жизни.

Первый человек, который назвал меня «благословенным», был тот самый, о котором я упоминал вчера. Поэтому я хочу продолжить разговор о нем этим вечером. Маста Баба… Я буду называть его Масто, потому что он хотел, чтобы я так называл его. Я всегда называл его Масто, хотя и неохотно, и я сказал, чтобы он помнил об этом. Также Пагал Баба говорил мне: «Если он хочет, чтобы ты называл его Масто, так, как называю его я, тогда не огорчай его. В то мгновение, когда я умру, ты займешь мое место для него».

И в тот день Пагал Баба умер, и мне пришлось называть его Масто. Мне было не больше двенадцати лет, а Масто было, но крайней мере, три-

Дцать пять или, может быть, больше. Двенадцатилетнему мальчику тяжело судить точно, а тридцать пять лет - э то самый обманчивый возраст, человеку может быть тридцать, а может быть сорок, все зависит от ею наследственности.

Теперь это сложное дело, Я видел людей, у которых сохранились все их волосы, все еще черные, в возрасте шестидесяти лет. Здесь нечем хвастаться, это характерно для всех женщин. Эти мужчины на самом деле должны были быть женщинами, нот и псе. По ошибке что-то пошло не так. Это всего лишь вопрос химии.

Женщины не седеют так рано, как мужчины, у них другая химия биохимия, если быть точным. И женщины редко лысеют. Было бы по-настоящему прекрасно найти лысую женщину. За всю свою жизнь я встретил только одну женщину, которая могла бы стать лысой. Возможно, сейчас она уже лысая, ведь прошло десять лет с тех пор, как я видел се.

Почему женщины лысеют? Ничего особенного это просто потому, что тело должно избавиться от умерших клеток в виде волос. Женщина не может отрастить бороду или усы, у нее ограничены места, где могут расти волосы. Конечно, ни один мужчина не может отрастить таких длинных волос, как женщина, потому что у него несколько возможностей. Более того, женщине природой полагается жить в среднем на десять лет больше, чем мужчине.

И еще: к тому времени, как мужчине исполняется тридцать пять лет, он достигает сексуального пика. На самом деле, я говорю это не для того, чтобы причинить боль чувствам бедною мужчины. На самом деле, он достигает сексуального пика в возрасте восемнадцати лет, после этого начинается спад. Можно сказать, что тридцать пять лет - это начало конца. Именно в этом возрасте мужчина начинает понимать, что с ним покончено. В этом возрасте мужчина обретает духовность, между тридцатью пятью и сорока годами. И в этом возрасте различные вещи, не имеющие отношения к чувствам, впечатляют его. Настоящая причина в том, что он теряет свою потенцию. Из-за того, что он теряет свою потенцию, он начинает беспокоиться о всемогущем Боге.

Что за слово они нашли — всемогущий! Самый бессильный мужчина в мире придумал слово всемогущество. Они начинают становиться членами Теософского Общества, Общества Свидетелей Иеговы. Вы можете назвать все, что угодно, и вы найдете последователя, но он всегда будет в возрасте между тридцатью пятью и сорока годами, потому что в этом возрасте он нуждается в поддержке, которая бы дала ему почувствовать, что он все еще существует.

Это время, когда люди начинают заниматься различными вещами — играть на гитаре, цитре, флейте, а если они богаты, в гольф. Если они не богаты, просто бедняки, они начинают пить пиво и играть в карты. Каждое мгновение, тысячи людей во всем мире играют в карты.

В каком мире мы живем? И они верят в свои карты — в короля, в даму, и в джокера тоже. На самом деле, они — единственные короли и дамы в мире - за исключением, конечно, королевы Англии, которая ни настоящая королева, ни настоящая карточная дама, она хуже.

О чем я говорил?

«Вы говорили о Масто… всегда называли его Масто».

Масто, хорошо.

Он был королем — не карточным королем, даже не королем Англии, а настоящим королем. Вы увидите это. Ничего не требовалось, чтобы доказать это. Странно, что он был первым человеком, назвавшим меня «благословенным», бхагваном.

Когда он это сказал, я сказал ему: «Масто, ты сошел с ума как Па-гал Баба или даже еще больше?».

Он сказал: «С этого момента, помни, я не буду называть тебя иначе, чем я сейчас назвал тебя. Пожалуйста, сказал он, — разреши мне быть первым, потому что тысячи будут называть тебя «благословенный». Бедному Масто надо разрешить хотя бы быть первым. Дай мне хотя бы это преимущество».

Мы обнялись и заплакали. Это была наша последняя встреча, всего за день до этого со мной что-то произошло. Это было 22 марта 1953 года, когда мы обнялись, не зная, что это будет нашей последней встречей. Возможно, он знал, но я не осознавал этого. Он сказал мне это со слезами на своих прекрасных глазах.

Вчера я спросил Четану: «Четана, как я выгляжу?».

Она сказала: «Что?».

Я сказал: «Я спрашиваю, потому что я на протяжении нескольких месяцев не ел ничего, кроме фруктов, за исключением нескольких дней еды варева Девараджа. Я не знаю, из чего оно состоит, все, что я знаю, -это то, что требуется безграничная сила воли, чтобы съесть это. Вы жуете его на протяжении получаса, но это очень хорошо. К тому времени, как я прекращаю жевать, я так устаю, совершенно устаю, почти засыпаю. Поэтому я спрашиваю».

Она сказала: «Ошо, ты спрашиваешь меня, могу ли я тебе сказать правду?».

Я сказал: «Только правду».

Она сказала: «Когда я смотрю на тебя, я ничего не вижу, за исключением твоих глаз, полому, пожалуйста, не спрашивай меня. Я не знаю, как ты выглядел раньше или как ты выглядишь сейчас. Все, что я знаю, это твои глаза».

Я не могу описать вам Масто. Все его тело было прекрасным. Невозможно было поверить, что он происходил не из мира богов. В Индии существует множество прекрасных историй. Одна из них из Ригведы, о Пурурве и Урваши.

Урваши — богиня, которая была воспитана во всех удовольствиях рая. Я люблю эту историю, потому что она так правдива. Если у вас есть все удовольствия, как долго вы можете выносить их? Человеку станет скучно. Эта история была написана кем-то, кто знал это.

Урваши утомляется от всех этих удовольствий, от богов и их любовных дел. В конце концов, когда она находится в руках главного бога Индры, она ловит момент, как это делает каждая женщина, чтобы попросить колье, или часы, или бриллиантовое кольцо, или все, что вы можете придумать.

Яшу, о чем ты думаешь? Ты знаешь? Да, ты смеешься, потому что я знаю. Скажи мне, иначе я сам скажу. Сказать? Нет, это не по-джентельменски. А ты так счастливо смеешься - я не хотел бы нарушить это.

Урваши спрашивает Индру: «Пожалуйста, если ты так счастлив со мной, не подаришь ли мне небольшой подарок? Не большой, очень маленький подарок?».

Индра говорит: «Что бы это ни было, проси, я исполню». Она сказала: «Я хочу спуститься на землю и узнать любовь обыкновенного мужчины».

Индра был совершенно пьян. Вы должны понять, что индийские боги не похожи на христианского Бога - не похожи даже на христианского священника, что же говорить о христианском Боге. Христианство — это диктаторская религия. Индусская религия более демократична и более человечна.

Индра совершенно пьян и говорит: «Хорошо, но будет одно условие: в то мгновение, когда ты скажешь человеку, что ты богиня, ты немедленно вернешься в рай».

Урваши спускается на землю и влюбляется в Пурурву, который является стрелком из лука и поэтом. А она так прекрасна, что, естественно, Пурурва хочет жениться на ней.

Она сказала: «Пожалуйста, не говори о женитьбе. Никогда не упоминай о ней. Пока ты не пообещаешь, что никогда больше не упомянешь о ней, я не смогу жить с тобой».

А Пурурва, как поэт, конечно, понимает красоту такой женщины, как Урваши. Естественно, что он никогда не знал ничего, что могло сравниться с ней. Под влиянием этой красоты он пообещал. Тогда Урваши сказала: «Еще одно условие. Ты никогда не должен спрашивать, кто я такая, надо забыть об этом прямо сейчас. Лучше никогда не начинать».

Пурурва сказал: «Я люблю тебя. Я не хочу знать, кто ты такая — я не сыщик».

Эти два обещания были даны. Урваши лежит с Пурурвой. Через несколько дней… В этом смысле Веды действительно человечны, ни одно писание не является таким человечным. Все остальные писания очень напыщенны. Другими словами, просто чушь. Но Ригведы просто человечны, со всеми человеческими ограничениями, бренностими, слабостями и несовершенством. Каждый медовый месяц подходит к концу, возможно, на Западе немного быстрее, чем в Индии… влюбленным потребовалось шесть месяцев.

В Америке достаточно выходных для начала и конца медового месяца — а когда он заканчивается, тогда начинается брак! Иисус! А ты говоришь, что после смерти, для тех, кто грешит, существует ад… это после медового месяца! На самом деле, это брак! В Индии медовый месяц, длится шесть месяцев — старый способ закончить все.

Однажды ночью Урваши была разбужена Пурурвой, который смотрел на нее. Это очень не по мужнему смотреть на жену! Что он делал, смотря на нее, когда она спала? Если бы она была чьей-то другой женой, тогда все нормально, но его собственной женой? Но Урваши обладала, была обречена обладать божественной красотой, чем-то необыкновенным. Пурурва не смог сдержать себя.

Он спросил ее: «Пожалуйста, скажи мне, кто ты такая».

Урваши сказала: «Пурурва, ты нарушил свое обещание. Я скажу тебе правду, но я больше не смогу быть с тобой». В то мгновение, когда она сказала ему, что она — богиня, утомленная раем, которая спустилась на землю, чтобы немного узнать людей, потому что боги были так фальшивы — в то же самое мгновение она испарилась как прекрасная мечта. Пурурва снова и снова смотрел на пустую кровать, но там никого не было. Это одна из прекрасных историй, которую я люблю.

Масто был богом, родившимся в этом мире. Это единственный способ сказать, как он был прекрасен. А это была не только красота тела, которое определенно было прекрасно. Я не против тела, я за него Я любил его тело. Я прикасался к его лицу, и он говорил: «Почему ты прикасаешься к моему лицу с закрытыми глазами?».

Я сказал: «Ты так прекрасен, и я не хочу ничего больше видеть, что может отвлечь меня, поэтому я закрываю глаза… поэтому я могу вообразить тебя таким прекрасным, как ты есть».

Вы записываете мои слова? «Чтобы я мог вообразить тебя таким же прекрасным, как ты есть. Я хочу, чтобы ты был моей мечтой». Но не только его тело было прекрасно, не только его волосы я никогда не видел таких прекрасных волос, особенно у мужчины. Я прикасался к ним и играл с ними, а он смеялся.

Однажды он сказал: «Это что-то. Баба был сумасшедшим, а теперь он дал мне учителя, который еще ненормальнее. Он сказал, что ты займешь его место, так что я не могу помешать тебе что-то делать. Даже если ты отрежешь мои волосы, я буду готов к этому и буду желать этого».

Я сказал: «Не бойся, я не отрежу ни единого волоска. Что касается твоей головы, Баба уже сделал свое дело. Остались только волосы». И мы оба рассмеялись. Это происходило много раз и по разному.

Но он был прекрасен — телесно и психологически. Когда бы я ни нуждался, не спрашивая, чтобы не обидеть меня, он оставлял в моих карманах деньги ночью. Вы знаете, что у меня нет карманов. Вы знаете историю, как я потерял все свои карманы? Это был Масто. Он клал деньги, золото, все что мог, в мои карманы. В конце концов, я отбросил саму мысль о том, чтобы иметь карманы, они искушают людей. Или в них залезают, и люди становятся карманными воришками, или, очень редко, с таким человеком, как я, они становятся таким человеком, как Масто.

Он ждал, когда я засну. Иногда я притворялся, что сплю. Я даже начинал храпеть, чтобы убедить его тогда я хватал его за руку, которая была в моем кармане. Я сказал: «Масто! Разве так делают мудрецы?» И мы оба засмеялись.

Наконец я отбросил саму мысль о том, чтобы иметь карманы. Я единственный человек в мире, которому совершенно не нужны карманы. В каком-то смысле это хорошо, потому что никто не может залезть в них. Также хорошо, что мне не приходится носить никакого веса. Это всегда может сделать кто-то другой. Мне это не надо. У меня не было потребности в карманах на протяжении многих лет, кто-то всегда носил их вместо меня.

Только этим утром Гудия давала мне чай, и я позволил блюдцу выскользнуть из рук. Я не могу сказать, что уронил его, это было бы слишком, потому что блюдце было действительно ценным. Оно было отделано золотом. И она бы не простила мне, если бы я сказал, что выронил его, что я позволил ему выскользнуть из рук. Поэтому, естественно, оно упало. Было бы невозможно, чтобы оно полетело, ему пришлось упасть.

В то мгновение я понял многое, что я всегда понимал, но в то мгновение, это все собралось во мне. Падение… человек не может летать - ни Адам, ни Ева… естественно, им придется упасть. Это не было политикой искусителя, падение было естественно для человека. Это было естественно для Адама и для Евы, потому что не было возможности, чтобы они поле тели — не было Люфтганзы, не было Пан Американ, не было даже Эйр Индии. И бедный Адам был действительно бедным. Но было хорошо, что он упал, иначе была бы та же самая ситуация, что и с Урваши.

Он насладился бы всеми плодами рая, конечно, без радости. Он бы жил с Евой без любви. В раю никто не испытывает любви. Я могу это сказать, не боясь быть изгнанным, потому что я не хочу входить в рай, так что какая разница! Рай это последнее место, в которое я хотел бы войти, даже ад предпочтительнее. Почему? Просто из-за хорошей компании. Рай просто ужасен. КомНания святых… Коже мой! Боги просто глупцы, совершенно безумные, просто роботы, иначе как они умудряются бесконечно повторять одно и то же? Я не хочу быть частью этого.

Но Масто выглядел как бог, спустившийся на землю. Я любил его — конечно, безо всякой причины, потому что у любви не может быть никакой причины. Я до сих пор люблю его. Я не знаю, жив он или нет, потому что 22 марта 1953 года он исчез. Он просто сказал мне, что отправляется в Гималаи.

Он сказал: «Я исполнил свой долг, как я обещал Пагал Бабе. Теперь ты то, чем был. Я больше не нужен».

Я сказал: «Нет, Масто. я все равно буду нуждаться в тебе, по другим причинам».

Он сказал: «Ты найдешь способы получить то, что тебе нужно. Но я не могу ждать».

С тех пор я слышал о нем один раз — возможно, от кого-то, кто пришел из Гималаев, от саньясина, бхиккху — что Масто был в Калим-понге, или что он был в Наинитале, или там, или здесь, но он никогда не возвращался из Гималаев. Я просил каждого, кто отправлялся туда: «Если вы встретите человека…» Но это было трудно, потому что он очень не любил фотографироваться.

Однажды я убедил его, чтобы он сфотографировался, но фотограф в моей деревне был гением! Его звали Мунну Миан, бедный человек, но у него был фотоаппарат. Это была старейшая модель в мире. Его камеру надо было сохранить, сейчас она бы стоила миллионы долларов. Из всей пленки получался один кадр. И то не всегда. А когда вы смотрели на снимок, то не могли поверить, как он сделал его, потому что он не был похож на вас. Он был авангардистом! Настоящим авангардистом. Он делал с фотографией то, что понравилось бы Пикассо… или, я не знаю, даже ему бы не понравилось то, что сделал бы с ним Мунну Миан.

Как-то я убедил Масто пойти к Мунну Миану. Мунну Миан был очень счастлив. Масто неохотно уселся в студии деревни. Я не могу по-настоящему назвать это студией, это был всего лишь старый стул без ручек. Люди редко приходили фотографироваться, так что студии в действительности не было.

Вы не знаете, как это делалось в индийских деревнях. Вы не можете даже представить себе. Это до сих пор осталось прежним. На заднем плане был рисунок — огромный занавес с нарисованными сценами из Бомбея огромные здания, машины, автобусы. И конечно, создавалось впечатление, что фотография была сделана в Бомбее. Что еще вы можете ожидать, заплатив одну рупию за три снимка? По Масто смог… или, если быть более правильным, идиотизм Манну Миана испортил все, что я организовал. Он забыл вставить в камеру пластинку!

Я до сих пор вижу эту картину. Я подготовил Манну Миана, сказав: «Будь очень четок. С огромными трудностями я смог привести этого человека, и если у тебя получится эта фотография, это будет огромной рекламой для твоей студии».

Он согласился и сказал: «Я попытаюсь. Только научи меня двум словам по-английски. Я слышал, что в больших городах, перед тем как нажать на кнопку, фотографы говорят: «Пожалуйста, будьте готовы». Конечно, он сказал это мне на хинди, но он хотел произнести эти слова по-английски, чтобы произвести впечатление на этого уважаемого человека.

Потом он хотел узнать, как сказать: «Спасибо», когда все закончится. Он все организовал, потом сказал: «Пожалуйста, будьте готовы» конечно, по-английски. Даже Масто не мог поверить. Манну Миан знает что-то по-английски. Потом он щелкнул фотоаппаратом - конечно, это был громкий щелчок. Я до сих пор помню его камеру. Я могу с уверенностью сказать, что он мог получить миллион долларов только за антикварную ценность. Она была огромной.

Потом он сказал: «Спасибо, сэр». И мы ушли.

Он побежал за нами и сказал со слезами на глазах: «Простите меня, пожалуйста, вернитесь. Я забыл вставить в камеру пластинку».

Это было слишком. Масто сказал: «Ты идиот! Уходи отсюда, иначе я потеряю терпение — а и очень темпераментный!».

Я знал, что это совершенно не так, и и сказал Манну Миану: «Не беспокойся. Я снова все устрою». Но он исчез, убежал. Я сказал: «Слушай, не убегай…», но он не послушался.

Я уговорил Масто вернуться, но когда мы дошли до студии, она была заперта. Манну Миан был так напуган, что видя, как мы приближаемся, запер студию и ушел.

Поэтому у нас нет ни одной фотографии Масто. Есть только три фотографии, которые я хотел бы иметь, просто чтобы показать их вам. Одна из них — фотография Масто редкой красоты. Другая — человека, о котором я буду говорить позже, и женщины, о которой я тоже буду позже говорить. Но у меня нет фотографии ни одного из этих людей.

Странная вещь — все они не хотели, чтобы была сделана их фотография, совершенно против возможно, потому, что фотография разрушает красоту, потому что красота — это живое явление, а фотография статична. Когда мы фотографируем цветок, вы думаете, что это тот же самый цветок, который все еще здесь? Нет, тем временем он вырос. Он больше не такой, тем не менее, фотография всегда останется такой. Фотография никогда не растет. Она мертва с самого начала. Как вы называете это? Мертворожденная? Так?

«Да, Ошо».

Хорошо, фотография мертворожденная, мертвая, уже мертва до того, как сделала свой первый вдох, она не дышит.

Единственный человек, которого я любил и знал, как одного из самых красивых людей, и кто позволил мне сделать фотографию, была моя Нани. Она позволила мне, но с условием, что альбом будет у нее на хранении.

Я сказал: «В этом нет проблемы но почему? Разве ты не доверяешь мне?».

Она сказала: «Я доверяю тебе, но я не могу доверять этим фотографиям. Дело не в том, что ты можешь причинить мне вред, но я хочу, чтобы фотографии были у меня. Когда я умру, они будут твоими».

Она позволила мне сделать столько ее фотографий, сколько я хотел. Но после того как она умерла, когда я открыл ее кладовку, где она хранила все эти фотографии, то там лежал пустой альбом. Она не умела писать, но она попросила моего отца, чтобы он написал на нем: «Прости меня, пожалуйста». Она подписала это отпечатком большого пальца правой руки.

Люди, с которыми я хотел бы вас познакомить, никогда не позволяли мне фотографировать их. Только один человек позволил мне сделать это, но кажется, что моя Нани сделала это, чтобы не причинить мне боль… и она всегда уничтожала фотографии.

Альбом был пустой. Я посмотрел на пего, он никогда не использовался. Я обыскал весь дом. Не нашлось ни единой фотографии. Я хотел бы показать вам ее глаза, только глаза. Все ее тело было прекрасно, но ее глаза… нужен поэт, чтобы что-то сказать о них, или художник — а я ни тот, ни другой. Я могу только сказать, что они отражали что-то запредельное.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.

Хорошо. Вчера я рассказывал вам об исчезновении Масто. Я думаю, что он до сих пор жив. На самом деле я знаю, что это так и есть. Па Востоке это была одна из самых древних традиций — перед смертью исчезать в Гималаях. Умереть в этом прекрасном месте лучше, чем жить где-то еще, даже смерть там имеет что-то от вечности. Возможно, это пение святых на протяжении тысяч лет. Здесь были сочинены Веды, была написана Гита, здесь родился и умер Будда, Лао Цзы в свои последние дни исчез в Гималаях. И Масто сделал почти то же самое.

Никто еще не знает, умер Лао Цзы или нет. Как в этом можно убедиться? Отсюда и легенда о том, что он бессмертен. Никто не бессмертен. Тот, кто родился, обречен умереть. Лао Цзы умер, но люди никогда не узнают этого. По крайней мере, человек должен иметь совершенно личную смерть, если он этого хочет.

Масто заботился обо мне более эффективно, чем Пагал Баба мог когда-нибудь сделать. Во-первых, Баба был действительно сумасшедшим человеком. Во-вторых, он появлялся только иногда, как вихрь, чтобы навестить меня, а потом исчезал. Это не способ заботы. Однажды я даже сказал ему: «Баба, ты столько говоришь о том. как заботишься об этом ребенке, но до того, как это скажешь ты, должен быть выслушан я».

Он засмеялся и сказал: «Я понимаю, тебе не надо говорить об этом, но я передам тебя в хорошие руки. Я на самом деле не способен заботиться о тебе. Ты можешь понять, что мне девяносто лет? /[ля меня пришло время покидать тело. Я верчусь вокруг только, чтобы найти для тебя подходящего человека. Как только я его найду, то смогу расслабиться и умереть».

Я никогда не думал, что он говорил серьезно, но вот, что он сделал. Он передал свою заботу Масто и умер, смеясь. Это было последнее, что он сделал.

Заратустра мог смеяться, когда родился… свидетелей не существует, но он смеялся; вся его жизнь указывает на это. Это был смех, который привлек внимание одного из самых образованных людей Запада. Фридриха Ницше. Но Пагал Баба действительно смеялся, когда умирал, мы не успели спросить, почему. Мы бы в любом случае не могли задать такой вопрос. Он не был философом, и он бы не смог дать ответ, даже если бы жил. Но что за способ умереть! И помните, это не была всего лишь улыбка. Я действительно имею в виду смех.

Все смотрели друг на друга, думая: «Что случилось?» - до тех пор, пока он не засмеялся так громко, что все подумали, что до этого он был только немного ненормальным, а теперь достиг наивысшей точки. Все ушли. Естественно, никто не смеется, когда кто-то рождается, это просто часть зтикета; и никто не смеется во время смерти, это тоже ничто иное, как этикет. И то, и другое принадлежит Британии.

Баба был всегда против манер и людей, которые верили в манеры. Поэтому он любил меня, поэтому он любил Масто. И когда он искал человека, который смог бы позаботиться обо мне, естественно, он не смог бы найти лучшего человека, чем Масто.

Масто проявил себя больше, чем мог вообразить Баба. Он столько сделал для меня, что даже разговор об этом причиняет боль. Это что-то настолько личное, что не должно говориться, настолько личное, что это невозможно сказать, даже когда человек один.

Я только что говорил Гудии: «Скажи Девагиту, чтобы он никогда не оставлял свои записные книжки в этом Ноевом Ковчеге» потому что прошлой ночью дьявол перепечатывал из них. Вы не поверите этому. На самом деле, я не мог поверить в это, когда впервые услышал историю. Гу-дия сказала, что света в окне не было. Я удивился и сказал себе: «Они сошли с ума или что? Печатать без света?».

Гудия заглянула в комнату и сказала: «Это действительно нечто! От машинки исходит такой звук, как будто кто-то на ней печатает».

Не только это: все на минуту прекратилось, как будто тот, кто печатает, посмотрел в книжку, а потом начал снова печатать. Гудия спросила Ашиша: «Что это могло быть?».

Он сказал ей: «Ничего особенного, просто фильтр в кондиционере набрал слишком много пыли и это создает такой шум». Но чтобы шум был точно такой же как у печатной машинки…? Тем не менее, мне понравилась эта история, и я говорю, чтобы вы прятали свои записные книжки от дьявола. Он может печатать даже без печатной машинки, даже без света.

Дьявол всегда безупречность, Он не может быть другим, это часть его работы. Печатать без печатной машинки — в темноте? И я знаю, что Девагит больше нигде не оставит свои записные книжки. Но дьявол может печатать и без записных книжек. Он может прочитать ваши мысли. Поэтому не сильно вносите свой ум, по крайней мере, когда вы работаете над моими словами. Не вносите его, иначе вы откроете дверь дьяволу.

Масто был самым наилучшим, что мог выбрать Баба. Я не могу представить себе лучшего человека. Он был не только медитирующим… конечно, он им был, иначе между ним и мной не было бы возможно общение. Медитация просто означает не быть умом, по крайней мере тогда, когда вы медитируете.

Но это было не все. он был еще многим. Он был прекрасным певцом, но никогда не пел для публики. Мы оба смеялись над словом «публика». Она состоит, как правило, из самых отсталых. Удивительно, как они умудряются собираться в одном месте в определенное время. Я не могу объяснить что. Масто сказал, что тоже не может это объяснить. Это просто невозможно объяснить.

Он никогда не пел для публики, но только для немногих людей, которые любили его, и они обещали никогда не говорить об этом. Его голос действительно был «голосом мастера». Возможно, он не пел, а только позволял существованию это единственное подходящее слово, которое я могу употребить — он позволял существованию струится через себя. Он не мешал, в этом была его заслуга.

Он также был талантливым игроком на цитре, но снова, я никогда не видел, чтобы он играл перед толпой. Часто я был единственным, когда он играл, и он просил меня запереть дверь, говоря: «Пожалуйста, запри дверь, и что бы ни случилось, не открывай ее до моей смерти». И он знал, что если бы я захотел открыть дверь, мне бы сначала пришлось убить его, а потом открыть ее. Я держал слово. Но эта музыка была такой… Он не был известен миру: мир упустил его.

Он говорил: «Все это настолько интимно, что было бы проституцией играть перед толпой». Это было его точное слово, «проституция». Он действительно был философом, мыслителем, и был очень логичным, не таким, как я. С Пагал Бабой у меня было только одно общее, а именно: сумасшествие. У Масто было с ним много общего. Пагал Баба интересовался многим. Я, конечно, не мог быть представителем Пагал Бабы, но Масто им был. Я не могу быть ничьим представителем.

Масто так много сделал для меня, что я не мог поверить, как мог Баба знать, что он будет правильным человеком. А я был ребенком, меня надо было направлять — и был не легким ребенком. Пока меня не убеждали, меня нельзя было сдвинуть ни на дюйм. Наоборот, я двигался в противоположном направлении, чтобы быть в безопасности.

Я вспомнил маленький анекдот. Я использовал его как шутку. Многие из моих шуток приукрашены, чтобы они были похожими на шутки, но многие из них - из реальной жизни. А в настоящей жизни намного больше от книги с шутками, чем в любой такой книге. Как я узнаю, что эта шутка из жизни? Потому что иначе не может быть, другого пути нет. Я помню, как рассказывал ее, и так я ее запомнил.

Ребенок приходит в школу с опозданием, с большим опозданием. Идет дождь. Учитель смотрит своими неподвижными глазами, которые даны только учителям и женам. А если вы женитесь на женщине, которая еще и учитель, то помоги нам Господь! Мы можем только помолиться за вас. Тогда у этой женщины будет четыре каменных глаза, которые будут смотреть во всех направлениях. Остерегайтесь школьных учителей! Никогда, никогда не женитесь на школьных учительницах. Чтобы ни случилось, убегите до того, как вы споткнетесь и упадете. Падайте куда угодно, но только не на школьную учительницу, иначе у вас из жизни получится настоящий ад. А если она англичанка, то это будет тройной ад!

Маленький мальчик, уже очень испуганный, совершенно мокрый, как-то дошел до школы. Но школьная учительница. — это школьная учительница. Она спросила: «Почему ты опоздал?».

Он начал выдумывать, как и любой другой ребенок на его месте, говоря: «Мисс, так скользко, что когда я делал один шаг вперед, то я скользил на два шага назад».

Он думал, что это было достаточным доказательством. Шел такой сильный дождь… проливной, а он был совершенно промокший, с него капало. И все равно она спрашивала: «Почему ты опоздал?».

Учительница еще больше посуровела и сказала: «Как такое может быть? Если ты делаешь шаг вперед, а потом отъезжаешь на два шага назад - ты обманываешь тогда бы ты никогда не пришел в школу».

Маленький мальчик сказал: «Мисс, поймите, пожалуйста: я повернулся лицом к дому и начал убегать от школы, так я сюда попал».

Я говорю, что это не шутка. Это была настоящая школьная учительница, настоящий мальчик, настоящий дождь. Вывод школьной учительницы был настоящим, и вывод маленького мальчика не мог быть более реальным. Я рассказал тысячи шуток, и многие из них были из жизни. Те, которые не происходят из жизни, тоже происходят из жизни, но из подсознательной жизни, которая тоже реальна, по не лежит на поверхности это не позволяется.

У Масло были настоящие таланты во многих областях. Он был музыкантом, танцором, певцом, кем только не был, но всегда очень стеснялся «этих глаз». Он обычно называл людей «эти ужасные глаза». Он говорил: «Люди не могут видеть, но только верят, что видят. Я не для них». Снова и снова он напоминал мне, что я не должен приглашать ни единого друга хотя у меня никого не было - я имею в виду, ни одного знакомого.

Но однажды, когда я спросил его: «Мне когда-нибудь будет разрешено кого-нибудь привести?», он ответил: «Если ты хочешь пригласить кого-то близкого и порадовать его, то пригласи Нани. Для нее ты не должен даже просить. Конечно, если она не хочет прийти, я ничего не смогу с этим поделать». И вот, что произошло.

Когда я сказал своей Наин, она сказала: «Попроси Масто прийти в мой дом и поиграть на цитре здесь?. А он был таким скромным человеком, что пришел потрать на цитре для старой женщины, и он был счастлив, играя для нес, и я был так счастлив, что он пришел и не отказался. Я беспокоился, что он откажется.

И моя бабушка, моя Нани, старая женщина, неожиданно стала такой, как будто снова помолодела. Я видел то, что можно назвать преображением! Все больше и больше вслушиваясь в цитру, она становилась моложе и моложе. Я видел, как произошло чудо. К тому моменту, как Масто закончил играть на своей цитре, она неожиданно снова стала старой.

Я сказал: «Это не хорошо, Нани. По крайней мере, дай Масто взглянуть на то, что музыка может сделать с таким человеком как ты».

Она сказала: «Это не в моих руках. Если это происходит, это происходит. Если это не происходит, это не происходит, ничего нельзя с этим поделать. Я знаю, что Масто поймет».

Масто сказал: «Я понимаю».

Но то, что я увидел, было просто невероятно. Я вновь и вновь моргал, чтобы понять не сон ли это, или, в самом деле, я вижу, как ее молодость возвращается к ней обратно. Даже сегодня я не могу поверить, что это было всего лишь мое воображение. Возможно тогда… но сегодня у меня совершенно нет никакого воображения. Я вижу все так, как действительно есть.

Масто оставался неизвестным для мира из-за того, что никогда не хотел быть среди толпы. И в то мгновение, когда его долг по отношению ко мне, то что он обещал Пагал Бабе, был исполнен, он исчез в Гималаях.

Гималаи… само слово просто означает «дом льда». Ученые говорят, что если лед Гималаев когда-нибудь растает, тогда в мире действительно будет потоп. Это будет всемирный потоп, уровень воды в океанах поднимется на двенадцать метров. Поэтому имя правильное: Гималаи (Хималая). «Хим» означает «лед», «алая» означает дом.

Существуют сотни вершин с вечными снегами, которые никогда не таяли… и тишина, которая окружает их, недвижимая атмосфера… Они не только стары, здесь есть странная теплота, потому что тысячи людей бесконечной глубины пришли сюда с огромной медитативностью, с безграничной любовью, молитвой и пением.

Гималаи — это редкая вещь. Альпы по сравнению с ними просто дети. Швейцария прекрасна, и большей частью из-за того, что там доступны все удобства. По я не могу забыть тихие ночи в Гималаях: звезды вверху и никого вокруг.

Я хочу раствориться там, как Масто. Я могу понять его, и не будет сюрпризом, если однажды я исчезну. Гималаи намного больше, чем Индия. Индии принадлежит только часть их, другая часть принадлежит Непалу, еще часть Бирме, еще — Пакистану - тысячи миль чистоты, только чистоты. С другой стороны есть Россия, Тибет, Монголия, Китай; у всех у них есть часть Гималаев.

Не будет сюрпризом, если однажды я исчезну только для того, чтобы лежать рядом с прекрасной скалой и больше не находиться в теле. Невозможно найти лучшего места, чтобы покинуть тело по я могу и не сделать этого, вы знаете меня. Я остаюсь непредсказуемым, как всегда, даже в смерти. Возможно, Масто хотел уйти раньше и просто исполнял последнее задание, данное ему его гуру, Пагал Бабой. Он столько сделал для меня, сложно даже перечислить это. Он познакомил меня с людьми, чтобы, когда мне понадобятся деньги, я бы сказал им об этом, и деньги бы появились. Я спросил Масто: «Они не спросят зачем?».

Он сказал: «Не беспокойся об этом. Я уже ответил на все их вопросы. Но они трусливы, они могу дать тебе свои деньги, но они не могут дать тебе свои сердца, поэтому не проси об этом».

Я сказал: «Я никогда ни у кого не прошу ничьего сердца, этого нельзя попросить. Или вы просто обнаруживаете, что его нет, или оно есть. Поэтому я не буду ни о чем просить утих людей за исключением денег, и это только когда понадобится».

И он познакомил меня со многими людьми, которые всегда оставались безымянными, но когда бы мне ни понадобились деньги, они появлялись. Когда я был в Джабалпуре, где я работал и учился в университете более девяти лет, деньги приходили. Люди удивлялись, потому что моя зарплата не была очень большой. Они не могли поверить, как я мог ездить на такой прекрасной машине, жить в прекрасном доме с обширным зеленым садом. И в тот день, когда кто-то спросил как такая прекрасная машина… в тот день появилось еще две. Было три машины и негде было их держать.

Деньги всегда приходили. Масто сделал все приготовления. Хотя у меня ничего нет, денег нет, все само как-то образуется.

Масто… тяжело прощаться с тобой, по простой причине, что я не верю, что тебя больше нет. Ты продолжаешь существовать. Возможно, я не увижу тебя больше, это не важно. Я столько видел тебя, сам твой аромат стал частью меня. Но что касается тебя, где-то в этой истории я должен поставить точку. Это тяжело, это причиняет боль… прости меня за это.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Сегодня утром я очень резко попрощался с Масто, и это чувство осталось у меня на целый день. Так просто не может быть сделано, по крайней мере, в этом случае. Это напоминает мне то время, когда я пошел в колледж и покинул свою Нани, после стольких лет вместе.

С тех пор, как умер мой дедушка и оставил се, в ее жизни не было никого, за исключением меня. Для нее это было нелегко. Это было нелегко и для меня. Меня никто не держал в деревне кроме нее. Я вижу тот день: ранее утро это было прекрасное зимнее утро, и люди из деревни собрались.

Даже сегодня, в тех частях центральной Индии все несовременно, они отстали, по крайней мере, на две тысячи лет. Ни у кого нет дел. Кажется, что у всех достаточно времени для того, чтобы бездельничать. Я действительно имею в виду, что каждый — бездельник. Я просто имею в виду точное значение, не те ассоциации, которые возникли в связи с этим.

Словом. Так что все «бездельники» были здесь. Пожалуйста, напишите слово в кавычках, чтобы никто не понял неправильно.

Там была вся моя семья, это была большая толпа. Они пришли, потому что они должны были прийти, иначе я не видел бы смысла в том, чтобы видеть их лица, которые для меня как тогда, так и сейчас, оставались просто именами. Но там был мой бедный отец, моя мать была там, мои младшие братья и сестры были там, и все они по-настоящему плакали.

Даже мой отец плакал. Я никогда не видел его в слезах, ни раньше, ни позже. А я не умирал, просто уходил за сотни миль. И это было из-за того, что я собирался уйти всего лишь на четыре года, чтобы получить степень бакалавра. А если бы я решил и никто не знает — остаться еще на два года для степени магистра? Потом еще на два года для Доктора Философии?

Это была бы долгая разлука. Возможно, к тому времени, кто знает, многих из них не было бы в этом мире. Но я беспокоился только о моей Нани, потому что мой отец и моя мать так долго жили без меня, когда я был маленький. Теперь я мог жить сам, я мог сам помогать себе, я не нуждался ни в чьей помощи.

Но моя Нани… я вижу утреннее солнце, теплое солнце, толпу, моего отца, мою мать. Я прикоснулся к ногам моей Нани и сказал: «Не беспокойся. Когда бы ты ни позвонила, я немедленно приеду. И не думай, что я уезжаю далеко: это всего лишь сотня миль, всего три часа на поезде».

В те дни самый скорый поезд не останавливался в этой бедной деревушке, иначе путешествие заняло бы два часа. Теперь он там останавливается, но теперь не имеет значения, останавливается ли он или нет.

Я сказал ей: «Я приеду. Восемьдесят или сто миль ничего не значат».

Она сказала: «Я знаю и не беспокоюсь».

Она пыталась держаться собранней, как только могла, но я видел, как в глазах ее появлялись слезы. Это было мгновение, когда я повернулся и пошел на станцию. Я не оглянулся, когда завернул за угол. Я знал, что если я оглянусь, или она расплачется, и тогда я никогда не уеду в колледж, или если она не расплачется, то умрет, просто перестанет дышать. Я столько значил для нее. Все ее существование было вокруг меня: моя одежда, мои игрушки, моя кровать, мои простыни, высь день…

Я обычно говорил ей: «Нани, ты сумасшедшая. Двадцать четыре часа в день ты что-то делаешь для меня, для того, кто никогда ничего для тебя не сделал».

Она говорила: «Ты уже сделал это».

Я не знаю, что это означало, а сейчас уже нельзя ее спросить об этом. По то, как она сказала: «Ты уже сделал это» было так сильно, с такой энергией, что поняли ли вы это или нет, нас захватывала эта энергия. Даже сейчас, когда я вспоминаю это, эта энергия захватывает меня.

Позже я узнал, что когда я завернул за угол, все удивились: «Что это за мальчик? Он даже не оглянулся…».

А моя Нани очень гордилась, она сказала им: «Да, он мой мальчик. Я знала, что он не оглянется, и не только на этом углу, он никогда не будет оглядываться. И я также горжусь, что он понял свою бедную Нани, зная, что если он оглянется, то я расплачусь, а он никогда не хотел этого. Он прекрасно знал, лучше, чем я, что если я расплачусь, он никогда не сможет уйти. Не из-за меня, но из-за его любви ко мне. Он остался бы здесь на всю свою жизнь только, чтобы я не причитала и не плакала».

Сказанное Масто резкое «прощай» похоже на это. Нет, я не могу сделать этого. Мне придется прийти к естественному концу, прерывая рассказ, потому что мои жизнь такова, что если я начну говорить о ней, то не будет ни начала, ни конца. В моей жизни не было ни начала, ни конца.

Библия, по крайней мере, говорит: «В начале…»-. Вам придется печатать это без начала или без конца. Так напечатать будет очень трудно. Но Девагит может понять, он еврей. Еврейский свиток может быть почти без начала и без конца. Конечно, кажется что там есть начало, но это только кажется. Поэтому все древние истории гласят: «Однажды…», и тогда вы начинаете. И однажды все заканчивается, даже не говоря: «Конец». Моя жизнь не может быть обыкновенной автобиографией.

Вассант Джоши пишет мою биографию. Биография обречена быть очень поверхностной, настолько поверхностной, что совершенно не заслуживает чтения. Ни одна биография не может проникнуть в глубь, особенно в психологию человека особенно, когда человек дошел до точки, где ум больше не уместен в пустоте, которая скрывается в середине луковицы. Вы можете снимать слой за слоем, конечно, со слезами на глазах, но, в конце концов, ничего не остается, и это середина луковицы, отсюда она произошла. Ни одна биография не может проникнуть в глубину, особенно человека, который также познал не-ум. Я говорю «также» обдуманно, потому что пока вы не познаете ум, вы не сможете познать не-ум. Это будет моим маленьким вкладом в мир.

Запад далеко проник в поиске ума. и открыл слои за слоями — сознание, бессознательное, подсознание, и так далее, и тому подобное. Восток просто все ото отложил и прыгнул в пруд… и беззвучный звук, не-ум. Поэтому Восток и Запад противоположны.

Это противоположность понятна, и Редьярд Киплинг был прав, говоря: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и они никогда не встретятся». Он прав в определенном смысле. Он действительно подчеркивает то, что я делаю.

Запад просто рассматривал ум, не обращая внимания на смотрящего. Это очень странно. Так называемые великие ученые пытаются заглянуть в ум, и никого не волнует, кто туда заглядывает.

Герберт Уэллс не был плохим человеком — он был хорошим, сентиментально благочестивым. На самом деле, на мой вкус он слишком сладкий, многовато сахара. Но все равно я не должен обсуждать свой вкус, у вас есть свой собственный, и не все диабетики. Я не только диабетик, я также против сахара. Даже до того, как я узнал о диабете, я был против сахара, я называю его «белый яд». Так что, возможно, я немного предосудителен против сахара.

Но Герберт Уэллс, хотя и был полон сахаром, не только такой. Иногда у него появлялась очень редкая проницательность. Например, его идея о машине времени. У него была мысль, что однажды будет сделана машина времени, на которой можно будет вернуться в прошлое. Вы понимаете значение этого? Это означает, что вы сможете вернуться в свое детство, в утробу своей матери, или, возможно, если вы индус, в свои прошлые жизни — возможно, слоном, муравьем, или кем-то еще. Человек сможет просто вернуться назад или пойти вперед.

Сама по себе идея — это великое проникновение. Я не знаю, будут ли вообще такие машины или нет, но были такие люди, которые могли двигаться в прошлое так же легко, как двигаетесь вы. У вас есть какие-то трудности с возвращением во вчера? Точно также, осмелившиеся вернулись в свои вчерашние жизни.

Возможно, это слово непозволительно, но мне все равно. Для меня «вчерашняя жизнь» кажется совершенно подходящей. Когда такому человеку, как я, что-то кажется правильным или неправильным, тогда вы можете быть уверены, что это правильно. Это должно быть правильно.

Я неожиданно сказал полное стоп Масто, но весь день это мучило меня. Вы знаете, что меня невозможно мучить, вы знаете, что я также не могу быть несчастным, но мысль, что я так резко закончил, снова напоминает мне один случай, который напрямую связан с Масто.

Он пришел, чтобы отвести меня на станцию в Аллахабаде. Глубоко внутри мы никогда не хотели расставаться, особенно в тот день. Причина стала ясной позднее, но это не имеет никакого отношения. Я только упомяну ее, а позже расскажу вам подробности. Он пришел проводить меня, потому что он сказал, что, возможно, два-три месяца не сможет увидеть меня, так что хотел бы побыть со мной столько, сколько это возможно.

Масто сказал: «Давай надеяться, что поезд опоздает».

Я сказал: «Что за ерунду ты говоришь, Масто? Ты сошел с ума? Индийские поезда, и ты надеешься, что они опоздают?».

Поезд пришел, конечно, опоздав на шесть часов, что не много для индийского пассажирского поезда это обычно. Но мы не могли расстаться. Мы разговаривали и разговаривали, и так заговорились, что пропустили поезд. Мы оба засмеялись. Мы были счастливы, что могли побыть друг с другом еще несколько часов, пока не придет следующий поезд.

Слушая наш разговор и наш смех, и причину для смеха, станционный смотритель сказал: «Почему вы теряете свое время на этой платформе? Вы можете пойти на противоположную».

Я спросил его: «Зачем?».

Он сказал: «Там проезжают только товарные поезда, так что вы сможете разговаривать, обниматься и наслаждаться, и не будет причины.

Беспокоиться о том, чтобы сесть на поезд. Вы не сможете это сделать на той платформе».

Я сказал Масто, что эта мысль звучала очень духовно. Станционный смотритель думал, что мы ударим его, но когда мы оба поблагодарили его и перешли на другую платформу, он побежал за нами, говоря: «Пожалуйста, не воспринимайте эту мысль всерьез. Я просто шутил. Поверьте мне, здесь останавливаются только товарные поезда. Вы никогда не сядете на поезд на этой платформе».

Я сказал ему: «Я не хочу садиться ни на какой поезд. Масто тоже не хочет, чтобы я сел на поезд, но что делать?» Хозяин того места, где мы остановились, настаивал на том, чтобы я возвращался в университетское общежитие, говоря, что не надо терять времени.

И Масто тоже хотел, чтобы я получил диплом, в соответствии с желаниями моего умершего друга Пагал Бабы. Поэтому мне надо было идти. Вы не поверите мне, но я оставался в университете только потому, что я обещал Пагал Бабе окончить университет и получить диплом. Университет дал мне стипендию на дальнейшую учебу, но я отказался, потому что я обещал только это.

Мне сказали: «Ты что, сумасшедший? Даже если ты пойдешь на службу, ты не будешь получать больше денег, чем по этой стипендии. А эта стипендия может длиться до двух и более лет, как порекомендовали твои профессора. Не упускай возможность».

Я сказал: «Баба должен был попросить меня получить степень доктора философии. Что я могу сделать? Он никогда не просил меня, и он умер, не зная об этом».

Мой профессор очень старался убедить меня, но я сказал ему: «Просто забудьте об этом, потому что я пришел сюда только для того, чтобы выполнить обещание, данное сумасшедшему».

Возможно, если бы Пагал Баба узнал о докторе философии или докторе литературы, тогда я попался бы в ловушку. Но, слава Богу, он знал только о дипломе. Он думал, что это было самое высшее. Я не знаю, действительно ли он хотел, чтобы я получил стипендию. Теперь нет пути назад. Одно точно: что если бы он хотел этого, я бы пошел и потерял столько лет, сколько надо. Но это не было исполнением моего собственного существа, также как и диплом. Каким-то образом Пагал Баба решил, что пока вы не окончите университет, вы не сможете получить хорошую работу.

Я сказал: «Баба, ты думаешь, я когда-нибудь захочу получить работу?».

Он засмеялся и сказал: «Я знаю, что не захочешь, но на всякий случай. Я просто старик, и я думаю о худших возможностях». Вы слышали пословицу: «Надейтесь на лучшее, но ожидайте худшего». Он что-то еще прибавил к этому. Баба сказал: «Приготовься и к худшему. Не надо встречаться с ним неподготовленным, иначе, как ты встретишь его?».

С Масто нельзя попрощаться так легко, поэтому я. отброшу саму мысль об этом. Когда бы он ни появился, хорошо. Это не будет традиционная, общепринятая автобиография. Это совершенно не автобиография, просто отрывки из жизни, отраженные в тысячах зеркал.

Однажды я был гостем в зеркальном дворце. Он был сделан только из зеркал. Это было ужасно жить в нем было так трудно — но, возможно, я был единственным, кто насладился этим. Раджа, которому принадлежал этот дворец, был удивлен. Он сказал мне: «Когда бы я ни приводил туда гостя, через несколько часов он говорит: «Пожалуйста, поместите меня куда-нибудь еще, это уж слишком». Видеть повсюду столько таких же, как вы людей… и они делают то же самое, что и вы. Если вы смеетесь, все они смеются, если вы плачете, все они плачут, если вы обнимаете девушку, все они обнимают… Это так ужасно. Вы чувствуете, что вы просто зеркало и ничто иное, и все зеркала кажутся лучше, чем вы сами!».

Я сказал радже: «Я не хочу ничего менять. Па самом деле, если вы хотите продать этот дворец, я готов купить его и сделать в нем медитационный центр. Это будет весело. Люди будут сидеть и смотреть на самих себя во всех направлениях — везде тысячи миниатюр их самих.

Они могут сойти с ума, что не является бедой. Они рано или поздно сойдут с ума в какой-нибудь другой жизни, потребуется немного больше времени. Я сделаю это быстро. Я верю в быстрые методы. Но если они смогут расслабиться со всей толпой, окружающей их, и не будут беспокоиться; если они смогут принять это и сказать: «Хорошо, спасибо за то, что вы так долго окружали меня», и оставаться центрированными, они станут просветленными. И в том, и в другом случае они будут вознаграждены».

Сумасшествие - это падение ниже ума. Есть сумасшествие, которое идет выше ума, это сумасшествие и есть просветление. Это ненормально; поэтому это не неправильно, что психологи думают, что такие люди, как Иисус и Будда ненормальные. По они должны быть немного чувствительны к своим словам.

Если они употребляют слово «ненормально» для обитателей сумасшедшего дома, с каким лицом они могут употреблять то же слово для будды? Они должны говорить «сверхнормальный». Будды и сумасшедшие определенно ненормальные; с этим мы согласны. Одни под чертой нормальности, другие над чертой. И те, и другие ненормальны, мы согласны, но им нужны разные классификации. А в психологии нет места для того, что я называю «психологией будды».

Масто определенно был буддой. Я не могу просто сказать: «Спасибо, увидимся», потому что он очень много сделал для меня. «Спасибо» это очень мало, это не подходит. Никто ни для кого не делает так много.

Поэтому для этого нет подходящего слова — никому оно не нужно. И я не могу сказать: «Увидимся», потому что ни его снова не будет в этом мире, ни меня снова здесь не будет. Встреча, по самой природе вещей, невозможна. Поэтому единственный способ - это разрешать ему приходить, когда бы это ни случилось. И таким образом эти воспоминания будут обладать своим собственным ароматом. Неожиданность отсекает прибытия и уходы.

Поэтому я снова вспоминаю Масто. Он был не таким человеком, как Пагал Баба. Пагал Баба был просто мистиком; Масто также был и философом. Ночью мы лежали часами на берегу Ганга, обсуждая многие вещи. Мы наслаждались тем, что были вместе, или обсуждая что-то, или молча. Тот самый Ганг, где впервые были спеты УНанишады, где Будда произнес свою первую проповедь, где молился и жил Махавира… Невозможно думать о восточном мистицизме без Гималаев и Ганга. Их вклад был огромен.

Я помню красоту этой тишины… Мы сидели там часами. Однажды мы даже заснули там, на песке, потому что Масто сказал: «Сегодня ночью так прекрасно, что было бы оскорблением спать в постели. Звезды так близко». Это его слово «оскорбительно». Я просто цитирую.

Я сказал: «Масто, ты знаешь, что я люблю звезды, особенно, когда они отражаются в реке. Звезды прекрасны, но их отражение — это чудо. То, что вода делает так легко, можно сравнить только с чудом. Я люблю звезды, реку, отражение звезд, и я люблю твое общество и теплоту. Поэтому не возникает даже вопроса, чтобы остаться. Никогда не принимай меня во внимание даже на мгновение, если ты хочешь что-нибудь сделать, потому что даже это причинит мне боль. Это покажет, что я для тебя обуза».

Он сказал: «Что! Я не говорил ничего о том, что ты для меня обуза». Я сказал: «Ты не говорил, никто не говорил. Я просто говорю это на будущее. Помни, если ты примешь меня во внимание, то скажи мне об этом, потому что я очень обижаюсь на это».

Тогда я сказал ему, и сегодня я говорю вам, что у Гурджиева есть очень странная идея. Я не думаю, что мастера поддерживали ее. Не то, чтобы никто не знал о ней, но я думаю, что никто не принадлежал к такому типу, чтобы получить ее и ответить на нее.

Гурджиев говорил: «Пожалуйста, никогда, никогда не принимайте в расчет других. Это оскорбление». Эти слова были написаны у него на двери. Это утверждение огромного значения.

Люди принуждают друг друга считаться друг с другом. Они говорят: «Пожалуйста, считайтесь со мной». Что может быть более унизительным, чем сказать кому-нибудь: «Пожалуйста, считайтесь со мной»? В жизни я никогда этого никому не говорил, ни одному человеку.

Я помню много ситуаций, когда только эти слова могли безгранично помочь мне, но они так унизительны. Это не эго, помните. Эгоист всегда просит об этом, на самом деле, более того, потому что он не обыкновенный человек, с ним надо считаться первым. Действительно простой человек не может попросить об этом - на самом деле, он откажется от любого внимания, даже если оно ему предлагается.

Я учился в университете, был бедным студентом. Я поступил в университет, работая на разных работах. И вновь, просто по стечению обстоятельств, я принял участие в общенациональных межуниверситетских дебатах. Один из судей, который теперь является главой департамента философии в Аллахабадском университете, С.С. Рой, просто влюбился в меня. И то же самое произошло и с моей стороны.

Он дал мне девяносто девять баллов из ста — он был одним из судей на этих дебатах - естественно, я выиграл. Это были очень важные дебаты, потому что победитель отправлялся в трехмесячное путешествие по Ближнему Востоку как правительственный гость. С ним обращались почти как с послом. Это была прекрасная возможность.

С.С. Рой поставил мне девяносто девять из ста, а всем остальным поставил ноль - просто чтобы быть уверенным, что я выиграю. Позже я спросил его: «Почему вы были так неравнодушны ко мне?».

Он сказал: «В то мгновение, когда я посмотрел в твои глаза, я стал загипнотизированным. Моя жена тоже говорит, что я загипнотизирован тобой, иначе, как бы я так поступил? Если кто-нибудь увидит твой листок, то он увидит, что пристрастность была явной: одному из участников девяносто девять из ста, а дюжине других — ноль!».

Я сказал: «Нет, я не спросил, почему вы дали мне девяносто девять процентов, это вопрос вашей жены. Возможно, его могут задать и другие. Я пришел, чтобы спросить вас, почему вы не поставили мне сто процентов?».

На мгновение он ошеломленно смотрел на меня. Потом он начал смеяться и сказал: «Я был одним из учеников Масты Бабы. Он был прав, когда сказал мне: «Если ты увидишь этого человека, я тебе не понадоблюсь». И Маста Баба сказал мне это почти за два или три года до того, как исчез. Теперь я могу правдиво сказать, что я не был загипнотизирован: просто твои глаза напомнили мне его глаза. Я также видел Пагал Бабу, и странно, что твои глаза почти такие же. Как так получается, я не знаю».

Я сказал: «Дело не в глазах, дело в прозрачности, которая делает их похожими. Я счастлив, что напомнил тебе о Пагал Бабе и Маста Бабе по причине, которая является для меня высшей наградой в мире — что в моих глазах ты увидел что-то похожее. Теперь мне не о чем спросить у тебя, за исключением одного: «Почему не сто процентов?».

Он сказал: «Я бедный профессор. Если бы я поставил тебе сто процентов, а всем остальным ноль, создалось бы впечатление, что я был несправедлив. Я справедлив, но кто может понять? Где мне найти Маста Бабу и Пагал Бабу, чтобы они поняли? Я поставил тебе девяносто девять процентов только из-за своей трусости».

Я любил этого человека, потому что он мог просто сказать, что он был трусом, хотя в самом деле он совершил не трусливый поступок, какую бы разницу имел один процент? Девяносто девять процентов одному.

Человеку и ноль процентов всем остальным — это одно и то же. Он мог поставить мне сто процентов и даже больше.

Но эти дебаты, и его воспоминание о Пагал Бабе и Маста Бабе, бы ли причиной того, что я остался в университете Сагара. В то время он был там. Я сказал: «Если я буду аспирантом, го хочу быть под вашим руководством».

Это было желание Пагал Бабы и также Маста Бабы, что я должен готовиться на случаи нужды. Я никогда ни в чем не нуждался. Я не только ни в чем не нуждался, по я постоянно получал все вокруг. Поэтому я говорю вам, что все пошло верно с самого начала.

С.С. Рой был одним из моих самых любимых преподавателей по простой причине, что он мог попросить меня подняться перед классом и объяснить то, что он сам не мог понять. И мне приходилось делать это. Однажды я сказал ему: «Рой Сахиб», — так я обычно называл его, — «не хорошо, что вы спрашиваете меня, вашего студента».

Он сказал: «Если Пагал Баба мог прикоснуться к твоим ногам, и если Маста Баба мог не только прикасаться к твоим ногам, но и выполнял каждое твое разумное и неразумное желание», — а я был всегда неразумным, просто иррациональным, — «тогда почему я не могу попросить? Я всего лишь маленький человек».

Я знал сотки преподающих профессоров, как коллег и знакомых, но С.С. Рой стоит особняком. Он был такой подлинный, что вы не нашли бы больше подлинности ни в каком другом преподавателе. И он так любил то, что я говорил, что цитировал меня в своих лекциях - и не только цитировал, но и указывал, что это мои слова. Конечно, другие студенты завидовали. Даже другие профессора философского факультета завидовали.. Вы будете удивлены, узнав, что завидовала даже его жена.

Я узнал об этом случайно. Однажды я пришел к нему домой, и его жена сказала мне: «Что! Ты качал приходить даже сюда? Он сошел от тебя с ума. С тех пор, как ты на его факультете, наша личная жизнь разрушилась. Она разрушилась до основания».

Я сказал: «Я никогда больше не приду в этот дом, но помните, что это неверно. Однажды вам придется прийти ко мне». И я никогда больше не приходил в этот дом.

Через год его жена пришла ко мне и сказала: «Простите меня. Пожалуйста, приходите. Только вы можете примирить нас».

Я сказал: «Моя работа по примирению или разделению супружеских пар еще не началась. Вам придется подождать».

Она плакала и мне пришлось пойти. Я ничего не сказал С.С. Рою. Я просто сел рядом с ним, держа его за руку, а через час ушел, не сказав ни единого слова. И это подействовало, сработало. В молчанки есть волшебство.

Сколько времени осталось? «Три минуты, Ошо».

Хорошо, потому что максимум — это мой принцип. Доступна вся троица… мы можем совершать чудеса.

Время закончилось? Тогда оно закончилось.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ.

Хорошо. Я слышал, как Рави Шанкар играет на ситаре. У него есть все, что можно только придумать: личность певца, мастерство владения своим инструментом и дар изобретения, что редко для классических музыкантов. Он очень интересуется новым. Он играл с Егу-ди Менухином, ни один индийский игрок на ситаре не готов к такому, потому что такого раньше не было. Ситара и скрипка? Вы сошли с ума? Но изобретатели все немного сумасшедшие, поэтому они способны на изобретение.

Так называемые здравые люди живут ортодоксальной жизнью от завтрака до времени сна. О промежутке между завтраком и кроватью ничего не нужно говорить — не то, чтобы я боялся сказать это. Я говорю о «них». Они живут по правилам, они следуют им.

Но новаторам приходится выходить за пределы правил Иногда надо настаивать на том, чтобы не следовать им, просто ради того, чтобы не следовать — и это окупается, поверьте мне. Это окупается, потому что это всегда приводит вас на новую территорию, возможно, вашего собственного существа. Средство может быть разное, но человек внутри вас, играющий на ситаре, или на скрипке, или на флейте, тот же самый, разные корни ведут к одному и тому же смыслу, разные прямые из круга ведут в один и тот же центр. Новаторы обречены на то, чтобы быть немного сумасшедшими, нетрадиционными… и Рави Шанкар был чужд условностям.

Первое: он пандит, брамин, и он женился на мусульманке. В Индии этого нельзя даже вообразить — брамин, женившийся на мусульманке! Рави Шанкар сделал это. Но это была не просто мусульманка, это была дочь его учителя. Это означает, что он годами скрывал свои взаимоотношения от учителя. Это было еще более нешаблонно. Конечно, учитель немедленно разрешил свадьбу, в то мгновение, как узнал об этом. Он не только разрешил, он организовал ее.

Он тоже был революционером, и более высокого ранга, чем Рави Шанкар. Его звали Аллауддин Хан. Я встретил его с Масто. Масто часто приводил меня к редким людям. Аллауддин Хан был определенно одним из уникальных людей, которых я видел. Он был очень стар, он умер только после того, как ему исполнилось сто лет.

Когда я встретил его, он уже был почти в могиле. Масто ничего мне об этом не сказал. Я был немного удивлен. Я ущипнул Масто, но он вообще не отреагировал на это. Я ущипнул его сильнее, но он все равно остался таким, как будто ничего не произошло. Потом я действительно сильно ущипнул его, и он сказал: «Ой!».

Потом я увидел глаза Аллауддина Хана - хотя он был так стар, что вы но морщинам его лица могли прочитать историю. Он видел первую революцию в Индии. Это было в 1857 году, и он помнил ее, так что он должен был быть, по крайней мере, достаточно взрослым, чтобы помнить это. Он видел, как прошел весь век, и все это время он занимался игрой на ситаре. Восемь часов, десять часов, двенадцать часов каждый день, это классический индийский способ. Это дисциплина, и если вы не будет заниматься, вы потеряете сноровку. Это так неуловимо… Это происходит, только если вы находитесь на определенной стадии подготовки, иначе это уходит,

Говорят, что он однажды сказал: «Если я не играю на протяжении трех дней, толпа замечает это. Если я не занимаюсь один день, мои ученики замечают это. Что касается меня, я не могу остановиться ни на одно мгновение. Я должен заниматься и заниматься, иначе, я немедленно замечаю. Даже утром, после хорошего сна, я замечаю, что что-то утеряно».

Индийская классическая музыка это трудная дисциплина, но если вы применяете ее к себе, она даст безграничную свободу. Конечно, если вы хотите плавать в океане, вам надо тренироваться. И если вы хотите летать в небе, то, очевидно, что необходима огромная дисциплина. Но это не может быть навязано кем-то еще. Все навязанное становится уродливым. Вот так слово «дисциплина» становится уродливым, потому что она начинает ассоциироваться с отцом, матерью, учителем и всеми людьми, которые ничего не понимают в дисциплине. Они не знают ее вкуса.

Учитель говорил: «Если я не занимаюсь несколько часов, никто не замечает, но, конечно, я вижу разницу». Надо постоянно практиковаться, и чем больше вы практикуете, тем больше вы натренированы в практике, она становится легче. Постепенно приходит мгновение, когда дисциплина больше не упражнение, а радость.

Я говорю о классической музыке, не о своем предмете. Мой предмет изначально наслаждение или начало наслаждения. Я расскажу вам об этом позже…

Я слушал Рави Шанкара много раз. У него есть подход, волшебный подход, который есть лишь у очень немногих людей в мире. Это была случайность, что он прикоснулся к ситаре; к чему бы он ни прикасался, все становилось его инструментом. Это не инструмент, это всегда человек.

Он влюбился в звуки Аллауддина, а Аллауддин был намного выше - - и даже если бы тысячи Рави Шанкаров объединить вместе, они бы не могли достичь его высот. Аллауддин определенно был бунтарем и не только как новатор, но и как неповторимый творец музыки. Он многое принес в музыку.

Сегодня почти все великие музыканты в Индии - его ученики. Это не без причины. Разные музыканты приходя г только, чтобы прикоснуться к ногам Бабы: играющие на ситаре, танцоры, флейтисты, актеры. Вот так он был известен, просто как «Баба», потому что кто будет называть его по имени, Аллауддин?

Когда я видел его, ему уже было за девяносто. Естественно, он был Бабой, это просто стало его именем. И он учил стольких музыкантов играть на стольких инструментах. Вы могли принести любой инструмент и могли увидеть, как он начинал играть па нем, как будто он в жизни ничего не делал, как только занимался этим.

Он жил очень близко от университета, в котором я был, всего в нескольких часах. Я иногда приезжал к нему, когда не было никаких фестивалей. Я упомянул об этом, потому что фестивали проводились всегда. Я был единственным, кто спросил его: «Баба, вы можете сказать мне числа, когда здесь не будет фестивалей?».

Он посмотрел на меня и сказал: «Так ты пришел, чтобы унести и это?» И с улыбкой назвал мне три даты. В году было всего три дня, когда не было фестивалей. Причина была в том, что с ним были различные музыканты - индусы, мусульмане, христиане — каждый фестиваль приходил там. Он был, в настоящем смысле, патриархом, святым покровителем. Я приезжал к нему в эти три дня, когда он был один, и вокруг не было толпы. Я сказал ему: «Я не хочу тревожить вас. Вы можете сидеть молча. Если вы хотите играть, делайте что хотите. Если вы хотите рассказывать Коран, мне понравится. Я пришел сюда, чтобы быть частью вашего окружения». Он заплакал, как ребенок. Я вытер его слезы и спросил: «Я причинил вам боль?».

Он сказал: «Нет, совсем нет. Это просто так тронуло мое сердце, что я не мог ничего сделать и заплакал. И я знаю, что не должен плакаты я так стар и это неуместно, но разве всегда надо быть уместным?».

Я сказал: «Нет, по крайней мере, когда я здесь». Он начал смеяться, и слезы на его глазах, и улыбка на его лице… и то, и другое было такой радостью.

Масто привел меня к нему. Почему? Я скажу еще кое-что, прежде чем отвечу на этот вопрос…

Я слышал Вилаят Хана, другого великого исполнителя на ситаре — возможно, немного более великого, чем Рави Шанкар, но он не новатор. Он совершенно классический, но слушая его, даже я полюбил классическую музыку. Обычно, я не люблю ничего классического, но он играет так совершенно, что ничего нельзя поделать. Вам приходится любить это, это не в ваших силах. Как только ситара оказывается в его руках, вы больше не владеете собой. Вилаят Хан — это чистая классическая музыка. Он не позволит никакого загрязнения, он не допустит ничего популярного. Я имею в виду «поп», потому что на Западе, пока вы не скажете «поп», никто не поймет, что это популярно. Это просто укороченное слово «популярный» - плохо укороченное, истекающее кровью.

Я слышал Вилаят Хана, и я хотел бы рассказать вам историю об одном из моих очень богатых учеников. Это было приблизительно в 1970 году, потому что с тех нор я ничего о нем не слышал. Он до сих пор суше-

Ствует я спрашивал о нем, но саньяса так напугала многих людей, особенно богатых.

Эта семья была одна из богатейших в Индии. Я был поражен, когда жена сказала мне: «Вы единственный человек, кому я могу сказать это: десять лет я любила Вилаята Хана».

Я сказал: «Что же в этом плохого? Вилаята Хана? - ничего плохого».

Она сказала: «Вы не понимаете Я не имею в виду его ситару, я имею в виду его самого».

Я сказал: «Конечно! Что ты будешь сделать с его ситарой без него?».

Она стукнула рукой по голове и сказала: «Вы что, вообще ничего не понимаете?».

Я сказал: «Смотря на тебя, нет. Но я понимаю, что ты любишь Вилаята Хана. Это прекрасно. Я просто говорю, что в этом нет ничего плохого».

Сначала она смотрела на меня и не верила мне, потому что в Индии, если вы говорите такое религиозному человеку - жена-индуистка влюбляется в музыканта-мусульманина, певца или танцора — вы не получите его благословения, это точно. Он может не проклясть вас, но в большинстве случаев он так и сделает; даже если он может простить вас, даже если он очень современный, ультрасовременный.

«И», сказал я ей, — «в этом нет ничего плохого. Люби, кого ты хочешь. А любовь не знает преград каст или вероучений».

Она посмотрела на меня, как будто я был одним из тех, кто влюбился, а она была святой, с которой я разговаривал. Я сказал: «Ты смотришь на меня так, как будто я влюбился в него. Это тоже правда. Я тоже люблю, как он играет, но не самого человека». Человек высокомерен, что обычно в артистах.

Рави Шанкар еще более высокомерный, возможно, потому что он тоже брамин. Это как будто вы имеете две болезни сразу: классическая музыка и то, что вы брамин. Л в его болезни есть и третье измерение, потому что он женился на дочери великого Аллауддина, он его зять.

Аллауддин был так уважаем, что только быть его зятем означало, что вы великий, гениальный. Но, к сожалению для них, я также слышал Масто. И в то мгновение, как я услышал его, я сказал: «Если бы мир знал о тебе, люди бы забыли всех этих Рави Шанкаров и Вилаят Ханов».

Масто сказал: «Мир никогда не узнает обо мне. Ты будешь моим единственным слушателем».

Вы будете удивлены, узнав, что Масто играл на многих инструментах. Он был действительно разносторонним гением, плодородным умом, и он мог из ничего создать нечто прекрасное. Он рисовал так бессмысленно, как не мог рисовать даже Пикассо, и так прекрасно, как точно не мог нарисовать Пикассо. Но он просто уничтожил свои рисунки, говоря: «Я не хочу оставлять никаких следов на песке времени».

Но иногда он играл с Пагал Бабой, поэтому я спросил его: «Как же Баба?».

Он сказал: «Моя ситара оставлена тебе, даже Баба не слышал ее, Бабе оставлено что-то еще, поэтому, пожалуйста, не спрашивай меня. Ты можешь не услышать ответа».

Естественно, я хотел знать, что это было. Я был любопытным, но я сказал ему: «Я оставлю любопытство при себе. Я никого не спрошу, хотя я могу спросить Бабу, а он не может солгать мне, но я не спрошу, это я тебе обещаю».

Он засмеялся и сказал: «В таком случае, когда Бабы больше не будет в этом мире, тогда я тоже сыграю тебе на этом инструменте, потому что только тогда я смогу сыграть на нем тебе или кому-нибудь другому, не раньше».

И в тот день, когда Пагал Бабы не стало, первое, что пришло мне на ум: «Что это за инструмент? Теперь пришло время…» Я осуждал себя, обвинял себя, но какое это имело значение? Единственное, что снова и снова приходило мне в голову, было «Что это за инструмент Масто?».

Любопытство это нечто глубокое в человеке. Не искуситель убедил Еву, любопытство убедило ее, и также Адама, и так далее, и тому подобное… до сих пор. Я думаю, что оно будет вечно уговаривать людей. Это странное явление. Конечно, это небольшая беда. Я слышал, как Масто играет на других инструментах, возможно, на этом он играл более профессионально, ну и что? Человек умер, а вы думаете об инструменте, на котором Масто теперь сыграет для вас… это человечно.

Хорошо, что у людей на макушке нет окон, иначе все бы видели, что происходит. Тогда была бы настоящая проблема, потому что то выражение, которое у них на лице — совершенно иное, это только персона, маска. Что у них внутри? - поток из тысячи вещей.

Если бы у нас в головах были окна, было бы сложно жить. Но меня эта мысль развлекла… Это чрезвычайно помогло бы людям становиться молчаливыми, так что каждый мог бы заглянуть в их головы и увидеть, что там не на что смотреть. Молчащие могли улыбаться, смотря на своих соседей, и говорить: «Смотрите, ребята, смотрите. Смотрите столько, сколько хотите». Но в голове нет окон. Она совершенно запечатана.

После смерти Бабы я думал только об инструменте Масто. Простите меня, но я решил рассказать всю правду, какой бы она ни была. И я собираюсь рассказывать ее столько, сколько нужно. Девагит, Деварадж и Яшу - рассказ об этом может занять годы, и потом нужно будет быстро закончить книгу.

Никогда не зависьте от завтрашних дней. Просто делайте это сегодня, только тогда вы сможете сделать это. Не зная, вы попали в ловушку. А вы думаете, что я попал в мышеловку? Забудьте об этом. Я поймал вас троих, и теперь, каждый день ловушка будет сжиматься, нет возможности убежать.

Да, одна женщина — которая попадет в этот рассказ, потому что она много значит для меня — она сказала мне что-то подобное. Она странна по-своему, все, что она дала мне, было первым: первые часы, первую печатную машинку, первую машину, первый магнитофон, первый фотоаппарат. Я не могу поверить, как она смогла сделать это, но все было первым. Я расскажу вам о ней позднее. Напомните, когда подойдет время.

Она сказала мне, что единственная тяжесть у нее на сердце это то, что когда умерла мать ее мужа, она почувствовала голод.

Я сказал: «Что плохого в том, что ты была голодной?».

Она сказала: «Ты думаешь, это хорошо? Мать моего мужа умерла, лежит мертвая передо мной, а я так голодна, и думала только о хорошей еде: парате, бхадже, разогулле. Я никогда никому не говорила, сказала она мне, — потому что я думала, что никто не простит меня».

Я сказал: «В этом нет ничего плохого. Что ты можешь поделать? Ты не убила ее. В любом случае, человек рано или поздно начинает есть — чем раньше, тем лучше. А когда он собирается есть, то думает о том, что хотел бы».

Она сказала: «Вы уверены?».

Я сказал: «Сколько раз я должен повторять это?».

Когда она рассказывала мне, я снова вспомнил о том, как она должно быть себя чувствует, потому что я вспомнил умирающего Бабу, и первую мысль, которая пришла ко мне. Мысли действительно странные люди… Я подумал: «На каком инструменте играет Масто?» Конечно, когда я увидел Масто, то сказал: «Теперь…».

Он сказал: «Хорошо».

Не было сказано больше ни одного слова. Он понял и впервые играл мне на вине. Раньше он никогда не играл на ней для меня. Это разновидность гитары, но более сложная, и, конечно, способная достичь высот, которых не может достичь даже ситара, и глубин, до которых ситара доходит только наполовину.

Я сказал: «Вина! Масто ты хотел скрыть это от меня?».

Он сказал: «Нет, нет, никогда. Но когда я был с Бабой, и еще не знал тебя, я сам пообещал ему, что не буду ни для кого играть на этом инструменте, пока он жив. Теперь для меня ты Пагал Баба, так я всегда буду думать о тебе. Теперь я могу сыграть для тебя. Я ничего не скрывал от тебя, но когда было дано это обещание, ты совершенно не знал меня. Теперь все закончено».

На мгновение я не мог поверить своим собственным ушам, сколько он скрывал. Я сказал: «Масто, ты знаешь, что между друзьями это не очень хороню».

Он посмотрел на землю и ничего не сказал. Первый раз в жизни я видел его в таком настроении.

Я сказал ему: «Нет. Не надо сожалеть, и не надо грустить. Что случилось, то случилось, это больше не имеет с нами ничего общего».

Он сказал: «Я не сожалел, мне было стыдно. Я знаю, что сожаление легко смыть, но стыд… вы можете избавляться от него, но он снова будет здесь. Вы можете снова избавиться от него, а он здесь».

Стыд приходит только к действительно великим людям. Он не случается с обыкновенными людьми, они не знают, что такое стыдиться. Я неожиданно вспомнил одну вещь… Сколько времени?

«Десять двадцать две, Ошо».

Хорошо.

Мне не напомнили время. Мне никогда не напоминают время, и вы знаете это. Иногда это становится слишком. Вы голодны, готовы бежать в кафе… а я все еще говорю. Очевидно, что вы не можете остановить меня. Только я могу остановить себя. Не только это, я даже говорю вам, чтобы вы остановили меня, только когда я скажу «Стоп». Это просто старая привычка. Мне напоминали о чем-то еще, не о времени.

Масто жил в доме моей Нани. Это был мой дом для гостей. В доме моего отца не было места даже для хозяина, что же говорить о госте. Он был так переполнен, я не могу поверить, что Ноев ковчег был более переполнен. Там были всевозможные создания. Что за мир! Да, это почти мир. Но дом моей Нани был почти пуст: то, как я люблю, пуст.

Английское слово «пустой» не соответствует тому, что я хочу сказать. Это слово «шунья» — безбрежная пустота. Дом моей Нани был действительно шуньо. Он был так пуст, как должен быть храм, и она держала его в такой чистоте. Я люблю Гудию по многим причинам; одна из них — что она содержит дом в такой чистоте. И естественно, если она находит ошибку что касается чистоты — я всегда соглашаюсь с ней. У нее такая же чувствительность, как и у моей Нани. Возможно, у мужчины не может быть такого качества, которым женщина обладает от природы. Видеть грязную женщину ужасно. Видеть грязного мужчину — это нормально, это можно вынести - кроме всего, он просто мужчина. Но женщина, не зная, держит себя и все, что ее окружает, в чистоте. А Гудия англичанка, чистая англичанка. Есть только два англичанина — Гудия и Сагар… я имею в виду, во всем мире.

Моя Нани так беспокоилась о чистоте, и, что касалось нее, Бог был рядом с чистотой. Целый день она убиралась… для кого? Там был только я. Я приходил вечерами, утром я уходил. И целый день бедная женщина занималась уборкой.

Однажды я спросил ее: «Разве ты не устала? И никто не просит, чтобы ты делала это».

Она сказала: «Уборка так помогла мне. Это стало почти молитвой. Ты мой гость. Ты больше здесь не живешь, разве не так? Ты гость. Я должна подготовить свой дом для гостя…» Она сказала: «Ты мой бог».

Я сказал: «Нани, ты сошла с ума? Я твой бог? Ты никогда не верила ни в какого бога».

Она сказала: «Я верю только в любовь, и я нашла ее. Теперь ты единственный гость в моем храме любви. Я должна держать его в такой чистоте, в какой могу».

Ее дом стал домом для гостей, не только для меня, но и для моих гостей. Когда бы ни пришел Масто, он обычно останавливался в ее доме. И моя Нани служила тому, кого бы я ни привел к ней в дом как гостя, как будто человек действительно много для нее значил.

Я сказал ей: «Тебе не надо так беспокоиться».

Она сказала: «Они твои гости, поэтому я должна заботиться, больше, чем я бы заботилась о своих гостях».

Я никогда не видел, чтобы моя Нани разговаривала с Масто. Иногда я видел, как они сидят вместе, но я никогда не видел, чтобы они разговаривали. Это было странно. Я спросил ее: «Почему ты не разговариваешь с ним? Он тебе не нравится?».

Она сказала: «Он мне очень нравится, но нам не о чем говорить. Мне нечего спросить, ему тоже нечего спросить. Мы просто киваем головами и сидим молча. Так прекрасно сидеть молча. С тобой я разговариваю. Я должна многое спросить, а у тебя есть многое, чтобы рассказать мне. С тобой разговор так прекрасен».

Я понял, что у них по-другому происходят отношения. Мы общались по-другому, и конечно, не только так. С того дня, разговор между нами все уменьшался, до тех пор, пока не пропал совсем. Тогда мы привыкли часами сидеть в молчании. Ее дом был действительно прекрасен. Он был прямо рядом с рекой, и в то мгновение, когда я говорю «река», что-то в моем сердце немедленно начинает петь песни.

Я никогда больше не увижу эту реку, но в этом нет необходимости, потому что, когда бы я ни закрыл глаза, я вижу ее. Я слышу, что сейчас это уже не то самое прекрасное место. Прямо рядом с ней появилось много новых домов, открылись магазины, это стало рынком. Нет, я бы не хотел поехать туда. Даже если бы мне пришлось, я бы закрыл глаза, чтобы увидеть все таким прекрасным, как это было — высокие деревья и маленький храм… Я до сих пор слышу, как звенит колокол.

Вчера кто-то принес несколько колоколов, странных колоколов, такие в большинстве стран мира неизвестны. Они тибетские. Хотя они сделаны в Калифорнии, дизайн у них из Тибета. Не только это, хотя они были сделаны в Калифорнии, они определенно были улучшены. Обычно. тибетские чаши необработанны, а эти очень гладкие и сделаны из стекла. Позвольте, я их вам опишу.

Они не похожи на большинство колоколов. Они похожи на тарелки, много тарелок, соединенных вместе, так что когда дует ветер, они ударяются друг от друга, и звук действительно заслуживает того, чтобы послушать.

Я видел много колоколов. Один тибетский лама в Калимпонге показал мне тибетский колокол, который я никогда не забуду. Он стоит того, чтобы рассказать вам. Возможно, вы никогда ничего такого не увидите, потому что эти колокола — это часть исчезающего Тибета. Скоро они совершенно исчезнут. Колокол, который я видел, действительно был странным.

Я видел колокола только в Индии, и всегда слово «колокол» у меня ассоциировался с индийским. Он вешается к потолку, а внутри есть маленький язычок, который бьет по нему. Это чтобы разбудить бога, который засыпает. Я могу понять красоту этого что даже Бога надо разбудить, что же говорить о человеке. Но этот тибетский колокол — чаша -был совершенно другим. Его нужно было класть на пол, а не вешать под потолок.

Я сказал: «Это колокол? Он не похож».

Лама засмеялся: «Подожди и смотри, - сказал он, — это не просто колокол, это особенный колокол».

И он достал из сумки маленькую деревянную ручку. Потом он начал тереть ручкой внутреннюю поверхность чаши. После того, как он сделал это несколько раз, он ударил чашу в определенной точке, которая была отмечена, и, странно, она повторила всю тибетскую мантру, Ом Мани Падме Хум. Я не мог поверить, когда услышал это в первый раз. Она так четко повторила всю мантру.

Он сказал: «Ты найдешь подобную чашу в каждом тибетском монастыре, потому что мы не можем повторять мантру так часто, как должны, но мы можем, по крайней мере, сделать так, чтобы ее повторяла чаша».

Я сказал: «Прекрасно, это не глупая чаша».

Он сказал: «Совершенно нет. И если вы ударите не в том месте, то узнаете, что она может и кричать. Она повторит мантру, только если вы ударите в нужном месте, иначе она кричит, и создает всевозможный шум, но не мантру».

Я был в Ладакхе, стране между Индией и Тибетом. Возможно, теперь Ладакх станет самой важной религиозной страной мира, как однажды был Тибет. С Тибетом покончено, он разбит, уничтожен. В Ладакхе я видел такие же чаши, но намного больше по размеру, они были похожи на дом. Вы могли войти в них и, держась за ручку, могли ударять в определенных местах, могли создать мантру, которая вам нравилась. Дело только в том, чтобы знать язык чаши. Это почти как компьютер.

О чем я говорил, Девагит?

«Вы говорили о том, что Нани никогда не разговаривала с Масто, они обычно сидели молча…».

Правильно, поэтому сейчас мы должны молча посидеть… осталось десять минут. Ради бога - есть он или нет — просто расслабьтесь.

Сатьям Шивам Сандарам… Меня нет, а вы пытаетесь достичь меня. Все могут видеть. Вы видите? Меня нет. Продолжите еще несколько минут, всего две минуты, потому что я жду чего-то. Да… Хорошо…

Нет, Девагит. Ты был бы такой хорошей женой, даже я бы смеялся, но я не должен.

Стоп.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ.

Только что я думал над историей. Я не знаю, кто придумал ее или почему, и я также не согласен с выводами, но, тем не менее, она мне нравится. История проста. Вы могли слышать се, но, возможно, не поняли ее, потому что она так проста. Каждый думает, что понимает простоту. Это странный мир. Люди пытаются понять сложность, тем не менее, они игнорируют простоту, считая, что ей не стоит даже уделять внимание. Возможно, вы не обратили внимания на историю, но когда я расскажу ее, она вернется к вам.

Истории странные создания, они никогда не умирают. Они также никогда не рождаются. Они так же стары, как человек; поэтому я люблю их. Если история не содержит правды, это не история. Тогда это может быть философия, теософия, антропософия; и не имеет значения, сколько «софий», все это чепуха, чистая чепуха.

Сначала я рассказал эту историю Масто, который слышал ее раньше, но не в моем искаженном виде.

История о том, как — и я рассказываю ее Масто — «Бог создал мир, Масто».

Масто сказал: «Прекрасно. Ты всегда был против философии и религии, что произошло? Это самая первая загадка, с которой начинаются все религии»-.

Я сказал: «Подожди, прежде чем делать вывод. Не будь глупцом, делая вывод до того, как услышишь всю историю».

Масто сказал: «Я знаю историю».

Я сказал: «Ты не можешь знать ее».

Он выглядел удивленным и сказал: «Это нечто. Я могу, если хочешь, повторить ее».

Я сказал: «Ты можешь повторить ее, но это не означает, что ты знаешь ее. Разве повторять значит знать? Разве попугай, повторяющий сутры Будды, становится буддой или, хотя бы, бодхисатвой?».

Он выглядел задумчивым. Я подождал, но потом сказал: «Перед тем, как ты начнешь думать, послушай историю. То, что знаешь ты, не может быть тем же самым, что знаю я, потому что мы это не одно и то же. Бог создал мир. Естественно, возникает вопрос, и Веды именно его и задают: Почему он создал мир? Веды, в этом смысле, просто великолепны. Они говорят: «Возможно, даже он сам не знает, почему», - и под «ним» они имеют В виду Бога».

И я могу увидеть красоту этого. Возможно, это все получилось из-за невинности, не из-за знания. Возможно, он не создавал, возможно, он просто играл, как ребенок строит дом на песке. Разве дети знают, для кого строятся дома? Они знают муравья, который заползет туда ночью и согреется?

В хинди муравей всегда «она», я не знаю, почему. О них никогда не думают в мужском роде. На самом деле только один муравей, королева — это женщина, все остальные муравьи - мужчины. Это странно или, возможно, не так странно, но чтобы скрыть правду, муравья называют «она». Возможно, потому что муравей так мал, и назвать его «он» было бы против мужского эго. Слона называют «он». Льва называют «он». Если хотят указать на то, что это слониха, они добавляют «она» перед словом слон, или львица — тогда добавляют «она» перед словом лев, но в других случаях слово употребляется в мужском роде. Но бедный муравей… и, к сожалению, я выбрал его для этой истории.

Он или она, кем бы ни был муравей, философствует — возможно, муравей не может быть «она»; иначе, откуда бы взялась философия? Я никогда не встречал женщину, которая бы философствовала. Я знал много женщин, которые были профессорами философии, но, странно, даже эти профессора говорили только об одежде и картинах. Если какая-то женщина находится в комнате, они ее хвалят, если она отсутствует они осуждают ее. Философия была последним, о чем они думали. Для меня было странно, как они смогли стать профессорами, хотя вы могли подумать, что так и надо. Нет, они могут преподавать, потому что для этого не надо думать; на самом деле, это самое основное требование. Если вы думаете, вы не можете учить.

Один из моих профессоров был страннейшим человеком, какого я когда-либо встречал в университетском мире. На протяжении нескольких лет ни один студент не приходил в его класс, причина была в том, что он всегда начинал свои лекции вовремя, но никто никогда не знал, когда он их закончит.

В самом начале он говорил: «Пожалуйста, не ждите окончания, потому что ничто в мире не заканчивается. Если вы хотите уйти, вы можете это сделать, потому что в мире многие уходят, а мир все равно продолжается, Просто не тревожьте меня. Не спрашивайте меня: «Я могу уйти, сэр?» Никто так не спрашивает, даже когда умирает, поэтому почему вы должны спрашивать об этом бедного профессора философии? Дорогой, могу я спросить, почему ты пришел? Вы можете уйти, когда бы вы этого ни захотели, а я буду говорить до тех пор, пока у меня будут появляться слова».

Когда я приехал в университет, все сказали мне: «Избегай этого человека, доктора Дасгупту. Он просто сумасшедший».

Я сказал: «Это означает, что я прежде всего должен встретиться с ним, Я пришел в поисках действительно сумасшедшего человека. Он, правда, сумасшедший?».

Мне сказали: «Действительно сумасшедший. Он абсолютно сумасшедший, и мы не шутим»,

Я сказал: «Для меня огромное удовольствие узнать, что вы не шутите. Я могу сделать это для себя. Когда бы мне это ни понадобилось, я просто рассказываю самому себе прекрасные шутки и смеюсь, говоря: «Прекрасно! Никогда такого раньше не слышал».

Они сказали: «Этот парень, кажется, сам сумасшедший».

Я сказал: «Совершенно верно. Теперь скажите мне, где живет доктор Дасгупта».

Я пригнел к его дому и постучался в дверь. Там не было даже слуги. Он жил как бог: ни жены, ни слуги, ни детей, просто один. Он сказал мне: «Вы, должно быть, постучались не в ту дверь. Вы знаете, что я доктор Дасгупта?».

Я сказал: «Я знаю. Вы знаете, кто я?».

Он был старым человеком, просто посмотрел на меня сквозь свои толстые очки, а потом сказал: «Откуда я могу вас знать?».

Я сказал: «Я пришел это выяснить».

Он сказал: «Вы имеете в виду, что сами этого не знаете?».

Я сказал: «Нет».

Он сказал: «Боже мой! Два сумасшедших в одном доме! А вы намного ненормальнее меня. Входите, сэр и садитесь».

Он вел себя действительно уважительно. Не шутя, он сказал: «В этом университете никто не приходил на мои занятия на протяжении трех лет. На самом деле, я сам перестал туда ходить. Какой в этом смысл? Я провожу свои лекции в этой комнате, как раз, где вы сидите».

Я сказал: «Это действительно прекрасно, но для кого?».

Он сказал: «В атом-то и дело. Иногда я тоже спрашиваю: «Для кого?».

Я сказал: «Я приду к вам в класс, и вам все равно не надо будет приходить в аудиторию. Это почти на расстоянии одной мили от вашего дома. Я могу приходить сюда».

Он сказал: «Нет, нет, я буду приходить - это часть моего долга. Только одно, простите меня, хотя я могу начать свою лекцию вовремя — если она в одиннадцать часов, то я начну ее в одиннадцать - я не могу гарантировать, что я смогу окончить ее, когда через сорок минут прозвонит звонок».

Я сказал: «Я могу это понять. Как может бедный человек, который звонит в звонок, понять, что вы делаете? И не только вы, что делают все профессора всего университета? Если они прекращают, то глупцы. Звонок не знает, человек, который в него звонит, не знает - так почему же вы должны останавливаться? Если вы решите, что не будете останавливаться, тогда я тоже решу, если вы остановитесь, то я ударю так сильно, что вы можете не выжить».

Он сказал: «Что? Вы ударите меня?» Он был бенгальцем.

Я сказал: «Я просто говорю метафорически. Я тихонько прикоснусь к вашей голове, только чтобы напомнить вам, что вам не нужно беспокоиться о звонке».

Он сказал: «Тогда все хорошо. Вам не надо возвращаться в общежитие, вы можете жить в моем доме. Он очень большой, а я одинок».

В тот день я подумал о Масто. Он бы получил удовольствие от такого дома и такого человека с созерцательными глазами. В тот день я тоже вспомнил эту историю. Я снова расскажу ее, чтобы вы поняли:

Бог создал мир. Он закончил это дело за шесть дней. Последнее, что он создал, была женщина. Естественно, возникает вопрос: Почему? Почему он создал женщину последней? Конечно, феминистки скажут: «Потому что женщина — самое совершенное творение Бога». Очевидно, он создал ее после того, как приобрел опыт в создании мужчины. Мужчина — немного старая модель, естественно, Бог усовершенствовал его и сделал лучше.

Но у мужчин-шовинистов другой ответ. Они говорят, что Бог создал человека — как последнее свое создание, но потом человек начал задавать вопросы типа «Почему ты создал мир?» и «Почему ты создал меня?». И Бог так озадачился, что создал женщину, чтобы озадачивать мужчину. С тех пор Бог ничего не слышал от мужчины.

Человек приходит домой, хвост между ног, идет, чтобы купить бананы, и постепенно становится бананом: мистер Банана, Доктор Философии, Магистр Гуманитарных Паук, Доктор Литературы, и так далее. Но, по сути, мистер Банана полностью испорчен. Пожалуйста, не ешьте его. Даже не смотрите внутрь, иначе вы раскаетесь и немедленно начнете говорить: «Остановите колесо!» — колесо рождений и смерти - потому что кто хочет быть бананом? Но бананы могут быть хорошо одеты, в красивые одежды, возможно, сделанные в Париже. Мистер Банана может делать все что угодно. Он надевает прекрасный галстук, так, что не может даже дышать… такие тесные ботинки, что если вы увидите ноги мистера Бананы, то никогда не посмотрите на его лицо.

Я никогда не любил ботинки, но все настаивали, чтобы я носил их. Я сказал: «Что бы ни случилось, я не собираюсь носить ботинки».

То, что я ношу, в Индии называется чаппалы. Это не настоящие ботинки, даже не сандалии, они, по крайней мере, закрыты. И я выбрал оптимальные чаппалы — вы не сможете сделать их более открытыми. Арпи-та, делающая мне сандалии, знает, что невозможно сделать их более совершенными. Еще немного, и моя нога будет голой. Они и так сделаны по минимуму: только полоска, как-то удерживающая мою ногу в сандалии. Вы не сможете больше ничего убрать.

Почему я ненавижу ботинки? По простой причине, что они превращают вас в бананы. Конечно, мистер Банана, доктор Банана, профессор Банана, всевозможные бананы; леди Бананы, джентльмены Бананы… вы можете найти все разновидности, но они всегда начинаются с ботинок.

Вы когда-нибудь видели дам викторианского периода с их высокими каблуками? — такими высокими, что любой человек на ходулях упал бы, если бы попытался ходить на них. Почему их выбрали? Они были выбраны очень религиозным обществом, по очень нерелигиозной причине — порнографической потому что, когда высокие каблуки, ягодицы выступают.

Теперь никого не волнует причина, даже дамы продолжают делать это, думая, что они похожи на леди. Это очень не по-дамски. Они просто выставляют свои ягодицы и наслаждаются этим. И со своей обтягивающей одеждой, очевидно, они выглядят лучше, чем выглядели бы раздетыми, потому что кожа, кроме всего прочего, просто кожа. Если вам тридцать лет, коже тоже тридцать лет. Она видела, как прошло тридцать лет, и не может быть такой же гладкой, как новое платье. Л теперь портные совершают чудеса: они делают женщину такой искушающей, что Бог сам бы съел яблоко!

Вы понимаете, о чем я говорю? Это может потребовать немного времени. Даже Яшу не засмеялась. Потребуется немного времени. Да, змея бы не понадобилась, только одежда. Только обтягивающее платье для миссис Евы, и сам Бог съел бы яблоко, и ушел бы с миссис Евой — на вечер, я имею в виду.

Почему Бог создал женщину после мужчины? Мужчина-шовинист говорит, что мужчина — совершенное создание. Вы видели греческие и римские скульптуры мужчин, ко вы редко встречали женское обнаженное тело, только мужское. Странно. Что случилось с теми людьми? Разве они не могли видеть красоту в женщине?

Они были мужчинами-шовинистами настолько, что прославляли гомосексуальность больше, чем гетеросексуальность. Это прозвучит очень странно, потому что со времен Сократа прошло почти двадцать пять веков, но сам Сократ любил мужчину, а не женщину. Возможно, его жена Ксантиппа создавала ему столько проблем, что он забыл о женщинах и начал любить мужчин. Возможно, были другие причины.

Если однажды мне придется углубиться в психоанализ Сократа, то я смогу открыть вещи, которые никто бы не подумал затрагивать. Но мужчина-шовинист говорит, что Бог создал мужчину и только его, а из-за того, что мужчина был одинок и нуждался в компании, Бог создал Еву.

Это не правдивая история. Имя первой женщины было не Ева, ее звали Лилит. Бог создал Лилит, но Лилит создала с самого первого мгновения проблему.

Все началось так: Наступала ночь, садилось солнце, и была только одна кровать, ото и была проблема. Им не так повезло, как мне — у меня есть Ашиш; иначе он бы сделал — даже если бы страдал от головной боли — тем не менее, он создал бы прекрасную кровать. Но Ашиша там не было. На самом деле, там не было ни одного другого человека…

Мои часы остановились, только вчера я говорил об этом, и они остановились. Вы знаете, что часы имеют темперамент. Они останавливаются точно в одно и то же время. Л я говорил о других часах, метафорических часах, но кто объяснит этим часам, что я говорил не о них? Ночью я много раз говорю им: «Слушайте, вам не надо останавливаться. Я говорил не о вас - вы такие прекрасные часы…», но они не слушают.

О чем я говорил?

«Вы говорили о том, что у Евы не было кровати… или, что у Лилит не было кровати, Ошо».

Да. Борьба началась до того, как все пошли спать. Лилит была определенно создателем Женского Освободительного Движения, знают они это или нет. Она боролась. Она выкинула Адама из постели. Что за великая женщина! Адам снова и снова пытался выкинуть ее, но какой был смысл? Даже если бы ему это удалось, она вернулась бы, выгнав его.

Она сказала: «Только один человек может слать на этой кровати. Она не предназначена для двоих». Конечно, она не была создана богом для двоих; это не была двуспальная кровать.

Они спорили всю ночь, и утром Адам сказал Богу: «Я был совершенно счастлив…» Хотя это было не так, но все несчастье этой ночи помогло ему увидеть, что его прошлое было очень счастливым. Он сказал: «Я был так счастлив до того, как пришла эта женщина».

И Лилит сказала: «Я тоже была счастлива. Я не хочу существовать». Она была инициатором многих вещей. Возможно, она была первым настоящим патриархом Дзен, потому что она сказала: «Я не хочу существовать. Одной ночи достаточно для жизни, потому что я знаю, что это будет происходить почти каждую ночь, снова и снова. И даже если ты дашь мне двуспальную кровать, что это изменит? Мы все равно будем спорить, потому что вопрос таков: «Кто хозяин?» Я не могу позволить, чтобы это животное было моим хозяином».

Бог сказал: «Хорошо». В те дни — а это были дни в самом начале; на самом деле, это был первый день после создания. Это было воскресенье, в соответствии с христианством. Бог находился в воскресном настроении, поэтому он сказал: «Хорошо, я помогу тебе исчезнуть». Лилит исчезла, а потом он создал Еву из ребра Адама.

Это была первая операция, Деварадж, пожалуйста, пометь это. Бог был первым хирургом, признает ли его Королевское Общество или нет, не имеет значения. Он сделал великое дело. С тех пор ни один хирург не был способен на это. Из ребра он создал женщину. Но это оскорбительно, и я ненавижу эту историю. Бог не должен так себя вести. Только ребро…!

А потом, остаток истории. Каждую ночь Ева считает ребра Адама перед тем как лечь спать, чтобы быть уверенной в том, что все ребра на месте, и в мире нет больше ни одной женщины. Тогда она может спать спокойно.

Странно… если бы были другие женщины, почему она не смогла бы спать спокойно? Но мне не нравится такой конец Во-первых, она очень по-мужски шовинистична; во-вторых, очень небожественна; в-третьих, слишком основана на фактах. Вещи должны быть только обозначены.

Масто спросил меня: «Каков твой вывод?».

Тогда я сказал: «Мой вывод таков, что Бог первым создал мужчину, потому что он не хотел никакого вмешательства, когда он создавал». Это очень хорошо известное высказывание на Востоке. У него нет ничего общего со мной, но оно мне так понравилось, что я могу почти сказать, что оно принадлежит мне. Если любовь может сделать что-то чьим-то, тогда оно мое. Я не знаю, кто первый сказал это, и я не хочу знать.

Я также сказал Масто: «С тех пор, ничего о Боге не слышно. У тебя есть что-нибудь новое об этом бедном старике? Он уволился? Он забыл свое создание? Разве у него нет любви и сострадания к тем, кого он создал?».

Масто сказал: «Ты всегда придумываешь странные вопросы из-за таких абсурдных историй, а потом ты заставляешь их звучать осмысленно. Не удивлюсь, если однажды ты станешь писателем».

Я сказал: «Никогда. Этим занимаются намного более талантливые люди. Я нужен где-то еще, где никто больше не заинтересован, потому что я думаю интересоваться только Богом».

Масто был шокирован. Он сказал: «Богом? Я думал, ты не веришь в него».

Я сказал: «Я не верю, потому что я знаю, и я знаю это настолько глубоко, что даже если ты отсечешь мне голову, я все равно скажу: «Я знаю». Меня может не быть… раньше меня не было… Он был, и он будет».

На самом деле, сказать «он» неправильно. На Востоке мы говорим «оно», и это звучит великолепно. ОНО, написанное заглавными буквами, дает настоящее значение словам Будды, высказываниям Лао Цзы, молитвам Иисуса. «Он» снова ориентируется на мужчину, а «он» — это не «она».

Я слышал… вы могли еще не слышать, потому что это принадлежит будущему. Это будущая история. Папа-поляк умирает, и, конечно, отправляется на небеса. Он спешит увидеть Бога, и так же быстро, как он попадает на небеса, возвращается он еще быстрее — плача и причитая. Святые Петр, Павел, Фома, и все остальные святые собираются и говорят: «Не плачь, не причитай. Ты хороший человек, и мы понимаем твои чувства».

Папа закричал: «Что вы понимаете? Вы знаете, что он, во-первых, не белый, он негр? А во-вторых, еще хуже: он даже не он, он - это она».

Бог ни он, ни она — но поляки это поляки. Вы можете сделать их Папами, но это не имеет никакого значения. Бог создал мир не в соответствии с взглядами мужчин-шовинистов или женщин-феминисток. Их точки зрения прямо противоположны.

Он создал женщину как совершенную модель, и, конечно, каждый художник верит, что она совершенная модель. Если вы увидите их картины, вы тоже поверите, что она совершенна. Но, пожалуйста, остановитесь здесь. Не затрагивайте настоящую женщину. Картины — это хорошо, статуи тоже, но настоящая женщина несовершенна, какой она и должна быть.

Я не имею в виду ничего унизительного. Несовершенство - это закон самой жизни. Только мертвые вещи совершенны. Жизнь, по необходимости, несовершенна. Женщины несовершенны, мужчины несовершенны, а когда встречаются дна несовершенства, вы можете понять, что в результате получится.

«Вот мои выводы», - сказал я Масто, - «Что Бог создал мужчину, а тот начал задавать философские вопросы. Бог создал женщину, чтобы она занимала мужчину». С тех пор мужчина покупает бананы, и по дороге домой он так устает, что, хотя его жена хочет обсуждать великие вещи, он просто хочет скрыться за «Таймс» или за другой газетой. Он постоянно на бегу из-за женского «сделай то, сделай это».

Странно, что женщинам позволена работа учителя, хотя им не позволено работать во многих других областях. Возможно, в атом есть логика. Хорошо заботиться о бедных мальчиках, пока это не слишком поздно, и, кроме всего, они всегда дрожат перед женщиной, постоянно боясь ее. С тех пор Бог всегда наслаждался наблюдением за всей ерундой, которая происходит в мире, созданным им за десять дней.

Будды пытаются как-то дать вам мимолетное впечатление того мира расслабления, который существовал до того, как начался мир и все его беды. Даже сейчас возможно просто сделать шаг в сторону. И выйдя из потока, вы неожиданно начинаете смеяться; Бог или не Бог, это была всего лишь история. Я сказал Масто: «Пока кто-то не выйдет из обыденного потока жизни…».

Я хотел попрощаться с этим человеком, но хорошо, что не смог. Столько еще связано с ним, и все это может отражать многое другое. Жизнь всегда проста и сложна, так проста, как капля росы, и так сложна, как капля росы, потому что капля росы может отражать все небо, и содержать в себе все океаны. И, конечно, она не будет существовать вечно… возможно, всего несколько минут, а потом навсегда исчезнет. Я подчеркиваю «навсегда». Тогда нет возможности, чтобы она вернулась, со всеми своими звездами и океанами. Столько связано с Масто…

Всякий раз, когда я хотел плакать, я просил Масто сыграть на вине. Это было просто, не требовалось никакого объяснения; никто не спрашивает вас, почему вы плачете. Вина такова, что просто задевает ваши глубины. Но его упрямство заставило меня рассказать вам эту историю, потому что он обычно говорил мне: «Пока ты мне не расскажешь историю, я не буду играть». Я рассказывал ему историю, и тогда приходило время, чтобы он играл… но только я мог слышать это. Хорошо, что до сих пор только я могу слышать.

Дайте мне всего десять минут, чтобы услышать это. Я наслаждаюсь этим так же, как наслаждался Адам.

Сколько времени мы находились в этой старинной воловьей повозке? Кто-нибудь может выяснить?

«Всегда, Ошо».

Тогда еще одну минуту, и вы можете остановиться.

Это хорошо. Нельзя хотеть растянуть что-то прекрасное; нужно быть способным окончить и это. Я знаю, что вы можете продолжить, но нет — мой врач запрещает мне есть слишком много всего. Он хочет, чтобы я уменьшил свой вес, а если я буду сидеть на вашей диете, тогда Иисус…!

Теперь вы можете закончить.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ.

Хорошо. Мы говорим только о втором дне моей начальной школы. Каждый день открывает столько вещей. Я еще не закончил говорить о втором дне. Сегодня я сделаю все возможное, чтобы закончить.

Жизнь тесно связана, вы не можете разрезать ее на куски. Это не кусок ткани. Вы не можете разрезать ее, потому что в то мгновение, когда вы отрезаете се от всех ее связей, она больше не такая как прежде. Она становится чем-то мертвым, не дышащим. Я хочу, чтобы она приняла свое собственное направление, не хочу даже направлять ее, потому что я не делал этого. Она сама выбрала свой путь.

На самом деле я ненавидел советчиков и до сих пор ненавижу их, потому что они мешают вам плыть по течению. Они направляют, их занятие — торопить вас к следующей точке. Их работа в том, чтобы заставить вас почувствовать, что вы узнали. Ни они не знают, ни вы. Знание приходит только тогда, когда вы живете без совета, без направления. Так я жил и до сих пор живу.

Это странная судьба. Даже с самою своего детства я знал, что это не был мой дом. Это был дом моего Наны, а мои отец и мать были далеко. Я надеялся, что мой дом, возможно, будет там, но нет, это был просто большой гостевой дом, где мои бедные отец и мать постоянно прислуживали гостям, без причины - по крайней мере, я ее не видел.

Я снова сказал себе: «Это не тот дом, который я искал. Так куда же мне пойти? Мой дедушка умер, поэтому я не могу вернуться в его дом». Это был его дом, и без него дом сам по себе был бессмысленным. Если бы туда вернулась моя Нани, он бы что-то значил, по крайней мере, на девяносто девять процентов, но она отказалась.

Она сказала: «Я пошла туда ради него, и, если его там нет, у меня нет причины туда возвращаться. Конечно, если он вернется, я готова, но если он не вернется, если он не может сдержать свое обещание, почему я должна заботится об этом доме и об этом имуществе? Они никогда не принадлежали мне. Всегда находится кто-то, кто заботится об этом. Я не предназначена для этого. Я шла не за ними, и не вернусь к ним».

Она отказалась так тотально, что я научился отказываться… и я научился любить. Покинув этот дом, мы несколько дней провели с семьей моего отца. Это была, конечно, не просто семья, но больше - сборище племен, многих семей; возможно, подобие мелы, ярмарки. По мы прожили там всего несколько дней. Это тоже не был мой дом. Я остановился там, только чтобы взглянуть, а потом уехал.

С тех пор в скольких домах я жил? Вам практически невозможно представить, что почти все пятьдесят лет жизни я просто переезжал из дома в дом, и больше ничего не делал. Конечно, трава росла — я переезжал и ничего не делал, а трава росла. По все из-за этого «ничего», а не из-за моего переезда.

После этого я переехал в дом моей Нани, а потом к одному из моих дядей — в дом мужа папиной сестры — куда я переехал после зачисления в университет. Они подумали, что это продлится всего несколько дней, но это время было больше, чем они думали. Ни одно общежитие не было готово принять меня, потому что мои отметки были так прекрасны. Замечания, данные мне всеми моими учителями, и особенно, директором, были действительно достойны сохранения. Все осуждали меня настолько, насколько это было дозволено.

Я сказал им прямо в лицо: «Это не просто характеристика, она убийственна. Пожалуйста, напишите в постскриптуме, что я называю этот документ убийственным. Пока вы это не напишите, я не возьму ее». Им пришлось это сделать.

Мне сказали: «Ты не только непослушный, но и опасный, потому что теперь ты можешь возбудить против нас дело».

Я сказал: «Не бойтесь. В моей жизни многие будут преследовать меня судом, я никогда не буду делать это сам».

Я никого не преследовал, хотя я мог сделать это очень легко, и сотни людей были бы наказаны.

Я говорил, что у меня никогда не было дома. Даже этот дом, я не могу назвать его своим. С самого первого до последнего — возможно, этот не последний, но, какой бы ни был последним, я не смогу назвать его моим домом. Чтобы скрыть факт, я называю его домом Лао Цзы. А у Лао Цзы нет с ним ничего общего.

А я знаю этого человека. Я знаю, если он встретится со мной — а однажды эта встреча должна произойти — первое, что он меня спросит, будет: «Почему вы назвали свой дом «Домом Лао Цзы»? Естественно, любопытство ребенка — а никто не мог быть более ребячливым, чем Лао Цзы, ни Будда, ни Иисус, ни Мухаммед, и, конечно, не Моисей. Ребячливый еврей? Невозможно!

Еврей рожден быть бизнесменом, в деловом костюме, покидая дом и отправляясь в магазин. Он рождается сформировавшимся. Моисей? Конечно, нет. Но Лао Цзы. если вы хотите знать кого-нибудь более ребячливого, чем Лао Цзы, тогда это его ученик — Чжуан Цзы… Чтобы быть учеником Лао Цзы, надо быть более невинным, чем сам Лао Цзы. Другого пути нет.

Конфуцию просто было отказано. Короче говоря, ему было сказано: «Убирайся и пропади навсегда — и помни, никогда снова сюда не возвращайся». Не обязательно такими словами, но таков был смысл того, что Лао Цэы сказал Конфуцию, наиболее ученому человеку тех дней. Конфуций не был принят. Но Чжуан Цзы был даже более сумасшедшим, чем Лао Цзы, его мастер. Когда пришел Чжуан Цзы, Лао Цзы сказал: «Великолепно! Ты пришел, чтобы быть моим мастером? Ты можешь выбирать: или ты можешь быть моим мастером, или я могу быть твоим мастером».

Чжуан Цзы ответил: «Забудьте об этом! Почему мы не можем просто быть?».

И так они остались вместе. Конечно, Чжуан Цзы был учеником и очень уважал своего мастера; никто не мог соперничать с ним. Но именно с этого все началось — с того, что он сказал: «Разве мы не можем забыть все об этой роли?» Я прибавляю слово «роль», чтобы пояснить, что имелось в виду. Но это не означает, что он не уважал Лао Цзы. Даже после этого Лао Цзы засмеялся и сказал: «Просто великолепно! Я ждал тебя!» И Чжуан Цзы прикоснулся к ногам мастера.

Лао Цзы сказал: «Что!».

Чжуан Цзы сказал: «Не ставьте ничего между нами. Если я чувствую, что должен прикоснуться к вашим ногам, тогда никто не может помешать мне, ни вы, ни я. Мы просто должны наблюдать, как это происходит».

И я должен смотреть, как это происходит, двигаясь от одного дома к другому. Я могу вспомнить сотни домов, но нет ни одного, о котором я мог бы сказать: «Это мой дом». Я надеялся, возможно, этот… так было всю жизнь: «Возможно, следующий».

Тем не менее… Я расскажу вам секрет. Я до сих пор надеюсь, что где-то будет дом, возможно… «Возможно» есть дом. Всю свою жизнь я ждал и ждал во многих домах, чтобы появился один. Всегда казалось, что он за углом. Но расстояние оставалось прежним: он всегда оставался за углом. Я снова вижу его…

Я знаю, что ни один дом не будет моим. Но знать — это одно: иногда, что-то, что может быть названо «существованием» закрывает это. Я называю это «все-знанием»; и в эти мгновения я снова ищу «дом». Я сказал, что он может быть назван только «возможно»; я имел в виду, что это название дома. Это всегда будет происходить, но никогда действительно не случится… всегда почти готово случиться.

Из дома Нани я переехал в дом отцовской сестры. Муж, я имею в виду, шурин моего отца, не очень хотел этого. Естественно, почему он должен хотеть? Я был совершенно с ним согласен.

Даже если бы я был на его месте, я бы тоже не хотел этого. Не только не хотел, но упрямо не хотел, потому что кто без необходимости примет того, кто создает столько бед? У них не было детей, поэтому они жили действительно счастливо - хотя, на самом деле, они были очень несчастны, не зная, как «счастливы» те, у кого есть дети. Но у них не было возможности это узнать.

У них был прекрасный домик, с количеством комнат большим, чем нужно одной паре. Он был достаточно большим, чтобы в нем жило много людей. Но они были богаты, они могли себе это позволить. Для них не было проблемой выделить мне маленькую комнату, хотя муж был, не говоря ни слова, против. Я отказался переехать к ним.

Я стоял перед их домом с маленьким чемоданчиком и сказал сестре своего отца: «Твой муж не хочет, чтобы я тут жил, и пока он не захочет, я лучше буду жить на улице, чем в его доме. Я не могу войти, пока я не буду убежден, что он счастлив принять меня. И я не могу пообещать, что не буду для вас проблемой. Это против моей природы — не быть в беде. Я просто беспомощен».

Муж спрятался за занавеской, слушая все это. Он понял, по крайней мере, одну вещь, что этот мальчик был достоин попытки.

Он вышел и сказал: «Я позволю тебе попытаться».

Я сказал: «Лучше поймите с самого начала, что это я даю вам попытку».

Он сказал: «Что?».

Я сказал: «Значение этого прояснится медленно. Оно очень медленно проявляется».

Жена была шокирована. Позже она сказала мне: «Ты не должен говорить подобных вещей моему мужу, потому что он может вышвырнуть тебя. Я не могу помешать ему; я всего лишь жена и бездетная».

Теперь вы не можете этого понять… В Индии бездетная жена считается проклятием. Это может быть не ее вина - и я прекрасно знаю, что вина лежала на нем, потому что врачи сказали мне, что он был импотентом. Но в Индии, если вы — бездетная женщина… Во-первых, просто быть женщиной в Индии, а потом быть бездетной! Ничего хуже этого ни с кем не может произойти. Если женщина бездетна, что она может с этим поделать? Она может пойти к гинекологу… но не в Индии! Муж лучше женится на другой.

А индийский закон, составленный, конечно, мужчинами, позволяет мужу жениться на другой женщине, если его первая жена бездетна. Странно, если два человека нужны для создания ребенка, тогда, естественно, они оба вовлечены в его не-создание. В Индии два человека вовлечены в создание, но в не-создание только один - женщина.

Я жил в этом доме и, естественно, с самого начала между мной и мужем возник неуловимый конфликт, и он продолжал расти. Он проявлялся во многом. Во-первых, что бы он ни сказал в моем присутствии, я противоречил этому, чем бы это ни было. То, что он говорил, было несущественно. Дело было не в том, верно это или неверно: дело было в нем или во мне.

С самого начало то, как он смотрел на меня, предопределило то, как я должен был смотреть на него — как на врага. Теперь Дейл Карнеги написал «Как завоевать друзей и воздействовать на людей», но я не думаю, что он действительно об этом знает. Он не может знать. Пока вы не познаете искусства создания врагов, вы не сможете узнать искусство создания друзей. В этом мне бесконечно повезло.

Я создал столько врагов, что, наконец, создал нескольких друзей. Не создавая друзей, вы не можете создать врагов, это основной закон. Если вам нужны друзья, приготовьтесь также и к врагам. Поэтому многие, большинство людей, решают не иметь ни друзей, ни врагов, а просто знакомых. Они считаются обыкновенными людьми, следующими здравому смыслу, но на самом деле их смысл но здрав Но у меня этого нет, как бы это не называлось. Я создал столько друзей, сколько и врагов, на самом деле, отношение одинаковое. Я могу рассчитывать и на тех, и на других. На всех них можно положиться.

Первым, конечно, был его гуру. В то мгновение, когда он вошел в дом, и сказал отцовской сестре: «Этот человек наихудшее, что я когда-либо видел».

Она сказала: «Замолчи. Тихо. Это гуру моего мужа». Я сказал: « Пусть будет так, но скажи мне: прав я или нет?» Она сказала: «К сожалению да, но молчи». Я сказал: «Я не мшу молчать. Нам нужно поспорить». Она сказала: «Я знала, что. как только здесь появится этот человек — быть беде».

Я оказал: «Он не несет за это ответственности; я - беда. В тот день, когда ты приняла меня, помнишь, я сказал твоему мужу: «Помните, вы можете принять меня, но вы принимаете беду». Теперь он узнает, что я имел в виду. Но это вещи, обнажить которые может только время, слова бесполезны».

В то мгновение, когда он уселся, конечно, помпезно, я прикоснулся к его голове. Это было начало, только начало. Собрались все мои родственники и сказали: «Что ты делаешь? Ты знаешь, кто он?».

Я сказал: «Я сделал это. чтобы узнать, кто он такой Я пытался измерить его, но он очень мелок. Он не достиг даже ног, поэтому я прикоснулся к его голове».

Он весь горел, вскочив, крича: «Это оскорбление!».

Я сказал: «Я просто цитирую вашу книгу» Он недавно опубликовал книгу, в которой написал: «Когда кто-то оскорбляет вас, молчите, будьте спокойны, не волнуйтесь».

Он потом сказал: «Так что же моя книга?».

Это немного помогло мне, и тогда я сказал: «Сядьте на свой стул. хотя вы этого не заслуживаете».

Он сказал: «Опять! Вы что стремитесь оскорбить меня?».

Я сказал: «Я не стремлюсь никого оскорблять. Я просто думаю о стуле».

Он был таким толстым, что бедный стул еле-еле удерживал его. Бедный стул плакал и производил шум.

Я сказал: «Я просто говорю о стуле. Вы меня не волнуете, но меня волнует стул, потому что позже мне придется им пользоваться. На самом деле, это мой стул. Если вы не успокоитесь, вам придется его заменить».

Это было почти подобно поджиганию бомбы. Он подскочил, выкрикивая гадости, и сказал: «Я всегда знал, что в то мгновение, когда сюда войдет этот ребенок, дом больше не будет прежним».

Я сказал: «Хотя бы это правда. Где бы ни была правда, я согласен, даже с врагом. Дом больше не такой, как прежде, это правда. Продолжайте, расскажите- нам, почему он больше не прежний».

Он сказал: «Потому что ты безбожник».

В Индии слово «безбожник» - это «настика», это прекрасное слово. Его нельзя перевести как «безбожник», хотя это единственно доступный перевод. Настика просто означает «тот, кто не верит». Оно ничего не говорит об объекте веры или неверия. Оно имеет огромное значение, по крайней мере, для меня. Я хотел бы, чтобы меня называли настикой — «тем, кто не верит» - потому что верит только слепой. Те, кто видят, им не надо верить.

Индийское слово для верующего «астика»; как «теисте дает вам смысл «верующего». В индийском языке верующего называют «астикой» — тот, кто верит, верующий.

Я никогда не был верующим, и никто, у кого есть хоть какая-то интеллигентность, не может быть верующим. Вера для глупцов, умалишенных, идиотов, а таких много и это большая компания; на самом деле, таких большинство.

Он назвал меня настикой.

Я сказал: «Я снова соглашусь, потому что это описывает мое отношение к жизни. Возможно, это всегда будет описывать мое отношение к жизни, потому что у веры есть предел. Верить — значит быть самонадеянным; верить — значит верить, что вы знаете».

Ныть настикой просто означает: «Я не знаю». Это в точности английское слово «агностик», «тот, кто не верит». Он также не может сказать, что не верит; на самом деле, он просто всегда остается со знаком вопроса. Человек с вопросительным знаком агностик.

Нести крест не очень трудно, особенно если он сделан из золота и инкрустирован бриллиантами, и болтается у вас на шее. Это так легко. Это было тяжело для Иисуса. Это не было спектаклем, это был настоящий крест. А Иисус не был христианином — и евреи были действительно злы. Обычно, они хорошие люди, а когда хорошие люди начинают злиться, происходит что-то неприятное, потому что все хорошие люди подавляют свои неприятные качества. Когда они взрываются, это атомный взрыв! Евреи всегда милые люди, это их единственная вина.

Если бы они были бы немного менее милыми, Иисус не пошел бы на крест. По они были такими милыми, им пришлось распять его. Они в действительности распинали себя. Их собственный сын, их собственная кровь — и не обычный сын, их лучший сын. Евреи не создавали ни до, ни после никого, кто напоминал бы или приближался бы к Иисусу. Они любили человека, но они были милыми людьми, в этом была беда. Они не могли простить его.

Я был со многими святыми, так называемыми, конечно, очень немногие были действительно святыми, и я не буду называть их святыми. Слово попало в плохую компанию и стало грязным Я не буду называть ни Пагала Бабу святым, ни Маггу Бабу, ни Маста Бабу святыми просто мудрецами. Они были, конечно, святыми, но не в том смысле, как обычные люди думают о святых.

Гуру моего дяди. Хари Баба, считался святым. Я сказал ему: «Вы ни Баба, ни Хари. Хари - это имя Бога; пожалуйста, измените имя на то, что подходит вам. Баба тоже вам не подходит. Просто посмотрите в словарь и найдите что-нибудь, что имеет смысл». Конфликт начался и продолжился, Я расскажу вам об атом позже.

Из этого дома я переехал в общежитие университета, а потом в маленький дом, когда поступил на службу. Но дом был маленьким, а семья такой хорошей- что я постоянно чувствовал себя неловко, потому что я мог слышать даже то, о чем они говорили в постели. И это не хорошо, так что однажды ночью мне пришлось сказать: «Пожалуйста, извините меня, я вас слышу».

Конечно, они были очень шокированы. Утром они сказали: «Тебе придется уехать».

Я сказал: «Я знаю. Видите, я уже все уложил». Я собрался. На самом деле я привез тележку, и мои вещи уже были погружены.

Мне сказали: «Это странно, мы ничего тебе тогда не говорили». Я сказал: «Вы могли ничего не говорить мне, но я слышал все, что вы сказали в постели своей жене. Стены такие тонкие. Это не ваша вина. Что вы можете поделать? Но что мог поделать я? Я очень старался не слушать вас».

И вы знаете, что даже сегодня я сплю с затычками в ушах. Это началось после той ночи. Это было давно где-то в 1958 году или, возможно, в конце 1957 года, но где-то в то время. Я начал пользоваться этими затычками, только чтобы не слышать то, что не предназначено для моих ушей. Это стоило мне дома, но я немедленно уехал.

Я постоянно уезжал, всегда укладывал вещи, чтобы переехать в новый дом. В каком-то смысле это было хорошо; иначе мне было бы больше нечего делать, только распаковываться и снова собираться, потом снова распаковываться и опять собираться. Это делало меня занятым больше, чем когда-нибудь любого будду и более безвредно. Они тоже были заняты, но их занятие предполагало другое.

Мое занятие всегда было, в определенном смысле, личным. Даже если со мной тысячи людей, это все равно отношение один-на-один между тобой и мной. Это не организация, и никогда ей не будет. Конечно, по материальным целям она должна действовать как организация, но, что касается моих саньясинов, каждый саньясин связан со мной, и только со мной, ни с кем другим.

Я очень незанятый человек. Я не могу сказать безработный, поэтому я употребил слово «незанятый», потому что я радуюсь ему. Я не ищу никакого занятия. Я покончил с занятиями, я просто наслаждаюсь. Вот, что я создаю.

Я создавал это всю свою жизнь, постепенно, шаг за шагом. Я снова и снова говорил о новой общине. Это просто для того, чтобы напомнить себе, не вам, что я не забываю о новой коммуне - потому что в то мгновение, когда я об этом забуду, я могу не проснуться на следующее утро.

Гудия подождет… Вы побежите, да, я видел, как вы приходите, почти бежите. Вы подождете, но я не приду, потому что утрачу единственную нить, за которую держался.

Так продолжалось и дальше. Из Гадарвары я переехал в Джабалпур. В Джабалпуре я столько раз менял дома, что все удивлялись, не было ли это моим хобби - менять дома.

Я сказал: «Да, это помогает познакомиться с людьми в разных местах, а я люблю знакомиться».

Мне сказали: «Это странное хобби, и очень сложное. Прошло только двадцать дней, а вы снова переезжаете».

В Бомбее я также переезжал из одного района в другой. Это продолжалось до тех пор, пока я не остановился здесь. Никто не знает, где будет следующее место.

Это началось с моей школы, был второй день. Жизнь имеет столько измерений. Когда я говорю это, это может показаться абсурдным, потому что многие измерения закрывают ее. Почему ее называют такой? Жизнь много-многомерная.

Вы хотите есть, а призраки голода опасные люди. Еще две минуты…

Закончите сейчас.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

Хорошо. Я хотел сказать вам простую истину, возможно, забытую из-за своей простоты; и ни одна религия не практикует ее, потому что в то мгновение, когда вы становитесь частью религии, вы больше ни просты, ни религиозны. Я хотел сказать вам очень простую вещь, которую я понял очень тяжелым путем. Возможно, вы слишком легко ее получите, а легкое очень часто путается с дешевым. Оно совершенно не дешевое, это самая стоящая вещь, потому что человек платит за эту простую истину своей жизнью. Это сдача, доверие.

Естественно, вы не правильно поймете доверие. Сколько раз я говорил вам? Да, я говорил вам об этим миллионы раз, но слушали ли вы хотя бы однажды? Только вчера ночью моя секретарша плакала, и я спросил, почему.

Она сказала: «Причина моих слез в том, что вы настолько доверяете мне, что я этого не достойна. Это слишком невыносимо».

Я сказал: «Я доверяю тебе. Теперь, если ты снова хочешь плакать, ты можешь. Если ты хочешь смеяться, ты можешь смеяться».

Это, конечно, сложно для нее. Она понимает меня, и ее слезы были не против меня, они были за меня. Я сказал ей: «Что ты можешь поделать? В лучшем случае ты можешь сказать мне, чтобы я покинул этот дом. Любой, кто захочет уйти со мной из этого дома, может это сделать, иначе я уйду один. Я пришел один, и один уйду. Никто не может сопровождать меня в настоящем путешествии. Вы можете играть в разные игры, только чтобы провести время».

Она посмотрела на меня. Ее слезы высохли, но следы на щеках остались. Через мгновение я знал, что у нее на уме.

Я сказал ей: «Теперь ты думаешь, что можешь обмануть меня. Хорошо, у тебя не будет лучшей возможности».

Она снова начала плакать и упала к моим ногам, говоря: «Нет, нет, я не хочу обманывать вас. Поэтому я плакала. Я не хочу обманывать вас».

Я сказал: «Тогда в чем же дело? Если ты не хочешь, и я тоже не хочу, то почему мы теряем время? Если ты хочешь обмануть меня, я готов. На самом деле, я позову тебя, потому что с самого начала я был ничем иным, как проблемой. И я до сих пор проблема, не для себя, для себя я совершенно не проблема, полому вопроса не возникает. Но для других очень большая… чем они больше, тем больше проблем в их жизни. Но ты с человеком, которого нет, и, что касается его, проблемы у него нет. И если он может доверять тебе, существования достаточно, чтобы заботиться о тебе».

Но никто, кажется, не интересуется существованием чем угодно, кроме существования.

Это снова возвращает меня к Масто. Этот Масто — такой парень, что появляется везде — просят его, не просят, приглашают, не приглашают. Он был таким интересным, что куда бы его ни приглашали, все вставали, чтобы встретить его. Масто приходит снова и снова. Это просто старая привычка, которую очень сложно вылечить.

Теперь бедный Девагит просто пишет свои заметки, и он делает это великолепно. Иногда я спрашиваю, проверяя: «Что я говорил?», и он напоминает мне в точности то, что я сказал. Он делает свое дело, потому что он настолько полон любви ко мне, что не может устоять и не показать это, и дышит так, как будто происходит то, во что он никогда не верил и он все равно не может в это поверить. Л моя трудность в том, что я думаю, что он хихикает! Он не хихикает, просто звук его возбужденного дыхания заставляет меня чувствовать, что он хихикает.

Он писал мне об этом. Я знаю это, но когда бы он это ни делал я тоже крепкий орешек немедленно, слово, которое приходит мне на ум — ото хихиканье. И он снова хихикает. Это тоже старая привычка, с. тех дней, когда я был профессором. И вы можете понять: профессор, в конце концов, это профессор, и он не может позволить, чтобы в классе хихикали. Теперь я не против этою, я этим наслаждаюсь.

В моем классе было больше девушек, чем ребят, поэтому было много хихиканья. Л вы знаете меня: мальчики это или девочки, не имеет.

Значения; я все равно отпускаю шутки. Но если хихиканье неуместно, тогда человек оказывается в беде. После шутки есть время, когда я позволяю хихикать, но если это уместно. Если хихиканье не к месту, я ловлю человека за руку. Такое хихиканье было не из-за шутки, это было просто из-за того, что мальчики и девочки были имеете старая история Адама и Евы. «Убирайтесь, вы оба!» — вот, что сказал Бог, — «Убирайтесь из эдемского сада!».

Он был учителем старой закалки. А этот змей был просто старым слугой, который служил многим Адамам и Евам, помогая всеми возможными путями, возможно, посылая их письма друг другу. Лучше не упоминать другие вещи. Конечно, здесь нет дам. джентльменов тоже нет. Но просто на всякий случай, если есть джентльмен, который скрывает это, или дама, скрывающая это, тогда будет ненужная боль. Я не хочу никому причинять боль.

Я помню свою первую лекцию… Видите, как все происходит? Это было в старшей школе. Все высшие школы округа выслали туда спикера. Я был выбран представителем своей школы, не потому что я был лучшим — я не могу сказать этого — но потому что я причинял наибольшее беспокойство. Если бы меня не выбрали, были бы неприятности, это было ясно. Поэтому решили выбрать меня, но люди не осознавали, что, где бы я ни был, все равно начинались неприятности.

Я начал речь без обыкновенного обращения «Господин Президент, дамы и господа…» Я посмотрел на президента и сказал себе: «Нет, он не похож на президента». Потом я оглянулся и сказал себе: «Нет, никто здесь не похож ни на дам, ни на джентльменов, поэтому, к сожалению, мне придется начать свою речь, не обращаясь никому в частности. Я могу только сказать: «Тем, кого это касается».

Позже меня вызвал мой директор, потому что я все равно выиграл награду, даже после этого.

Он сказал: «Что с тобой произошло? Ты вел себя странно. Мы подготовили тебя, но ты не сказал ни единого слова, которому тебя учили. Ты не только совершенно забыл подготовленную лекцию, ты даже не обратился ни к президенту, ни к дамам и джентльменам».

Я сказал: «Я огляделся, и джентльменов не было. Я знал всех этих людей очень хорошо, и ни один из них не был джентльменом. А что касается дам, они еще хуже, потому что они жены этих самых ребят. А президент… кажется, что он был послан Богом председательствовать на всех собраниях в этом городе. Я устал от него. Я не могу называть его «Господин Президент», когда на самом деле, я бы лучше ударил его».

В тот день, когда президент вызвал меня для получения награды, я сказал: «Хорошо, но помните, что вы сейчас спуститесь ко мне и пожмете мне руки».

Он сказал: «Что! Пожать тебе руки! Я никогда даже не взгляну на тебя. Ты оскорбил меня».

Я сказал: «Я вам покажу».

С того дня он стал моим врагом. Я знаю искусство создания врагов. Его звали Шринат Бхатт, он был видным политиком в городе. Конечно, он был лидером самой влиятельной Гандийской политической партии. Это были дни, когда Индия находилась под британским правлением. Возможно, что касается свободы, Индия до сих пор несвободна. Она может быть свободна от британского господства, но не свободна от бюрократии, которая была создана во время этого господства.

Я всегда говорил о доверии, и я никогда не мог объяснить это. Возможно, это не моя вина. Доверие: возможно, об этом нельзя говорить, только указывать. Я очень старался сказать что-то определенное, но все провалилось. Или эти становится вашим опытом, тогда вы можете познать все под заголовком «доверие», но все равно вы не знаете ничего.

Я снова пытался сказать вам — на самом деле, давая себе еще одну попытку, возможно; а это всегда привлекательно — говорить обо всех попытках, даже о тех, которые провалились. Просто знать, что они были сделаны в верном направлении, и человек начинает гордится. Это вопрос направления.

Да, доверяйте многому, но сначала доверяйте себе — измените направление.

Мы рождаемся, смотря вовне. Смотреть внутрь не присуще телу. Тело действует хорошо; если вы хотите пойти куда-нибудь еще, оно поведет вас. Но в мгновение, когда вы спросите: «Кто я?», оно плюхается, просто плюхается на землю, не зная, что теперь делать, потому что подходящее направление не является частью так называемого мира.

Мир состоит из десяти измерений, или десяти направлений. Слово «измерение» значит больше и не может быть использовано как «направление». Эти десять направлений таковы: два вверх и вниз; четыре мы знаем как восток, запад, север и юг: а оставшиеся четыре -просто углы. Когда вы рисуете линию восток-запад, север-юг, есть углы между севером и востоком, между востоком и югом и так далее — четыре угла.

Я не должен был употреблять слово измерение. Оно совершенно иное, такое же иное, как чиханье Девагита. Он пытается подавить его, а это невозможно. Я предлагаю ему чихнуть. Это все равно произойдет, зачем страдать? В следующий раз, когда вы услышите стук, откройте дверь и скажите: «Входите, мадам». Возможно, это совсем не произойдет. Чихание - это странная вещь. Если вы хотите чихнуть, вам придется применить все уловки йоги. Тогда тоже, это всего лишь возможность. Но попытайтесь подавить, и оно появится с огромной силой. Это женщина, которую вы знаете; а когда женщина завладевает вами, вам лучше вычихнуть ее и убежать, вместо того, чтобы подавлять.

Направление и измерение гак различны, как его чихание и мое понимание, что он хихикает. Он пытается подавить свое чиханье, а я только начал говорить о том, о чем невозможно говорить, и в это самое мгновение он чихнул. Это то, что Карл Густав Юнг называет синхронностью. Не самый подходящий пример — не образцовый, я имею в виду, но просто маленький пример.

Это странно, но особенно в Индии, когда бы ни говорили о подобных вещах - я не думаю, что люди говорили об этом на протяжении тысяч лет где-нибудь еще — чихание при встрече с учителем запрещено. Почему? Я не могу понять, как вы можете запретить чихание. Чихание не боится ни ваших полицейских, ни вашего оружия. Как вы можете запретить его? Пока вы не сделаете пластическую операцию носа, а это не хорошо, потому что чих просто говорит, что в нос попало инородное тело. Ему ни в коем случае нельзя мешать.

Поэтому я говорю тебе, Девагит, ты мой ученик, а мои ученики должны быть разными во всем, даже в чихании. Они могут чихать тогда, когда учитель говорит о доверии; в этом нет вреда. Но иногда, когда вы начинаете подавлять это, естественно, это действует на ваше дыхание. Это действует па все в вас, и тогда я думаю, что вы хихикаете. Тогда вы очень шокированы. На самом деле, вы должны быть счастливы, что «мой мастер, даже если иногда неправильно понимает, всегда воспринимает это как хихиканье».

Смех может быть назван моим кредо, если так можно выразиться. Я имею в виду, если возможно употребить слово «кредо», я не имею в виду возможность громкого смеха. Это для меня нормально. Но люди такие фанатики по отношению к своим убеждениям, они не смеются. По крайней мере, в церкви, у них такие вытянутые лица, что вы не можете поверить, что они пришли сюда, чтобы попять того человека, единственным посланием которого было: «Возрадуйтесь!». Это не те люди, которые пришли,

Чтобы радоваться.

Это те люди, которые убили этого человека и продолжают загонять новые гвозди в его гроб - кто знает, может быть он выйдет из него! Это те люди, которые продолжают распинать его, а он мертв уже две тысячи лет. Теперь не нужно распинать его, хотя он был достаточно интеллигентным, чтобы не быть распятым. Он смог исчезнуть вовремя. Конечно, для толпы он играл роль распятого, а когда все пошли домой, он тоже пошел домой. Я но имею в виду, что он пошел к Богу. Пожалуйста, не поймите меня неправильно; он действительно пошел домой.

Пещера, которую до сих пор покалывают христианам, где было спрятано тело Иисуса, все это ерунда. Да. он находился там несколько часов, самое большее - ночь, но он все равно был жив. Эти доказано самой Библией. Она говорит, что когда солдат ткнул Иисуса копьем когда они думали, что он мертв - пошла кровь. Кровь никогда не идет из мертвеца. В тот момент, когда человек умирает, кровь начинает сворачиваться. Если бы Библия сказала, что пошла вода, я бы поверил, что написали правду, но это так глупо, написать, что из его тела пошла вода. На самом деле, Иисус никогда не умирал в Иерусалиме; он умер в Пахальгаме, что в переводе означает в точности то же, что и название моей деревни.

Пахальгам — это одно из прекраснейших мест в мире. Здесь умер Иисус, и он умер в возрасте ста двенадцати лет. Но ему так надоели его собственные люди, что он просто распустил историю, о том, что он умер на кресте.

Конечно, его распяли, но вы должны понять, что иудейский способ распятия не американский. Это не было сидение на стуле, когда вы просто нажимаете кнопку и вас больше нет — даже нет времени, чтобы сказать: «Боже, прости этих людей, которые нажимают на кнопку, они не ведают, что творят». Они знают, что делают! Они нажимают на кнопку! Л вы не знаете, что они делают!

Если бы Иисуса распяли научным путем, у него не было бы времени. Нет, способ, который применили евреи, был очень примитивным. Конечно, иногда требовалось двадцать четыре часа или больше, чтобы умереть. Были люди, которые были живы после трех дней на кресте — я имею в виду на еврейском кресте, потому что человек был просто прибит гвоздями за руки и за ноги.

Кровь имеет способность сворачиваться; она какое-то время течет, а потом останавливается. Человек, конечно, чувствует огромную боль. На самом деле, он молится Богу: «Пожалуйста, пусть это закончится». Возможно, это имел в виду Иисус, когда сказал: «Не знают они, что творят. Почему ты покинул меня?» Но боль была слишком сильной, потому что. наконец, он сказал: «Пусть исполнится воля твоя».

Я не думаю, что он умер на кресте. Нет, я не должен говорить, что «я не думаю…». Я знаю, что он не умер на кресте. Он сказал: «Пусть исполнится воля твоя»; и он мог это сказать. Он мог сказать все, что хотел. На самом деле, римский правитель, Понтий Пилат, влюбился в него. А кто бы не влюбился? Если у вас есть глаза, устоять невозможно.

Но люди Иисуса были заняты тем, что пересчитывали деньги, у них не было времени смотреть в глаза человека, у которого совсем не было денег. Па мгновение, Понтий Пилат подумал освободить Иисуса. В его власти было отдать приказ об освобождении, но он боялся толпы. Пилат сказал: «Лучше, чтобы я не влезал в их дела. Он еврей, они евреи — пусть они сами решат. Но если они не смогут принять решение в его пользу, тогда я найду выход».

И он нашел его, политики всегда находят. Их пути всегда обходные, они никогда не идут прямо. Если они хотят попасть в пункт Л, они сначала идут в пункт В; вот так работает политика. А она действительно работает. Только иногда она не срабатывает. Я имею в виду, только когда человек — не политик, она не срабатывает. Также и в случае с Иисусом — Понтий Пилат прекрасно справился, ни во что не влезая.

Иисус был распят в полдень в пятницу; поэтому «Святая Пятница». Странный мир! Распяли такого хорошего человека, и вы называете день «Святой Пятницей». По этому была причина, потому что у евреев есть… Я думаю, Девагит, ты снова можешь помочь мне — не чиханием, конечно! Суббота их религиозный день?

«Да, Ошо».

Правильно… потому что в субботу ничего нельзя делать. Суббота — это праздник для евреев; все действия должны быть остановлены. Поэтому была выбрана пятница… и вторая половина дня, чтобы к тому времени, когда сядет солнце, тело было бы снято с креста, потому что оставлять его висеть на кресте и суббелу, было бы «действием». Вот так действует политика, не религия. Той ночью богатый последователь Иисуса вытащил тело из пещеры. Конечно, потом пришла Суббота, праздник для всех. Но к наступлению понедельника Иисус был далеко.

Израиль маленькая страна; вы можете пересечь ее пешком за двадцать четыре часа. Иисус исчез, и не было лучшего места, чем Гималаи. Пахальгам — это маленькая деревня, всего несколько домов. Он выбрал ее из-за красоты. Иисус выбрал место, которое мне самому бы понравилось.

На протяжении двадцати лет я постоянно пытался попасть в Кашмир. Но в Кашмире странный закон: там могут жить только кашмирцы, но не другие индусы. Это странно. Но я знаю, что девяносто процентов кашмирцев - мусульмане, и они боятся, что как только индусам будет разрешено там жить, индусов скоро станет большинство, потому что это часть Индии. Поэтому это просто игра голосов, чтобы помешать индусам.

Я не индуист, но везде виноваты бюрократы. Им действительно надо находится в больнице для умалишенных. Они бы не позволили мне там жить. Я встречался даже с главным министром Кашмира, который был раньше известен, как премьер-министр Кашмира.

Огромные усилия были приложены, чтобы сместить его с поста премьер-министра на пост главного министра. И, естественно, как в одной стране может быть два премьер-министра? По он был очень упорным человеком, этот шейх Абдулла. Он был заключен в тюрьму на много лег. За это время была изменена вся конституция Кашмира, но этот странный пункт все равно в ней остался. Возможно, все члены комитета были мусульманами, и никто из них не хотел, чтобы кто-то еще въехал в Кашмир. Я очень старался, но не было возможности. Вы не можете пройти через толстый череп политиков.

Я сказал шейху: «Вы сошли с ума? Я не индус, вам не надо меня бояться. А мои люди пришли со всего мира они никак не будут действовать на вашу политику ни за, ни против».

Он сказал: «Надо быть осмотрительным».

Я сказал: «Хорошо, будьте осмотрительными и потеряйте меня и моих людей».

Бедный Кашмир столько бы приобрел, но политики рождаются глухими. Он послушал или, по крайней мере, притворился, что слушает, но не услышал.

Он сказал: «Я знаю вас, поэтому я еще больше боюсь. Вы не политик; вы принадлежите к совершенно иной категории. Мы всегда не доверяем таким людям, как вы». Он употребил это слово, не доверяем — а я говорил с вами о доверии.

В это мгновение я не могу забыть Масто. Он представил меня шейху Абдулле, очень давно. Позже, когда я хотел въехать в Кашмир, особенно в Пахальгам, я напомнил шейху об этом знакомстве.

Он сказал: «Я помню, что тот человек тоже был опасен, а вы даже еще опаснее. На самом деле, из-за того, что вы были представлены мне Масто Бабой, я не могу позволить вам стать постоянным жителем этой долины».

Масто представлял меня многим людям. Он думал, что, возможно, они мне понадобятся; и они действительно мне были нужны не для меня лично, а для моей работы. Но за исключением очень немногих, большинство «казалось очень трусливыми. Все они сказали: «Мы знаем, что вы просветленный… ».

Я сказал: «Остановитесь здесь. Это слово, из ваших уст, немедленно становится непросветленным. Или вы делаете то, что я говорю, или просто скажите нет, но не говорите мне никакой ерунды».

Они были очень вежливыми. Они помнили Маста Бабу, и некоторые из них помнили даже Пагал Бабу, но они совершенно не были готовы сделать что-нибудь для меня. Я говорю о большинстве. Да, немногие очень помогли, возможно, один процент из сотен людей, которых представил мне Масто. Бедный Масто — его желание было, чтобы я никогда не оказывался в затруднении или а нужде, и чтобы я всегда мог рассчитывать на людей, которых он мне представил.

Я сказал ему: «Масто, ты стараешься сделать все, а я делаю даже больше, когда молчу, когда ты представляешь меня этим глупцам. Если бы тебя здесь не был», я бы стал причиной больших неприятностей. Этот человек, например, никогда бы меня не забыл. Я сдерживаю себя только из-за тебя хотя я не верю в сдержанность, но я делаю это только ради тебя».

Масто засмеялся и сказал: «Я знаю. Когда я смотрю на тебя, в то время, когда представляю тебя важной персоне, про себя я смеюсь, думая: «Боже мой, сколько усилий ты прилагаешь, чтобы не стукнуть этого идиота».

Шейх Абдулла приложил столько усилий, и, все равно, он сказал мне: «Я бы позволил вам жить в Кашмире, если бы вы не были представлены Маста Бабой».

Я спросил шейха: «Почему?… ведь казалось, что вы так почитаете его».

Он сказал: «Я никого не почитаю, я почитаю только себя. Но из-за того, что у него были последователи — особенно среди богатых людей Кашмира - мне пришлось почитать его. Я обычно встречал его в аэропорту, откладывал всю свою работу, только чтобы бежать за ним. Но этот человек был опасен. И если он представил вас мне, тогда вы не можете жить в Кашмире, по крайней мере, пока я нахожусь у власти. Да, вы можете приезжать и уезжать, но только как турист».

Хорошо, что Иисус въехал в Кашмир до шейха Абдуллы. Он правильно сделал, что приехал туда две тысячи лет назад. Он, должно быть, в самом деле боялся шейха Абдуллу. Могила Иисуса до сих пор там и охраняется потомками тех, кто пришел за ним из Израиля. Конечно, такие люди, как я, не могут отправиться в одиночку, вы можете это понять. За ним последовали туда несколько человек. Даже хотя он ушел далеко от Израиля, они пошли с ним.

На самом деле, кашмирцы - это затерянное племя древних иудеев, о котором столько говорят и евреи, и христиане. Кашмирцы - не индусы, не индийской расы. Они евреи. Вы можете увидеть это, посмотрев на нос Индиры Ганди; она кашмирка.

Она вводит чрезвычайное положение в Индии не юридически, но фактически. Сотни политических лидеров находятся в тюрьме. Я с самого начала говорил ей, что эти люди не должны быть в парламенте, или в ассамблее, или в законодательной власти.

Есть много разных идиотов, но политики наихудшие, потому что у них также есть власть. Журналисты идут под номером вторым. На самом деле, они даже хуже политиков, но из-за того, что у них нет власти, они могут только писать - а кого волнует, что они пишут! Без власти в руках вы можете быть каким угодно идиотом, но вы ничего этим не добьетесь.

Я был представлен Индире тоже Мастой, но косвенно. Масто был другом отца Индиры, Джавахарлала Неру, первого премьер-министра Индии. Он был действительно прекрасным человеком, а также редким, потому что быть политиком и оставаться прекрасным нелегко.

Когда Хелен Келлер встретилась с ним, из-за того, что она была слепой, глухой и немой, она прикоснулась к его лицу. Она подала знак кому-то, кто мог перевести ее язык знаков: «Прикасаясь к лицу этого человека, я чувствую, что прикасаюсь к мраморной статуе».

Много других людей писало о Джавахарлале, но я не думаю, что должно быть сказано что-то еще. Эта женщина без глаз, без ушей и языка, все равно смогла сказать самые точные слова и очень простым языком.

Таково было мое ощущение, когда меня представлял Масто. Мне было всего двадцать лет. Всего через год Масто покинул меня, поэтому он спешил представить меня тем, кому мог. Он привел меня в дом премьер-министра. Это была прекрасная встреча. Я не ожидал, что она будет прекрасной, потому что я столько раз был разочарован. Как я мог ожидать, что премьер-министр не будет низким политиком? Он им не был.

Только случайно, в коридоре, когда мы уходили, и он вышел, чтобы попрощаться с нами, появилась Индира. В то время она была никем, просто молодой девушкой. Ее представил мне отец. Конечно, Масто тоже был там, и с его помощью мы встретились. Но Индира могла не знать Масто или, кто знает? — может быть, она знала его. Встреча с Джавахарлалом оказалась такой значительной, что она изменила все мое отношение, не только к нему, но и к его семье тоже.

Он говорил со мной о свободе, о правде. Я не мог этому поверить. Я сказал: «Вы понимаете, что мне всего двадцать лет, я просто молодой человек?».

Он сказал: «Не беспокойся о возрасте, потому что мой опыт подобен ослу, даже если он очень стар, он все равно остается ослом. Старый осел не обязательно становится лошадью он не становится даже мулом, что же говорить о лошади. Поэтому, не беспокойся о возрасте». Он продолжил: «Мы можем на мгновение совершенно забыть, сколько лет тебе и сколько лет мне, и давай обсудим это без возрастных, кастовых преград или преград убеждений и полиции». Потом он сказал Масто: «Баба, вы не могли бы, пожалуйста, закрыть дверь, чтобы никто не вошел. Я не хочу видеть даже своего личного секретаря».

И мы говорили о таких великих вещах! Я был удивлен, потому что он слушал меня с таким же вниманием, как и вы. И у него было такое прекрасное лицо, которое может быть только у кашмирца. Индийцы немного темнее, и чем дальше вы продвигаетесь вниз на юг, тем темнее они становятся, пока, наконец, вы не достигаете точки, когда видите впервые в своей жизни, что такое черный цвет.

Но кашмирцы действтельно прекрасны. Джавахарлал определенно был таким, по двум причинам. Мое собственное ощущение, что белый человек, просто белый человек, выглядит немного поверхностным, потому что в белом цвете нет глубины. Поэтому все девушки в Калифорнии хотят, чтобы их кожа была загорелой. Они понимают, что загорелая кожа несет в себе определенную глубину, которой не может быть у белой кожи. Но черный слишком загорелый, сожженный. Дело не в глубине, это смерть. Но кашмирцы находятся точно посередине: они белые люди, очень красивые люди, загорелые с самого рождения, и они евреи.

Я видел могилу Иисуса в Кашмире, куда он ушел после своего так называемого распятия. Я говорю «так называемого», потому что оно прошло так хорошо. Вся заслуга Понтия Пилата. А когда Иисусу было позволено убежать из пещеры, естественно, появился вопрос: «Куда идти?» Единственное место за пределом Израиля, куда он мог пойти, был Кашмир, потому что это был маленький Израиль. И там похоронен не только Иисус, но и Моисей.

Это шокирует вас еще больше. Я был и на его могиле. Я копатель могил. К Моисею придирались другие, евреи, спрашивая: «Где потерянное племя?».

Во время их сорокалетнею путешествия по пустыне одно племя потерялось. Моисей тоже ошибся: если бы он пошел налево, а не направо, евреи теперь были бы нефтяными королями. По евреи — это евреи; вы не можете предсказать, что они будут делать. Моисей сорок лет путешествовал из Египта в Израиль.

Я не еврей и не христианин, и это меня не беспокоит. Но просто, просто из любопытства, я удивляюсь, почему он выбрал Израиль. Почему Моисей искал Израиль? На самом деле, он искал прекрасное место, но приближалась старость, и после утомительного путешествия, после сорока лет в пустыне…

Я не смог бы это сделать. Сорок лет! Я не могу делать это на протяжении даже сорока часов. Я не могу. Я бы лучше совершил харакири. Вы знаете, что такое харакири? Это японский способ исчезновения, на обычном языке - самоубийство.

Моисей путешествовал сорок лег и, наконец, пришел в Израиль, в это пыльное, ужасное место Иерусалим. И после всего этого евреи есть евреи — они отправили его на поиски потерянного племени. Мое собственное ощущение что он просто хотел от них избавиться. Но где искать? Самое красивое место, которое было рядом это Гималаи, и он пришел в ту же самую долину.

Хорошо, что Моисеи и Иисус, оба умерли в Индии. Индия — не христианская, и, конечно, не еврейская страна. Но люди или семьи, если быть точным, которые заботятся об этих двух могилах, - евреи, и обе могилы созданы на еврейский манер. Индусы не делают могилы, как вы знаете. Мусульмане делают, но по-другому. Мусульманская могила должна указывать на Мекку; голова должна быть по направлению к Мекке. Это две единственные могилы в Кашмире, которые сделаны не по мусульманским правилам.

Но имена другие, не те, которые вы могли бы ожидать. На арабском Моисея зовут Моша, и имя, написанное на его могиле Моша. Иисус на арабском звучит так же, как и на арамейском — Иешу, от древнееврейского Иешуа; и так написано на могиле. Это может сбить вас. Вы можете не подумать, что Иешу это Иисус, а Моша — Моисей. Моисей есть только в английском — неправильное произношение изначального варианта, так же, как Иисус.

Иешуа медленно станет Иешу. Иешуа - это слишком: Иешу сойдет, и это так, как мы называем Иисуса в Индии: Ису - произносится Иесу. Мы добавили что-то к красоте имени. «Иисус» - это хорошо, но вы знаете, что из этого было сделано. Когда кто-то хочет проклясть, он говорит «Иисус!». И действительно, в этом звуке есть что-то от проклятия. Попытайтесь проклясть кого-нибудь, сказав «Иешуа!», и вы столкнетесь с трудностью. Само слово мешает вам. Оно настолько женственно, так прекрасно, так округло, что вы не можете никого им ударить. Сколько времени? «Двадцать минут двенадцатого, Ошо»,

Хорошо, закончим.

БЕСЕДА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.

Хорошо. Вернемся опять к рассказу. Я никогда не хотел встречаться с пандитом Джавахарлалом Неру, отцом Индиры Ганди. Я говорил Масто, но он не слушал. Он был нужный для меня человек. Пагал Баба в самом деле выбрал верного человека. Я никогда не был прав ни в чьих глазах, а Масто был. Кроме меня, никто не знал, что он смеется как ребенок. По это было личное дело, а сейчас я делаю доступным для всех много личных вещей.

Мы долгими днями спорили, стоит ли мне поехать и увидеть прьемер-министра Индии. Я как всегда не хотел. В то мгновение, когда вы просите меня куда-то идти, даже в обитель бога, я обычно говорю: «Нужно об этом подумать», или «Нужно пригласить его на чай».

Мы спорили бесконечно, но он понимал не только аргументы, но и с кем он спорил, его больше заботило это.

Он сказал: «Ты можешь говорить что хочешь, но…», и тут он произнес то, что он обычно говорил, когда он не мог убедить меня при помощи рациональных аргументов: «Пагал Баба сказал мне сделать это, поэтому сейчас все зависит от тебя».

Я сказал: «Если ты говоришь, что Пагал Баба сказал тебе, пусть это будет так. Если бы он был жив, я бы не оставил его в покое так легко, но его уже нет, и нельзя спорить с умершим, особенно с любимым».

Он обычно смеялся и говорил: «А что произошло с твоими аргументами?».

Я сказал: «А теперь замолчи. Ты ведь внес в спор Пагал Бабу, мертвого вытащил из могилы, просто чтобы победить в споре… И ведь ты даже не победил; я просто сдался. Делай то, о чем мы спорили с тобой последние три дня».

По эти споры были прекрасны, тонкие и далеко идущие — но не об этом речь, но крайней мере, сегодня. Возможно в другой раз…

Масто настаивал на том, чтобы я увидел премьер-министра, потому что никогда не знаешь, возможно, однажды мне понадобится его помощь. (Слышится нарастающий шум кондиционера, который затем прекращается.) Великолепно! Я должен был остановиться сам, вот почему он остановился. Если я начну говорить опять, он начнет шуметь опять. (Шум слышится вновь.) Но это уж слишком!…

О чем я говорил?

«О том, что Масто настаивал, что ты должен встретить прьемер-министра, потому что никогда не знаешь, возможно, его помощь однажды понадобится».

Я сказал Масто: «Пожалуйста, сделай к этому небольшое дополнение, что возможно, однажды премьер-министру понадобится моя помощь. Я готов ехать, потому что тогда не нужно будет расстраивать бедного старого Масто. Но Масто, есть ли у тебя храбрость сделать одно добавление?».

И немного неохотно Масто вставал и говорил: «Да, однажды, возможно, ему или другому премьер-министру будет нужна твоя помощь, а теперь поехали со мной».

Мне тогда было только двадцать лет, и я спросил Масто: «А ты сказал Джавахарлалу, сколько мне лет? Он стар, и является премьер-министром одной из самых крупных демократий в мире, и конечно, ему надо сделать тысячу и одну вещь. Есть ли у него время для такого мальчика как я? Я имею в виду — необычного мальчика».

Я был в самом деле необычным. Во-первых, я носил деревянные сандалии, которые были помехой везде. Фактически, они провозглашали то, что я иду, подхожу, и чем громче был звук, тем ближе был я.

Мой декан обычно говорил: «Делай что хочешь, иди и ешь яблоки опять», он был христианином, вот почему он говорил следующее: «или если хочешь, съешь также и змею! Но ради бога, не пользуйся этими деревянными сандалиями».

Я говорил ему: «Покажите мне перечень правил, тот который вы обычно показываете мне, когда я делаю что-то не так. В нем есть хоть одно упоминание о деревянных сандалиях?».

Он говорил: «Боже мой! Кто когда-нибудь думал о том, что студент будет носить деревянные сандалии? Конечно, об этом нет упоминания в моей книге».

Я сказал: «Тогда вам нужно будет навести справки в министерстве образования, но до тех пор, пока они не проведут закон против ношения деревянных сандалий в школе, позволив всему миру смеяться над этой глупостью, я не изменюсь. Я очень законопослушный человек».

Декан сказал: «Я знаю, что ты законопослушный, по крайне мере в этом вопросе. Это хорошо, что ты не настаиваешь, чтобы и я носил эти деревянные сандалии».

Я сказал: «Нет. Я очень демократичный человек. Я никогда не навязываю ничего никому. Ты мог приехать голым, и я бы даже не спросил: «Господин, где ваши штаны?».

Он сказал: «Что?».

Я сказал: «Я сказал «предположим», так же как вы говорите, когда входите в класс «предположим». Я не говорю, что вы в самом деле приедете голым… У вас не хватит храбрости сделать это. Это лишь предположение, мы в классе никогда не спрашиваем правда это или нет, поэтому не спрашиваете меня. Предположим, вы пришли без штанов. Теперь я добавлю еще кое-что — без рубашки или даже без трусов…».

Он сказал: «Убирайся отсюда».

Я сказал: «Я не могу, пока вы мне не скажите, что я могу ходить в моих деревянных сандалиях. Дерево естественно, а я не жестокий человек, поэтому я не могу использовать кожу. Поэтому или мне нужно следовать за вами и использовать кожу, как вы - хотя вы брамин, но если вы в этих сандалиях, как вы можете называть себя брамином? — или мне нужно использовать деревянные сандалии».

Он сказал: «Делай что хочешь, но уходи чем быстрее, тем лучше, или я могу сделать что-то, о чем буду жалеть всю жизнь».

Я спросил его: «Выдумаете, что вы можете убить меня просто из-за сандалий?».

Он сказал: «Не надо больше вопросов, не провоцируй меня. Но я должен сказать тебе, что как только я слышу звук» - а все полы в школе каменные — «я могу слышать тебя повсюду в здании. Фактически, невозможно не слышать тебя, потому что ты постоянно двигаешься - я не знаю почему и этот шум сводит меня с ума».

Я сказал: «Это ваша проблема. Я буду ходить в сандалиях».

И я использовал их до тех пор, пока я не ушел из университета. С окончания школы до университета я ходил в деревянных сандалиях. Каждый мог сказать, что это иду я, потому что я был единственный, кто носил их. Все говорили: «Его слышно за километр».

Я любил эти деревянные сандалии. Я любил их из-за того, что я ходил на длинные расстояния утром и вечером… Я не думаю, что кто-то из вас. носил деревянные сандалии, но когда идешь в них, кажется, что кто-то идет за тобой, и хотя ты знаешь, что это твои сандалии издают шум, но кто знает… может быть стоит оглянуться. Хочется обтянуться и посмотреть, кто идет сзади. Прошли годы, прежде чем я научился не делать таких глупостей, и даже больше времени заняло, чтобы даже не думать о том, чтобы их делать.

Я сказал Масто: «Я всегда не соглашался даже с теми вещами, с которыми все легко соглашались».

Но говорить «да» пришло ко мне очень поздно. Я продолжал говорить «нет», «нет» до тех пор, пока «нет» не превратилось в «да» - но я не ожидал этого.

Это было отступлением. Фактически, вся эта серия бесед отступление, но я буду стараться возвращаться опять и опять к тому месту, с которого это отступление началось.

Я согласился. Масто и я пошли в дом премьер-министра. Я не знаю, сколько людей уважало Масто, потому что я не много знал о мире. Я спросил его но пути туда: «Ты назначил встречу?».

Он рассмеялся и ничего не сказал. Я сказал себе: «Если он не беспокоится, к чему беспокоится мне? Это не мое дело, я просто иду с ним».

Но ему не нужно было договариваться о встрече, это стало ясным, когда мы вошли в ворота. Полицейский упал к его ногам, говоря: «Масто Баба, ты не был здесь много месяцев, и мы хотим увидеть тебя. Иногда премьер-министру нужно твое благословение».

Масто рассмеялся, но ничего не сказал. Мы вошли. Секретарь прикоснулся к его ногам и сказал: «Вам нужно было просто позвонить, и мы послали бы вам машину премьер-министра. А кто этот мальчик?».

Масто сказал: «Я привез этого мальчика, чтобы представить его Джавахарлалу и никому больше. И, пожалуйста, помните: о нем не нужно никогда упоминать».

И хотя он очень заботился, все же мой принцип сработал. Я сказал вам, что в то мгновение, когда вы создаете друга, вы сразу же создаете врага. Если вы не хотите врагов, тогда забудьте о друзьях. Так поступают монахи, буддистские и христианские — забывая все об отношениях, дружбе и всем остальном, так чтобы не создавать врагов. Но просто не создавать врагов не может быть целью жизни.

Вы, должно быть, удивитесь, как удивился я - но не в этот день, а только после многих лет. В этот день для меня было невозможно узнать человека, сидящего в офисе и ждущего назначения. Я не слышал о нем тогда, но он выглядел очень невежественным. Я подумал, что он обладает властью. Я спросил Масто: «Кто этот человек?».

Масто сказал: «Забудь о нем, он немногого стоит. Это Морарджи Десаи».

Я сказал: «Он ничего стоит?».

Масто сказал: «Я имею в виду никакой реальной ценности. Конечно, он член кабинета министров, но взгляни на него: он очень злится, потому что пришло его время быть премьер-министром».

Но Масто был известен, и премьер-министр вызвал его первым, сказав Морарджи Десаи подождать. Это было оскорбительно, хотя и непреднамеренно сделано Джавахарлалом, но Морарджи, возможно, не забыл этого и по сей день. Он, возможно, не помнит маленького мальчика, но должно быть он помнит Масто. Масто производил на всех большое впечатление.

Мы вошли, и это заняло не пять минут, а, по крайней мере, полтора часа. И Морарджи Десаи должен был ждать. И это было для него слишком. Встреча была назначена ему, а кто-то еще, саньясин с маленьким мальчиком, прошел перед ним… и ему пришлось ждать полтора часа!

И в первый раз в моей жизни я удивился, потому что я был там. чтобы встретить не поэта, а политика. Я встретил поэта.

Джавахарлал не был политиком. И, конечно же, он не мог воплотить свои мечты в реальность. «Конечно же», потому что поэты всегда терпят неудачу. Даже в поэзии они терпят поражение. Они обречены на это, потому что они стремятся к звездам. Они не могут быть удовлетворены маленьким, конечным. Они хотят, чтобы все небо принадлежало им.

Все это меня совершенно смутило. Даже Джавахарлал мог видеть это, и он сказал: «Что случилось? Кажется, что мальчик шокирован».

Масто, даже не посмотрев на меня, сказал: «Я знаю этого мальчика. Вот почему я привел его сюда. Фактически, если бы это было в моей воле, я бы привел тебя к нему».

Теперь Джавахарлал был шокирован. Но он был человек огромной культуры. Он взглянул на меня снова, чтобы понять значение слов Масто. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, и затем оба рассмеялись. И он смеялся не как старик; но как ребенок. И он был очень красив, я и говорю это не просто так, потому что я видел тысячи прекрасных людей, но я могу сказать без преувеличения, что он был из них самым прекрасным и не только телом.

Это странно: мы говорили о поэзии, а Морарджи ждал снаружи. Мы говорили о медитации, а Морарджи ждал снаружи. Я все еще могу видеть эту сцену он, должно быть, курил. Фактически, в этот день и началась наша вражда. Конечно, не с моей стороны, я не имею ничего против него. Все, что его заботит - это просто глупо, недостойно быть против этого. Да, иногда над ним хороню посмеяться. Вот что я делал с его именем и с его уринотерапией - когда вы пьете свою мочу. Он в Америке проповедовал это. Никто не стал его спрашивать: пьет ли он свою мочу или чью-то еще — потому что, когда человек пьет мочу, это достаточное свидетельство того, что он выжил из ума. Так что теперь он может пить что угодно. А он был там и проповедовал.

В этот день он стал моим врагом, но я этого не знал. Это произошло из-за того, что он ждал полтора часа. Должно быть, он узнал это от секретаря, спрашивая: «Кто этот мальчик? И почему его представляют премьер-министру? С какой целью? И почему в этом заинтересован Масто Баба?».

Конечно, если вы сидите полтора часа вам нужно о чем-то поговорить. Я могу это понять, но ему это трудно было проглотить. Это было тяжело, но еще тяжелее было ему проглотить то, что он увидел — когда Джавахарлал вышел на крыльцо, просто чтобы сказать «до свиданья» двадцатилетнему парню. В это мгновение он увидел, что премьер-министр говорил не с Масто Бабой, но с этим странным, неизвестным мальчиком в деревянных сандалиях, создающих шум на всей прекрасной мраморной веранде. А у меня были длинные волосы и странная одежда, которую я сшил сам, потому что тогда моих саньясинов, которые сейчас шьют одежду, не было. Не было никого…

Я сшил очень простую длинную робу, в которой было только две прорези для рук, чтобы действовать руками, когда вам нужно, и прятать их, когда не нужно. Я сделал ее сам. В ней не было ничего художественного нужно было только сшить два куска материи по сторонам и прорезать маленькую дырку для шеи.

Масто она нравилась. Поэтому он попросил кого-то сшить и ему такую же.

Я сказал ему: «Ты должен был попросить меня».

Он сказал: «Нет, это было бы слишком. Я бы не смог использовать ее, потому что я скорее хранил бы ее».

Мы вышли из дома, который позже стал известен как «Тримурти». Теперь это музей Джавахарлала Неру. Он был в самом деле велик, и ему не нужно было выходить на крыльцо, чтобы проводить молодого парня и стоять там до тех пор, пока машина не уедет.

И на все это смотрел этот бедняга, Морарджи Десаи. Он - персонаж из мультфильма, но этот персонаж стал моим врагом на всю жизнь. Хотя он никак не мог мне повредить, он пытался, я должен об этом сказать.

Сколько времени?

«Восемь двадцать. Ошо».

Еще десять минут и мне надо идти.

БЕСЕДА СОРОКОВАЯ.

Я стою, я имею в виду в моей памяти, я стою с Масто. Конечно, нет никого, с кем бы я хотел стоять. После Масто все выглядят бедными, так и должно быть.

Этот человек был в самом деле богатым в каждой клеточке своего существа, в каждой точке своих отношений, которые он понемногу мне раскрывал. Он никогда не представлял мне целое, это было невозможно. Я торопился делать то, что я называю неделание. Он торопился делать то, что он называл ответственностью по отношению ко мне, как он обещал Пагал Бабе. Мы оба спешили, потому что он хотел открыть мне все свои отношения. Выли также и другие причины.

Он был традиционный саньясин — по крайне мере на поверхности, но я знал его внутри. Он был нетрадиционен, но только изображал это, потому что этого хотели люди. И только сегодня я могу понять, как сильно он страдал. Я никогда так не страдал, потому что я просто отказывался притворяться.

Вы не можете поверить, но тысяча людей ожидали от меня что-то ими придуманное. Я не имел с этим ничего общего. Индуисты, среди миллионов моих последователей, — я говорю о днях, когда я начал свою работу — они верили, что я - Кальки, аватара, последний.

Я должен это немного объяснить, потому что это поможет вам понять много вещей. В Индии в древности верили, что есть лишь десять перевоплощений бога. Естественно, ведь в те дни люди умели считать лишь на пальцах, и десять было последним числом. Вы не могли выйти за пределы десяти, вы должны были начинать с одного. Вот почему индуисты верили, что каждый цикл существования имеет десять аватар. Слово «аватара» буквально означает «спустившийся с небес». Десять, потому что после десятого один цикл или круг заканчивается. И сразу же начинается другой, где опять есть первый аватара, и история продолжается опять до десятого.

Вы легко сможете понять меня, если вы видели, как считают бедные индийские крестьяне. Они считают па пальцах до десятого пальца; затем они опять начинают один, два… Десять было последним числом. И странно, что касается языков, оно остается таким. За пределами десяти ничего нет; одиннадцать — это повторение, одиннадцать это просто один, поставленный за одним, вот и все. После десяти все номера - это лишь повторение.

Почему же все номера до десяти так оригинальны? потому что везде люди считали па пальцах.

Кстати, я должен упомянуть, прежде чем я буду говорить дальше, что все слова в английском для счета от одного до десяти заимствованы из санскрита.

Математика многим обязана санскриту, потому что без этих чисел не было бы ни Альберта Энштейна, ни атомной бомбы также, ни Бертрана Рассела, ни Вайтхеда. Эти числа это основные кирпичики.

И основы этому заложены именно в гималайских долинах. Возможно, люди встретились с огромной красотой и попытались измерить ее. Возможно, этому была какая-то другая причина, но одно очевидно — санскритское слово «три» стало в английском «three». Оно путешествовало так долго, санскритское «састх» стало английским «six»; санскритское «астх» стало английским «eight» и так далее.

О чем я говорил?

«Вы говорили о том, что индусы думали, что вы - это десятая инкарнация аватары Кальки».

Кальки — это десятая и последняя индуистская инкарнация бога. После него мир кончается — и, конечно, начинается снова, так же, как вы разрушаете карточный домик и затем начинаете строить его снова. Возможно, ради азарта вы можете перемешать карты перед началом строительства, но что это значит для карт? Перемешивая их, вы чувствуете себя хорошо.

Именно так бог перемешивает и начинает думать: «Возможно, на этот раз я сделаю все немного лучше». Но каждый раз, когда он делает, получается Адольф Гитлер, Ричард Никсон, Морарджи Десаи… Я имею в виду то, что бог терпит неудачу каждое мгновение.

Да, иногда все проходит удачно, но ответственен за это человек, потому что он преуспевает в мире, где все терпит неудачу. Конечно же, это не может быть поставлено богу в заслугу. Мир — это достаточное доказательство того, что бог полностью дискредитирован.

Индусы еще до времени Ригведы начали использовать «десять» как последнее число — то есть около десяти тысяч лет назад. Но джайны, которые более математичны, логичны и старше чем индуисты, никогда не верили в верховенство десяти. У них другая мысль об этом, взятая из того же источника.

То, что сделали джайны, никогда широко не обсуждалось, об гном не говорится ни в каких книгах, и, возможно, я упоминаю об этом в первый раз. Джайны верит в двадцать четыре мастера, тиртханкары, как они их называют. Тиртханкара - это прекрасное слово; оно означает «тот, кто дает вам место в своей лодке, на которой вы можете плыть на другой берег». По они верили в двадцать четыре. Их творение - это тоже круг, но, естественно, больший. У индуистов маленький круг из десяти, у джайнов больший круг из двадцати четырех.

Даже на индуистов произвело впечатление число «двадцать четыре», потому что джайны говорили им: «У вас только десять - а у нас двадцать четыре». Это похоже на детскую психологию: «Какой рост у твоего папы? Всего метр пятьдесят? А у моего папы метр восемьдесят. Нет никого больше моего папы», — ведь этот бог есть ничто иное, как форма отца.

Иисус был совершенно прав; он обычно называл его «абба», что может быть переведено как «папа», а не «бог». И это можно понять «абба» - это слово любви и уважения, а отец нет.

В то мгновение, когда вы говорите «папа», что-то серьезное немедленно происходит с вами, и даже с человеком, которого вы называете отцом, потому что он должен быть отцом. Возможно, поэтому христиане называют своих священников «отец»; «папа» тут не подойдет, а «абба» смешно даже для детей — никто не относился бы к нему серьезно.

Индусы пришли в Индию. Они не первоначальное население этой страны, они иностранцы. Они пришли из Центральной Азии, откуда пришли все европейские народы: французы, англичане, немцы, русские, скандинавы, литовцы и другие. Все народы пришли из Монголии, которая сейчас почти пустыня. Никто не знает, где она. Часть ее принадлежит Китаю, а большая часть России, и эти страны вовлечены в холодную войну о проведении границ в Монголии.

Но все эти арийские народы пришли из степей Монголии, потому что она стала постепенно превращаться в пустыню, а их численность росла. Им нужно было двигаться в любом направлении. Так и появились все эти страны.

Но до того как арии достигли Индии, это уже была очень культурная страна. Ее нельзя было сравнить с Европой. Когда арии пришли в Германию или Англию, им не с кем было там бороться; они нашли прекрасную страну, где им некого было бояться. Но в Индии все было по-другому. Люди, которые жили в Индии до ариев, были очень цивилизованными. Они действительно достигли высокого уровня цивилизации, а не просто жили в городах.

Два города раскопаны — это Мохенджо-Даро, который сейчас на ходится в Пакистане, и Хараппа. В этих городах можно увидеть странные вещи: улицы, шириной восемнадцать метров, трехэтажные здания, ванные да, соединенные со спальнями. Даже сейчас в Индии многие не знают, что такое вообще может быть. Фактически, если вы расскажете им, они станут смеяться, они подумают, что вы немного сошли с ума — разве может быть ванна соединена со спальней? Вы, что сумасшедший?

Последняя дизайнерская разработка из Скандинавии кажется действительно немножко сумасшедшей. В ней спальня включена в ванную. Это большая ванная, а в углу ее находится спальня. В ванной есть маленький бассейн и другие необходимые вам вещи, а также кропать… но не ванна находится рядом со спальней, а кровать внутри ванны.

Возможно, так все и будет в будущем, но если рассказать это миллионам людей в Индии…! В нашей семье в той деревне моего дедушки, где я жил, в единственной семье в деревне, была ванная и туалет рядом со спальней, и все люди шутили об этом. Все шепотом спрашивали меня: «Неужели у вас, в самом деле, ванна присоединена к спальне?».

Я говорил: «Тут нечего скрывать. Да — ну и что?» Они говорили: «Мы не можем в это поверить, потому что здесь никто не слышал, чтобы ванна была соединена со спальней. Должно быть, это придумала твоя бабушка. Эта женщина опасна. Она принесла эту мысль. Она не наша, она пришла издалека. Должно быть, она родилась где-то далеко и не рассказывала об атом даже тебе».

Я сказал им: «Вам не нужно беспокоиться. Вы можете сказать мне, потому что она сама мне все рассказывает».

Они говорили: «Посмотри, мы говорили тебе! Эта странная женщина из Кейджурахо. В этом месте не может быть нормальных людей».

Возможно, что-то во мне было от моей Нани, то, что я называю правильным, а они называли неправильным.

Индуисты не самая древняя религия в мире, как они говорят об этом. Таковы джайны, но их меньшинство, и они очень трусливы. Но они принесли идею о двадцати четырех. Почему двадцать четыре? Я обсуждал это с Масто, с моей мамой, с моей так называемой тещей, о которой я буду говорить дальше. После моей Нани она была самой приятной женщиной, которую я знал.

Эта была шутка, что ее называли моей тещей, но она была мне как мать, хотя и не была ею официально. Это не значит, что я женился на ее дочери, хотя ее дочь любила меня. Но об этом как-нибудь в другой раз, я не хочу начинать говорить об этом сейчас.

Сколько времени?

«Десять тридцать, Ошо».

Великолепно. Еще десять минут. Это было прекрасно.

(Ошо начинает смеяться. Он пытается объяснить, над чем он смеется… но смеется еще сильнее.).

БЕСЕДА СОРОК ПЕРВАЯ.

Хорошо. Я даже не мог начать говорить нам, что я хотел. Это просто не получалось, потому что я пытался так много раз не уходить в сторону, но напрасно. Эта была самая прекрасная беседа, хотя ничего не было сказано и ничего не было услышано. Было так много смеха, но я чувствовал себя скованным.

Должно быть, вы удивлялись, почему я смеюсь. Хорошо, что передо мной нет никакого зеркала. Вам нужно организовать зеркало; по крайней мере, это сделает это место тем, чем оно должно быть. Но это было прекрасно. Я чувствую себя освобожденным. Я не смеялся годами. Что-то во мне ожидало этого утра, но я делал никаких усилий в этом направлении, по крайней мере, не сегодня — возможно, когда-нибудь.

Эти круги накладываются друг на друга, и они будут делать это вновь и вновь. Я пытаюсь делать все возможное, чтобы сохранить направление, но эти круги окружают все, что могут. Они безумные, или, кто знает, возможно, это будды, пытающиеся создать проблески старого мира, чтобы увидеть, как все сейчас происходит. Но не это моя цель. Я не мог попасть, куда я хотел, и смеялся вместо тога, чтобы продолжать, несмотря на ваш смех.

Но все это введение, я осознал одно этим утром, это не значит, что я не осознавал это раньше, но я не осознавал, что это нужно говорить. Но сейчас об этом нужно сказать.

Двадцать первого марта 1953 года случилась странная вещь. Произошло много странного, но я говорю только об одном. Другие вещи придут в свое время. Об этом немного рано говорить вам, но я вспомнил этим утром об этой подробности. После этой ночи я потерял все чувство времени. И как бы сильно я не пытался, я не могу — хотя все знают это хотя бы приблизительно вспомнить, который сейчас час.

И не только это, утром, я имею в виду каждое утро, я должен выглядывать из окна, чтобы увидеть — это мой утренний сон или ночной, потому что я сплю два раз в день. И днем, когда я просыпаюсь, первое, что я делаю, я смотрю на часы, а иногда часы шугят надо мной — они прекращают работать. Если они показывают только шесть, значит они остановились утром. Вот почему я ношу наручные часы, просто, чтобы проверить - не шутят ли часы надо мной.

Иногда я хочу выкинуть их, но кто-то мне их подарил, и я не выбрасываю вещи так легко. Это показывает неуважение. Поэтому и жду нужного человека.

У меня в каждой комнате стоят часы. Иногда они обманывают меня, когда я иду спать днем. Я обычно иду спать ровно в одиннадцать тридцать или, реже, в двенадцать. Иногда я смотрю на часы, и они показы-

Вают двенадцать, и я говорю себе: «Это означает, что я должен идти спать». И я опять иду спать.

Через один или два часа я опять посмотрел на часы. «Двенадцать», — сказал я себе. «Странно… сегодня, кажется, время окончательно остановилось. Лучше идти спать, чем увидеть, как все вокруг спят». И я снова пошел спать.

Я попросил Гудию разбудить меня, если я не проснусь в два пятнадцать. Она спросила: «Почему?».

Я сказал: «Потому что, если никто не разбудит меня, я могу продолжать спать вечно».

Каждое утро я должен решать утро ото или вечер, потому что я не знаю — у меня нет этого чувства, оно было потеряно так, как я рассказал вам.

В это утро, когда я спросил вас сколько времени, вы сказали: «Десять тридцать». Я подумал: «Господи Иисусе! Это уж слишком. Моя бедная секретарша, должно быть, ждет уже полтора часа, а я еще не начал мой рассказ». Поэтому я сказал, чтобы закончить его: «Дайте мне еще десять минут». Настоящая причина была в том, что я думал, что это была ночь.

И Деварадж также знал; теперь он мог понять это точно. Однажды утром, когда ом сопровождал меня в мою ванную, я спросил его: «Моя секретарша ждет меня?» Он выглядел удивленным. Я должен был закрыть дверь так, чтобы он не смог войти вновь. Если бы я продолжал стоять в дверях, ожидая а вы знаете Девараджа: никто не может быть более любящим ко мне. Он не мог сказать мне, что это была ночь. Если я спрашивал секретаршу, тогда для этого должна быть какая-то причина; и, конечно, ее не было там, она не должна была приходить в это время, поэтому что он должен был сказать?

Он ничего не сказал. Он просто хранил молчание. Я рассмеялся. Вопрос, должно быть, смутил его, но я говорю вам правду, просто потому что время это всегда проблема для меня. Как-то я управляюсь, применяя странные методы. Просто взгляните вот на что: говорил ли какой-нибудь будда так?

Я говорил вам, что джайнизм это самая древняя религия. Она не имеет для меня никакой ценности, помните это, она обесценилась. По факт это факт, ценная или бесценная — это лишь наш подход. Джайнизм в самом деле известен на Западе, но не только на Западе, но также даже и на Востоке, кроме некоторых частей Индии. Причина в том, что джайнские монахи ходят обнаженными. Они не могут жить в не джайнских сообществах. Их забросают камнями, убьют, даже в двадцатом веке.

Британское правительство, которое правило в Индии до 1947 года, ввело особый закон для джайнских монахов, гласящий о том, что, прежде чем они войдут в город, их последователи должны попросить разрешения. Без разрешения они могут войти. И даже с разрешением они не могут войти в такие большие города как Бомбей, Пью Дели или Калькутта. Их последователи должны окружать их так, чтобы никто не увидел, что они обнаженные.

Я говорю «они», потому что джайнскому монаху не разрешено путешествовать в одиночку. Ом должен путешествовать с группой монахов, по крайне мере из пяти человек; это минимальный предел. Он был установлен для того, чтобы они могли шпионить друг за другом. Это очень «подозрительная» религия естественно подозрительная, потому что все, что она предписывает делать — неестественно.

Зимой они дрожат и хотели бы сидеть рядом с огнем но джайнский монах не может сидеть рядом с огнем, потому что огонь это насилие. Огонь убивает, потому что для него нужны деревья, и их уничтожают. Экологи могут с этим согласиться. А когда огонь горит, очень много маленьких живых существ, даже невидимых, — сгорают. А иногда даже на самом дереве есть муравьи и другие насекомые, которые живут на этом дереве.

Поэтому джайнскому монаху нельзя подходить близко к огню. И, конечно, он не может использовать одеяло, если оно сделано из шерсти; это вновь насилие. Конечно, можно найти что-то другое, но поскольку он не может ничем владеть… Необладание — это основное, фундаментальное, а джайны — это экстремисты. Они доводят логику невладения до самого конца.

Когда вы видите джайнского монаха — это, в самом деле, зрелище; вы можете увидеть, что логика делает с человеком. Он уродлив, потому что ему не хватает еды просто кости, почти мертвые; только его живот большой, хотя все его тело съежилось. Это странно, но вы можете понять это. Это случается всегда, когда начинается засуха и люди голодают. Вы, должно быть, видели фотографии детей с большими животами - животы такие большие, а все остальные части их тела: руки, ноги - это лишь просто кости, покрытые кожей, и это не очень красиво… почти одна мертвая кожа. То же происходит и с джайнскими монахами.

Почему? Я мог попять, потому что я знал и тех, и других. Животы голодающих детей и джайнских монахов сразу же меня заинтересовали. Почему? Потому что у тех и других были одинаковые животы, и их тела также похожи. Их лица также похожи. Простите меня, если я это скажу, но на их лицах нет лица; они ничего не говорят, они ничего не показывают. Это не просто пустые страницы, но страницы, которые ждут, что на них что-то будет написано, чтобы сделать их важными… Но они стали прогоркшими, потому что никто никогда не приходит. Они так печальны по отношению к миру, что они закрылись, перевернули страницу, если использовать это сравнение, для всех будущих возможностей. Голодающему ребенку можно помочь; джайнскому монаху можно помочь больше, потому что он думает, что то, что он делает правильно.

Но древняя религия обязательно будет глупой. Сама эта глупость есть доказательство ее древности. Ригведа упоминает первого джайнского мастера - Ришабхдеву. Он считается основателем религии. Я не могу сказать это точно, потому что я не хочу никого обвинять, в особенности Ришабхдеву, которого я никогда не встречал и я не думаю, что я когда-нибудь его встречу.

Если он был, в самом деле, основателем этого глупого культа, тогда он последний, кого я бы хотел встретить. Но не в этом суть; суть в том, что у джайнов другой календарь. Они считают не по солнцу, а по луне, и, естественно, их год разделен на двадцать четыре части, и у них двадцать четыре тиртханкары. Они создали годовой круг, ориентированный на луну, также как другие ориентированны на солнце. Фактически, все это, как мне кажется, глупо.

Просто посмотрите на английский календарь и увидьте эту глупость, тогда вы поймете меня. Легко смеяться над джайнами, потому что вы ничего не знаете о них. Должно быть они идиоты. Но как же с английским календарем? Как может один месяц иметь тридцать дней, другой тридцать один, а в одном быть иногда двадцать восемь дней, а иногда двадцать девять? Что это за чушь? А в году триста шестьдесят пять дней, но не потому что это солнечный календарь, не из-за солнца.

Триста шестьдесят пять дней - это время, за которое земля совершает свое полное путешествие вокруг солнца. Как вы разделите эти дни зависит от вас — но триста шестьдесят пять…? Это число создало большие проблемы, потому что это не точно триста шестьдесят пять дней, но есть также маленькая часть, которая должна добавляться каждый четвертый год. Это означает, что триста шестьдесят пять и одна четвертая дня есть полный год. Очень странная цифра!

Но что с этим можно поделать? Вам нужно с этим справиться, поэтому вы делите разные месяцы на разное количество дней, и к февралю каждые четыре года прибавляется один день. Странный календарь! Я думаю, никакой компьютер не позволил бы такой ерунде существовать.

Так же, как есть дураки ориентированные па солнце, есть дураки ориентированные на луну. Они в самом деле лунатики, потому что они верят в луну. И тогда, конечно, год делится на двенадцать частей, а каждый месяц делится надвое. Эти дураки всегда великие философы, они продолжают строить странные гипотезы. Такова была их гипотеза в джайнской традиции дураков. Я имею в виду то, что все традиции дурацкие, и это лишь одна из них.

Джайны верят, что есть двадцать четыре тиртханкары, и в каждом цикле вновь и вновь будет двадцать четыре тиртханкары. Индусы чувствуют себя обойденным». Им говорят: «У вас всего лишь десять, а не двадцать четыре?».

Естественно, индуистские священники начали говорить о двадцати четырех аватарах. Это заимствованная глупость. Во-первых, это глупость, во-вторых, заимствованная. Это самое плохое, что может случиться с кем-то. А это случилось с огромной многомиллионной страной.

Эта болезнь была так заразительна, что когда Будда умер, буддисты почувствовали себя очень обманутыми обойденными, униженными.

Почему он не сказал им об этом числе двадцать четыре? «У джайнов оно есть, у индуистов есть… а у нас только один будда». И так они создали двадцать четыре будды, которые предшествовали Гаутаме Будде.

Теперь вы можете увидеть, как далеко может пойти глупость. Да, она может идти все дальше и дальше… Я должен здесь остановиться, но помните, что у глупости не конца.

Если вы глупы, вы так же бесконечно глупы, как мудр бог. Я ничего не знаю о боге и его мудрости, но я знаю о вашей глупости. Вот что я здесь делаю: просто помогаю вам избавиться от глупости, которую вы несете с собой. Сначала ее несли джайны, затем заимствовали индуисты, затем буддисты, а затем число двадцать четыре стало абсолютной необходимостью.

Я видел одного человека, Свами Сатья Бхакта. Он один из тех редких людей, в отношении которых я всегда удивлялся почему существование терпит их вообще? Он думал, что он двадцать пятый тиртханкара. Махавира был двадцать четвертым. Конечно, джайны не могли простить Сатья Бхакту и изгнали его.

Я сказал ему: «Сатья Бхакта, если ты хочешь быть тиртханкарой, почему ты не можешь быть первым? Зачем тебе стоять в очереди, всю жизнь пытаясь быть двадцать пятым, последним? Просто оглянись вокруг себя - там никого нет».

Он приложил великие усилия, написал сотню книг в научном стиле. Это также доказывает, что он был дураком, но он был не обычный дурак, а экстраординарный.

Я сказал ему: «Почему бы тебе не создать свою религию, если ты знаешь истину?».

Он сказал: «В этом и вопрос, я не уверен».

Я сказал: «Тогда, по крайней мере, не беспокой других. Сначала будь уверен. Подожди, дай мне позвать твою жену».

Он сказал: «Нет, нет».

Я сказал: «Подожди, я зову твою жену, ты не можешь остановить меня».

Но мне не нужно было звать; она и так пришла. Фактически, я видел, что она шла, вот почему я сказал: «Не останавливай меня». Никто не мог ее остановить; она уже шла, и шла очень быстро.

Я имею в виду, что она стремительно вошла и спросила меня: «Зачем ты тратишь время с этим дураком? Я потратила всю свою жизнь и потеряла все, даже мою религию. Поскольку выгнали его. выгнали, естественно, и меня. Человек рождается джайном только после миллионов жизней, а этот дурак не только пал сам, но и потащил меня за собой. Хорошо, что он импотент и у пас нет детей, иначе выгнали бы и их».

Смеялся только я. и я сказал ему: «Смейся. Это прекрасно. Ты импотент. Не я сказал это, твоя жена сказала так. Ты импотент, великолепно! Ты не способен сделать даже жену своим последователем, и все же ты хочешь быть двадцать пятым тиртханкарой! Это в самом деле удивительно, Сатья Бхакта».

Он никогда не простил меня, поскольку это было сказано в нужным момент. Сатья Бхакта продолжает оставаться моим врагом, хотя я симпатизирую ему. По крайней мере, он может сказать, что он мой враг. Что касается друзей, их у него нет - благодаря его жене.

Так же и Морарджи Десаи стал моим врагом. Я ничего не имею против него, но просто из-за того, что ему пришлось ждать полтора часа из-за маленького мальчика без всякого политического веса, и, естественно, это было для него большим вызовом. Когда он увидел, как премьер-министр открывает дверь машины для мальчика… я все еще могу видеть эту сцену — как ее описать? Было что-то очень скользкое, странное в этом человеке. Вы не могли это ухватить. Оно выскальзывало вновь и вновь, и каждый раз, когда оно выскальзывало, оно становилось все грязнее и грязнее. И в его глазах было что-то очень скользкое, как я помню. Я видел его позже еще три раза. Как-нибудь в другом круге я расскажу об этом.

Очень хорошо.

Девагит, заканчивай. Мне нужно делать другие вещи. Гудия открыла дверь, чтобы напомнить мне.

БЕСЕДА СОРОК ВТОРАЯ.

Хорошо, о чем я говорил вам? Напомните мне. «Ты говорил о том, как Морарджи Десаи и Сатья Бхакти стали твоими врагами. И в конце ты сказал, что у Морарджи Десаи в глазах было что-то скользкое и мутное, и ты помнишь это».

Хорошо. Лучше не помнить это. Возможно, поэтому я не могу вспомнить; ведь в целом моя память не так плоха, по крайней мере, никто мне это не говорил. Даже те, кто не соглашается со мной, говорят, что невозможно поверить в такую память. Когда я ездил по Индии, я помнил тысячи людских имен, их лица; и не только это, но когда я встретил их опять, я сразу же вспомнил, где мы встречались в последний раз, что я сказал им, что они сказали мне — а это было десятью или пятнадцатью годами до этого. Естественно, люди были удивлены. И хорошо, что память не изменяет именно там, где это нужно, я имею в виду Морарджи Десаи.

Вы не поверите, что даже бог делает карикатуры. И я слышал, что он творец, но творец карикатур? Морарджи Десаи это живая карикатура. Но я над ним не смеялся; я был так полон этой странной встречей между мальчиком и премьер-министром и тем, как они говорили. Я все еще не могу поверить, что премьер-министр может так говорить. Он был просто слушателем, просто задавал вопросы, чтобы беседа продолжалась. Кажется, что он хотел, чтобы она продолжалась всегда, потому что много раз дверь открывалась и заглядывал ею личный секретарь. Но Джавахарлал был по-настоящему хорошим человеком. Он просто повернулся спиной к двери, и его личный секретарь мог видеть лишь его спину.

Лишь позже я понял, когда Масто сказал мне, что увидел в первый раз, как Джавахарлал повернулся на стуле спиной к двери. Он сказал, что его личный секретарь нужен для того, чтобы открывать дверь и говорить, что время посетителя истекло, а следующий посетитель готов войти.

Но Джавахарлала не беспокоило ничего в мире. Кажется, он хотел знать только о випассане. Я не очень хотел ему говорить о том, что такое випассана из-за ситуации. Випассана означает «смотреть назад». Пассан означает «смотреть», випассана означает «смотреть назад».

Я дотронулся до Масто ногой, но он сидел как йоги. Он боялся, что я сделаю нечто подобное, поэтому он был готов ко всему, что произойдет. И я сильно его ударил.

Он сказал: «Ой!».

Джавахарлал сказал: «Что случилось?».

Масто сказал: «Ничего».

Я сказал: «Он врет».

Масто сказал: «Это уж слишком. Ты ударил меня и так сильно, что я забыл, что мне нужно хранить молчание и не становиться мячиком в твоих руках, а теперь ты говоришь Джавахарлалу, что я вру».

Я сказал: «Теперь он не врет, но показывает вам, как вы можете забыть, а випассана означает незабывание». И я сказал Масто: «Я объясняю випассану Джавахарлалу, поэтому я сильно тебя ударил. Пожалуйста, извини меня, но не думай, что это было в последний раз».

Джавахарлал сильно рассмеялся… Так сильно, что слезы показались у него на глазах. Таково всегда качество настоящего поэта, а не заурядного. Заурядных можно купить. По он был не таким, он не продавался. Он был действительно одной из тех редких душ, которых Будда называл бодхисатвами. Я буду называть его бодхисатва.

Я был удивлен и продолжаю быть удивлен тем, как он мог стать премьер-министром. Но первый премьер-министр Индии был человеком совершенно других качеств, чем все последовавшие за ним. Он не был выбран толпой, он не был выбран из кандидатов, его выбрал Махатма Ганди.

Ганди, со всеми его недостатками, сделал, по крайней мере, одну вещь, которую я могу оценить. Это единственная вещь; во всем остальном я против Махатмы Ганди. По почему он выбрал Джавахарлала, мы сейчас это не рассматриваем. Для меня имеет значение, что он был, по крайней мере, чувствительным к поэтической личности. Он действительно был аскетом; со всей его ерундой он был достаточно чувствительным, чтобы выбрать Джавахарлала.

Так поэт стал премьер-министром; другой возможности не существовало — если, конечно, премьер-министр не сойдет с ума и не станет поэтом, но это не то же самое.

Мы говорили о поэзии. Я думал, что мы будем говорить о политике. Даже Масто, который знал его много лет. был удивлен, что он говорил о поэзии и значении поэтических переживаний. Он посмотрел на меня, как будто бы я знал ответ.

Я сказал: «Масто, тебе знать лучше. Ты знал Джавахарлала много лет. Я его до сих пор совершенно не знал. Мы все еще представляемся друг другу. Поэтому не смотри вопрошающими глазами, хотя я понимаю твой вопрос: «Что случилось с политиком? Он сошел с ума?» Нет, скажу я тебе и ему также, он не политик возможно, он политик случайно, но не по внутренне присущей ему природе». И Джавахарлал кивнул и сказал: «По крайней мере, один человек в моей жизни сказал все точно, а я не был способен четко это сформулировать. Это было расплывчато… По теперь я знаю, что случилось. Это была случайность».

«И фатальная», добавил я. И мы все рассмеялись. Но я сказал: «Случай был фатальным, но твой поэт не задет, а другое меня не волнует. Ты все еще можешь видеть звезды как ребенок».

Он сказал: «Ты опять угадал!… Потому что я люблю смотреть на звезды — но как ты об атом узнал?».

Я сказал: «Так уж вышло. Я знаю, что такое быть поэтом, поэтому я могу описать тебе это детально. Поэтому не удивляйся. Просто отнесись к этому легко». И он в самом деле расслабился. Для политика расслабиться было бы невозможно.

В Индии мифология гласит, что когда умирает обычный человек, только один дьявол приходит, чтобы забрать его, но когда умирает политик, приходит толпа дьяволов, потому что он не может расслабиться даже в смерти. Он не может позволить ей произойти. Он никогда не позволял ничему происходить самому по себе. Он не знал значения этих простых слов: «отпустить себя».

По Джавахарлал сразу же расслабился. Он сказал: «С тобой я могу расслабиться. А Масто никогда не был источником напряжения для меня, так что он тоже может расслабиться — я не мешаю ему — если, конечно, ему не мешает то, что он Свами, саньясин».

Мы все рассмеялись. И это была не последняя встреча, это была лишь первая. Масто и я думали, что это была последняя, но когда мы расставались, Джавахарлал сказал: «Можешь ли ты придти опять завтра в это же время? Л я уберу этого парня», — сказал он, показывая на Морарджи Десаи, — «отсюда. Даже от его присутствия становится плохо, и ты знаешь почему. Я извиняюсь, но я должен держать его в кабинете, потому что он имеет определенное политическое значение. И какое имеет значение, если он пьет свою собственную мочу? Это не мое дело». Мы опять посмеялись и разошлись.

В этот вечер он позвонил нам вновь но телефону и сказал: «Не забудьте, я отменил все свои другие встречи, и я буду ждать вас обоих».

Нам не нужно было ничего делать. Масто пришел просто, чтобы познакомить меня с премьер-министром, и это было сделано. Масто сказал: «Если премьер-министр хочет, мы должны остаться. Мы не можем сказать «нет», это не поможет твоему будущему».

Я сказал: «Не беспокойся о моем будущем. Поможет ли это Джавахарлалу или нет?».

Масто сказал: «Ты невозможен». И он был прав, но я узнал об этом слишком поздно, когда уже было трудно измениться. Я так привык быть тем, кем я являюсь, что для меня даже в маленьких вещах трудно измениться. Гудия знает; она пытается научить меня не разбрызгивать воду по ванной комнате. По разве меня можно чему-то научить? Я не могу остановиться. И, в конце концов, она бросила идею о том, чтобы учить меня. Я не могу измениться.

Итак, то о чем Масто говорил, случилось. То, что было будущим тогда, теперь прошлое. Но я тот же, и я остался тем же. Фактически, мне кажется, что смерть происходит не в то мгновение, когда вы прекращаете дышать, но когда вы прекращаете быть собой. Я никогда ни по какой причине не шел ни на какой компромисс.

Мы пошли на следующий день, и Джавахарлал пригласил своего зятя, мужа Индиры Ганди. Я удивляюсь, почему он не пригласил свою дочь. Позже Масто сказал мне: «Индира заботится о Джавахарлале. Его жена умерла молодой, и у пего был только один ребенок - его дочь Индира, и она была ему и дочерью, и сыном».

В Индии, когда дочь выходит замуж, она должна идти в дом своего мужа. Она становится частью другой семьи. Индира так не сделала. Она просто отказалась. Она сказала: «Моя мать умерла, и я не могу оставить моего отца одного».

И это было началом конца ее замужества. Они остались мужем и женой, но Индира никогда не была частью семьи Фирюзе Ганди. Даже два их сына, Санджай и Раджив, естественно из-за нее, принадлежат к семье.

Матери.

Масто сказал мне: «Джавахарлал не может пригласить их вместе. Они сразу же начнут бороться».

Я сказал: «Это странно. Разве они не могут хоть на один час забыть, что они муж и жена?».

Масто сказал: «Это невозможно забыть даже на одно мгновение. Быть мужем или женой означает объявить войну». Хотя люди называют это любовью, в самом деле это холодная война. И лучше бы иметь обычную войну, чем холодную войну двадцать четыре часа в сутки. Она замораживает все ваше существо.

Мы были удивлены, когда он пригласил нас на третий день. Мы думали уехать, а во второй день он ничего не сказал. Утром третьего дня Джавахарлал позвонил. У него был личный помер телефона, которого не было ни в одном справочнике. И лишь очень немногие близкие люди могли позвонить ему по этому номеру.

Я спросил Масто: «Он позвонил нам сам. Разве он не мог просто сказать секретарю позвонить нам?».

Масто сказал: «Нет, это его частный номер; даже его секретарь не знает, что он приглашает нас. Секретарь узнает, только когда мы вступим на крыльцо».

На третий день Джавахарлал представил меня Индире Ганди. Он просто сказал ей: «Не спрашивай кто он, потому что сейчас он никто, но однажды он может стать действительно кем-то».

Я знаю, что он был неправ. Я продолжаю быть никем, и останусь никем до самого конца. Быть никем это огромное блаженство; пространство становится огромным. Я должно быть один из наиболее вылетевших людей в мире. Но все же я никто. И это здорово — просто здорово.

Но никто не хочет быть никем, ничем, и, естественно, поэтому Джавахарлал сказал Индире: «Теперь он никто, но я могу предсказать, что однажды он определенно будет кем-то».

Джавахарлал, ты мертв, и очень жаль, но я вынужден сказать, что я не смог выполнить твоего предсказания. К счастью, оно потерпело неудачу.

Так началась моя дружба с Индирой. Она уже тогда занимала высокий пост и вскоре стала лидером правящей партии Индии, затем министром правительства Джавахарлала, и, в конце концов, премьер-министром. Индира была единственной женщиной, которую я знал, которая могла справиться с этими идиотами, политиками; и она хорошо справлялась.

Как ей это удавалось, и сказать не могу. Возможно, она узнала все их недостатки, когда она была еще никем, просто ухаживала за старым Джавахарлалом. Но она знала их грехи так хорошо, что они боялись ее, дрожали. Но даже Джавахарлал не мог выбросить этого идиота, Морарджи Десаи, из своего кабинета.

Я сказал это Индире при нашей последней встрече — это было уже несколькими годами позже, после того как умер Джавахарлал; приблизительно в 1968 году. Она сказала мне: «То, что ты говоришь совершенно правильно, и я хотела бы сделать это, но что делать с такими людьми как Морарджи? Они в моем кабинете и их большинство. Хотя они принадлежат моей партии, они будут не способны понять, если я попытаюсь провести все, что ты говоришь. Я согласна, но я чувствую себя беспомощной».

Я сказал: «Почему ты не выбросишь этого парня? Кто тебе мешает? Л если ты не можешь выбросить его, тогда уйди в отставку, потому что человеку такого калибра как ты не подобает работать с такими дураками. Выправь их — потому что они стоят на голове. Или исправь их положение, или уйди в отставку, но что-то делай.

Я всегда любил Индиру Ганди. Я все еще люблю ее, хотя она не сделала ничего, чтобы помочь моей работе но это другое дело. Я полюбил ее с того мгновения, когда она мне сказала, или скорее прошептала на ухо, хотя нас никто не мог услышать, но кто знает - политики люди аккуратные. Она прошептала: «Что-нибудь я сделаю обязательно».

В это мгновение я не мог себе представить, что она имеет в виду «что-нибудь». Но через семь дней я прочитал в газете, что Морарджи Десаи был выведен из состава кабинета. Я был в этот момент далеко, в нескольких тысячах километрах.

Он как раз возвратился из путешествия, и это было для нею немно-ю странным приветствием, я бы скорее назвал это проводами.

Но я не был удивлен. Фактически, каждый день я смотрел в газеты, чтобы увидеть, что происходит, потому что я хотел понять, что она имела в виду под «что-нибудь». И она сделала правильную вещь. Этот человек всему мешал, был закоренелым ортодоксом и делал много другого неправильного.

Хорошо. Стоп.

БЕСЕДА СОРОК ТРЕТЬЯ.

Хорошо. Я всегда удивлялся, как Бог сумел создать этот мир всего за шесть дней. Этот мир! Возможно, поэтому он назвал своего сына Иисусом! Что за имя, чтобы дать своему сыну! Ему надо было кого-нибудь наказать за то, что он сделал, а больше никого не было. Святой Дух всегда отсутствует, он сидит здесь, в седле. Поэтому я сказал Четане освободить его, потому что кататься на лошади с кем-то одновременно нехорошо — и для лошади, и для Метаны тоже. Что касается Святого Духа, мне совершенно наплевать на него. У меня нет расположения ни к Святому Духу, ни к какому-то другому духу. Я всегда за жизнь.

Дух - это тень умершего, и даже если он святой, какой в нем прок? И это также ужасно. Четана, меня не волновал Святой Дух. Если ты будешь кататься на нем, что касается меня, это хорошо. Катайся на Святом Духе.

О чем я говорил, Девагит?

«Святой Дух всегда отсутствует, сейчас он сидит в седле». (Смех).

Это я помню. Я знал, что ты не можешь делать заметки. Сосредоточься. Но я смогу. Я смог прожить всю свою жизнь без заметок.

То. что спросил меня Джавахарлал в тот последний день, было действительно странным.

Он спросил: «Ты думаешь, что хорошо вращаться в политическом мире?».

Я сказал: «Я не думаю, я знаю, что это совсем не хорошо. Это проклятие, карма. В прошлых жизнях вы сделали что-то плохое, иначе вы не смогли бы быть премьер-министром Индии».

Он сказал: «Я согласен».

Масто не мог поверить, что я так смог ответить премьер-министру и, даже больше, что премьер-министр согласится.

Я сказал: «Это заканчивает длинный спор между мной и Масто в мою пользу. Масто, ты согласен?».

Он скапал: «Теперь я вынужден согласиться».

Я сказал: «Я никогда не любил «вынужден», лучше не соглашаться. В этом несогласии, по крайней мере, будет жизнь. Не отдавай мне эту мертвую крысу! Во-первых, крысу, а во-вторых — мертвую! Ты думаешь, что я орел, стервятник, или кто?».

Даже Джавахарлал посмотрел на нас.

Я сказал: «Я принял решение. Я благодарен вам. На протяжении многих лет Масто был в затруднении. Он не мог решить, должен ли хороший человек быть политиком или нет».

Мы говорили о многом. Я не думаю, что в атом доме - я имею в виду дом премьер-министра - какая-нибудь встреча длилась так долго. К тому времени, когда мы закончили, было девять тридцать — три часа! Даже Джавахарлал сказал: «Это была самая длинная встреча в моей жизни, и самая плодотворная».

Я сказал: «Что за плоды она принесла вам?».

Он сказал: «Дружбу человека, который не принадлежит этому миру и никогда не будет принадлежать. Я буду лелеять это как священную церемонию». И в его прекрасных глазах я мог увидеть первые слезы.

Я убежал, чтобы не обнимать его, но он пошел за мной и сказал: «Не было необходимости так спешить».

Я сказал: «Слезы пришли быстрее». Он засмеялся, и мы вместе заплакали.

Это случается очень редко, и только или с сумасшедшими, или в высшей степени интеллигентными людьми. Он не был сумасшедшим, но в высшей степени интеллигентным. Мы я имею в виду Масто и я снова и снова говорили об этой встрече, особенно о слезах и смехе. Почему? Естественно, мы, как всегда, не были согласны друг с другом. Это стало обычным явлением. Если я соглашался, он не верил этому. Это был такой шок.

Я сказал: «Он плакал из-за себя, а смеялся из-за той свободы, которая у меня есть».

Конечно, интерпретация Масло была такой: «Он плакал из-за тебя, не из-за себя, потому что он мог видеть, что ты смог бы стать серьезным политиком, и смеялся над своей собственной мыслью».

Так думал Масто. Не было возможности разрешить тот спор, но, к счастью, Джавахарлал сам разрешил его, случайно. Масто сказал мне об этом.

Перед тем, как Масто навсегда покинул меня, чтобы исчезнуть в Гималаях, и перед тем, как я умер, как должен умереть каждый, чтобы воскреснуть, он сказал мне: «Ты знаешь, Джавахарлал снова и снова вспоминал тебя, и особенно при последней нашей встрече он сказал мне: «Если ты увидишь этого странного юношу, если ты как-то беспокоишься о нем, держи его дальше от политики, потому что я всю жизнь потерял с этими глупыми людьми. Я не хочу, чтобы этот мальчик заручался голосами совершенно глупой, посредственной, необразованной толпы. Нет, если ты имеешь в его жизни хоть какой-нибудь голос, пожалуйста, защити его от политики».

Масто сказал: «Это решило наш спор в твою пользу, и я счастлив, потому что, хотя я спорил с тобой и против тебя, глубоко внутри я всегда соглашался с тобой».

Я никогда больше не видел Джавахарлала, хотя он жил еще многие годы. Но так как он и хотел — я навсегда решил это, его совет стал только подтверждением моего собственного решения — я никогда в жизни не голосовал, и никогда не был членом ни одной политической партии, даже никогда не думал об этом. На самом деле, на протяжении почти тридцати лет, я совершенно не думал об этом. Я не мог.

Я могу провести какую-то репетицию. Это слово покажется странным - мечта о «репетиции», но реальная драма никогда не случится, не может произойти; для этого требуется бессознательность, а ее нет. Вы можете сделать меня бессознательным, но вы не заставите меня мечтать. А для того, чтобы сделать меня бессознательным, не требуется много уменья, просто ударьте меня по голове, и я потеряю сознание. Но это не та бессознательность, о которой я говорю.

Вы бессознательны, когда делаете что-то, не зная, почему — на протяжении целого дня, ночи — сознательность упущена. Как только она наступает, исчезают мечты. И то, и другое не может существовать вместе. Между этими двумя явлениями сосуществование невозможно, и никто не может организовать его. Или вы мечтаете, тогда вы бессознательны, или вы бодрствуете, притворяетесь, что мечтаете, но это не мечта. Вы знаете, и все остальные тоже знают. О чем я говорил?

«На протяжении почти тридцати лет вы не мечтали. «Я никогда больше не видел Джавахарлала, хотя он прожил еще много лет».

Хорошо.

Не было необходимости снова видеть его, хотя многие люди предлагали мне. Каким-то образом, из разных источников, из дома Джавахарлала, от секретарей или кого-то еще они узнавали, что я знал его, и что он любил меня. Естественно, они хотели, чтобы для них что-нибудь было сделано, и спрашивали, не мог бы я порекомендовать их ему.

Я сказал: «Вы сошли с ума? Я совершенно не знаю его».

Они говорили: «У нас есть твердые доказательства».

Я сказал: «Можете оставить их при себе. Возможно, в каком-нибудь сне мы и встречались, но не в действительности».

Они говорили: «Мы всегда думали, что вы немного сумасшедший, теперь мы знаем это».

Я сказал: «Распространяйте это, пожалуйста, так широко, как только возможно, и не будьте такими консервативными только немного сумасшедший? Будьте щедрыми - я абсолютно сумасшедший!».

Люди уходили, даже не поблагодарив меня. Я должен был их поблагодарить, так что я говорил: «Я сумасшедший. По крайней мерс, я могу сказать хорошее спасибо».

Люди говорили друг другу: «Слушайте! Хорошее спасибо? Он действительно сумасшедший».

Мне нравилось быть известным как сумасшедший. Мне до сих пор нравится. Нет ничего более прекрасного, чем сумасшествие, которое я познал.

Масто, перед тем как покинуть меня, сказал: «Джавахарлал дал мне имя одного человека, Гханшьям Дас Берла. Это самый богатый человек в Индии, и он был очень близок семье Джавахарлала. К нему можно обратиться при любой необходимости. И, давая мне этот адрес, Джавахарлал сказал: «Этот мальчик преследует меня. Я предсказываю, что он может стать…» и Масто замолчал.

Я сказал: «Что случилось? Договаривай».

Масто сказал: «Я договорю. Это молчание принадлежит ему. Я просто ему подражаю. То, о чем ты меня спросил, я спросил у него. Потом Джавахарлал закончил предложение. И я скажу тебе, — сказал Масто, — какая была причина. Джавахарлал сказал: «Однажды он может стать…» А котом замолчал. Возможно, он что-то взвешивал про себя, или был не очень уверен, что хотел сказать. Потом он сказал: «Махатмой Ганди».

Джавахарлал данал мне величайшее уважение, какое только мог. Махатма Ганди был его учителем, а также человеком, который решил, что Джавахарлал будет первым премьер-министром Индии. Естественно, когда Махатму Ганди застрелили, Джавахарлал плакал. Выступая по радио, плача, он сказал: «Свет потух. Я не хочу больше ничего говорить. Он был нашим светом, теперь мы будем жить в темноте».

Если он сказал это Масто, колеблясь, тогда или он думал, сравнивать ли этого незнакомого юношу с известным во всем мире махатмой, или он, возможно, выбирал между махатмой и другими именами… И я думаю, что это более вероятно, потому что Масто сказал ему: «Если я расскажу это мальчику, он немедленно скажет: «Ганди! Это последний человек в мире, которым я хотел бы быть. Я лучше отправлюсь в ад, чем буду Махатмой Ганди». Так что будет лучше, если вы узнаете, какой будет его реакция. Я очень хорошо знаю его. Он не сможет вынести этого сравнения — а он любит вас; не уничтожайте человека, который любит вас этим именем».

Я сказал Масто: «Это уже слишком. Тебе не надо было говорить это ему. Он стар, а что касается меня, он сравнил меня с величайшим человеком в своем понимании».

Масто сказал: «Подожди. Когда я сказал это, Джавахарлал сказал: «Я подозревал это, поэтому я ждал, думая, говорить ли это или нет. Тогда не говори это ему, измени имя. Возможно, он станет Гаутамой Буддой!».

Рабиндранат, великий индийский поэт, написал, что Джавахарлал втайне очень любил Гаутаму Будду. Почему втайне? Потому что он никогда не любил организованную религию и также не верил в Бога, а он был премьер-министром Индии.

Масто сказал: «Тогда я сказал Джавахарлалу: «Прости меня. Ты подошел очень близко, но, честно говоря, ему не понравится никакое сравнение». А ты знаешь», — спросил меня Масто, - «что Джавахарлал ответил? Он сказал: «Это такой человек, которого я люблю и уважаю. Но защити его всеми возможными мерами, чтобы он не был пойман политикой, которая разрушила меня. Я не хочу, чтобы такое же бедствие случилось с ним».

После этого Масто исчез. Я так же исчез, так что не осталось никого, кто бы сожалел. По память несознательна, и она может действовать даже без сознания, на самом деле более эффективно. В конце концов, что такое компьютер? Система памяти. Эго умерло, то, что находится за ним, вечно. То, что является частью мозга - временно, и умрет.

Даже после смерти я буду доступен для своих людей в такой же большой, или малой степени, как сейчас. Все это зависит от них. Вот почему я постепенно исчезаю из их мира, так, чтобы он все больше и больше принадлежал им.

Я могу быть всего одним процентом, а их любовь, их вера, их сдача — девяносто девять процентов. Но когда меня не будет, потребуется даже больше — сто процентов. Тогда я буду доступен, возможно больше, тем, кто сможет позволить это - напишите «кто сможет позволить это» заглавными буквами потому что самый богатый человек - это тот, кто может позволить себе стопроцентное подчинение любви и вере.

А у меня есть такие люди. Так что я не хочу, даже после смерти, никак их разочаровывать. Я бы хотел, чтобы они были самыми наполненными людьми на земле. Буду ли я здесь или нет, я буду радоваться.

БЕСЕДА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ.

Вчера я удивлялся, как Бог создал мир за шесть дней. Я удивлялся, потому что я еще не был способен пойти дальше второго дня в начальной школе. А что за мир он создал! Возможно, он был евреем, потому что только евреи распространяли эту идею.

Индусы не верят в Бога, они верят в множество богов. На самом деле, когда они впервые задумались над этой идеей, они насчитали столько богов, сколько было индийцев я имею в виду, в те времена. В то время они не были маленьким населением: тридцать три крора, это означает триста тридцать миллионов — или, это может не быть так, но это даст вам какое-то понятие об индийцах. Они верили, что у каждого человека внутри должен быть бог. Они не были диктаторами, а были очень демократичны, на самом деле, даже слишком — я имею в виду древних индусов.

Тысячи лет прошли с тех пор, как они придумали идею параллельного божественного мира, со столькими же существами, сколько живут на земле. И они проделали прекрасную работу. Даже чтобы пересчитать триста тридцать миллионов богов… а вы не знаете индийских богов! В них было все, что может быть в человеке - очень хитрые, низкие, политические, эксплуатирующие нас, где только можно. Ко каким-то образом, кто-то смог провести перепись.

Индусы не являются верующими в западном смысле этого слона Они были язычниками, но они не были язычниками в том смысле, в кото ром христиане, евреи или мусульмане употребляли это слово. Все эти три религии имели в своей основе иудаизм. Что бы они ни говорили, их основы были заложены задолго до того, как родился Иисус и люди услышали о Мухаммеде. Все религии иудейские.

Конечно, Бог, о котором вы слышали, еврей, другим он не может быть. Вот, где кроется секрет. Если бы он был индусом, он сам бы распался па триста тридцать миллионов кусочков, что же говорить о создании мира. Даже, если бы мир уже был, этих триста тридцати миллионов богов было бы достаточно, чтобы разрушить его.

Индусский «Бог» - другое слово тут не подходит, потому что в индуизме есть только «боги», а не Бог-творец. Он сам является частью вселенной. Под ним я подразумеваю триста тридцать миллионов богов. Мне приходится употреблять наше слово «он», но индусы всегда употребляют слово «который». «Который» — это большой зонт, под ним вы можете спрятать столько богов, сколько хотите. Даже у нежеланного бога будет немного места под этим зонтиком. Это почти как тент в цирке — обширный, большой, способный вместить любого бога, которого можно только придумать.

Еврейский Бог действительно проделал огромную работу. Конечно, он был хорошим евреем, и он создал мир всего за шесть дней. Этот весь беспорядок - это то, что Альберт Эйнштейн, другой еврей, называет «расширяющейся вселенной». Она расширяется каждую секунду, становится больше и больше, как живот беременной женщины, и конечно, быстрее. Она расширяется с такой же скоростью, как и скорость света, а это самая большая скорость, которую вы можете себе представить.

Возможно, однажды, мы откроем более быстрые явления, но теперь Это все еще остается самой большой скоростью. Мир расширяется со скоростью света, и будет расширяться вечно. Нет ни начала, ни конца, по крайней мере, в научном подходе.

По христиане говорят, что это не только началось, но и закончилось за шесть дней. И, конечно, здесь и евреи, и мусульмане, и все ветви одной бессмыслицы. Возможно, один идиот создал вероятность для всех трех религий. Не спрашивайте меня, как его зовут, у идиотов, особенно, у совершенных, нет имен, так что никто не знает, у кого зародилась мысль о построении мира за шесть дней. В лучшем случае над этим можно посмеяться. Но послушайте христианского священника или рабби, и вы увидите ту серьезность, с которой они говорят о происхождении, о самом начале.

Я удивлялся, только потому что я не могу даже закончить свой рассказ за шесть дней, и ото притом, что я многое оставил в себе, думая, что это не имеет значения — но кто знает, может это не так. По если я начну говорить без разбора, то что же будет с бедным Девагитом? Я понимаю, что у него будет столько записей, что он сойдет с ума, смотря на них.

А потом я думаю о Деварадже, который должен редактировать их. Читает ли их кто-нибудь или нет, у вас будет, по крайней мере, один читатель, это Деварадж. Другой читатель - Яшу, она должна печатать их.

В рассказе о божьем создании нет ни редактора, ни машинистки. Он просто создал его за шесть дней и так закончил, что с тех пор о нем ничего не слышно. Что случилось с ним? Некоторые думают, что он уехал во Флориду, куда уезжают все пенсионеры. Некоторые думают, что он получает удовольствие на Майами Бич… но все это догадки.

Бог не существует вообще. Вот почему возможно существование, иначе он бы сунул в него свой нос — а еврейский нос для этого и предназначен. Вместо того чтобы думать о Боге, лучше забыть о нем, а также простить его, время пришло. Это может звучать немного странно - забыть и простить Бога, но только тогда начинаетесь вы: его смерть — это ваше рождение.

Лишь у одного сумасшедшего, Фридриха Ницше, была эта мысль - но кто слушает сумасшедших, особенно, когда они говорят действительно дельные вещи. Тогда слушать их становится еще сложнее. Никто никогда не воспринимал Ницше серьезно, но я думаю, что его заявление было одним из величайших моментов в истории сознания: «Бог умер!» Он должен был объявить об этом, не потому что Бог умер его никогда и не было, он никогда не рождался, как он может быть мертв? Перед тем как умереть, вы должны отстрадать, по крайней мере, семьдесят лет так называемой жизни. Бога никогда не было. Это хорошо, потому что достаточно и существования. Не нужно никого, чтобы создавать это.

Но я не собирался говорить об этом. Видите ли, каждое мгновение раскрывается в стольких направлениях, и вы должны идти. Какой бы путь вы ни выбрали, везде будете сожалеть, потому что кто знает, что находится на других путях, которые вы не выбрали.

Поэтому никто в мире не счастлив. Существуют сотни людей, добившихся успеха, богатых людей, сильных людей, но вы не найдете толпу счастливых людей, пока не встретитесь с моими людьми. Все они — иные.

Обычно, каждый человек рано или поздно разочаровывается. Чем он умнее, тем раньше, чем глупее, тем позже, а если он совершенно туп, то никогда. Тогда он умрет, сидя на карусели в Диснайленде.

Как ты произносишь это, Яшу?

«Диснейленд, Ошо».

Диснай? Дисней. Дисней. Хорошо. Ни одна женщина не может скрыть от меня свои чувства. Мужчина может. Я немедленно осознаю, что сказал что-то не то. Но вы не должны об этом беспокоиться, я неправильный человек. Очень редко, случайно я говорю что-то верно, в остальное время я всегда мудр.

Теперь давайте продолжим рассказ. Это было небольшое отступление, и это будет собранием тысяч отступлений, потому что именно это и есть жизнь…

Масто не было, чтобы убедить Индиру Ганди работать на меня, но он старался сделать все возможное с первым премьер-министром. Индии. Возможно, ему это удалось, но только в том, что есть человек, который никоим образом не должен принимать участие в политической жизни страны. Возможно, Джавахарлал подумал об этом ради меня или ради страны, но он не был хитрым человеком, так что второго варианта не может быть. Я видел его, так что я знаю. Не только видел, но действительно почувствовал глубокое сопереживание, глубокую гармонию, синхронность с ним.

Он был стар. Он прожил свою жизнь и добился успеха, и был разочарован. Этого для. меня было достаточно, чтобы не хотеть успеха ни в одном смысле этого слова, и я могу сказать, что держался от него далеко. Странным образом я остался таким, как будто совершенно не жил в мире.

У Кабира есть прекрасная песня, в которой описывается то, что я говорю, но более поэтично. Он был ткачом, так что, конечно, его песня — это песня, ткача, помните это.

Он говорит: «Джини джини бини чадарийя: я приготовил для ночи прекрасное покрывало… Джини джини бини чадарийя, рампам рас бхини: но я не использовал его. Я никак не использовал его. Оно такое же свежее в момент моей смерти, какое было при моем рождении».

И, можете ли вы поверить, он спел эту песню и умер. Люди думали, что он пел ее для них он пел песню для самого существования. Но это были слова бедного человека и, тем не менее, такого богатого, что даже вся жизнь не смогла оставить на нем ни единой царапины. И он отдал обратно существованию именно то, что было дано ему существованием.

Много раз я удивлялся, как тело постарело, но, что касается меня, я не чувствую возраста или процесса старения. Я не чувствовал себя другим ни единого мгновения. Я тот же, и так много случилось, но все это случилось на периферии. Так что я могу рассказать вам, что случилось, но всегда помните, со мной ничего не случилось. Я такой же невинный и невежественный, каким был до своего рождения.

Люди Длен говорят: «Пока вы не узнаете, кем были, каким было ваше лицо до рождения, вы не сможете понять нас».

Естественно, вы подумаете: «Эти люди сумасшедшие, и они пытаются свести и меня с ума. Возможно, они пытаются убелить меня посмотреть на мой пупок или сделать какую-нибудь подобную глупость». И есть люди, которые так делают, и с большим, успехом, и у них тысячи последователей.

Быть со мной не означает идти по протоптанной тропе. Это значит не быть ни на одной тропе… и, неожиданно, вы дома. Это произошло со мной, но вокруг этого также произошли тысячи вещей. А кто знает, кто что вызовет?

Посмотрите на Девагита. Что-то в нем сейчас происходит. Никто не знает, все что угодно может начать процесс, который приведет вас к самому себе. Это ни далеко, ни близко, это просто там же. где и вы. Поэтому иногда будды смеются, видя полную глупость всей попытки, глупость всего, что они делали. Но, чтобы увидеть это, им надо через многое пройти.

Сколько времени?

«Семь минут одиннадцатого, Ошо».

Хорошо.

Масто во время нашей последней встречи, сказал многое, возможно, что-то из сказанного кому-нибудь где-нибудь когда-нибудь пригодится. Он собирался уходить, так что он говорил все, что хотел мне сказать. Конечно, ему приходилось говорить очень, очень коротко. Он употреблял афоризмы. Это было странно, потому что он был талантливым оратором и использовал афоризмы?

Он сказал: «Ты не понимаешь, я спешу. Просто послушай, не спорь, потому что если мы начнем спорить, я не смогу исполнить обещание, данное Пагал Бабе».

Конечно, когда он сказал: «Пагал Баба», он знал, что это имя столько для меня значит, что я никогда не буду спорить с ним. Тогда он мог даже сказать, что два плюс два — это пять, и я выслушаю это, и не только выслушаю, но и поверю. «Два плюс два — четыре», для этого не требуется доверие, но «два плюс два пять» конечно требует любви, которая выходит за пределы арифметики. Если Баба так сказал, так и должно быть.

Так что я слушал. Вот его несколько слов. Их было не много, но они имели огромное значение.

Он сказал: «Во-первых, никогда не вступай ни в какую организацию».

Я сказал: «Хорошо». И я не вступил ни в какую организацию, я сдержал обещание. Я даже не являюсь частью, я имею в виду, членом нео-саньясы. Я не могу им быть, потому что я дал обещание тому, кого любил. Я только могу быть среди вас. По как бы я ни скрывался, я чужестранец, даже среди вас, просто из-за обещания, которое я хочу сдержать до самого конца.

«Во-вторых, - сказал он, — ты не должен выступать против социального строя».

Я сказал: «Послушай, Масто, эти слова принадлежат тебе, а не Пагал Бабе, и я абсолютно в этом уверен».

Он засмеялся и сказал: «Да, это мои слова. Я просто пытался выяснить, сможешь ли ты отличить зерно от шелухи».

Я сказал: «Масто, нет необходимости беспокоиться об этом. Ты просто скажи мне, что хочешь, потому что ты говоришь очень быстро. Я не знаю, зачем спешить, но если ты так говоришь я тоже люблю тебя — я верю в это. Ты просто скажи мне то, что совершенно необходимо, и затем мы сможем сидеть в молчании, сколько захочешь».

Он немного помолчал, а потом сказал: «Хорошо, лучше, чтобы мы помолчали, потому что ты знаешь, что Баба сказал мне, он уже должен был сказать тебе это».

Я сказал: «Я знал его настолько глубоко, что нет необходимости говорить мне об этом. Даже если он вернется, я скажу: «Не беспокойся, просто будь со мной». Так что хорошо, что ты решил, но сдержи свое обещание».

Он сказал: «Какое обещание?».

Я сказал: «Это простое обещание: молчи вместе со мной столько, сколько ты хочешь здесь пробыть».

Он был там еще шесть часов и сдержал свое обещание. Ни одно слово не пролетело между нами, но было передано нечто большее, чем может быть передано словами. Единственное, что он сказал мне, когда уходил па станцию, было: «Теперь я могу сказать последнее — потому что я могу больше не увидеть тебя». А он знал, что уходит навсегда.

Я сказал: «Конечно».

Он сказал: «Только тогда, когда тебе немедленно понадобится моя помощь, сообщи по этому адресу. Если я буду жив, мне немедленно передадут». И он дал мне адрес, о котором я никогда не верил, что он имеет отношение к Масто.

Я сказал: «Масто!».

Он сказал: «Не спрашивай, просто сообщи этому человеку».

«Но, — сказал я, этот человек Морарджи Десаи. Я не могу сказать ему, и ты это знаешь».

Он сказал: «Я знаю, но это единственный человек, который скоро придет к власти и сможет достать меня где угодно в Гималаях».

Я сказал: «Ты думаешь, что этот человек наследует Джанахарлалу?».

Он сказал: «Нет. Это сделает не он, но тот человек долго не проживет, а потом будет Индира, а после нее — Десаи. Я даю тебе этот адрес, потому что это годы, когда ты будешь больше всего во мне нуждаться, и в другое время будет Джавахарлал или Индира…».

А между ними, Джавахарлалом и Индирой был еще один премьер-министр, прекрасный человек, очень маленький, что касается тела, но очень великий: Лал Бахадур Шастри. Но он был всего несколько месяцев. Это было странно, в то мгновение, когда он стал премьер-министром, он сообщил мне, что хочет видеть меня, говоря: «Приходи ко мне, как только сможешь».

Я приехал в Дели, потому что я знал, что за ним должна быть рука Масто. На самом деле, я приехал, чтобы найти именно ее. Я так любил Масто, что отправился бы в ад - а Нью Дели - это ад. Но я приехал, потому что меня позвал премьер-министр, и это было подходящее время, чтобы выяснить, где был Масто, жив ли он или нет.

Но дата, которую он мне назначил… Он должен был прилететь в Нью Дели из Ташкента, из Советского Союза, где он находился на совместной конференции Индии, России и Пакистана, но прилетело только его мертвое тело. Он умер в Ташкенте. Я проделал весь путь в Нью Дели, чтобы спросить его о Масто, он приехал, но мертвый.

Я сказал: «Это настоящая шутка. Теперь я не могу спросить». А Масто знал — а если он жив, он знает что по адресу Морарджи Десаи, который он мне дал, я не обращусь, даже если мне это будет нужно. Я не обращусь. Не то, чтобы я был против его политики, его философии — это второстепенно, я против самой его структуры. Он не тот человек, с которым я хотел бы поговорить или поспорить.

Такое происходило несколько раз, просто из-за стечения обстоятельств, но не я был инициатором, и я никогда не спрашивал его о Масто. Я никогда не спрашивал, хотя встречался с ним в его собственном доме, в частной обстановке, но от этого человека становится плохо, тошнит. И это чувство настолько сильно, что хотя он уделил мне один час, я ушел через две минуты. Даже он был удивлен. Он спросил: «Почему?».

Я сказал: «Простите меня. Есть неотложное дело, и я должен уйти, и навсегда, потому что мы можем больше не встретиться».

Он был потрясен, потому что в то время он приближался к тому, чтобы стать премьер-министром страны. Но вы знаете меня: если присутствие человека вызывает тошноту, я не останусь ни за что. Даже то, что я пробыл там две минуты — было из вежливости, потому что было бы слишком невежливо войти в комнату, немного принюхаться, а потом уйти. Но на самом деле, так я и поступил. Две минуты.., просто потому что он ждал меня, и он был старым человеком, и имел определенное политическое значение, что для меня не имеет никакого значения, но для него это означало слишком многое. Это то, что оттолкнуло меня. Он был слишком политик.

Я любил Джавахарлала, потому что он никогда не говорил о политике. Мы встречались три дня подряд, но не было ни единого слова о политике, а за эти две минуты первым вопросом Морарджи Десаи было: «Что ты думаешь об этой женщине, Индире Ганди?» То, как он сказал «эта женщина», было так мерзко. Я до сих пор слышу его голос… «эта женщина». Я не могу поверить, что человек может использовать слова так уродливо.

БЕСЕДА СОРОК ПЯТАЯ.

Хорошо. История смерти Махатмы Ганди, и то, как расплакался во время выступления но радио Джавахарлал Неру, ошеломили весь мир. Это не была приготовленная речь, он просто говорил от всего сердца, и если появились слезы, что он мог поделать? И если была пауза, то не но его вине, а из-за его величия. Ли один глупый политик не смог бы сделать это, даже если бы хотел, потому что их секретарям пришлось бы написать в приготовленной речи: «Теперь, пожалуйста, начните причитать, плакать и сделайте паузу, чтобы все поверили, что это по-настоящему».

Джавахарлал не читал по бумажке, на самом деле его секретари очень беспокоились. Один из его секретарей, позже, через много лет, стал саньясином. Он признался, что «все мы приготовили речь, но, на самом деле он бросил ее нам прямо в лицо и сказал: «Вы глупцы! Вы думаете, что я буду читать вашу речь?».

Я немедлено признал этого человека, Джавахарлала, одним из тех немногих людей в мире, которые настолько чувствительны, и все же могут быть полезными, не эксплуатировать и подавлять, но служить.

Я сказал Масто: «Я не политик и никогда им не буду, но я уважаю Джавахарлала, не потому что он премьер-министр, а потому что он уже признает меня, хотя я всего лишь возможность. Возможно, это может произойти, а может и не произойти, кто знает. Но его ударение на том, чтобы ты защищал меня от политиков, показывает, что он знает больше, чем кажется».

Сам случай с исчезновением Масто с этим последним заявлением, открыл множество дверей. Я буду входить в первую попавшуюся, таков мой прием.

Первым был Махатма Ганди. Он был просто упомянут Джавахар-лалом, который хотел сравнить меня — и естественно — с человеком, которого он уважал больше всех. Но он колебался, потому что он также немного знал меня, только немного, но достаточно, чтобы я был рядом, когда он говорил это. Поэтому он колебался. Он почувствовал, как будто что-то не так, как должно быть, но не мог сразу найти подходящее имя. Поэтому он, наконец, сказал: «Однажды он может стать другим Махатмой Ганди».

Масто возразил по моему поручению. Он знал меня намного лучше, чем Джавахарлал. Сотни раз мы обсуждали Махатму Ганди и его философию, и я всегда был против. Даже Масто был немного озадачен, почему я был так против человека, которого видел всего дважды, когда был ребенком. Я расскажу вам историю второй встречи. Она была неожиданно прервана… И ведь никто не знает, что должно произойти: я никогда не знал, что это должно случиться.

Я вижу поезд. Ганди путешествовал, и, конечно, третьим классом. По его «третий класс» был намного лучше, чем любой первый. В вагоне на шестьдесят человек был он, его жена и его секретарь, и думаю, что их было всего трое. Весь вагон был зарезервирован. Л это было даже не простой вагон первого класса, потому что я никогда больше такого не видел. Это был вагон первого класса и не только первого класса, а особенного первого класса. Просто поменяли табличку с названием, и он стал «третьим классом», так что философия Махатмы Ганди была спасена.

Мне было всего десять лет. Моя мать я снова имею в виду мою бабушку дала мне три рупии. Она сказала: «Станция слишком далеко, и ты можешь не вернуться к обеду, и никто не знает, что произойдет с этими поездами: они могут опоздать на десять, двенадцать часов, так что, пожалуйста, возьми эти три рупии». В Индии в те дни три рупии были почти сокровищем. Человек мог спокойно жить на них три месяца.

Она сшила мне действительно красивую рубашку. Она знала, что я не люблю длинные брюки, в лучшем случае я надевал свои короткие штаны и курту. Курта — это длинная рубашка, которую я всегда любил, и медленно-медленно штаны исчезли, и осталась одна рубашка. Иначе человеку приходиться не только разделять верхнюю часть тела и нижнюю часть тела, но даже шить одежду для каждой из них отдельно. Конечно, у верхней части тела должно было быть что-то получше, а нижняя часть только должна быть скрыта, вот и все.

Она сшила мне прекрасную курту. Было лето, а в тех районах центральной Индии лею действительно утомительно, потому что раскаленный воздух идет в ноздри, и кажется, что горишь. На самом деле, только посреди ночи люди могут найти небольшой отдых. В центральной Индии так жарко, что вы постоянно просите немного холодной воды, а если есть немного льда, то это просто рай. Лед - самый дорогой товар в тех местах, естественно, потому что к тому времени, когда он приходит с фабрик за сотни миль, его уже почти не остается.

Моя Нани сказала, что если мне хочется, то я должен поехать и увидеть Махатму Ганди, и она сшила мне очень тонкую муслиновую рубашку. Муслин - самая художественная и самая древняя ткань, что касается одежды. Она нашла лучший муслин. Он был таким тонким, почти прозрачным. В то время золотые рупии исчезли, и их место заняли серебряные рупии. Эти серебряные рупии были слишком тяжелы для муслинового кармана. Почему я это говорю? — потому что то, что я скажу, будет невозможно без этого понять.

Этот поезд приехал как обычно, опоздав на три часа. Почти все ушли, кроме меня. Вы знаете меня, я упрям. Даже станционный смотритель сказал: «Ты настоящий парень. Все ушли, но ты кажешься готовым простоять всю ночь. Нет ни одного признака поезда, а ты ждешь здесь с раннего утра».

Чтобы прийти на станцию к пяти часам утра, мне пришлось уйти из дома в полночь. Но я еще не потратил эти три рупии, потому что все столько с собой принесли, и все были так щедры с маленьким мальчиком, который пришел издалека. Люди предлагали мне фрукты, конфеты, пирожки и другую еду, поэтому я не проголодался. Когда поезд наконец приехал, я был там единственным человеком, и каким человеком! Десятилетний мальчик, стоящий рядом со станционным смотрителем.

Он представил меня Махатме Ганди и сказал: «Не думайте, что это просто мальчик. Я наблюдал за ним целый день, и многое обсуждал с ним, потому что другой работы не было. А он — единственный, кто остался. Много народу пришло, но все давно ушли. Я уважаю его, потому что знаю, что он остался бы здесь до последнего дня существования, он не ушел бы, пока поезд не приехал. А если бы поезд не приехал, я не думаю, чтобы он когда-нибудь ушел вообще. Он бы жил здесь».

Махатма Ганди был стариком, он подозвал меня ближе и посмотрел на меня. Но, вместо того, чтобы смотреть на меня, он посмотрел а мой карман - и это навсегда оттолкнуло меня от него. И он сказал: «Что это такое?».

Я сказал: «Три рупии».

Он сказал: «Пожертвуй их». У него всегда была с собой шкатулка с прорезью с одной стороны. Когда вы жертвуете, то опускаете три рупии в прорезь, и они исчезают. Конечно, у него был ключ, так что они появлялись снова, но для ваг они исчезали.

Я сказал: «Если у вас есть смелость, вы можете их взять. Карман здесь, рупии здесь, но я мшу спросить, для какой цели вы собираете их?».

Он сказал: «Для бедных людей».

Я сказал: «Тогда все прекрасно». И я сам опустил эти три рупии в его шкатулку. Но он удивился, потому что когда я собирался уходить, то взял ее с собой.

Он сказал: «Ради Бога, что ты делаешь? Это для бедных!».

Я сказал: «Я уже это слышал, вам не надо повторять это снова. Я несу эту коробку бедным. Их в моей деревне много. Пожалуйста, дайте мне ключ, иначе мне придется найти вора, чтобы он открыл замок. Он единственный специалист в этом деле».

Он сказал: «Это странно…» И посмотрел на секретаря. Секретарь был туп, как все секретари, иначе почему бы он был секретарем? Он посмотрел на Кастурбу, свою жену, которая сказала: «Ты встретил равного. Ты всех обманываешь, теперь он забирает всю твою коробку. Хорошо! Это хорошо, потому что я устала видеть ее везде, как жену!».

Я почувствовал жалость к этому человеку и оставил коробку, говоря: «Нет, вы, кажется, беднейший человек. У вашего секретаря нет никакой образованности, у вашей жены нет любви к вам. Я не могу забрать эту коробку - держите ее. По помните, я пришел, чтобы увидеть махатму, а увидел лишь бизнесмена».

Это была его каста. В Индии, банья, бизнесмен, это то в точности, что вы имеете в виду под евреем. В Индии свои собственные евреи, они не евреи, они баньи. Для меня в то время Махатма Ганди был единственным бизнесменом. Я говорил против него тысячи раз, потому что я ни с чем не согласен в его философии жизни. По в тот день, когда его застрелили — мне было семнадцать — мой отец застал меня плачущим.

Он сказал: «Ты и плачешь из-за Махатмы Ганди? Ты всегда выступал против него». Вся моя семья была за Ганди, и все они побывали в тюрьме за то, что следовали его политике. Я был единственной черной овцой, а все они, конечно, были белыми овечками. Естественно, он спросил: «Почему ты плачешь?».

Я сказал: «Я не только плачу, но и хочу принять участие в похоронах. Не трать мое время, потому что я должен успеть на поезд, а это последний, который приедет туда вовремя».

Он был еще больше изумлен. Он сказал: «Я не могу поверить в это.

Ты сошел с ума?».

Я сказал: «Мы обсудим это позже. Не беспокойся, я вернусь».

И вы знаете, что когда я приехал в Дели. Масто стоял на платформе, ожидая меня. Он сказал: «Я подумал, что как бы ты ни был против Ганди, у тебя все еще осталось определенное уважение к этому человеку. Это всего лишь мое чувство…» Он потом сказал: «Это может быть, а может и не быть так, но я зависел от этого. А это единственный поезд, который проходит через твою деревню. Если ты должен был приехать, я знал, что ты приедешь на этом поезде, иначе ты не приедешь вообще. Так что я пришел встретить тебя, и мое чувство оказалось верным».

Я сказал ему: «Если бы ты раньше заговорил о моем чувстве к Ганди, я бы не стал спорить с тобой, но ты всегда старался убедить меня, и тут дело не в чувстве, это чистый спор. Или ты побеждаешь, или побеждает другой. Если бы ты только раз заметил, что дело в чувстве, я даже не стал бы затрагивать этот вопрос, потому что тогда спора бы не было».

Особенно хочу отметить, что в Махатме Ганди было многое, что мне нравилось и что я любил, но вся его философия жизни была совершенно не сонастроена со мной. Столько всего в нем, что я бы ценил, осталось упущенным.

Я любил его правдивость. Он никогда не лгал, даже находясь в самой середине лжи он оставался укоренившимся в правде. Я мог не соглашаться с его правдой, но я не могу сказать, что он не был правдивым. Какой бы ни была для него правда, он был полон ею.

То, что я думаю, что его правда ничего не стоит совершенно иное дело, но это моя проблема, не его. Он никогда не лгал. Я уважаю его правдивость, хотя он ничего не знает о правде - то, во что я постоянно заставляю вас погружаться.

Он был не тем человеком, который мог согласиться со мной: «Прыгни, перед тем, как подумать». Нет, он был бизнесменом. Перед тем, как выйти из двери, он обдумает этот шаг сотни раз, что же говорить о прыжке. Он не мог понять медитацию, но это была не его вина. Он никогда не встречал ни одного учителя, который мог сказать ему что-нибудь о не-уме, а в то время были такие люди.

Даже Мехер Баба написал однажды Ганди письмо. Не он сам написал его, кто-то написал за него, потому что он никогда не говорил, никогда не писал, просто делал знаки руками. Только несколько человек могли понимать, что Мехер Баба имел в виду. Над его письмом Махатма Ганди и его последователи посмеялись, потому что Мехер Баба написал: «Не тратьте свое время на воспевание «Харе Кришна, Харе Рама». Это совершенно не поможет. Если вы действительно хотите познать, сообщите мне. и я позову вас».

Все они смеялись, все они думали, что это было невежество. Так думают обыкновенные люди, и естественно, это выглядит как невежество. Но это не так, это просто сострадание на самом деле, слишком много сострадания. Из-за того, что его слишком много, оно выглядит как невежество. Но Ганди отказался, послав телеграмму, в которой говорилось: «Спасибо за ваше предложение, но я пойду своим путем»… как будто он у него был. Его не было.

Но в нем есть кое-что, что я люблю и уважаю как его чистоплотность. Теперь вы скажете: «Уважать за такие мелочи?» Нет, это не мелочи, особенно в Индии, когда святые, так называемые святые, живут во всевозможной грязи. Ганди старался быть чистым. Он был самым чистым невежественным человеком в мире. Я люблю его чистоплотность.

Я также люблю то, что он уважал все религии. Конечно, мои основания и его были различны. Но, по крайней мере, он уважал все религии — конечно, по неверным причинам, потому что он не знал, что есть истина, поэтому как он мог судить, что правильно, или какая религия правильна, или что когда-либо может быть правильным? Такого не бывает. Но он был бизнесменом, так зачем же раздражать кого-то? Зачем раздражать?

Все — Коран, Талмуд, Библия, Гита, говорят одно и то же, а он был достаточно интеллигентен, чтобы найти в них подобия, что не сложно для умного, интеллигентного человека. Вот почему я говорю «достаточно» интеллигентного, но не интеллигентного по-настоящему. Настоящая интеллигентность всегда мятежна, а он не мог восстать против условностей, традиций - индусских, христианских или буддистских.

Вы будете удивлены, узнав, что было время, когда Ганди намеревался стать христианином, потому что христиане больше служат бедным, чем последователи других религий. Но он скоро осознал, что их служба -это всего лишь прикрытие для настоящего дела, скрытою за ним. Настоящее дело — это обращение людей. Почему? Потому что они несут власть. Чем больше у вас людей, тем больше у нас власти. Если вы можете превратить весь мир в христиан, или в иудеев, или в индусов, тогда, конечно, у этих людей будет больше власти, чем у кого-то было до этого. Александры бледнеют по сравнению с этим. Это борьба за власть.

В то мгновение, как Ганди это увидел и я снова говорю, он был достаточно интеллигентен, чтобы увидеть это он отбросил свою мысль стать христианином. На самом деле, быть индуистом в Индии намного выгоднее, чем быть христианином. В Индии только один процент христиан, так какую же политическую власть ом мог иметь? Хорошо, что он остался индуистом, я имею в виду, для того, чтобы он был махатмой. По он был достаточно умен, чтобы управлять и даже влиять на христиан, таких как Эндрюс, джайнов, буддистов и мусульман, таких как «Пограничный Ганди».

Этот человек, который до сих пор жив, принадлежит особому племени пактунов, которые живут в пограничной провинции Индии. Пактуны - действительно прекрасные люди, а также опасные. Они мусульмане, и когда их лидер стал последователем Ганди, естественно, они пошли за ним. Мусульмане Индии никогда не простят «Пограничного Ганди», потому что они думают, что он предал их веру.

Меня не касается, выполнил ли он их надежды или предал их, я говорю, что сам Ганди сначала хотел стать джайном. Его первым гуру был джайн, Шримад Раджчандра, и индусам до сих пор больно от того, что он прикасался к ногам джайна.

Второй учитель Ганди — индусы будут еще больше обижены был Раскин. Именно великая книга Раскина «И продолжается…», изменила его жизнь. Книги могут творить чудеса. Вы могли не слышать об этой книге. Это маленький памфлет, Ганди собирался в путешествие, когда его друг дал ему это книгу, чтобы он почитал в пути, потому что она ему очень поправилась. Ганди взял ее, не собираясь читать, но когда было достаточно времени, он подумал: «Почему бы не заглянуть в эту книгу?» И она изменила его. Эта книга дала ему всю его философию.

Я против его философии, по книга великолепна. Ее философия ничего не стоит, но Ганди был собирателем мусора, он находил его даже в прекрасных местах. Есть такой тип людей, вы знаете, даже если вы приводите их в прекрасный сад, они неожиданно натыкаются на место, и показывают вам что-то, чего не должно быть. Это негативный подход. И есть тип людей, которые собирают только шипы — собиратели хлама, сами себя они называют собирателями искусства.

Если бы я прочитал .эту книгу, как сделал Ганди, я не пришел бы к такому выводу. Дело совсем не в книге, дело в человеке, который читает, выбирает и собирает. Его собрание будет совершенно отличаться, хотя мы могли посетить одно и то же место. Для меня его коллекция будет просто ничего не стоящей. Я не знаю, и никто не знает, что он будет думать о моей коллекции. Насколько я знаю, он был очень искренним человеком. Полому я не могу скапать, скажет ли он сказать так, как говорю я: «Все его собрание просто хлам». Возможно, скажет или, возможно, нет - вот, что я люблю в этом человеке. Он может оценить даже то, что чуждо ему и делает все возможное, чтобы оставаться открытым и воспринимать.

Он не был таким человеком, как Морарджи Десаи, который абсолютно закрыт. Я иногда удивляюсь, как он дышит, потому что для дыхания у вас должен быть открыт хотя бы нос. Но Махатма Ганди не был таким типом человека, как Морарджи Десаи. Я не согласен с ним, и, тем не менее, я знаю, что у него есть несколько маленьких особенностей, которые стоят миллионы.

Его простота… никто не мог писать так просто, и никто не мог прилагать столько усилий, чтобы быть таким простым в том, что написано. Па протяжении нескольких часов он пытался сделать предложение более простым, более передаваемым. Он уменьшал все настолько, насколько это возможно, и что бы он ни считал правдой, он старался прожить искренне. То, что это не было правдой - другое дело, но что он мог с этим поделать? Он думал, что это правда. Я плачу ему дань уважения за его искренность, и за то, что он жил так, какими бы ни были последствия. Он потерял свою жизнь из-за этой искренности.

С Махатмой Ганди Индия потеряла все свое прошлое, потому что до этого в Индии не было никого, кого бы застрелили или распяли. Так в этой стране не поступали. Не то, чтобы люди были очень терпимыми, просто они высоко себя ценили, и они не думали, что кто-то достоин распятия… они намного выше.

С Махатмой Ганди закончилась одна глава индийской истории и началась другая. Я плакал, не потому что его убили ведь все должны умереть, в этом нет ничего особенного. И лучше умереть так, как умер он, вместо того, чтобы умереть на больничной кровати — особенно в Индии. Это была чистая и прекрасная смерть. И я не защищаю убийцу, Натурама Годси. Он убийца, и о нем я не могу сказать: «Простите его, потому что не знал он, что творил». Он точно знал, что делает. Его нельзя простить. Не то, чтобы я злился на него, просто факты.

Позже мне пришлось объяснить все это своему отцу, после того, как я вернулся. И это заняло у меня много дней, потому что между мной и Махатмой Ганди отношения были действительно сложными. Обычно, вы или цените другого человека, или нет. Со мной все не так и не только с Махатмой Ганди.

Я действительно чужак. Я чувствую это каждое мгновение. Мне может нравится что-то определенное в человеке, но в то же самое время, в нем может быть то, что я ненавижу, и мне приходится принимать решение, потому что я не могу разделить человека на две части.

Я решил быть против Махатмы Ганди, не потому что в нем не было ничего, что я мог любить - такого было много, но было много больше того, что имело далеко идущие последствия для всего мира. Я должен был решить быть против этого человека, которого я мог любить, если - и это «если» почти непреодолимо если бы он не был против прогресса, против процветания, против науки, против технологии. На самом деле, он был против почти всего, за что был я: больше технологии и больше науки, больше богатства и изобилия.

Я не за бедность, как он, Я не за примитивность, как он. Но, тем не менее, когда бы я ни видел маленькое вкрапление красоты, я ценил это. А в этом человеке было несколько особенностей, которые достойны понимания.

У него была безграничная способность чувствовать пульс миллионов людей вместе. Пи один врач не может сделать этого; почувствовать пульс даже одного человека очень сложно, особенно такого человека, как я. Вы можете попытаться почувствовать мой пульс, вы потеряете свой, и если не пульс, то, по крайней мере, кошелек, что даже лучше!

У Ганди была способность знать пульс людей. Конечно, меня не интересуют эти люди, но это другое дело. Меня не интересуют тысячи вещей, это не означает, что тех, которые гениально работают, достигают каких-то глубин, не надо ценить. У Ганди была такая способность, и я ценю ее. Я хотел бы встретиться с ним сейчас, потому что мне тогда было всего десять лет, и все, что он мог получить от меня, были те три рупии. Теперь я мог бы дать ему весь рай — но этому не суждено случиться, по крайней мере, в этой жизни.

БЕСЕДА СОРОК ШЕСТАЯ.

Хорошо. Я могу начать со второго дня моего пребывания в начальной школе. Сколько это может ждать? Второй день был моим настоящим поступлением в школу, потому что учителя Кантара выкинули, и все веселились. Почти все дети танцевали. Я не мог этому поверить, но они сказали мне: «Ты не знал учителя Кантара. Если он умрет, мы разнесем конфеты по всему городу и зажжем сотни свечей в наших домах». Меня принимали, как будто я совершил великий поступок.

На самом деле, мне было немного жаль учителя Кантара. Он был очень жестокий, но, в конце концов, он был также человеком, со всеми слабостями, свойственными человеку. Это была совсем не его вина, что у него был только один глаз и уродливое лицо. И я бы также хотел сказать то, что я никогда не говорил раньше, потому что я не думал, что кто-нибудь поверит в это… но я не ищу верующих, верите вы в это или нет.

Даже жестокость была не по его вине — я подчеркиваю, не по его вине — это было естественно для него. Так же, как у него был всего один глаз, у него была злость, и очень яростная злость. Он не мог вынести ничего, что было против него. Даже молчания детей было достаточно, чтобы спровоцировать его.

Он оглядывался и говорил: «Почему так тихо? Что происходит? Для того чтобы вы молчали, должна быть причина. Я проучу вас, чтобы такого больше никогда не было».

Все дети были изумлены. Они просто сидели тихо, чтобы не мешать ему. Но что он мог поделать? — даже это ему мешало. Ему требовалось лечение, и не только физическое, но и психологическое. Он был болен. Мне было очень жалко его, потому что я был, по крайней мере явно, причиной его увольнения.

Но все наслаждались этим, даже учителя. Я не мог поверить, когда директор тоже сказал мне: «Спасибо тебе, мой мальчик. Ты начал свою школьную жизнь, сделав что-то прекрасное. Этот человек был костью в горле».

Я посмотрел на него и сказал: «Возможно, надо удалить также и горло».

Он немедленно стал серьезным и сказал: «Иди и занимайся своим делом».

Я сказал: «Слушайте, вы счастливы, радуетесь, потому что одного из ваших коллег выкинули — и вы можете называть себя коллегой? Что это за дружба? Вы никогда не говорили ему в лицо, что вы о нем думаете. Вы не могли это сделать, он бы раздавил вас».

Директор был маленьким человеком, не выше полутора метров или, возможно, даже меньше. А этот двухметровый гигант, весящий двести килограмм, мог легко раздавить его безо всякого оружия, просто пальцами. «Почему вы всегда вели себя так, как будто бы вы муж, а он жена?» Да, я сказал именно так.

Я помню, что я сказал: «Вы вели себя как муж-подкаблучник. И помните, я мог случайно оказаться причиной его увольнения, по я не планировал ничего против него… Я просто пошел в школу, времени планировать что-то у меня не было. А вы строили планы против него всю свою жизнь. Его надо было хотя бы выслать в другую школу» - в городке было четыре школы.

Но учитель Кантар был сильным человеком, а мэр города находился под его каблуком. Мэр города был готов находиться под любым каблуком. Возможно, ему нравились каблуки, я не знаю, но вскоре весь город понял, что от него помощи ждать нельзя.

В городе, в котором проживали двадцать тысяч человек, не было ни дороги, достойной этого названия, ни электричества, ни парка, ничего. Скоро люди поняли, что это все было из-за этого человека. Ему пришлось уйти в отставку, чтобы хотя бы на оставшиеся два с половиной года его место занял вице-президент.

Самбху Бабу изменил почти все лицо этого города. Я должен вам сказать одну вещь: что с моей помощью он узнал, что даже маленький ребенок не только мог уволить учителя, но и мог создать ситуацию, в которой мэру города пришлось уйти в отставку.

Он часто, смеясь, говорил: «Ты сделал меня мэром». По потом наступили времена, когда мы не были согласны друг с другом. Он много лет оставался мэром. Как только люди в городе увидели, какую работу он сделал за эти два с половиной года, они стали единогласно переизбирать его вновь и вновь. Он совершал почти чудеса, меняя город.

Он сделал первые в провинции мощеные дороги и принес нашим двадцати тысячам людей электричество. Это была большая редкость, ни в одном городе такого размера не было электричества. По краям дорог он высадил деревья, чтобы придать уродливому городу немного красоты. Он сделал многое. Я готовлю вас к тому, что было время, когда я не был согласен с его политикой. Тогда я был его оппонентом.

Вы не можете поверить, как маленький двенадцатилетний ребенок может быть оппонентом. У меня были свои приемы. Я мог очень легко уговорить людей — просто потому что я был ребенком, и какой интерес у меня мог быть в политике? И, конечно, у меня его не было.

Например, Самбху Бабу ввел налог. Я могу его понять: как он мог бы справиться со всеми этими прекрасными проектами, дорогами и электричеством без денег? Естественно, ему нужны были деньги. Нужны были какие-то налоги.

Я не был против этого, я был против десятинного налога, потому что он падает на головы самых бедных. Богатые богатеют, а бедные беднеют. Я не против того, чтобы богатые богатели, но я, конечно, против того, чтобы бедные беднели. Вы не поверите, а даже он был удивлен, когда я сказал: «Я буду ходить от дома к дому, говоря людям, чтобы они не голосовали за Самбху Бабу. Если этот налог останется, Самбху Баба должен уйти. Мы не позволим существовать им обоим».

Я не только пошел от дома к дому, я даже говорил на своем первом публичном выступлении. Люди наслаждались, видя, что маленький мальчик так логично говорит. Даже Самбху Бабу сидел рядом в магазине. Я до сих пор вижу его там. Это было его место, он обычно каждый день сидел там. Это было странное для него место, но магазин находился в очень известном месте, в самом центре города. Поэтому, все собрания проводились там, и он мог притворяться, что просто сидит в магазине своего друга и не имеет никакого отношения к собранию.

Когда он услышал меня, а вы меня знаете, я всегда был одинаков. Я указал на Самбху Бабу, сидящего в магазине, и сказал: «Посмотрите! Он сидит там. Он пришел, чтобы послушать меня. Но, Самбху Бабу, помни: дружба это одно, но я не буду поддерживать твой налог. Я буду против него, даже если мне придется потерять твою дружбу. Я буду знать, что она многого не стоила. Если мы можем оставаться друзьями, хотя и не будем соглашаться в некоторых вопросах или придем к публичному конфликту, только тогда наша дружба будет иметь какое-то значение».

Он был действительно хорошим человеком. Он вышел из магазина, похлопал меня по спине и сказал: «Твои аргументы стоят того, чтобы их обсудить. А что касается нашей дружбы, конфликт не имеет к ней никакого отношения». Он никогда больше не упоминал об этом. Я думал, что однажды он придет ко мне и скажет: «Ты очень сильно задел меня, и это было неправильно». Но он никогда не упоминал об этом. Самым удивительным было то, что он отменил этот налог.

Я спросил его: «Почему? Я могу быть против него, но я еще даже не голосую. Это люди голосовали за тебя».

Он сказал: «Дело не в этом. Если даже ты можешь быть против него, то в том, что я делаю, должно быть что-то неверное. Я отменяю его. Я не боюсь людей, но когда не соглашается такой человек как ты… хотя ты очень молод, я уважаю тебя. А твой довод верен, что какой бы налог не был установлен, он, в конце концов, платится бедными, потому что богатые достаточно умны, чтобы избежать его».

Десятинный налог это налогообложение любых товаров, ввозимых в город. Поэтому, когда эти товаров продаются, они будут продаваться по более высокой цене. Вы не можете помешать, чтобы тот налог, который заплатил владелец магазина, не опустошил кармана бедного фермера. Конечно, владелец магазина не будет называть это налогообложением, это просто станет частью цены.

Самбху Бабу сказал: «Я понимаю, в чем дело, и я должен отменить налог». Пока он был мэром, новых налогов не вводилось, и даже вопрос об этом не обсуждался. По он никогда не обижался, вместо этого, он стал еще более уважительно относиться ко мне. Я чувствовал себя неловко, что мне приходится возражать кому-то, кто, я могу сказать, был единственным человеком в городе, которого я любил.

Даже мой отец был удивлен и сказал: «Ты делаешь какие-то странные вещи. Я слышал, как ты говорил в толпе. Я знал, что ты скоро сделаешь что-нибудь подобное, но не настолько скоро. Ты говорил так убедительно и против своего друга. Все были потрясены, что ты говорил против Самбху Бабу».

Весь город знал, что у меня не было друзей, кроме этого старого человека, Самбху Бабу — ему было около пятидесяти лет. Это было время, когда мы были друзьями, но разрыв в возрасте был не в нашей власти, так что мы не замечали его, У него также не было других друзей. Ни он не мог позволить себе потерять меня, ни я. Мой отец сказал: «Я не мог поверить, что ты сможешь говорить против него».

Я сказал: «Я никогда не говорил ни единого слова против него. Я говорил против налогообложения, которое он пытался ввести. Моя дружба, конечно, не включает это в себя, за исключением налога. И я сказал Самбху Бабе заранее, чтобы он осознал, что если я с чем-то не согласен, я буду бороться, даже против него. Поэтому он сидел в этом магазине, просто чтобы послушать, что я говорю об этом налоге. Но я не сказал ни единого слова против Самбху Бабы».

Второй день в школе был таким, как будто я совершил что-то великое. Я не мог поверить, что люди были так подавлены учителем Кантаром. Не то. чтобы они радовались мне, даже тогда я мог четко видеть различие. И сегодня я прекрасно помню, что они радовались, потому что учитель Кантар больше не сидел на их шее.

Они не обращали на меня внимания, хотя вели себя так, как будто радовались мне. Но и пришел в школу днем раньше, и никто даже не сказал: «Здравствуй». Но теперь вся школа собралась около Слоновьих ворот, чтобы встретить меня. Я стал почти героем на второй день.

Но я сказал им: «Пожалуйста, разойдитесь. Если вы хотите порадоваться, идите к учителю Кантару. Танцуйте перед его домом, радуйтесь там. Или идите к Самбху Бабе, который является настоящей причиной его увольнения. Я никто. Я не шел пи с какими ожиданиями, но в жизни происходит то, чего вы никогда не ждете, не заслуживаете. Это один из таких случаев, так что, пожалуйста, забудьте о нем».

Но это никогда не было забыто на протяжении всей моей школьной жизни. Меня никогда не принимали как просто еще одного ребенка. Конечно, школа меня не особо беспокоила. Девяносто процентов времени я отсутствовал. Я появлялся только иногда по своим собственным причинам, но не чтобы посещать школу.

Я научился многому, но не в школе. Я научился странным вещам. Мои интересы были немного необычны. Например, я учился ловить змей. В те дни в деревню приходило много людей с прекрасными змеями, и змеи танцевали под их флейты. Это действительно произвело на меня впечатление.

Все эти люди почти исчезли, по той простой причине, что все они были мусульманами. Они или ушли в Пакистан, или были убиты индусами, или, возможно, изменили свою профессию, потому что она была публичным объявлением того, что они мусульмане. Ни один индуист не занимался этим.

Я ходил за заклинателем змей целый день, прося его: «Просто расскажите мне секрет, как вы ловите змей». И медленно, медленно они поняли, что я не был тем, кому можно помешать сделать что-нибудь. Они посоветовались между собой: «Если мы не скажем, он попытается сделать это сам».

Когда я сказал одному заклинателю змей: «Или вы скажете, как вы это делаете, или я попытаюсь сделать это сам; и если я умру, вы будете нести за это ответственность», - он знал меня, потому что в те дни я постоянно дергал его — он сказал: «Подожди, я научу тебя».

Он взял меня за город и качал учить, как надо ловить змей, как учить их танцевать, когда вы играете на флейте. Он был тем, кто сказал мне впервые, что у змей нет ушей, они не слышат — а все почти уверены, что на них действует флейта заклинателя.

Он сказал: «Правда в том, что они ничего не слышит».

Тогда я спросил его: «По тогда как они начинают качаться, когда вы играете на флейте?».

Он сказал: «Это ничто иное, как тренировка. Когда я играю на флейте, ты замечал, что я качаю головой? Это и есть уловка. Я качаю головой, и змея тоже начинает качаться, а если она не качается, она остается голодной. Чем раньше она начнет качаться, тем лучше. Секрет в голоде, не в музыке».

Я научился у заклинателей как ловить змей. Во-первых, девяносто семь процентов змей безвредны, неядовиты, вы можете поймать их без проблем. Конечно, они будут кусаться, но из-за того, что у них нет яда. это будет просто укус, вы не умрете. У девяносто семи процентов змей нет ядовитых желез. А у оставшихся трех процентов есть странная привычка: их укуса достаточно для того, чтобы отдать яд, потом они уползают. Ядовитая железа находится в их горле, так что они сначала делают ранку, потом они впрыскивают ял. Вы можете поймать их до того, как они сделают рану… а лучший способ - это действительно сильно сдавить их рот.

Я не знал, что нужно сдавливать рот, а это было главным. Если вы прозеваете и они сделают рану, не беспокойтесь: крепко держите их и не давайте им перевернуться. Рана заживет, и вы не умрете. Я учился, и это просто пример.

К сожалению, всем этим заклинателям змей пришлось покинуть Индию. Были факиры, которые делали всевозможные невероятные вещи, и, конечно, я больше интересовался ими, чем моим бедным учителем и его историей или географией. Я следовал за этими факирами как слуга. Я не уходил от них до тех пор, пока они не учили меня маленькому трюку.

Я постоянно удивлялся тому, что то, что казалось таким невероятным, оказывалось лишь маленьким трюком. Но пока вы не знаете его, вам приходится принимать величие представления. Как только вы его узнаете — это как сдувающийся воздушный шарик: он становится меньше и меньше, просто проткнутый шарик. Скоро у вас в руках окажется просто маленький кусочек резины и больше ничего. Прекрасный шарик был ничем иным, как горячим воздухом.

Я сам учился тому, что действительно могло помочь мне. Поэтому я могу сказать, что Сатья Сай Баба и люди, похожие на него - уличные факиры — и даже не очень хорошие, просто обыкновенные. Но эти люди исчезли с улиц Индии, потому что они тоже были мусульманами.

В Индии вы должны понять одну вещь, что люди на протяжении тысяч лет следовали определенной структуре. Профессия человека почти всегда дается его родителями, это наследие, вы не можете изменить его. Западному человеку это будет сложно понять, отсюда столько проблем возникают в понимании, в общении с восточными людьми.

Я учился, но не в школе, и никогда не сожалел об этом. Я учился у всевозможных странных людей. Вы не найдете их работающими учителями в школах, это невозможно. Я был с джайнскими монахами, индуистскими садху, буддистскими бикху и с другими подобными людьми, которых обычно обходят стороной.

Мгновения, когда я осознавал, что мне не нужно связываться с кем-то, мне было достаточно, чтобы связаться с ним, потому что он был аутсайдером. Из-за того, что он был аутсайдером, существовал запрет а я люблю таких людей.

Я ненавижу находящихся в системе. Они принесли столько вреда, что пора сказать, что игра окончена. Я всегда находил аутсайдеров немного сумасшедшими, но прекрасными — сумасшедшими, но интеллигентны ми. Не с интеллигентностью Махатмы Ганди — он прекрасно подходил системе — не с интеллигентностью так называемых интеллектуалов: Жана-Поля Сартра, Бертрана Рассела, Карла Маркса, Хью Баха… список бесконечен.

Первым интеллектуалом был змей, который положил начало всему, иначе не было бы никаких проблем. Он был первым интеллектуалом. Я не называю его дьяволом, я называю его дьяволами это компания. Вы можете не понять значение, которое я придал этому слову. Для меня «дьявол» всегда означает «божественное». Это слово происходит от санскритского корня «дева», что означает «божественное». Так что я назвал вашу компанию «дьяволы».

Но искуситель был интеллектуалом, и он сыграл шутку, которую играют все интеллектуалы. Он убедил женщину купить что-то, в то время как ее муж был на работе или, может быть, где-то еще, потому что работа появилась позже - он рыбачил, охотился или вы сами можете представить, что делал муж. Он хотя бы не болтался, это было точно, потому что болтаться было не с кем. Все это пришло, но позже.

Искуситель говорил, что: «Бог сказал тебе не есть плоды с дерева жизни…» а это было ничто иное, как яблоня. Иногда я думаю, что никто не может грешить больше меня, потому что я ем больше яблок, чем кто-либо другой в мире. Л яблоки так невинны, что я удивляюсь, почему они были выбраны — что плохого яблоко сделало Богу? Я не могу выяснить.

Но одно я могу сказать: человек, которого звали «искуситель» , был большим интеллектуалом, настолько большим, что доказал, что есть яблоки — это грех.

Но для меня интеллигентность никогда не происходит от ума…

БЕСЕДА СОРОК СЕДЬМАЯ.

Я говорил о своей начальной школе. Я редко ходил туда, и это было таким облегчением для всех, что я старался давать всем такую возможность настолько часто, насколько это возможно. Почему я не мог освободить их на сто процентов? По простой причине, что я их тоже любил я имею в виду учителей, слуг, садовников. Иногда я хотел навестить их, особенно, когда хотел им что-то показать. Маленький мальчик, хотевший показать все, что у него есть, тем, кого он любит… но эти вещи были иногда опасны. Даже я не мог устоять и смеялся.

Один день я помню очень живо. Я всегда ожидал таких мгновений. Возможно, мгновение пришло, и об этом должно быть рассказано, этим надо поделиться. Это последовательность событий…

Я только научился ловить змей. Змеи бедные, невинные, прекрасные и очень живые. Вы не сможете поверить тому, что я говорю, пока не увидите двух змей в любви. Вы можете удивляться, как змеи занимаются любовью. Они не занимаются ею только человек занимается — они делают. А когда они в любви, то становятся просто огнем. А причина, по которой я говорю об этом, удивительна, потому что у них нет костей, тем не менее, они встают и целуют друг друга. Встают на что? У них также нет ног, они просто стоят на своих хвостах. Если вы увидите двух стоящих на хвостах и целующихся змей, то не захотите больше смотреть никакой голливудский фильм.

Я только научился ловить змей и отличать ядовитых змей от неядовитых. Некоторые змеи так неядовиты, что вы можете называть их рыбами, потому что многие из них живут в воде. Водяные змеи самые невинные, даже больше, чем рыба. Рыбы хитрые, а водяные змеи нет. Я пробовал силу на многих змеях, так что, когда я говорю это, я не просто рассказываю чью-нибудь историю, это моя история.

Я только что поймал змею. Это был день, когда надо было идти в школу. Вы скажете: «Странно…?» В другие дни я был так занят, не было времени, чтобы терять его на глупые вопросы, ответы, дурацкие карты. Даже тогда я мог видеть, что все карты — это ерунда, потому что на земле я нигде не вижу линии— ни для округа, ни для муниципалитета. Так что все нации — это просто ерунда, так же, как и политика. Именно политика создала карты.

Я не был тем человеком, который терял там свою жизнь. Я исследовал настоящую географию: ходил в горы, исчезая на целые дни. Только моя Нани знала, куда я пойду. И на протяжении нескольких дней меня не было ни видно, ни слышно, потому что меня нигде не было. И все, я думаю, за исключением моей Нани, были счастливы. Вы узнаете, почему… и они были правы, в этом я не сомневаюсь.

Я поймал змею, мой первый успех. Естественно, я немедленно захотел пойти в школу. И меня не волновала школьная форма, никто от меня ее не ожидал, я никогда не одевал ее даже в начальной школе. Я сказал: «Я пришел, чтобы меня учили, а не чтобы разрушали. Если я могу чему-нибудь научиться, хорошо, но я не позволю вам разрушить меня, а форма — выбранная вами, теми кто ничего не знает о красоте и о форме — я не могу ее принять. Если вы будете навязывать ее мне, у вас будут большие неприятности».

Мне сказали: «Держи ее наготове, если вдруг придет инспектор, иначе у нас будут проблемы. Мы не хотим беспокоить тебя, потому что нам самим не нужны проблемы. Это дорого стоит», — сказал мой учитель, — «создавать тебе проблемы. Мы знаем, что произошло с учителем Кантаром, это может произойти с кем угодно. Но, пожалуйста, храни форму только ради нас».

И вы будете удивлены, узнав, что моя форма предоставлялась школой. Я не знаю, кто оплачивал ее стоимость, и меня это не волнует. Я хранил се, прекрасно зная, что почти наверняка невозможно то, что мой приход в школу и приход инспектора совпадут. Это было невозможно, так я думал, но я хранил форму. Это было прекрасно: они сделали все возможное и не настаивали, чтобы я носил се. Я всегда был чужаком. Даже сейчас, среди своих собственных людей я не ношу форму. Я просто не могу. Я не могу одевать даже ту форму, которую выбрал для вас. Почему? В тот день был задан тот же вопрос. И он появляется сегодня снова. Я просто не могу подчиниться. Вы можете считать это прихотью, но это не так, это очень экзистенциально. Но мы не будем в это углубляться, иначе то, что я говорю вам, будет упущено. Я никогда не вернусь к этому снова.

Я поймал свою первую змею. Это была такая радость, и змея была такой красивой: просто прикоснуться к ней означало прикоснуться к чему-то действительно живому. Это не было похоже на прикосновение к жене, к мужу, к сыну, или даже к пасынку, когда вы прикасаетесь к ним, благословляя их, и у вас нет никакого чувства — вы просто хотите пойти и посмотреть телевизор, особенно если вы в Америке, а если вы в Англии — то хотите пойти на крокетный матч или на футбольный. Люди ненормальны по-разному, но все равно ненормальны.

Та змея была настоящей змеей, не искусственной, которую вы могли купить в любом магазине. Конечно, пластмассовая змея может быть совершенной, но она не дышит, в этом ее единственная проблема, во всем остальном она прекрасна. Бог не смог бы создать ее лучше. Нет только одного — дыхания а зачем же об этом сожалеть? Но эта одна причина и есть все. Я только поймал настоящую змею, такую прекрасную и такую умную, что я применил все свои знаний, чтобы поймать ее… потому что я совершенно не был заинтересован в том, чтобы убивать ее.

Человек, который учил меня, был обыкновенным уличным фокусником, в Индии мы называем их мадари. Они представляют различные фокусы, не прося платы. По делают это так прекрасно, что в конце они просто кладут платок на землю и говорят: «А теперь что-нибудь для моего желудка». И люди могут быть бедными, но когда они видят, что что-то прекрасно сделано, они всегда дают денег.

Так что этот человек был обыкновенным мадари, уличным фокусником. Это самый близкий перевод, который я могу привести, потому что я не думаю, что на Западе существует что-нибудь подобное мадари. Во-первых, толпе там не будет позволено собираться на улице, полицейская машина немедленно приедет, объявляя, что вы перегородили уличное движение.

В Индии нет такой проблемы, здесь просто нет правил уличного движения! Вы можете идти по середине дороги, вы можете следовать золотой середине — дословно. Вы можете идти по крайне правому пути или крайне левому, следовать американскому пути или русскому: вы можете выбирать любое положение между ними. Вся дорога принадлежит вам, вы можете построить там свой дом. Вы будете удивлены, узнав, что в Индии вы можете сделать все, что только можно вообразить, или нельзя, на улице. Я говорю даже о невероятном, потому что никогда ничего нельзя предсказать .

Мадари всегда создавали уличную пробку, но кто мог возразить? Даже полицейский был их поклонником, хлопавшим в ладоши над теми фокусами, которые они показывали. Я видел разных людей, собиравшихся там и перегораживающих всю дорогу. Нет, мадари не могли бы существовать на Западе - они действительно прекрасные люди, простые, обычные, но они «знают что-то», как они говорят.

Человек, который учил меня, сказал мне: «Помни, это опасная змея. Этих змей не следует ловить».

Я сказал: «Вы ошибаетесь. Это единственные змеи, которых я буду ловить». У меня никогда не было такой прекрасной змеи, такой разноцветной, такой живой в каждой фибре своего тела. Естественно, я не мог устоять — я был всего лишь маленьким мальчиком — я поспешил в школу. Я хотел избежать упоминания о том, что там произошло, но я сделаю это, потому что снова вижу это.

Вся школа, все, кто могли, собрались в моем классе, а другие стояли на веранде, смотря через окна и двери. Остальные стояли еще дальше, в случае если змея уползет или что-то будет не так - и этот мальчик с самого первого дня был причиной всех бед. Но мой класс, тридцать или сорок маленьких мальчиков, все боялись, стоя и крича, и я действительно наслаждался этим.

Еще одна вещь, которой насладитесь вы, и чему я не мог поверить, было то, что учитель залез на стул! Даже сейчас я могу увидеть его на стуле, кричащим: « Уходи! Уходи! Оставь нас! Уходи!».

Я сказал: «Сначала слезьте».

Он замолчал, потому что слезать на пол при такой большой змее было опасно. Змея была около двух метров длины, я держал ее в мешке, так, чтобы неожиданно можно было показать ее всем. И когда я показал ее, какой начался хаос! Я до сих пор вижу, как учитель запрыгнул на стул. Я не мог поверить своим глазам. Я сказал: «Эго просто чудесно».

Он сказал: «Что чудесно?».

Я сказал: «Вы прыгаете и стоите на стуле. Вы сломаете его!».

Сначала дети не боялись, но когда они увидели, что он так испуган — просто посмотрите, как на детей действуют глупые и плохие люди. Когда они увидели, как я захожу со змеей, они обрадовались, «Аллилуйя!» По когда они увидели, что учитель забрался на стул… на мгновение наступила полнейшая тишина, только учитель прыгал и кричал: «Помогите!».

Я сказал: «Я не вижу причины. Змея у меня в руках. Я в опасности, не вы. Вы стоите на своем стуле. Вы слишком далеки от того, чтобы змея достала вас. Я хотел бы, чтобы она достала пас и немножко поговорила с вами».

Я до сих пор вижу этого человека и его лицо. После этого случая он встречался со мной только один раз. К тому времени я отказался от профессуры и стал нищим… хотя я никогда не нищенствовал. Но правда в том, что я нищий особый тип нищего, который ничего не просит.

Мне придется подобрать для этого слово. Я не думаю, что в каком-нибудь языке есть слово, чтобы объяснить мое положение, просто потому что меня здесь не было. И никто не попадал в такое положение: ничего не иметь и жить так. как будто нам принадлежит вся вселенная.

Я помню, как он сказал: «Я не могу забыть того, как ты принес ко мне в класс змею. Это до сих пор снится мне, и я не могу поверить, что подобный мальчик стал буддой. Это невероятно!».

Я сказал: «Вы правы. «Подобный мальчик» умер, и то, что осталось после его смерти, вы можете называть буддой или вы можете выбрать другое имя, или вы можете вообще никак это не называть. Я просто не существую таким, каким вы знали меня. Я хотел бы, но что я могу поделать? Я умер».

Он сказал: «Видишь? Я говорю серьезно, а ты превращаешь все в шутку».

«Я делаю все возможное, но», — сказал я ему, — «не только вы помните это. Когда бы для меня ни выдался плохой день или плохая погода, или что-то еще — недостаточно горячий чай, еда такая, как будто меня хотят отравить — тогда я вспоминаю, как вы запрыгнули на стул и кричали о помощи, и это меня веселит. Хотя я умер, это все равно помогает. Я очень благодарен вам».

Я приходил в школу только в подобных случаях. Было всего несколько… «случаев», так я буду их называть. Для всеобщего счастья было нужно, чтобы я не приходил туда регулярно каждый день. Вы будете удивлены, узнав, что слуга, человек, который должен… Как вы называете его? Слуга? По мы в Индии называем его пеоном. Каким бы ни было па-звание, это служащий самого низшего ранга в любом офисе.

Деварадж, что это?

«Уборщик?».

Нет, это разные вещи, но они находятся близко. Я думал, что «пеон» это английское слово, оно не индусского происхождения. Я могу неправильно произносить его. Мы выясним, но оно пишется п-е-о-н.

Пеон был единственным человеком, который был несчастлив, когда меня там не было… потому что все остальные радовались этому. Он любил меня. Я никогда не видел человека, старше, чем он: ему было девяносто, или, возможно, больше. Возможно, ему было сто лет. На самом деле, он мог быть даже старше, потому что он старался снизить свой возраст насколько это возможно, чтобы он мог остаться на службе немножко дольше… и он продолжал работать.

В Индии вы не знаете дату рождения, и, особенно, если вы родились по лет назад, я не думаю, что есть какое-нибудь удостоверение или запись — невозможно. Но я никогда не видел человека, старше, чем он и все еще полного сил, действительно сильного.

Он был единственным человеком во всей школе, кого я немного уважал, но он занимал самое низшее положение, никто даже не смотрел на него. Иногда, только ради него, я приходил в школу, но я приходил только к нему.

Он жил рядом со Слоновьими воротами. Его работа заключалась в том, чтобы открывать и закрывать ворота, и перед дверью его домика висел колокол, в который он должен был звонить каждые сорок минут, оставляя всего по десять минут два раза в день для того, чтобы выпить чай и один час на обед. Это была вся его работа, во всем остальном он был совершенно свободен.

Я приходил к нему в домик, он закрывал дверь, чтобы никто нам не мешал и чтоб я не мог легко убежать. Тогда он говорил: «Теперь расскажи мне все, что произошло с момента нашей последней встречи». И он был таким милым стариком. На его лице было столько морщин, что я даже пытался сосчитать их, конечно, не говоря ему об этом. Я притворился, что слушаю его, в то время как считал, сколько морщин у него на лбу, а он был одним сплошным лбом, потому что волос у него не было, и сколько морщив у него на щеках. Па самом деле, на всем его лице не было ничего, кроме морщин. Но за этими морщинами скрывался человек бесконечной любви и понимания.

Если я много дней не появлялся в школе, тогда становилось очевидно, что если я в ближайшее время там не появлюсь, то он сам найдет меня. Это означало, что мой отец узнает все: что я не хожу в школу, что мое посещение засчитывалось только, чтобы я не приходил. Таким было соглашение. Я сказал: «Хорошо, я не буду приходить, но как же моя посещаемость… потому что кто будет отвечать перед моим отцом?».

Мне сказали: «Не беспокойся об этом. Мы поставим тебе стопроцентную посещаемость, даже на каникулах, так что не волнуйся».

Так что я всегда знал, что перед тем, как он придет в мой дом, лучше самому появиться у него и каким-то образом — я снова должен произнести слово «синхронность» — он знал, когда я приду. Я знал, что если не приду в тот день, он придет сам, чтобы спросить, что со мной произошло — это все это стало почти математически точным.

Я с самого утра просыпался с чувством «Слушай», я не говорю это вам, я просто говорю, как обычно вставал — «Слушай, если ты сегодня не пойдешь, Маннулал» — так его звали, — «придет к тебе вечером. До того, как это произойдет, хотя бы появись перед ним».

И за исключением одного случая, я всегда следовал своему внутреннему голосу я имею в виду, по отношению к Маннулалу. Только однажды… и я немного устал от всего. Это было как пытка: я должен был идти, я шел из страха, иначе он бы сказал моему отцу и моей матери, и начался бы беспорядок. Я сказал: «Нет. Сегодня я не пойду. Что бы ни произошло, я не пойду».

И кого я увидел? Никого иного, как Маннулала, старика, который шел ко мне. Возможно, ему было больше ста лет, и он просто притворялся, что он моложе. Мне всегда казалось, что ему более ста лет - возможно, сто десять или даже сто двадцать. Он выглядел таким старым, что вы бы не поверили в это. Я никогда не видел такого старого человека. Я ходил в музеи, видел различные коллекции, но я никогда не встречал никого более доисторического, чем Маннулал.

Он шел! Я вовремя выбежал, чтобы помешать ему войти в дом. Он сказал мне: «Я должен был прийти, чтобы найти тебя, потому что ты пытался не прийти ко мне. А ты знаешь, что я старый человек. Я могу завтра умереть, кто знает. Я просто хотел увидеть тебя. Я счастлив, что ты так же здоров и жив как всегда». Говоря это, он благословил меня, повернулся и ушел. Я могу видеть его спину, в этой странной униформе, которую ему приходилось носить.

Ее действительно сложно описать. Сперва цвет: это был хаки — я думаю, что вы называете его хаки, я прав? Второе: до колена у него были полоски, тоже цвета хаки, но отдельно. Это было сделано для того, чтобы человек выглядел более живым, бдительным. Па самом деле, они были такими тугими, что действительно заставляли человека быть бдительным. На самом деле, они были такими тугими, что же еще вам оставалось, как ни быть бдительными!

Странно, но ваша одежда может изменить даже ваше поведение. Например, нося очень тесную рубашку, или я имею в виду платье, не рубашку, или узкие штаны, какие носят подростки такие облегающие, что удивительно, как человек смог в них влезть… Я не смог бы, это очевидно. И даже если они родились в них с самого начала, то как же им выбраться из них? По это философские вопросы. Их это не волнует. Они просто поют популярные песни и едят попкорн — чем же еще заниматься в этом мире! Но одежда определенно может изменить ваше поведение.

Солдаты не могут обойтись без формы, иначе они не были бы бойцами. Когда вы надеваете что-то тесное, такое тесное, что вы хотите вылезти из этого, тогда естественно, вы хотите с кем-нибудь подраться. Вы просто злы. Это не злоба, направленная на кого-то в частности — это просто субъективное чувство. Вы просто хотите выйти из этого. Что делать? Хорошенько подраться. Это определенно заставляет людей немного расслабиться. Тогда, естественно, тесная одежда становится немного свободнее.

Поэтому все влюбленные, перед тем, как заняться любовью, сначала должны пройти через ритуальную битву подушками, спор и сказать что-то нехорошее друг другу. И, конечно, это комедия: все в конце концов заканчивается хорошо. По разве не могут люди быть любящими с самого начала? Но нет, сама скованность мешает этому. Они не могут расслабиться.

Все? Хорошо!

БЕСЕДА СОРОК ВОСЬМАЯ.

Я говорил о моих визитах в школу. Да. я называю их визиты, потому что они в самом деле не были посещением. Я был там, чтобы создавать какие-то неудобства. Я всегда любил это. Возможно, это было началом того, что я хотел делать всю свою жизнь.

Я никогда не принимал ничего серьезно. Я не могу это делать, даже сейчас. Даже на моем смертном одре я буду смеяться. Но в Индии последние двадцать пять лет я должен был играть роль серьезного человека. Это было для меня самой трудной ролью и самой долгой. По я делал это так, что хотя я оставался серьезным, я никому вокруг себя не позволял быть серьезным. Это позволяло мне быть над водой; ведь эти серьезные люди более ядовиты, чем змеи.

Проблески золотого детства

Вы можете поймать змей, но серьезные люди поймают вас. От них надо бежать, чем быстрее, тем лучше. Но я счастлив, что никакой серьезный человек никогда не пытался прийти ко мне. Я быстро сделал себя печально известным, и все это началось, когда я еще не думал, чем это может закончиться.

Когда они видели, что я иду, все были настороже, как будто бы я нес какую-то угрозу. Возможно, для них это было опасно. Для меня это было просто весело — и этим словом можно охарактеризовать всю мою жизнь.

Еще один пример из моей начальной школы. Я был в последнем классе — в четвертом. Я никогда не проваливался, по той простой причине, что ни один учитель не хотел, чтобы я был в его классе второй год. Естественно, единственным способом избавиться от меня, было перевести меня к кому-нибудь еще. Пусть у него будет беспокойство целый год. Вот как они называли меня: «беспокойство». Что касается меня, я не видел, какие я мог создать для кого-то беспокойства.

Я приведу вам пример. Станция находилась в двух милях от моего города и отделяла его от другой маленькой деревушки под названием Чейчли, находившейся в шести милях от нее.

Кстати, Чейчли место рождения Махариши Махеш Йоги. Он никогда не упоминает это, и есть причины почему — потому что он принадлежит к касте шудр. А в Индии люди очень невоспитанно к атому относятся, стоит вам лишь упомянуть определенную деревню, касту или профессию. Они могут даже остановить вас на дороге и спросить: «Какой вы касты?».

Махариши Махеш Йоги родился по другую сторону станции, но поскольку в этой деревне жили одни шудры, низшая каста в индийской иерархии, он никогда не упоминает об этой деревне, он никогда также не использует своего полного имени, потому что это немедленно показало бы кто он.

Его полное имя Махеш Кумар Шривастава, но Шривастава положил бы конец всем его претензиям, по крайней мере в Индии. Он не является инициированным саньнсином ни одного из старых орденов, а их в Индии десять. Я пытался разрушить эту систему, вот почему они злятся на меня.

Эти ордена это также касты, но саньясинов. Махариши Махеш Йоги не может быть саньясином, потому что никакой шудра не может быть инициирован. Вот почему он не пишет Свами перед своим именем; никто его ему не давал. Он не пишет также и ничего после своего имени, как это делают все индуистские саньясины — Бхарти, Сарасвати, Гири и так далее, всего десять имен. Он создал свое собственное имя — «Йоги». Оно ничего не значит. Любой человек, пытающийся стоять на голове и, конечно, падающий вновь и вновь, может назвать себя Йоги. На это ограничений нет.

Шудра может быть Йоги, а имя «Махариши» должно, очевидно, заменить «Свами», потому что в Индии, если имя Свами отсутствует, люди будут подозревать, что чго-то не так. И вам нужно вставить что-то еще, чтобы закрыть провал.

Он изобрел «Махариши», он даже не риши. «Риши» означает «видящий», а «Махариши» означает «великий видящий». Он не может видеть дальше собственного носа. Он может лишь смеяться, когда вы задаете ему важные вопросы. Я бы назвал его «Свами Смеханада», это бы ему отлично подошло. И этот смех нельзя уважать, это просто стратегия, чтобы избежать ответов на вопросы. Он не может ответить ни на один вопрос.

Я встретил его просто случайно и в очень странном месте - Пахальгаме. Он вел там медитационный лагерь, так же, как и я. Естественно, мои люди и его встречались друг с другом. Сначала они пытались привести его в мой лагерь, но он нашел столько причин: что у него не было времени, что он хотел, но возможности не было.

Он сказал: «Вы можете сделать вот что: пригласите его сюда так, чтобы это не мешало моей работе. Он может говорить со мной на моем помосте». И они согласились.

Когда мне рассказали об этом, я сказал: «Вы поступили глупо. Теперь я окажусь в сложной ситуации. Я буду говорить перед толпой его учеников. Мне не важны вопросы, единственной проблемой будет то, что гостю не хорошо брать верх над хозяином, в особенности перед приглашенными им людьми. Л как только я увижу его, я не смогу отказаться от этого».

Но они сказали: «Мы обещали».

Я сказал: «Хорошо. Я не волнуюсь, я готов придти». Это было недалеко, в двух минутах. И я сказал: «Хорошо, я приду».

Я пришел туда, и как я ожидал, его там не было. Но меня это не волновало, Я начал вести лагерь — а это был его лагерь! Его там не было, он просто пытался избежать меня. Наверное, кто-то ему сказал… потому что он находился в той же гостинице, что и я. И я начал разбивать все, что он говорил. Возможно, для него это было слишком, и он, услышав это, не мог оставаться в стороне. Он вышел, смеясь.

Я сказал: «Прекрати смеяться! Это подходит для американского телевидения, со мной это не пройдет!» И его улыбка исчезла. Я никогда не видел такого гнева. Похоже, что улыбка была лишь занавесом, а за ним пряталось все, чего, как предполагалось, не было.

Естественно, для него это было слишком, и он сказал: «У меня дела, пожалуйста, извини меня».

Я сказал: «Не стоит. Что касается меня, ты никогда сюда не приходил. Ты пришел по неверным причинам, и я не хочу вникать в них. Но помни, у меня достаточно времени».

И затем я действительно сильно ударил его, потому что я знал, что он вернется в свою комнату и гостинице. Я мог видеть, как он смотрит из.

Окна. Я даже сказал его людям: «Посмотрите! Этот человек говорит, что у него много дел. В этом его работа? - смотреть на других из окна? Он мог бы хотя бы спрятаться, так же как он прячется за смехом».

Махариши Махеш Йоги — это самый хитрый из всех так наываемых духовных гуру. Но хитрость имеет успех; ничто не имеет такого успеха, как хитрость. Если вы потерпели неудачу, то это просто означает, что вы встретились с кем-то более хитрым, чем вы.

Он никогда не упоминает о своей деревне, но я вспомнил, потому что я хотел рассказать вам о случившемся. Это имело какое-то отношение к его деревне, а то, что я говорю, всегда идет во всех направлениях.

Чечли было маленьким государством; оно не входило в британские владения. Это было маленькое государство, где король мог позволить себе только одного слона. Так, по количеству слонов, измерялась величина королевства.

Я говорил вам о Слоновьих воротах перед моей школой. Однажды, без всякой причины, я пришел к махараджи Чечли и сказал: «Мне нужен ваш слон на один час».

Он сказал: «Что! Что ты собираешься делать с моим слоном?».

Я сказал: «Сам ваш слон мне не нужен, я хочу лишь, чтобы ворота чувствовали себя хорошо. Должно быть, вы видели ворота: возможно, вы учились в этой школе сами!».

Он сказал: «Да. В мои дни это была лишь начальная школа, а теперь это средняя».

Я сказал: «Мне бы хотелось, чтобы эти ворота чувствовали себя хорошо, по крайней мере однажды. Они называются Слоновьи ворота, но даже осел никогда не проходил через них».

Он сказал: «Ты странный мальчик, но идея мне нравится».

Его секретарь сказал: «Что вы имеете в виду, сказав, что вам понравилась идея? Он сумасшедший!».

Я сказал: «Вы оба правы, но сумасшедший я или нет, я пришел попросить вашего слона на один час. Я хочу въехать на нем в школу».

Ему так понравилась эта идея, что он сказал: «Ты поедешь на слоне, а я поеду за тобой на моем старом форде».

У него был очень древний форд, возможно, первой модели. И он захотел приехать и посмотреть, что произойдет.

Конечно, когда я поехал по городу на слоне, все удивились, люди стали собираться и говорить: «В чем дело? И как этот мальчик получил слона?».

Когда я доехал до школы, собралась большая толпа. Даже слону было трудно войти из-за всех этих людей. А дети забрались на крышу школы! Они кричали: «Он пришел! Мы знали, что он сыграет какую-то шутку, но это такая большая шутка!».

Декан сказал стражнику звонить в колокол о том, что школа закрыта; иначе толпа разрушила бы сад или крыша провалилась бы из-за того, что на ней было столько детей. Даже мои учителя были на крыше!

Школа была закрыта. Слон вошел в ворота и прошел через них, сделав их важными. Теперь когда-нибудь они могли сказать другим воротам: «Однажды через нас проехал мальчик на слоне, и собралась толпа чтобы посмотреть, как это происходит».

Приехал также и раджа. Когда он увидел толпу, он не мог поверить этому. Он спросил меня: «Как тебе удалось собрать так много людей так быстро?».

Я сказал: «Я ничего не делал. Просто моего приезда в школу было достаточно. Не думай, что это было из-за твоего слона; если ты так думаешь, завтра ты можешь приехать на слоне и никто не придет».

Он сказал: «Я не хочу выглядеть по-дурацки. Придут они или нет, я буду выглядеть по-дурацки, если я буду сидеть на слоне перед школой без всякой причины. Ты хотя бы ходишь в эту школу. Я знаю тебя — я слышал о тебе много историй. Теперь ты попросишь мою машину?».

Я сказал: «Просто подожди».

Но я никогда к нему не пришел, хотя он сам приглашал меня, и это было великолепной возможностью, потому что во всем городе другой машины не было. Но и эта машина была такой… Каждые двадцать метров вам нужно было выходить из нес и толкать ее; вот почему я никогда больше не приходил к нему.

Я спросил его: «Что это за машина?».

Он сказал: «Я бедный человек, король маленького государства. Я должен иметь машину, а эта — единственная, которую я могу себе позволить».

Машина была абсолютно бесполезной. Непонятно, как она вообще ездила. Весь город наслаждался тем, когда раджа в ней ехал, все помогали толкать ее!

Я сказал ему: «Нет, сейчас я не хочу брать твою машину, но в другой день может быть».

Я сказал это просто, чтобы не задеть его. По я все еще помню эту машину: она, должно быть, стоит в его доме.

В Индии много антикварных машин. Правительству Индии не нужно даже принимать закон о запрете вывоза их из Индии. Не нужно принимать никакого закона; эти машины нельзя никуда вывезти. В Индии можно найти такие древние машины, что вы не поверите, что вы в двадцатом веке.

Кстати, однажды раджа и я случайно встретились в поезде, и первое, что он спросил меня, было: «Почему ты не приехал?».

Я не мог вспомнить, что он имеет в виду, и сказал: «Я не помнил, что я должен был приехать».

Он сказал: «Это, должно быть, было сорок лет назад. Ты обещал приехать на моей машине в школу». Тогда я вспомнил! Он был прав.

Я сказал: «Чудесно!»… Должно быть, тогда ему уже было девяносто пять лет, и у него была хорошая память. Я сказал: «Вы чудо!».

Я думаю, если бы мы встретились где-то в другом мире, первым бы вопросом был бы тот же самый: «Почему ты не приехал?» — ведь я опять обещал ему, сказав: «Хорошо, я забыл. Прости меня. Я приеду».

Он сказал: «Когда?».

Я сказал: «Ты хочешь, чтобы я назначил тебе дату? Для этой машины? После сорока лет! Уже сорок лет назад это была машина только по имени! Что могло с ней случиться за эти сорок лет?».

Он сказал: «Она в отличном состоянии».

Я сказал: «Великолепно! Ты, должно быть, хочешь сказать, что она как новая, как будто только что купленная. По я приеду, хотелось бы на ней проехаться». Но, к несчастью, к тому времени, когда я приехал, раджа умер… или, к счастью, потому что я увидел машину! Сорок лет назад она передвигалась хотя бы несколько футов, теперь, она была мертва.

Его старый слуга сказал: «Ты немножко опоздал. Раджа мертв».

Я сказал: «Слава богу! Иначе, он заставил бы меня сесть в машину, а она не могла бы двигаться».

Он сказал: «Это верно, я никогда не видел, чтобы она двигалась за все пятнадцать лет, пока я состоял на службе у раджи. Она просто стояла у крыльца, чтобы показать, что у махараджи есть машина».

Я сказал: «Поездка была бы в самом деле великолепной и очень быстрой. Вы бы входили через одну дверцу и выходили через другую».

Оба этих посещения школы еще помнят старые учителя, которые еще живы. Никто из них не верит, что я мог быть первым в университете, потому что я был у них в классе. Все это из-за их страха или предпочтения. Они просто не могли поверить, что я буду первым в университете. Когда я вернулся домой, все газеты сообщали под моей фотографией о том, что «этот мальчик получил золотую медаль». Мои учителя были шокированы. Они все смотрели на меня, как будто бы я был с другой планеты.

Я спросил их: «Почему вы так смотрите?».

Они сказали: «Мы не верим в это даже сейчас, видя тебя. Должно быть, ты сыграл какую-то шутку».

Я сказал: «В каком-то смысле вы правы, это действительно шутка». И они так думали, потому что я постоянно разыгрывал какие-то шутки.

Однажды в город пришел человек с лошадью. Это была очень известная в Германии лошадь, я думаю, что хозяина звали Ганс. Ганс стал очень известным в свое время, настолько известным, что великие математики, ученые, мыслители и философы приходили, чтобы увидеть его лошадь. Я знал в чем тут дело, потому что в моей деревне также был человек с лошадью, которые проделывал ту же шутку. Я подслушал его, и, в конце концов, он сдался и согласился рассказать мне, как он это делал.

Его лошадь… но давайте я сначала расскажу вам об известной в Германии лошади, чтобы вы могли понять, как даже великие ученые могут быть одурачены лошадью. Эта лошадь могла решить любые небольшие математические задачи. Вы могли спросить ее: «Сколько будет два плюс четыре?», и она стучала правым копытом шесть раз.

Может быть задача была и простой, но для лошади это было что-то, и она решала ее без всяких ошибок. Постепенно она стала решать задачи с большими числами. Никто не мог вычислить в чем был секрет. Даже биологи начали говорить, что, возможно, лошади также разумны, как и человек, и им нужна лишь тренировка.

В моей деревне была такая же лошадь. Она не была известна на весь мир, она принадлежала бедному человеку, но могла делать тот же трюк. Лошадь была его единственным источником дохода. Он ходил с этой лошадью от деревни к деревне, и люди задавали ей вопросы. Иногда лошадь говорила «да», иногда лошадь говорила «нет», просто двигая головой, так. как двигают головой все люди в мире, кроме японцев. Японцы являются исключением.

Когда я давал саньясу японцем, это было проблемой. Они двигают головой наоборот. Когда они кивают, это означает «нет», и наоборот. Хотя я знал это, вновь и вновь, когда я говорил с ними, я забывал об этом, думая, что они говорят «да», когда они говорили «нет».

Я всегда был шокирован их ответами, и Нортан, которая переводила мне, говорила: «Они делают по-своему. Ни они не могут переучиться, ни вы, И я в таком затруднении. Я знаю, что это должно случиться. Я все время толкаю их, чтобы напомнить им. Они даже говорят мне, что помнят, но все же, когда вы задаете им вопрос…».

Привычка становится частью вашего поведения. Почему это случилось только с японцами? Возможно, они произошли от другого вида обезьян, это может быть единственным объяснением. Вначале было две обезьяны, одна из них была японцем.

Я всегда просил этою человека с лошадью показать мне этот трюк. Его лошадь делала то же, что известная немецкая лошадь. По этот человек был беден, и от этого зависела вся его жизнь — но, в конце концов, он был вынужден сдаться. Я обещал ему, говоря: «Я никогда никому не расскажу твой секрет, но окажи мне одну услугу: одолжи мне твою лошадь на час, чтобы я мог привести ее в школу. Вот и все. Тогда я буду нем как рыба».

Он сказал: «Хорошо».

Он хотел от меня как-то избавиться, поэтому он рассказал мне, как делать этот трюк. Он был очень прост: он натренировал свою лошадь так, что когда он двигает своей головой в одну сторону, его лошадь двигала головой в ту же сторону. И, конечно, все смотрели па лошадь, и никто не смотрел на владельца, который стоял рядом. А он двигал головой чуть-чуть, так незаметно, что даже если бы вы смотрели, вы бы не заметили -но лошадь видела это. А когда владелец не двигал головой, лошадь была научена двигать головой из стороны в сторону. Так же другую лошадь обучили бить копытом.

Лошадь не знала никаких чисел, никакой арифметики. Но когда ее спрашивали: «Сколько будет два плюс два?», она била копытом ровно четыре раза. Весь трюк заключался в том, что когда владелец закрывал глаза, лошадь переставала бить копытом - а когда глаза были открыты, она продолжала им стучать.

Эта лошадь делала тот же трюк, что и известная немецкая лошадь. Но человек был бедным, жил в бедной деревне, а Ганс и его лошадь были немцами, а когда немцы что-то делают, они делают это до конца. Немецкие математики три года исследовали этот феномен, чтобы найти тс секреты, о которых я вам рассказываю.

После того, как он показал мне эти трюки, я взял лошадь в школу. Конечно, для детей это был большой праздник, но директор подошел ко мне и спросил: «Как тебе удается делать такие странные вещи? Я прожил в этой деревне всю мою жизнь, но никогда не знал ничего об этой лошади»-.

Я сказал: «Для этого нужно озарение, нужно постоянно исследовать. Вот почему я не прихожу в школу каждый день».

Он сказал: «Очень хорошо. Не приходи. Исследование не для каждого. Потому что когда ты приходишь, это означает, что весь день всмятку. Ты обязательно делаешь что-то из ряда вон выходящее. Я никогда не видел, чтобы ты сидел и работал как все остальные ученики».

Я сказал: «Эту работу не стоит делать. Тот факт, что ее делают все, — есть достаточное доказательство того, что ее не стоит делать. В этой школе все делают эту работу. В Индии семь миллионов деревень, и в каждой деревне все делают одно и то же. Ее не стоит делать. Я пытаюсь найти что-то, что не делает никто, и приношу вам бесплатно. Когда я прихожу, это как карнавал, а вы глядите на меня так грустно. Со мной все в порядке».

Он сказал: «Мне грустно не из-за тебя; мне грустно из-за себя -что я должен быть директором этой школы».

Он был неплохим человеком. Я оканчивал школу в его четвертом классе. Я никогда не приносил больших неприятностей, но что касается маленьких, тут уж я помочь не мог, они выходили сами собой. Но глядя в его грустные глаза я сказал: «Хорошо, я больше не буду приносить ничего, что тревожит вас; это значит, что я больше сюда не приду. Я приду, просто чтобы забрать свое свидетельство об образовании в конце обучения. И если вы можете дать его пеону, я заберу его у него, а в эту школу я больше не приду».

И я не пришел, чтобы забрать свое свидетельство, я послал за ним пеона. Он сказал директору: «Мальчик говорит: «Зачем мне идти за свидетельством, если мои визиты никто не ценит. Принеси и отдай мне его».

Я любил этого пеона. Он был таким прекрасным человеком. Он умер в тысяча девятьсот шестидесятом году. Случайно я был в городе, и мне показалось, что я был там специально ради него, чтобы я мог увидеть, как он умирает. А это интересовало меня с самого детства: смерть была такой тайной, намного глубже, чем когда-либо может быть жизнь.

Я не говорю, что вы должны совершать самоубийство, но помните, что смерть это не враг, и не конец также. Это не фильм, который оканчивается словом «конец». Конца нет. Рождение и смерть всего лишь события в потоке жизни, просто волны, и, конечно, смерть богаче чем рождение, потому что смерть пуста. Смерть — это опыт всей жизни человека. И зависит от вас, какое значение вы придаете своей смерти. Все зависит от того, как сильно вы жили, не в смысле времени, но в смысле глубины.

Я вернулся в начальную школу через многие годы. Я не мог поверить, что все исчезло кроме Слоновьих ворот. Все деревья — а там было так много деревьев — были срублены. Там было так много прекрасных цветущих деревьев, и ни одного не осталось.

Я вернулся только из-за этого старика, слуги, который недавно умер. Он жил рядом с воротами, в соседнем доме со школой. Но лучше бы я не приезжал, потому что в моей памяти это было так прекрасно, но теперь все было по-другому. Это выглядело как поблекшая картина — все краски исчезли, возможно, стали исчезать и линии, просто старая картина, лишь рамка осталась той же.

Лишь один человек, который был моим учителем в этой школе, навестил меня в Пуне. И тогда он очень любил меня, но я никогда не думал, что он приедет в Пуну, чтобы увидеть меня. Это длинное и дорогостоящее путешествие для бедного человека.

Я спросил его: «Что подтолкнуло тебя приехать сюда?».

Он сказал: «Я просто приехал увидеть то, что я глубоко внутри подозревал - что ты не тот, чем кажешься. Ты кто-то еще».

Я сказал: «Странно, что ты никогда не говорил мне об этом раньше».

Он сказал: «Я сам думал, что это странно, говорить кому-то, что он кто-то еще, другой, чем кажется, поэтому я хранил это при себе. По это всплывало вновь и вновь — и теперь я стар, я хочу увидеть, так ли это, или я просто дурак, тратящий свое время, думая об этом».

До того, как он уехал, он стал саньясином.

Он сказал: «Теперь нет смысла не становиться саньясином. Я видел тебя, я видел твоих людей. Я стар, и я долго не проживу, но даже если я буду саньясином лишь несколько дней, я почувствую, что моя жизнь была не напрасна».

БЕСЕДА СОРОК ДЕВЯТАЯ.

Хорошо. Я пытался вспомнить этого человека. Я могу видеть сто лицо, но меня никогда не волновало его имя, поэтому я не помню его. Я расскажу вам всю историю.

Моя Нани, видя что меня трудно учить, а отправлять меня в школу значило лишь создавать проблемы, пыталась убедить мою семью, моих отца и мать, но никто не был готов услышать се. Но она была права, говоря: «Этот мальчик мешает тысяче других мальчиков, и каждый день он что-то придумывает. Лучше найти ему частного учителя. Пусть он «посещает» школу, как он называет это, иногда, но это не поможет ему выучить ничего стоящего, потому что он всегда создает проблемы для других и для себя. Ни на что другое времени не остается».

Она пыталась как могла обучить меня основам, но никто в моей семье не был готов найти мне частного учителя. В этом городе даже сегодня вряд ли у кого-либо есть частный учитель. Для чего? Вся семья говорила: «Зачем тогда школы, если нам нужно нанимать частных учителей?».

Она сказала: «Но этого мальчика нельзя сравнивать с другими, не потому что я люблю его, а потому что он вызывает настоящее беспокойство. Я прожила с ним много лет, и я знаю, что он сделает все, чтобы создать беспокойство. И никакое наказание не может этому помешать».

Но мои отец и мать, и все братья и сестры моего отца, вся семья, не соглашались с ней. И они все были шокированы, когда я согласился с. Нани.

Я сказал: «Она права. Я никогда не научусь ничему в этих третьеразрядных школах. Фактически, в то мгновение, когда я вижу учителей, я хочу преподать им урок, который они никогда не забудут за всю свою жизнь. И мальчики, так мною мальчиков, сидящих в молчании… Это неестественно. Поэтому я что-то делаю и сразу же природа берет вверх; и все воспитание и вся культура остаются далеко позади. Она права: если вы хотите, чтобы я знал язык, математику и что-то из географии и истории, послушайте ее».

Они все были шокированы больше, чем если бы я взорвал хлопушку… Потому что к этому все привыкли. Члены моей семьи, соседи — все ожидали каких-то неприятностей настолько, что они даже стали спрашивать меня: «Л что ты вытащишь из своего рукава сегодня?».

Я сказал: «Разве мне нельзя взять отпуск? А что в ваших рукавах? Вы что, платите за это? Я могу произвести все, что угодно в мире».

Лишь моя Нани была в самом деле заинтересована во мне. И я сказал моей семье: «Я должен знать основы. Слушайте ее. У меня должен быть учитель, согласны вы с ней или нет. И ей нужно только мое согласие. Я полностью согласен с ней».

Она сказала: «Вы услышали то, что вы ожидали? Вы этого не ожидали, но таково его основное качество — неожиданность. Поэтому пусть это вас не шокирует. Если это будет ваг шокировать, он будет продолжать делать то же самое. Просто делайте то, что я говорю: найдите ему частного учителя».

Мой бедный отец бедный, потому что все смеялись над ним -сказал: «Я хотел бы согласиться с тобой, но я боюсь всех в семье, в том числе и жену. Ты права, ему нужна какая-то тренировка в основных предметах. И реальная проблема не в том, нужна ли она ему или нет; реальная проблема в том, сможем ли мы найти учителя, готового учить его? Мы готовы заплатить; а ты найди ему учителя».

У нее был кто-то на уме. Она уже спросила меня, что я думаю об этом человеке. Я сказал: «Этот человек выглядит хорошо, но кажется, он подкаблучник».

Она сказала: «Это не твое дело. К чему ребенку беспокоиться об этом? Он хороший учитель. У него есть удостоверение, что он лучший учитель этой провинции. Па него можно положиться».

Я сказал: «Он зависит от своей жены. Его жена зависит от его слуги, а его слуга просто дурак — и я должен буду зависеть от пего? Интересная цепочка! Но этот человек хороший, просто не проси, чтобы я зависел от него. Лучше скажи, чтобы я был доступен ему, этого достаточно для обучения. К чему эта зависимость? И он мне не начальник, фактически, все наоборот».

Она сказала: «Посмотри, если ты скажешь это ему, он немедленно оставит нас».

Я сказал: «Ты ничего не знаешь о нем. Я знаю его. Даже если я ударю его по голове, он никуда не уйдет, потому что я знаю, кто взял его за уши».

В Индии ослов ловят за уши. Ведь у них длинные уши и так легче всего их держать. «Он осел. Может быть образованный, но я знаю его жену, и она настоящая женщина. Ей подчиняется много таких ослов. Если он создаст неприятности, я позабочусь о нем, не беспокойся. И помни, ежемесячные платежи ему пойдут через меня его жене».

Она сказала: «Я тебя знаю. Теперь я понимаю всю твою логику».

Я сказал: «Тогда начнем».

Я позвал этого человека. Он был в самом деле подкаблучником, не немножко, а во всех отношениях. Когда я привел его к моей Нани, сначала он пытался уйти. Я сказал: «Слушай, если ты попытаешься ускользнуть, я пойду прямо к твоей жене».

Он сказал: «Что? Нет! Почему к моей жене?».

Я сказал: «Тогда молчи. И ту зарплату, которую будет платить тебе моя Нани, я буду в закрытом конверте относить твоей жене. Меня не волнуют деньги, по конверт должен приходить к твоей жене, а не к тебе. Поэтому прежде чем убегать, дважды подумай».

Он пытался торговаться, но с этим он моментально согласился. Я пошел к мое» Нани и сказал: «Смотри! Это учитель, которого ты нашла. Будет ли он учить меня, или мне нужно будет учить его? Кто будет кого учить? Его зарплата установлена и этот второй вопрос более важен для меня».

Учитель сказал: «Что это значит кто будет кого учить? Ты что собираешься меня учить?».

Я сказал: «Почему бы и нет? Я плачу вам; естественно, я должен учить, а вы должны учиться. Деньги могут делать все».

Моя Нани сказала ему: «Не пугайтесь, он не такой плохой. Он не будет создавать вам никаких трудностей, если вы не будете его провоцировать. Если же его провоцировать, я не смогу ему помешать. Фактически, мне приходиться убеждать его взять деньги на конфеты, игрушки и одежду, а он очень неохотно это делает. Поэтому помните, не провоцируете его, иначе вы попадете в беду». Но он сделал это в самый первый день.

Он пришел рано утром. Он был главным деканом школы в отставке, но я не думаю, что у него когда-нибудь была голова на плечах. Но именно так люди во всем мире делятся: на головы и руки. Рабочие называются рабочими руками, как будто бы за этими руками никого нет. А интеллектуалы, те кто называет себя интеллигенция, известны как «головы» — есть ли у них головы на плечах или нет. Я видел так много глав разных отделений, что мне кажется, что это закон - когда у кого-то нет головы на плечах, его делают главой отделения.

Когда этот человек пришел, чтобы начать обучение, он сделал то, что моя бабушка предупреждала его не делать. В то время я не мог понять всю психологию этого, но сейчас я понимаю, почему он так стал себя вести.

Чем больше я узнавал себя, тем больше я понимал «роботоподобность» людей. Они действуют как машины. Они в самом деле, кажется, состоят из механических частей.

Он вошел в мою комнату в доме моей Нани. Фактически, весь дом был моим, за исключением ее комнаты, а в доме было много комнат. Это был небольшой дом, но в нем было, но крайней мере, шесть комнат, ей нужна была лишь одна, остальные, естественно, принадлежали мне. Там больше никого не было.

Я разделил эти комнаты в зависимости от видов деятельности. В одной комнате я учился; я учился разным вещам: как ловить змей и учить их танцевать под музыку. Я учился разным магическим трюкам. Это была моя комната. Даже моей бабушке не разрешалось туда входить, потому что это было священным местом обучения, а она знала обо всем, кроме того священного, что происходило там. Па дверь я повесил записку: «Без разрешения входа нет».

Я нашел эту надпись на офисе Самбху Бабы. Я сказал ему: «Я забираю ее».

Он сказал: «Для чего?».

Я сказал: «На этой же надписи не написано, что за нее надо платить, она бесплатная. Ты понимаешь, Самбху Бабу?».

Тогда он рассмеялся и сказал: «Годами эта надпись висела перед моими глазами, и никто не сказал мне, что на ней не написана цена. Она висела на гвозде, ее мог взять любой. Ты можешь забрать ее».

И эта надпись висела на двери моей комнаты. Возможно, она еще висит там.

Этот человек, имя которого я никак не могу вспомнить, хотя все время пытаюсь, пока говорю с вами. Поскольку никто не может помочь, мы забудем о его имени. Важно было не его имя, а то из какого материала он был сделан — резины. Он пришел в костюме и галстуке в жаркий летний день! С самого начала он показал свою глупость.

В центральной Индии летом вы начинаете потеть еще даже до восхода солнца. Л он пришел одетым в носки, галстук, брюки — а вы знаете, я всегда не любил брюки. Возможно, именно такие люди создали во мне такое болезненное отношение к брюкам.

Он чихнул, когда вошел в комнату, поправил галстук и сказал: «Послушай, мальчик, я слышал о тебе много историй, поэтому с самого начала я хочу сказать тебе, что я не трус». Он оглянулся, на тот случай если кто-то слушает и сможет передать его жене, а он не знал, что я дружу с его женой. Он постоянно оглядывался по сторонам.

Я думаю, что так ведут себя все трусы. Хотя любое обобщение не содержит все истины, включая и это, но какая-то доля правды в нем есть. Иначе, зачем смотреть по сторонам, если перед тобой сидит только один ребенок. И все же он смотрел куда угодно, но только не на меня: на дверь, на окно — и все же говорил со мной. Это было так забавно и достойно сожаления, что я сказал ему: «И вы послушайте. Вы говорите, что вы не трус, а вы верите в духов?».

Он сказал: «Что?» — и посмотрел кругом, даже за стул. Он сказал: «Духов? А причем тут духи? Я представляюсь тебе, а ты представляешь духов».

Я сказал: «Я еще не представлял их. Сегодня ночью я увижу тебя с духом».

Он сказал: «В самом деле?» И он выглядел таким испуганным, он начал потеть. Было раннее летнее утро, а на нем был туго повязанный галстук.

Я сказал ему: «Можете начинать меня учить. Не тратьте время, потому что у меня много других дел».

Он посмотрел на меня, совершенно не способный поверить в то, что я говорю — в то, что мне надо сделать многое. Но его совершенно не волновал я или вещи, которые мне нужно было делать или не делать. Он сказал: «Да, я начну учить, но что ты говорил о духах?».

Я сказал: «Забудьте о них. Вечером я представлю их вам».

Теперь он понял, что я говорил серьезно. Он начал так сильно дрожать, что я не мог слышать, что он говорит. Я мог только видеть, как трясутся его длинные брюки. После одного часа обучения я сказал: «Сэр, что-то не так с вашими длинными брюками».

Он сказал: «Что не так?» Затем он посмотрел вниз и увидел, что они трясутся, и они стали трястись еще больше.

Я сказал: «Мне кажется, что что-то трясется внутри них. По почему вы трясетесь? И ведь это не только ваши брюки, это вы».

Он ушел, не закончив урок, который начал, говоря: «У меня назначена другая встреча. Я закончу урок завтра».

Я сказал: «Завтра, пожалуйста, приходите и шортах, тогда мы сможем точно сказать, трясутся это штаны или вы. Тогда все будет точно — потому что сейчас это тайна».

У него были прекрасные брюки не знаю, принадлежали они ему или нет, потому что этим вечером все и окончилось; он больше никогда не пришел. Вот как покинул меня мой личный учитель. Я сказал бабушке: «Думаешь ли ты, что кто-нибудь хоть за какую-то плату, которую ты дашь, будет способен выдержать меня?».

Она сказала: «Тебе не нужно всему мешать. Как-то мне удалось убедить твою семью, и ты согласился. Фактически, я преуспела только из-за тебя».

«Но я ничего не делаю», — сказал я. «Но если что-то случается, что я могу поделать? Я обязан тебе сказать это, потому что сегодня вечером будет ясно, нужно ли тебе платить ему или нет».

Она сказала: «Что? Он что, собирается умереть? И так скоро? Он только начал работать этим утром и проработал всего лишь час».

Я сказал: «Он провоцировал меня».

Она сказала: «Я предупреждала его не провоцировать тебя».

Во дворе дома моей бабушки стояло большое дерево. Это было в самом деле большое, древнее дерево, такое большое, что оно закрывало весь дом. И в сезон цветения аромат цветов этого дерева был повсюду.

Я не знаю, существуют ли подобные деревья где-то еще, потому что им нужен очень жаркий климат. У цветов этого дерева очень резкий запах. Я не называю его ароматом, потому что он горький. В то мгновение, когда вы вдыхаете его, он резкий и сладкий, но потом во рту остается горький вкус. Чай из листьев этого дерева самый горький чай в мире. По вкусу он напоминает горький кофе. Но, чтобы его пить, к нему нужно привыкнуть. Это же характерно и для тысячи других вещей. К их вкусу надо постепенно привыкать. Если вы привыкли к аромату этого дерева и познали его со своею первого дыхания, тогда он для вас не горький, или горький и сладкий одновременно.

В Индии думают, что религиозным долгом является посадить таких деревьев только, сколько возможно. Очень странно! — но если вы знаете это дерево, его освежающий аромат, его очищающую силу, тогда вы не будете над этим смеяться.

Такое дерево росло за моим домом. Я обычно звал дом моей Нани «моим» домом. Другой дом был для всех, для разных людей, я не был его частью. Иногда, я ходил туда, чтобы увидеть моих отца и мать, но уходил оттуда настолько быстро, насколько это было возможно. Я имею в виду, как только формальности оканчивались, я уходил. И они знали, что я не хотел приходить в их дом. Они знали, что я называл это «их» дом. Итак, мой дом с этим большим деревом был по-настоящему прекрасным местом, но я не знаю, кто сотворил мир, и я не знаю также, кто создал легенду об этом дереве.

Она гласила, что дерево ним имеет силу ловить духов. Как оно это делает, я не знаю, и мое просветление в этом не помогает. Фактически, это первое, что я хотел узнать после просветления. Но ответа не приходило. Возможно, оно ничего не делало. В Индии любая история становится правдой, а вскоре и высшей правдой.

Но история гласит, что если какой-нибудь дух овладел вами, просто пойдите под дерево ним, сядьте под него, возьмите гвоздь в руки чем больше, тем лучше и затем скажите дереву ним: «Я прибиваю моего духа». Также возьмите молоток или используйте любой большой камень, лежащий рядом, и сильно ударьте по гвоздю. Когда дух прибит, вы свободны от него. В это дерево было вбито, по крайней мере, тысяча гвоздей.

Каждый день люди приходили, и на противоположной стороне улицы открылся магазин для продажи гвоздей, потому что они пользовались таким спросом. По что еще более важно, это то, что дух почти всегда исчезал. Естественным выводом было то, что дух был пригвожден к дереву. Никто никогда не вынимал гвоздь, потому что если бы вы сделали это, дух освободился бы и, найдя вас рядом, завладел бы вами.

Моя семья очень беспокоилась обо мне и этом дереве. Они говорили Нани, что: «Хорошо, что он спит у тебя, мы ничего не имеем против этого. Он ест у тебя и редко приходит в свою семью, но мы знаем, что о нем заботятся и это хорошо, но помни об этом дереве и мальчике. Если он вынет гвоздь, у него будет много несчастий всю жизнь».

А легенда гласит, что если дух освобожден от уз дерева, вы не сможете прибить его второй раз, потому что он знает трюк и не будет обманут дважды.

Поэтому моя Нани постоянно следила за тем, чтобы я не подходил близко к этому дереву. По она не знала, что я выдергивал гвоздей столько, сколько мог; иначе кто бы снабжал ими лавочника на противоположной стороне улицы? Мой бизнес процветал. Сначала даже лавочник был очень испуган. Он сказал мне: «Что! Ты выдернул эти гвозди из самого дерева?».

Я сказал: «Да, и никаких духов. Они дружелюбны, очень дружелюбны». Я не хотел, чтобы он волновался, потому что если бы моя бабушка узнала об этом, возникли бы неприятности. Поэтому я сказал ему: «Духи меня очень любят. Мы в очень дружеских отношениях».

Он сказал: «Это очень странно. Я никогда не слышал, чтобы духи любили таких маленьких детей как ты. Но бизнес есть бизнес…».

Я поставлял ему гвозди за полцены по сравнению с рыночной. Это была настоящая сделка. Он думал, что если я мог вытащить гвозди и духи меня не беспокоили, значит они были со мной в дружеских отношениях и мне не надо противоречить. Мальчик и так не подарок, а если духи помогают ему, никто не может быть в безопасности от него.

Он давал мне деньги, а я давал ему гвозди. Я рассказал своей бабушке: «Правду говоря, это все ерунда. Духов нет. Я продаю гвозди с этого дерева уже целый год».

Она не могла в это поверить. На мгновение ее дыхание прервалось. Затем она сказала: «Что! Продавал гвозди! Ты не должен был даже близко подходить к этому дереву. Если твои мать и отец поймут это, они заберут тебя».

Я сказал: «Не беспокойся, я дружу с духами».

Она сказала: «Скажи мне правду. Что в самом деле происходит?» Она была простой, совершенно невинной женщиной.

Я сказал: «Все это правда. Именно так и было дело. По не будь против бедного лавочника, потому что это деловой вопрос. Весь мой бизнес окончится, если он уедет или испугается. Если ты в самом деле хочешь защитить мой маленький бизнес, ты можешь просто сказать ему, как будто случайно что-то вроде: «Странно, как эти духи любят этого мальчика. Я никогда не видела, чтобы они дружили с кем-то еще. Даже я не могу подойти близко к дереву». Просто скажи ему это, когда будешь проходить мимо».

В Индии вокруг деревьев строят маленькие заграждения из кирпичей, чтобы сидеть на них. Платформа вокруг этого дерева была огромной — на ней могло сидеть, по крайней мере, сто человек, и, по крайней мере, тысяча могло уместиться в его тени. Оно было в самом деле большим.

Я сказал Нани: «Пожалуйста, не пугай бедного лавочника. Он мой единственный источник дохода».

Она сказала: «Дохода? Какого дохода? Что происходит? И мне об этом даже не говорят!».

Я сказал: «Я не хотел тебя беспокоить, но теперь я могу тебя уверить, что духов нет. Пойдем со мной, я выдерну гвоздь и покажу тебе».

Она сказала: «Нет, я верю тебе».

Я сказал: «Нет Нани, это не правильно. Пойдем со мной. Я выдерну гвоздь. Если что-то случиться не так, это случиться со мной, и я все равно буду выдергивать гвозди, придешь ты или нет. Я выдернул уже сотни гвоздей».

Она подумала мгновенье и сказала: «Хорошо, я пойду. Конечно, я предпочла бы не идти, но ты тогда всегда думал бы обо мне как о трусихе, а я не могу это принять. Я пойду».

Она пошла. Конечно, вначале она наблюдала с небольшого расстояния. Это был большой двор. Когда-то в этом доме было маленькое поместье. Мод деревом были в самом деле прекрасные статуи, и несколько штук было в доме. Двери были старые, но с прекрасной резьбой. Они сильно скрипели, но это другое дело. Дом, должно быть, планировал какой-то старый архитектор. Он был куплен для бабушки очень дешево из-за духов. Кто захочет жить в доме, если в дереве рядом живет столько много духов? Мы купили его почти бесплатно, за номинальные деньги. Хозяин был рад от него избавиться.

Мой отец сказал моей Нани: «Ты там будешь одна с этим маленьким мальчиком, от которого больше беспокойства, чем от любого духа.

Возможно, с этим мальчиком и духами у тебя возникнут проблемы. Но я знаю, что тебе понравится река, вид и тишина этого места».

Это было почти как храм. Никто годами не жил там, кроме духов. Я сказал моей Нани: «Не беспокойся. Пошли со мной, но не надо тревожить бедного лавочника. Он живет с этого, я живу с этого, и я помогаю многим бедным ребятам из моей школы из-за этих духов».

Но все же она стояла немного в стороне. Я сказал ей: «Давай…» Вот что я говорил всем с тех пор: «Подходите, подходите немножко ближе, не беспокойтесь, не бойтесь».

Она подошла и увидела, что все это было выдумкой. Затем она спросила: «Но как это работает? - потому что я видела тысячу людей… они приходили из дальних мест и духи исчезали. Когда они приходили, они были сумасшедшими; когда они уходили, после того как гвоздь был вбит в бедное дерево, он были совершенно здоровыми. Как это работает?».

Я сказал: «Сейчас я не знаю, как это работает, но я пойму. Я уже на пути к тому, чтобы понять это. Я не могу оставить духов одних».

Это дерево находилось между моим домом и соседними домами, выходя на маленькую улицу. Конечно, ночью никто не проходил по этой улице. Для меня это было очень хорошо; ночью пас никто не беспокоил. Фактически, уже до заката люди стремились попасть домой. Кто знает, когда так много духов…

Бедный учитель жил в нескольких домах от дома Нани. Он должен был проходить по этой улице; по-другому он пройти не мог. И вот к вечеру я все подготовил. Это было трудно, потому что в течение дня все проходили по улице, а днем трудно было убедить духов сделать что-то, но ночью я мог все организовать.

Я послал мальчика в дом учителя. Мальчик должен был пойти, потому что любой мальчик в округе старался следовать моим советам, чтобы не попасть в беду. Поэтому все, что я говорил, они делали, хотя и знали, что это опасно, потому что они тоже верили в духов.

Я сказал ему: «Пойди в дом учителя и скажи ему, что его отец -который жил на соседней улице — серьезно болен. И, возможно, долго не Проживет. И скажи это совершенно серьезно».

Естественно, когда ваш отец умирает, кто помнит о духах? И учитель немедленно пошел. А у меня все было приготовлено - я сидел на дереве. Это было мое дерево. Учитель проходил мимо с керосиновой лампой — должно быть, он подумал, что нужно, по крайней мере, взять керосиновую лампу, чтобы духи не подходили близко, или если они подойдут близко, он увидит их и убежит вовремя.

Я просто прыгнул с дерева на учителя! И то, что произошло дальше, было великолепно, в самом деле здорово! Случилось то, чего я никогда не ожидал… (громкий смех) Его штаны упали! Он побежал без штанов! Я все еще могу видеть его… (смех).

БЕСЕДА ПЯТИДЕСЯТАЯ.

Я рассказывал вам вчера, как я спрыгнул с: дерева ночью, но не для того чтобы навредить бедному учителю, но чтобы он узнал, что у него за ученик. Но это зашло слишком далеко. Даже я удивился, когда я увидел, насколько он испуган. Он был одним страхом. Человек исчез.

На мгновение я подумал прекратить все это: он пожилой человек, он может умереть или сойдет с ума, или никогда не вернется в свой дом, потому что он не мог дойти до своего дома, не проходя под этим деревом — другого пути не было. Но было слишком поздно. Он убежал, оставив свои брюки.

Я подобрал их, пошел к бабушке и сказал: «Вот брюки, и ты думала, что он будет учить меня? Эта пара брюк?».

Она сказала: «Что случилось?».

Я сказал: «Случилось все, что могло случиться. Этот человек убежал голым, и я не знаю, как ему удастся достигнуть дома. И я спешу. Я расскажу тебе всю историю потом. Пусть брюки будут у тебя. Если он придет сюда, отдай их ему».

Но странно, он никогда не пришел в наш дом, чтобы забрать брюки, которые там были. Я даже прибил их на дерево ним, чтобы если бы он захотел их взять, ему не нужно было бы спрашивать меня. Но взять эти штаны с дерева ним - означало бы выпустить духа, который, как он думал, прыгнул на него.

Тысяча людей, проходивших под деревом ним, видели эти брюки. Люди приходили туда для психоанализа, эффективного плацебу. Правильно я называю это или не правильно, это не имеет значения. Что мне нравится - это правильно, и я не говорю, что это правильно для всех. Я не фанатик; я просто сумасшедший. По крайней мере… я не могу претендовать на большее.

О чем я говорил?

«Ты говорил, что люди использовали это дерево как плацебу во время психонализа, Ошо».

Брак - это плацебу. Он работает, вот что странно. Правильно это или не правильно, не имеет значения. Для меня всегда был важен результат; то, что его приносит нематериально.

Я сказал моей бабушке: «Я повешу эти брюки на дереве ним, и ты можешь быть уверена в том, что они подействуют».

Она сказала: «Я знаю тебя и твои странные идеи. Теперь весь город будет знать, чьи это брюки. Даже если этому человеку пришлось бы вернуться за своими брюками, он бы никогда не смог придти сюда обратно». Эти брюки были известны, потому что он использовал их для особых случаев.

Но что случилось с этим человеком? Я искал его повсюду в городе, но, естественно, его там нельзя было найти, потому что он был голый. Поэтому я подумал: «Лучше подождать. Может быть, он придет поздно ночью. Может быть, он ушел на другой берег реки». Это было самое близкое место, где его никто не мог увидеть.

Но этот человек никогда не вернулся. Вот как исчез мой педагог. Я все еще интересуюсь тем, что произошло с ним без штанов. Интересуюсь я не только им самим, сколько тем, как он смог существовать без штанов? И куда он пошел? Естественно, мне в голову приходили разные мысли. Возможно, он умер от инфаркта — но тогда бы его тело, без штанов, все же было бы найдено. И даже если бы он был мертв, все, кто увидел бы его, стали бы смеяться. Потому что его штаны были так известны, что его даже звали «мистер Штаны». Я даже не помин» его имени. И у него было так много пар штанов - в городе ходила легенда, что у него было триста шестьдесят пять пар, по одной на каждой день. Я не думаю, что это было правдой, скорее слухом. По что случилось с ним?

Я спросил его семью, они сказали: «Мы ждем, но он с того вечера не появлялся».

Я сказал: «Странно…» Моей Нани я сказал: «Его исчезновение определенно заставляет меня подозревать, что, возможно, духи существуют… Потому что я просто представлял его духам, и хорошо, что его брюки будут висеть на дереве».

Мой отец очень разозлился, что я мог сделать такую гадость. Я никогда не видел его таким злым.

Я сказал: «Но я так не планировал. Я даже не думал, что этот человек просто испарится. Это уж слишком даже для меня. Я сделал простую вещь. Я залез на дерево с барабаном и громко по нему ударил, так чтобы он заметил, что происходит, и забыл обо всем остальном в мире и затем я прыгнул на землю».

И это было моей обычной практикой. Я заставил многих людей бежать. Моя бабушка обычно говорила: «Возможно, эта улица единственная в городе, по которой ночью никто кроме тебя не ходит».

Вчера кто-то показывал мне наклейки. На одной из них было написано — «Поверьте, эта дорога в самом деле принадлежит мне». Читая эту наклейку я вспомнил дорогу, которая проходила около моего дома. По крайней мере, ночью она принадлежала мне.

Днем это была городская дорога, но ночью полностью моя. Даже сегодня я не могу представить, чтобы какая-то дорога была настолько тихой, как была эта ночью.

Но мой отец очень разозлился и сказал: «Чтобы ни случилось я собираюсь срубить это дерево и закончить весь этот бизнес, которым ты занимаешься».

Я сказал: «Какой бизнес?» Я беспокоился о гвоздях, потому что они были единственным источником моего дохода. Но он не знал об этом, потому что он сказал: «Это ужасное дело, которое ты делаешь, заставляя.

Людей бояться… И теперь семья этого человека постоянно преследует меня. Каждый день кто-то из них приходит и просит меня что-то сделать. Что я могу сделать?».

Я сказал: «Я могу, по крайней мере, дать тебе штаны. Это единственное, что осталось. А что касается дерева, мне кажется, никто не хочет, чтобы оно было срублено».

Он сказал: «Тебе не нужно беспокоиться об этом».

Я сказал: «Я не беспокоюсь. Я просто хочу, чтобы ты знал и не тратил своего времени».

Через три дня он позвал меня и сказал: «Ты действительно что-то. Ты сказал мне, что никто не будет рубить дерево. Странно - я поговорил со всеми людьми, которые смогли срубить дерево — их немного в городе, всего несколько дровосеков — но никто не готов это сделать. Все они говорят: «Нет. А как же духи?».

Я сказал ему: «Я сказал тебе раньше, я не знаю никого в этом городе, кто бы решился дотронуться до этого дерева, если, конечно, я не решу срубить его сам. Но если ты хочешь, я могу кого-нибудь найти, но тогда ты будешь зависеть от меня».

Он сказал: «Я не могу зависеть от тебя, потому что никто не знает, что ты собираешься делать. Ты можешь сказать мне, что ты собираешься срубить дерево, но сделаешь что-то еще. Нет, я не могу просить тебя сделать это».

Дерево так и осталось стоять, и никто не был готов срубить его. Я часто подходил к отцу и говорил: «Папа, а как же дерево? Оно еще стоит - я видел его этим утром. Разве ты еще не нашел дровосека?».

И он смотрел по сторонам, чтобы никто не слышал, и говорил мне: «Разве ты не можешь оставить меня в покое?».

Я говорил: «Я редко навещаю тебя. Я захожу лишь иногда, чтобы спросить о дереве. Ты говоришь, что ты не можешь найти человека, чтобы срубить его. Я знаю, что ты просил людей, и я знаю, что они отказывались. Я также просил их».

Он сказал: «О чем?».

Я сказал: «Нет, не о том, чтобы срубить дерево, а о том, чтобы они знали, что оно содержит — духов. Я не думаю, что бы кто-то согласился срубить его, если ты не попросишь меня сделать это». И, конечно, он не хотел это делать. Итак, я сказал: «Хорошо, дерево останется».

И дерево оставалось, пока я был в городе. И лишь когда я уехал, моему отцу удалось найти мусульманина из соседней деревни, чтобы срубить дерево. Но случилась странная вещь: дерево было срублено — но для того чтобы оно не выросло снова, мой отец сделал на этом месте колодец. Но он напрасно мучился, потому что корни дерева ушли глубоко и сделали воду очень горькой. Никто не пил воду из этого колодца.

Когда я, в конце концов, вернулся домой, я сказал своему отцу: «Ты никогда не слушал меля. Ты разрушил прекрасное дерево и создал.

Эту мерзкую дыру. И какая в этом польза? Ты истратил деньги на колодец, и даже ты не можешь пить эту воду».

Ом сказал: «Возможно, иногда ты прав. Я понимаю это, но сейчас ничего нельзя сделать».

Ему пришлось забросать колодец камнями. Он так там и остался, закрытый камнями. Если их отодвинуть, вы найдете колодец. Но и до настоящего дня вода в нем осталось горькой.

Почему я рассказываю вам эту историю? — потому что учитель в первый день пытался впечатлить меня, сказав, что он очень храбрый человек, бесстрашный, не верящий в духов.

Я сказал: «В самом деле? Вы не верите в духов?».

Он сказал: «Конечно, я не верю». И я мог видеть, что он уже испугался, когда он сказал это.

Я сказал: «Поверите вы в это или нет, но сегодня ночью я представлю их вам». Я никогда не думал, что представление заставит его просто исчезнуть. Что с ним произошло? Когда я возвращался в город, я всегда навещал его дом, чтобы спросить: «Он еще не приехал домой?».

Его родственники говорили: «Почему ты так этим интересуешься? Мы уже забыли и саму мысль о том, что он приедет».

Я сказал: «Я не могу забыть, потому что то, что я видел, было так красиво, а я всего лишь представлял его кому-то».

Они сказали: «Кому?».

Я сказал: «Просто кому-то — я даже не смог закончить представление и», - сказал я его сыну, — «то, что твой отец сделал, было не по-джентельменски — он просто выскочил ил штанов и убежал».

Его жена, которая что-то готовила, рассмеялась и сказала: «Я всегда говорила ему застегивать брюки покрепче, но он не слушал. Теперь его брюк нет, как и его самого».

Я спросил: «А почему ты говорила ему затягивать брюки потуже?».

Она сказала: «Ты не понимаешь. Это просто. Он купил все свои штаны, когда он был молодым, а теперь все они на нем болтались, потому что он похудел. Поэтому я всегда боялась, что однажды произойдет что-то такое, что его штаны внезапно упадут».

И я тогда вспомнил, что он всегда держал руки в карманах. Но естественно, когда вы встречаете духов, вы не можете помнить о том, что нужно держать руки в карманах, чтобы поддерживать штаны. И кого волнуют штаны, когда вдруг па вас начинают прыгать духи!

И он сделал еще одну вещь, перед тем как уйти… я не знаю, куда он ушел, в этом мире на столько вопросов нет ответов, и на этот в том числе. Я не знаю почему, но перед тем как уйти он оставил свою керосиновую лампу. Это второй вопрос об учителе, который остался без ответа.

Он был в каком-то смысле великим человеком. Я часто думал, почему он оставил свою лампу; и вот однажды я наткнулся на маленькую историю и вопрос был решен. Я не имею в виду, что человек возвратился, но на второй вопрос ответ был получен.

Его маленький сын ходил в ванную только тогда, когда мать стояла в дверях. А если это было ночью, тогда, естественно, ей нужно было держать там лампу. Я навещал дом и слышал, как мать говорила мальчику: «Разве ты не можешь взять лампу сам?».

Он сказал: «Хорошо, я возьму лампу, потому что мне нужно идти, я больше не могу ждать».

Я спросил: «А зачем нужна лампа днем? Я слышал историю о Диогене; он что — новый Диоген? Зачем ему лампа?».

Мать рассмеялась и сказала: «Спроси его».

Я сказал: «Раджу, зачем тебе нужна лампа днем?».

Он сказал: «День или ночь — неважно; духи везде. Когда у вас в руках лампа, вы можете избежать столкновения с ними».

В этот день я понял, почему учитель оставил лампу, перед тем как убежать. Возможно, он думал, что если он оставит лампу зажженной, духи найдут его. Но если он выставит ее наружу, то тогда они его не увидят и он сможет убежать.

Но, кажется, он все сделал хорошо. Правду говоря, кажется, он всегда хотел убежать от своей жены, и это была его последняя возможность. Он использовал ее до конца. Этот человек не пришел бы к такому концу, если бы он не начал с бесстрашия, говоря: «Я не боюсь духов».

Фактически, моя начальная школа окончилась. Конечно, случилась тысяча вещей, о которых здесь не нужно говорить… И не потому что они не ценны — все в жизни ценно — просто нет времени. Лишь несколько примеров.

После начальной школы была средняя школа. И первое, что я помню вы знаете меня - я вижу странные вещи…

Первым я помню того человека, который, к счастью или несчастью, был сумасшедшим. Он был сумасшедшим в прямом смысле этого слова. В деревне его звали Хаки мастер. Значение слова «хаки» очень близко к английскому слову «ку-ку», сумасшедший. Он был моим первым учителем в средней школе. Может быть, потому что он был ненормальный, мы сразу же стали друзьями.

Я редко дружил с учителями. Есть такие профессии как политики, журналисты и учителя, которые я просто не могу любить, хотя я хотел бы их любить. Иисус говорит «любите своих врагов». Это хорошо, но он никогда не ходил ни в какую школу, поэтому он не знает ничего об учителях, что очевидно, иначе он сказал бы: «Возлюбите своих врагов, кроме учителей». И конечно, тогда не было журналистов или политиков, людей, вся работа которых состоит в том, чтобы сосать ванту кровь. Иисус говорил о врагах а что делать с друзьями? Он ничего не сказал о том, что нужно любить своих друзей… потому что я не думаю, что враг может сделать вам много вреда; настоящий вред может быть сделан только другом.

Я просто ненавижу журналистов, без всяких интерпретаций, просто ненавижу! Я ненавижу учителей! Я не хочу, чтобы в мире существовали учителя… во всяком случае учителя в старом смысле.

Но этот человек, который был известен как сумасшедший, сразу же стал моим другом. Его полное имя было Раджарам, но он был известен как Раджу-хаки, «Раджу-сумасшедший».

Когда я увидел этого человека вы не поверите, но в этот день в первый раз я понял, что нехорошо быть в самом деле здоровым в нездоровом мире. Взглянуть на него лишь на мгновение, и казалось, что время остановилось. Сколько это продолжалось, трудно сказать, но ему нужно было закончить писать мое имя и адрес, поэтому он стал задавать вопросы.

Я сказал: «Разве мы не можем помолчать?».

Он сказал: «Я бы хотел с тобой помолчать, но давай закончим сначала эту грязную работу, и тогда мы сможем посидеть в молчании».

То, как он сказал: «Давай сначала закончим эту грязную работу…», было достаточно, чтобы показать мне, что есть человек, который, по крайней мере, знает, что она грязная, бюрократическая, бесконечно занудная. Он быстро закончил ее, закрыл тетрадь для регистрации и сказал: «Хорошо, теперь мы сможем посидеть молча. Могу я взять тебя за руку?».

Я не ожидал этого от учителя, поэтому я сказал: «Или правильно то, что говорят люди — что вы сумасшедший или, возможно, правильно то, что я чувствую: что вы единственный нормальный учитель в целом городе».

Он сказал: «Лучше быть сумасшедшим, это спасает вас от многих неприятностей».

Мы рассмеялись и стали друзьями. Тридцать лет постоянно, до его смерти я навещал его, чтобы просто посидеть с ним. Его жена обычно говорила: «Я думала, что мой муж единственный сумасшедший в городе, но это не так — ты тоже сумасшедший. Я удивляюсь - почему ты приходишь посмотреть на этого сумасшедшего». А он был сумасшедшим во всех смыслах.

Например, он ездил в школу на лошади. Это было неплохо, но он сидел задом наперед…! Мне нравилось это в нем. Сидеть на лошади не так как сидят все, но смотреть назад — это странный опыт.

И лишь позже я рассказал ему историю о мулле Насреддине, который ездил на осле, сидя задом наперед. Когда ученики муллы выходили из города, естественно, что они были, по крайней мере, смущены. Наконец, один из студентов сказал: «Мулла, все сидят на ослах, в этом нет ничего неправильного. Ты можешь сидеть на осле, но задом наперед! Осел идет в одну сторону, а ты смотришь в противоположную, поэтому люди смеются и говорят: «Посмотрите на этого сумасшедшего муллу!» - и мы смущаемся, потому что мы твои ученики».

Мулла сказал: «Я объясню вам. Я не могу сидеть, оставляя вас позади, это было бы оскорблением для вас. Я не мшу оскорблять своих собственных учеников, так не пойдет. Нужно найти другие пути. Возможно вы можете все идти задом наперед перед ослом, но что будет очень трудно, и вы будете еще больше смущены. Конечно, тогда вы будете смотреть на меня, и не возникнет вопроса о неуважении. Но для вас будет очень трудно идти задом наперед, а идти нам долго. Поэтому единственным естественным, а также самым легким решением для меня будет сидеть на осле задом наперед. Осел не будет против того, чтобы не видеть вас. Он видит, куда мы идем, и дойдет куда нужно. Я не хочу нас не уважать, поэтому лучше всего для меня будет сидеть на осле задом наперед».

Странно, но Лао Цзы также сидел задом наперед на своем буйволе, возможно, но той же самой причине. Но ничего не известно о его ответе. Китайцы не задают такие вопросы и не отвечают на них также. Они очень вежливы, и лишь кланяются друг другу.

Я был обречен делать то, что не разрешалось. Например, когда я был в университете, я носил рубашку без пуговиц и свободные брюки. Один из моих профессоров, Индрабахадур Кхари… Я помню его имя, хотя он умер много лет назад, но из-за той истории, которую я расскажу вам, я не могу забыть его. Он отвечал за все праздники в этом университете. Конечно, из-за всех наград, которые я завоевывал для университета, он решил сфотографировать меня со всеми медалями и кубками, и мы пошли в студию. Но там возникла большая проблема, когда он сказал: «Застегни пуговицы на своей рубашке до конца».

Я сказал: «Это невозможно».

Он сказал: «Что? Ты не можешь застегнуть свои пуговицы?».

Я сказал: «Посмотрите, вы можете увидеть пуговицы фальшивые. У меня нет петель, чтобы их застегивать. Я не люблю застегивать пуговицы, поэтому я сказал портному, чтобы он не делал никаких петель для пуговиц на моих рубашках. Пуговицы есть, их видно, поэтому на картине они будут видны».

Он очень разозлился, потому что его очень интересовала одежда и другие подобные вещи, поэтому он сказал: «Тогда фотографии не будет».

Я сказал: «Хорошо, тогда я пошел».

Он сказал: «Я не это имею в виду», потому что он боялся, что будут неприятности, и, возможно, я пойду к декану. Он отлично знал, что закона о том, что нужно фотографироваться застегнутым на все пуговицы не было.

Я сказал ему: «Знайте, что завтра у вас наверняка будут неприятности. Такого закона нет. Почитайте об этом, сделайте домашнюю работу, и завтра встретимся в офисе декана. Докажите мне, что фотографию нельзя делать без застегнутых пуговиц».

Он сказал: «Ты в самом деле странный студент. Я знаю, что я не смогу доказать это, поэтому просто давай сделаем фотографию. Я уйду, а ты сфотографируйся».

Это фотография существует. Один из моих братьев, Никланка. собирал все обо мне с детства. Все смеялись над ним. Даже я спрашивал его: «Никланка, почему ты собираешь все обо мне?».

Он сказал: «Я не знаю, но у меня есть глубокое чувство, что однажды ути вещи понадобятся».

Я сказал: «Если ты так чувствуешь, продолжай делать это». И именно из-за Никланки сохранились несколько фотографий из моего детства. Он собирал вещи, которые сейчас имеют значение.

Он всегда собирал вещи. Даже если я выбрасывал что-то в мусорную корзинку, он всегда смотрел, не выбросил ли я что-то написанное. Он собирал все, написанное моей рукой. Весь город думал, что он сумасшедший. Люди даже говорили мне: «Ты сумасшедший, но он, кажется, еще более сумасшедший!».

Но он любил меня, как никто другой в моей семье — хотя все они любили меня, но никто как он. И только у него сохранилась эта фотография, потому что он все собирал. Я помню, что она была в его коллекции — я в расстегнутой рубашке. И я все еще вижу раздражение на лице Индрабахадура. Он был весьма особенный человек, но и я тоже был особенный.

Я сказал ему: «Забудь о фотографии. Это будет мое фото или твое? Если тебе хочется, ты можешь завтра сфотографироваться с застегнутыми пуговицами, но я никогда не застегиваю пуговиц, как ты знаешь. И если я их застегну ради этой фотографии, это будет фальшиво. Или давайте фотографироваться или забудем об этом».

Я хотел бы продолжать, но время истекло. Где-то нужно заканчивать. Стоп.

Приложение.

Вы можете о чем-нибудь спросить мою мать, потому что она здесь… Родившись, я три дня не пил молока, и все беспокоились, волновались. Врачи волновались, потому что, как этот ребенок выживет, если он просто отказался пить молоко? Но они не имели понятия о моих трудностях, о той трудности, которую создавали мне. Они пытались заставить меня всеми возможными путями. И нельзя было объяснить им или чтобы они поняли сами.

В моей прошлой жизни, перед смертью, я постился. Я хотел поститься двадцать один день, но я был убит до того, как пост закончился, за три дня до его конца. Эти три дня остались в моем сознании даже в этом рождении, я должен был закончить свой пост. Я действительно упрям! Ведь люди не переносят вещи из одной жизни в другую, если глава закрылась, она закрылась.

И на протяжении трех дней никто не мог положить мне что-нибудь в рот, я просто отвергал это. Но через три дня я был совершенно нормален, и все были удивлены: «Почему он три дня отказывался? Не было ни болезни, ни проблемы, а через три дня он совершенно в норме». Это осталось для всех тайной.

Я ничего не делал, я просто продолжил то, что делал в прошлой жизни. И поэтому в детстве я считался сумасшедшим, эксцентричным, потому что я не давал объяснения, почему я хотел что-то сделать. Я просто говорил: «Я хочу это сделать. У меня для этого есть причины, но я не могу назвать их вам, потому что вы не сможете понять».

Мой отец сказал: «Я не могу понять, а ты можешь?».

Я сказал: «Да, это что-то принадлежащее моему внутреннему опыту. У него нет ничего общего с твоим возрастом, с тем, что ты мой отец. Ты, конечно, можешь понять намного больше, чем я могу понять, но это что-то внутри меня только я могу добраться туда, ты не можешь».

И он просто сказал «Ты невозможен».

Я сказал: «Если бы все приняли это, было бы огромное облегчение. Просто прими меня как невозможного, и я больше не буду для тебя проблемой, а мне самому не придется все объяснять. Я собираюсь делать все, что собираюсь делать. Нет возможности это изменить. Для меня это абсолютно. Дело не в том, будешь ли ты давать мне разрешение или нет».

Такой была моя минера: что бы я ни захотел сделать, я делал.

Я не могу забыть один день… Есть вещи, которые не несут логического смысла, и в них нет уместности, но как-то они остаются в вашей памяти. Вы не можете понять, почему они там, ведь случались миллионы вещей, которые были намного важнее, имели большее значение, и все они исчезли. Но несколько незначительных мелочей вы не можете сказать почему, но они остались, они оставили за собой след.

Одну из таких вещей я помню. Я возвращался из школы домой, моя школа была почти в миле от дома. На полпути росло огромное дерево. Я проходил мимо него, по крайней мере, четыре раза в день: идя в школу, потом посреди дня, идя домой на обед, потом снова возвращаясь в школу, и возвращаясь домой. Поэтому много тысяч раз я проходил мимо этого дерева, но в тот день что-то произошло.

Это был жаркий день, и, подходя к дереву, я вспотел. Я прошел под ним, там было так прохладно, что, не имея никакой мысли, я ненадолго остановился, не зная, почему. Я просто подошел ближе к стволу, сел и облокотился на него. Я не могу объяснить, что произошло, но я почувствовал себя безгранично счастливым, как будто что-то происходило между мной и деревом. Только прохлада не могла быть этому причиной, потому что много раз, потея, я проходил через прохладную тень этого дерева. Я также останавливался, но никогда раньше я не прикасался к дереву и не садился под ним, как будто встречая старого друга.

Это мгновение осталось в памяти как яркая звезда. Многое происходило в моей жизни, но я не помню, чтобы чувство этого уменьшилось: оно до сих пор здесь. Когда бы я ни оглянулся, оно все еще здесь. В тот день я не понял, что произошло, и сейчас тоже не могу ничего сказать, но что-то произошло. И с того дня начались определенные отношения с деревом, которых я раньше не чувствовал даже с человеком. Я стал более близким с этим деревом, чем с кем-то другим во всем мире. Это стало обычной для меня вещью: когда бы я ни проходил мимо дерева, я садился под ним на несколько секунд или несколько минут и просто чувствовал его. Я до сих пор вижу что-то нарастало между нами.

В день, когда я оставил школу и переехал в другой город, чтобы учиться в университете, я покинул своею отца, мать, моих дядей и всю мою семью. Я не был тем человеком, который легко плачет или причитает. Даже когда меня сильно наказывали, кровь могла стекать но моим рукам, но слезы не появлялись на глазах.

Мой отец обычно говорил: «У тебя есть слезы в глазах или нет?».

Я говорил: «Ты можешь разодрать мои руки до крови, но ты не можешь заставить меня плакать и причитать. Почему я должен это делать? Поэтому, что бы ты ни делал - это абсолютно правильно. Я сделал что-то, зная, что это будет иметь последствия. Я никогда не лгу, поэтому нет возможности избежать наказания. Какой же смысл в слезах?».

Но когда я пошел к дереву попрощаться, я начал плакать. Это единственный раз, который я помню за всю свою жизнь, иначе слезы были бы мне совершенно неизвестны. В детве, одна из моих сестер, которую я любил больше, чем других братьев и сестер, умерла. А в Индии у вас дюжина братьев и сестер. Я дразнил своего отца: «Как же ты не смог сделать всю дюжину? - потому что у тебя только одиннадцать детей. Ты должен немного считать, еще только один ребенок».

И он сказал: «Ты мой сын, но ты даже пытаешься шутить надо мной».

Я сказал: «Я не шучу, я просто говорю, что так легко сказать кому-нибудь «дюжина». Если кто-нибудь спросил меня, сколько у тебя детей, я скажу: «Дюжина». Это проще. Ты сделал все ненужно сложным: одиннадцать! Или тебе надо было остановиться на десяти - это кажется достаточным — или на двенадцати, это слишком достаточно. Но одиннадцать? Что это за число?».

Из этих десяти братьев и сестер больше всего я любил одну сестру, которая умерла, когда я был маленьким. Мне была пять лет, а ей было три года. Но даже тогда я не плакал. Я был удивлен и потрясен. Все плакали, и все думали, что я в шоке, потому что я больше всех любил эту сестру. В моей семье все знали об этом, что я любил ее больше всех, и она любила меня так же. Люди думали, что слезы не текли из-за шока, но дело было не в этом.

Когда умер мой дедушка, я не плакал - а он вырастил меня. На мой день рождения он приводил из ближайшего города слона… В Индии слонов держат или короли — это очень дорого: содержание, еда и все услуги, которые нужны слону или святые.

Два типа людей имели их. Святые могли держать слонов, потому что у них было столько последователей; так же как последователи смотрели за святым, они смотрели и за слоном. Рядом жил святой, у которою был слон, поэтому на мой день рождения, дедушка приводил слона. Он сажал меня на него с двумя сумками с серебряными монетами с каждой стороны.

Во время моего детства, в Индии, банкнот еще не было; рупия все еще была из чистого серебра. Мой дедушка наполнял две сумки, большие сумки, висящие с каждой стороны, серебряными монетами, и я шел по деревне, разбрасывая их. Так он отмечал мой день рождения. Как только я начинал, он ехал за мной в своей воловьей повозке, в которой было еще больше рупий, и постоянно говорил мне: «Не будь скупым, у меня их достаточно. Ты не можешь бросить больше, чем у меня есть. Продолжай бросать!».

Естественно, вся деревня следовала за слоном. Это была не большая деревня, не больше двухсот или трехсот людей жили там, поэтому я обходил ее по одной единственной улице. Он старался любыми возможными путями показать мне, что я принадлежал королевской семье.

Он любил меня так сильно, что мне невозможно было болеть Сейчас вы не управляете своим здоровьем, но вы можете не говорить ничего о нем. Он впадал в такую панику, даже если у меня немного болела голова. Он впадал в такую панику, что брал свою лошадь, мчался к ближайшему врачу и привозил его. Это была такая проблема, больше, чем головная боль, поэтому я просто молчал, ничего не говоря о ней. Даже когда он умирал у меня на коленях, не было слез. Даже я подозревал, что у меня нет слезных желез.

Но в тот день, покидая дерево, я плакал в первый и последний раз. Это оставляет очень яркое пятно. А когда я плакал, у меня была абсолютная уверенность, что в глазах дерева тоже были слезы, хотя я не мог видеть его глаз, и не мог видеть слез. Но я мог чувствовать, когда прикасался к дереву, я мог чувствовать грусть, и я мог чувствовать благословение, прощание. И это была моя последняя встреча, потому что, когда я вернулся через год, по какой-то глупой причине дерево было срублено и увезено.

Глупая причина заключалась в том, что там делали маленькую мемориальную колонну, а это было самое красивое место в центре города. Это было для идиота. который был достаточно богат, чтобы выиграть все выборы и стать президентом муниципального комитета. Он был президентом, по крайней мере, тридцать пять лет - самое долгое время, когда кто-то был президентом города. Все были счастливы этим, потому что он был таким идиотом, вы могли делать что угодно, а он не чинил никаких препятствий.

Вы могли построить дом посредине улицы, он не вмешался бы, вы должны просто проголосовать за него. Поэтому весь город был счастлив, потому что у всех была полная свобода. Муниципальный комитет, члены, клерки и главные клерки - все были счастливы. Все хотели, чтобы он вечно оставался президентом, но даже идиоты умирают, к счастью. Но его смерть была несчастной, потому что все искали место, чтобы поставить ему памятник, и срубили дерево. Теперь этот мраморный камень стоит там вместо живого дерева.

Я не забываю ничего, но есть столько, о чем можно рассказать, а язык имеет одно измерение. Он одномерен вы можете пойти только по одной линии - а опыт имеет много измерений, он двигается по тысячам линий. Проблема у так называемых ораторов - что сказать. Моя проблема не в том, что сказать, потому что столько ожидает, чтобы было сказано, стучится со всех сторон и просит: «Пустите меня». Поэтому я ухожу… но не стесняйтесь напоминать мне.

***

Один астролог пообещал составить карту моей жизни. Он умер до того, как сделал это, так что эту карту приготовил его сын. По он был тоже озадачен. О» сказал: «Почти очевидно, что ребенок умрет в возрасте двадцати одного года. Каждые семь лет он будет сталкиваться со смертью».

Поэтому мои родители, моя семья, всегда беспокоились о моей смерти. Когда бы я ни подходил к началу нового семилетнего цикла, они начинали бояться. И он был прав. В возрасте семи лет я выжил, но я имел глубокий опыт смерти — не своей, а смерти моего дедушки. Л я был так привязан к нему, что его смерть казалась моей собственной смертью. Своим детским способом я имитировал его смерть. Я сознательно не ел три дня, не пил воды, потому что чувствовал если сделаю это, то это будет предательством.

Я так его любил, он очень любил меня, что когда он был жив, мне никогда не позволяли вернуться к родителям. Я жил со своим дедушкой. Он сказал: «Когда я умру, только тогда ты сможешь уйти». Он жил в очень маленькой деревне, я не мог ходить в школу, потому что там не было школы. Он никогда не покидал меня, но потом пришло время, и он умер. Он был частью и частицей меня. Я вырос в его присутствии, ею любви.

Когда он умер, я почувствовал, что еда будет предательством: «Теперь я не хочу жить…» Это было по-детски, но с этим произошло что-то глубокое. На протяжении трех дней я лежал, я не вставал с постели. Я сказал: «Если он мертв, я не хочу жить». Я выжил, но эти три дня стали испытанием смерти. В каком-то смысле я умер, и я осознал - теперь я могу сказать об этом, хотя в то время это было просто неуловимым опытом — я почувствовал, что смерть невозможна. Это было чувство.

Потом, в возрасте четырнадцати лет, моя семья снова начала беспокоиться, что я умру. Я снова выжил, но я снова сознательно пытался умереть. Я сказал им: «Если смерть произойдет, как сказал астролог, тогда лучше быть готовым. И почему бы не дать смерти шанс? Почему бы не пойти и не встретить ее на полпути? Если я умру, тогда лучше умереть сознательно».

Я ушел из школы на семь дней. Я пошел к своему директору и сказал: «Я собираюсь умереть».

Он сказал: «Что за ерунду ты говоришь! Ты собираешься совершить самоубийство? Что ты имеешь в виду, говоря, что собираешься умереть?».

Я сказал ему о предсказании астролога, что возможность смерти будет предоставляться мне каждые семь лет. Я сказал ему: «Я собираюсь уйти на семь дней, чтобы дождаться смерти. Если она придет, хорошо встретить ее сознательно, так, чтобы это стало опытом».

Я пошел в храм на окраине нашей деревни. Я договорился со священником, чтобы он не беспокоил меня. Это был очень одинокий, не посещаемый храм старый, в развалинах. Никто не приходил туда. Поэтому я сказал ему: «Я останусь в храме. Вы просто приносите мне раз в день что-нибудь поесть и что-нибудь поишь, и целый день я буду лежать там, ждать смерти».

Я ждал семь дней. Эти семь дней стали прекрасным опытом. Смерть не пришла, но со своей стороны, я всеми способами старался быть мертвым. Пришли странные, таинственные чувства. Многое произошло, но основным было вот что: если вы чувствуете, что умираете, вы становитесь спокойными и тихими. Ничто не создает никакого волнения, потому что все волнения связаны с жизнью. Жизнь это основа всех волнений. Ясли вы в любом случае однажды умрете, зачем беспокоиться?

Я лежал там. На третий или четвертый день в храм вползла змея. Я ее мог видеть, я видел змею, но страха не было. Неожиданно, я почувствовал себя очень странно. Змея подползала все ближе и ближе, и я почувствовал себя очень странно. Страха не было. Поэтому я подумал: «Когда смерть приближается, она может приближаться в облике змеи, гак зачем же бояться? Жди!».

Змея переползла через меня и уползла совсем. Страх исчез. Если вы принимаете смерть, страха нет. Если вы цепляетесь за жизнь, тогда все страхи остаются.

Много раз вокруг меня летали мухи. Они летали вокруг, они ползали по мне, по моему лицу. Иногда я чувствовал раздражение и хотел бы их сбросить, но потом я думал: «Какой в этом прок? Рано или поздно я умру и никого здесь не будет, чтобы защитить тело. Так пусть они летают» .

В то мгновение, как я решил это, раздражение исчезло. Они все равно были на теле, но это было так, как будто меня это не касалось. Как будто они двигались по чьему-то чужому телу. Немедленно возникло расстояние. Если вы принимаете смерть, создастся расстояние. Жизнь далеко отходит со всеми ее беспокойствами, раздражениями, со всем.

Я в каком-то смысле умер, но я познал, что есть что-то бессмертное Как только вы принимаете смерть полностью, вы осознаете это.

Потом снова, в возрасте двадцати одного года, моя семья ждала. И я сказал им: «Почему вы ждете? Не ждите Теперь я не собираюсь умирать».

Конечно, физически я однажды умру. Тем не менее, это предсказание астролога очень мне помогло, потому что оно помогло мне очень рано осознать смерть. Впоследствии я мог медитировать и мог принимать то, что приходило.

***

Однажды мой отец собрал все мои шаровары, и мои курты, и мои три турецкие шапки в узел, пошел в подвал и положил их куда-то, где было много разных вещей сломанных, бесполезных. Я не мог ничего найти, поэтому, когда я вышел из ванной, я просто пошел голый с закрытыми глазами и магазин. Когда я выходил, мой отец сказал: «Подожди! Просто войди. Возьми свою одежду».

Я сказал: «Принеси ее, где бы она ни была».

Он сказал: «Я никогда не думал, что ты сделаешь это. Я думал, ты будешь везде смотреть л поисках одежды и не найдешь ее, потому что я положил ее в такое место, где ты не найдешь Потом, естественно, ты наденешь нормальную одежду, которую должен носить. Я никогда не думал. что ты сделаешь так».

Я сказал: «Я совершаю прямое действие. Я не верю в бесполезный разговор, я даже никого не спросил, где моя одежда. Почему я должен спрашивать? Моя нагота будет служить той же цели».

Он сказал: « У тебя есть твоя одежда, и никто не будет тебя из-за нее беспокоить, но, пожалуйста, не начинай ходить раздетым, потому что это создаст больше проблем что сыну купца нечего надеть. Ты печально известен, и сделаешь, чтобы мы тоже были такими же: «Посмотрите на бедного ребенка!» Все будут думать, что мы не даем тебе одежду».

С тех пор я был зачислен в университет и перестал носить эту одежду. Когда я покинул город, я стал носить то, что больше подходило моей жизни в колледже. В первом колледже, в котором я учился, шапка была обязательной — вы не могли прийти без шапки. Вы должны были приходить очень тщательно одетыми: ботинки, все пуговицы застегнуты, в шапке. Я ходил туда без пуговиц, без шапки, в своих деревянных сандалиях, и немедленно стал знаменитостью.

Директор немедленно вызвал меня. Он сказал: «Что это такое?».

Я сказал: «Это просто способ познакомиться с вами, иначе на это могут потребоваться годы. Кого волнует студент-первокурсник?».

Он сказал: «У тебя за этим кроется какой-то замысел, но это не разрешается; тебе придется носить шапку, и все пуговицы должны быть застегнуты».

Я сказал: «Вам придется доказать мне, какие есть научные основания для ношения шапки. Это каким-то образом помогает увеличить ваш ум? Тогда я даже могу носить тюрбан, зачем шапку, если он увеличивает силу вашего ума. По дело в том, что самые большие идиоты в Индии живут в Пенджабе, и они носят крепко намотанные тюрбаны. Возможно, они единственные люди в мире, которые носят такие тугие тюрбаны, их ум совершенно лишен свободы. Л самые умные люди в Индии живут в Бенгале, а они не носят шапок». Я сказал: «Вы просто скажите мне, какие есть основательные, научные причины для того, чтобы я носил шапку».

Он сказал: «Это странно, никто никогда не спрашивал о фундаментальных, научных причинах Это просто такой обычай в нашем колледже».

Я сказал: «Меня не волнуют ваши обычаи. Если обычай ненаучный и разрушает человеческий ум, я первый, кто восстанет против этого. И скоро вы увидите, как шапки исчезнут из колледжа, потому что я собираюсь сказать людям: «Посмотрите у бенгальцев лучший ум. и они не носят шапок».

В Индии две Нобелевские премии были даны бенгальцам. Я не думаю, что бы хоть один пенджабец когда-либо получит хоть одну Нобелевскую премию. Я собирают расширить это движение, но если вы будете молчать и позволите мне ходить так, как сейчас, я не буду создавать беспокойств, иначе начнется движение. Вы увидите костры с горящими шапками перед своим офисом».

Он посмотрел на меня и сказал: «Хорошо, не создавай никаких проблем, просто ходи так, как сейчас. Но у меня будут проблемы, потому что рано или поздно другие меня спросят: «Почему вы ему позволили это?».

Я сказал: «Дело в том, что если вы честный человек, вы должны сами прекратить носить шапку, потому что для этого у вас нет никаких научных оснований. Иначе, кто бы ни пришел, скажите ему, чтобы он нашел научные, фундаментальные причины для этого - что это каким-то образом помогает уму. Колледж предназначен для того, чтобы помогать уму людей, он должен быть отточен. Как он помогает? Он лишает свободы».

Он сказал: «Хотя бы пуговицы…».

Я сказал: «Я не люблю их. Я люблю, чтобы воздух свободно доходил до моей груди, я наслаждаюсь этим, я не люблю пуговицы. А в кодексе вашего колледжа нигде нет упоминания о шапках, поэтому мне нужны научные причины. Нигде не упомянуто, что надо ходить застегнутыми на все пуговицы».

Но никто там даже не мог подумать, что люди придут в колледж без пуговиц.

***

Моя мать только вчера мне рассказывала… и Вивек впервые слышала, чтобы она говорила так воодушевлено, обычно, что бы она ни спрашивала, на это дается ответ в одном-двух предложениях; да или нет, и разговор окончен. Но вчера она говорила долго и была очень воодушевлена, и Вивек спросила меня: «О чем ваша мать вам говорила?».

Я сказал ей, что она вспомнила несколько вещей. Я не сказал ей еще, что она мне говорила, потому что это длинная история. Она говорила мне, что когда я пять месяцев находился в ее утробе, произошло чудо.

Она шла из дома моего отца в дом своего отца, был сезон дождей. В Индии есть обычай, что первый ребенок должен родиться в доме отца матери, поэтому, хотя был сезон дождей и было очень сложно - не было дорог, и ей пришлось ехать на лошади чем раньше она придет, тем лучше; если бы она подождала еще, стало бы еще сложнее, поэтому она поехала с одним ил двоюродных братьев.

В середине путешествия нужно было пересечь большую реку, Нармада. Был разлив. Когда они сели в лодку, лодочник увидел, что моя мать беременна и спросил мою мать и двоюродного брата: «Вы не родственники?».

Он не был уверен, что не попадет в беду, поэтому просто сказал: «Мы брат и сестра».

Лодочник отказался, он сказал: «Я не могу нас перевезти, потому что паша сестра беременна - это означает, что вас не двое, вас трое».

В Индии есть обычай, старый обычай, возможно, он появился во времена Кришны что человек не должен путешествовать по воде, особенно в лодке, с сыном сестры. Есть опасность, что лодка может затонуть.

Лодочник сказал: «Какая есть гарантия, что ребенок в утробе вашей сестры девочка, а не мальчик? Если он мальчик, я не хочу рисковать, потому что дело не в моей жизни, просто в лодке будет еще шестьдесят человек. Или вы садитесь сюда, или ваша сестра, обоих я не возьму».

На обоих 6ерегах были холмы и росли джунгли, лодка переплывала только один раз в день. Утром она отправлялась а в этом месте река действительно широкая а потом, к вечеру она возвращалась. На следующее утро она опять отправлялась, та же самая лодка. Поэтому, или моей матери пришлось бы остаться на берегу, что было опасно, или ехать на другую сторону, что было гак же опасно. На протяжении трех дней они просили его, упрашивали его, говоря, что она беременна, и он должен быть добрым.

Он сказал: «Я ничего не могу сделать это невозможно. Если вы можете мне гарантировать, что это не мальчик, тогда я возьму вас, но как вы мне можете это гарантировать?».

На протяжении трех дней им пришлось оставаться в храме. В этом храме жил святой, который в те дни в той местности был очень известным. Теперь, вокруг этого храма возник город в память о том святом, Сайкхеда. Сайкхеда означает «Деревня святого». «Саи» означает «святой», он был известен как Саи Баба. Это не тот Саи Баба, который стал знаменит - Саи Баба из Ширди, но они были современниками.

Саи Баба из Ширди стал известен благодаря простому совпадению, что Ширди находится рядом с Бомбеем, и все знаменитости Бомбея и богачи Бомбея стили ездить к Саи Баба из Ширди. А из-за того, что Бомбей был мировым центром, скоро имя Саи Баба стало известно за пределами Индии, и много чудес было создано вокруг него.

То же самое было с Саи Бабой, который жил в этом храме. Наконец, моя мать спросила Саи Бабу: «Вы можете сделать что-нибудь? Мы здесь уже три дня. Я беременна, а мой двоюродный брат сказал лодочнику, что он мой брат, и тот не берет нас. Теперь, если вы ничего не сделаете, ничего не скажете этому человеку, мы будем в затруднении. Что делать? Мой брат не может оставить меня одну, я не могу одна поехать на тот берег. На обеих сторонах дикие леса и джунгли, и по крайне мере двадцать четыре часа мне придется ждать одной».

Я никогда не встречался с Саи Бабой, только в определенном смысле, мне было пять месяцев. Он просто прикоснулся к животу моей матери. Моя мать спросила: «Что вы делаете?».

Он сказал: «Я прикасаюсь к ногам твоего ребенка».

Лодочник видел это и сказал. «Что вы делаете, Баба? Вы никогда не прикасались ни к чьим ногам».

И Баба сказал: «Это не кто-то, а ты глупец ты должен перевезти их на другой берег- Не беспокойтесь. Душа, которая находится в утробе, способна спасти тысячи людей, так что не беспокойтесь о своих шестидесяти - возьмите ее».

И моя мать сказала: «И тогда я осознала, что ношу кого-то особенного».

Я сказал: «Насколько я могу понять, Саи Баба был мудрым! человеком: он действительно обманул лодочника! Нет никакою чуда, нет: ничего. И лодки не тонут только из-за того, что в них путешествует кто-то с сыном сестры. В этой мысли нет разумности, это просто абсурд. Возможно, иногда, случайно, это могло произойти, и превратилось в установившийся обычай».

Мое собственное понимание таково, что в жизни Кришны брату его матери было сказано астрологами: «Один из детей твоей сестры убьет тебя», поэтому он держал свою сестру и ее мужа в темнице. Она родила семерых детей, семь мальчиков, и он всех их убил. Восьмым был Кришна, и, конечно, когда родился сам Бог, замки темницы раскрылись, стражники крепко уснули, и отец Кришны вывел его.

Река Ямуна находилась на границе царства Кришны. Канза был человек, который убивал сыновей сестры из-за страха, что один из них убьет его. Ямуна была в разливе, а это одна из самых больших рек в Индии. Отец Кришны очень боялся, но каким-то образом ребенка надо было переправить на другой берег, к дому друга, чья жена родила девочку — так, что он смог бы поменять их. Он мог привезти девочку с собой, потому что на следующее утро Канза бы спросил: «Где ребенок?» и хотел бы убить его. А девочку он бы не стал убивать - это должен был быть мальчик.

Но как пересечь реку? Ночью не было лодки, но ее надо было пересечь. Но когда Бог может открыть замки без ключей и без ключника — они просто открылись, двери открылись, стражи уснули — Бог мог что-то сделать.

Он положил ребенка в корзину на своей голове и пошел через реку — что-то подобное произошло с Моисеем, когда разделился океан. В этот раз такое произошло в Индии. Это не могло произойти с Моисеем, потому что океан не был Индийским, а река была.

Когда он вошел в реку, она начала подниматься. Он очень испугался: что произошло? Он надеялся, что река успокоится, но она начала подниматься. Она дошла до ног Кришны, а потом отступила. Это индийский способ, такое не может больше нигде произойти. Как могла река это упустить? Когда родился Бог, и он переходит через нее, просто уступить дорогу недостаточно, это не хорошо.

С тех пор появилась эта идея, что есть определенное противостояние между человеком и сыном его сестры, потому что Кришна убил Канзу.

Река была пересечена, она благоволила ребенку. С тех пор реки злы на братьев матерей все реки Индии. И этот предрассудок существует даже сегодня.

Я сказал своей матери: «Одно точно — что Саи Баба был мудрым человеком и у пего было чувство юмора». Но она не слушала. И то, что произошло, стало известно всей деревне, и чтобы поддержать это, череп месяц произошло еще одно событие, которое… В жизни столько совпадений, которые вы превращаете в чудеса.

Через месяц произошло большое наводнение, и перед домом моей матери в дождливый сезон была почти река. Там было озеро, а межлу озером и домом маленькая дорога, по в сезон дождей было столько воды, что дорога была полностью похожа на реку, а озеро и дорога превращались в одно целое. Это было подобно океану, везде, где вы только могли видеть, была вода. А в тот год в Индии было самое большое наводнение.

В Индии наводнения обычно происходят каждый год, но в тот год была замечена странная вещь, что наводнения начали изменять направления течения рек. Дожди были такими сильными, что океан не мог принимать воду так быстро, как она появлялась, так что вода начинала течь назад. Там, где маленькие реки впадали в большие, большие отказывались принимать еще воду, потому что они не могли даже держать свою собственную. Маленькие реки начинали течь обратно.

Я никогда этого не видел - это я тоже упустил — но моя мать говорит, что это было странное явление, когда вода двигалась назад. И она начала втекать в дома, она вошла в дом моей матери. Это был двухэтажный дом, первый этаж был полностью залит водой. Потом она поднялась даже до второго этажа, так что все сидели на кроватях, это было самое высокое место. Но моя мать сказала: «Если Саи Баба был прав, тогда что-то произойдет». И это, должно быть, было совпадение, что вода дошла до живота моей матери и отступила!

Эти два чуда произошли до моего рождения, так что у меня нет с ними ничего общего. Но о них стало известно, когда я родился, в деревне я был почти святым! Все так уважительно относились ко мне, люди прикасались к моим ногам, даже старики. Позже мне сказали, что «вся деревня приняла тебя как святого».

Когда мне было около четырех лет, я был единственным ребенком в доме - делать нечего, школы нет, идти некуда. У дедушки со стороны мамы был универсальный магазин, там было все. Это был единственный магазин в деревне… он был очень маленьким, даже не магазин. Я начал играть с конфетами и другими вещами, и я не знаю, как это со мной произошло… но скоро начали постоянно приходить больные люди, а не было ни доктора, ни врача, ни больницы, даже в ста милях не было больницы.

Как-то ко мне пришло, что если люди считают меня святым и прикасаются к моим ногам, я должен давать им лекарства. А лекарства были ничем иным как смесью нескольких конфет, хорошо протертых в порошок, которые были в бутылочках разного цвета. И конечно, люди, у которых лихорадка, болит голова или живот, не умирают. И они начали излечиваться. Они бы вылечились в любом случае это не было чудом, но стало чудом.

Мой Нана начал говорить: «Ты испортишь мой магазин — теперь он стал больницей! Весь день люди приходят и иногда даже мне приходиться давать им твои лекарства, а я не имею понятия, что это за лекарства! Ты разрушаешь мои конфеты и мой магазин. Но они излечиваются, так что вреда нет, продолжай».

Когда через семь лет я переехал в дом моего отца, я перестал заниматься этим лечением, но люди из той деревни, когда бы они ни приходили, напоминали мне. Они уже начали называть меня доктор Сахиб, и я говорил: «Пожалуйста, не употребляйте здесь этого слова, потому что я полностью перестал этим заниматься. Во-первых, здесь нет конфет, у моего отца магазин с одеждой, а я не могу делать лекарства из одежды. И здесь никто не знает, что я могу совершать чудеса. Сначала люди должны знать, потом вы можете их совершать, иначе ничего не получится».

***

Однажды я просто играл, мне было четыре или пять лет, не более. Мой отец брил бороду, когда кто-то постучался в дверь, мой отец сказал мне: «Пойди и скажи ему: «Моего отца нет дома».

Я вышел и сказал: «Мой отец бреется, и просил сказать вам: «Моего отца нет дома».

Человек сказал: «Что? Он внутри?».

Я сказал: «Да, но это он мне сказал. Я сказал вам всю правду».

Человек вошел, а мой отец посмотрел на меня: что произошло? А человек был очень зол, он сказал: «Это нечто! Вы сказали, чтобы я пришел в это время, и вы посылаете мальчика сказать, что вас нет дома».

Мой отец спросил его: «Но как вы выяснили, что я был в доме?».

Он сказал: «Мальчик все рассказал, что «мой отец дома. Он бреет бороду, и сказал мне передать вам, что он вышел».

Мой отец посмотрел на меня. Я мог понять, он сказал: «Подожди! Пусть только этот человек уйдет, и я тебе покажу».

И я сказал ему: «Я ухожу еще до ухода этого человека».

Он сказал: «Но я ничего тебе не сказал».

Я сказал: «Я все понял!».

Я сказал человеку- «Останьтесь здесь. Сначала дайте мне уйти, потому что у меня будет проблема». Но уходя я сказал своему отцу: «Ты же сам настаивал: «Будь честным…» Так что, сказал я, это шанс быть честным, и проверить, действительно ли ты хотел, чтобы я был честным или учил меня хитрости?».

Конечно, он понял, что лучше промолчать, потому что когда человек уйдет, я вернусь домой. Я пришел через два или три часа, так чтобы он успокоился, там были бы другие люди, и не появилось бы никакой проблемы. Он был один. Я вошел, и он сказал: «Не беспокойся - я никогда не скажу тебе ничего подобного. Ты должен простить меняя. В этом смысле он был справедливым человеком, иначе кто бы стал беспокоиться о пятилетнем или четырехлетнем ребенке и просить — будучи отцом - «прости меня»?

И он никогда больше ничего подобного не говорил во всей своей жизни. Он знал, что со мной он должен вести себя по иному, чем с другими детьми.

***

Мой дедушка очень любил меня, просто из-за моего озорства. Даже в старости он был проказником. Он никогда не любил моего отца или моих дядей, потому что все они были против проказ старика. Все они говорили ему: «Вам семьдесят лет и вы должны хорошо себя вести. Вашим сыновьям пятьдесят лет, пятьдесят пять, вашим дочерям пятьдесят лет, их дети поженились, есть дети их детей а вы продолжаете делать такое, что нам стыдно».

Я был единственным, с кем он был близок, потому что я любил старика по простой причине, что он не утратил своего детства даже в возрасте семидесяти лет. Он был таким же озорным, как и любой ребенок. И он озорничал даже со своими сыновьями и дочерьми, и зятьями, и все они были просто потрясены.

Я был его единственным наперсником, потому что мы сговаривались вместе. Конечно, многое он сделать не мог — это делал я. Например, его зять спал в комнате, и мой дедушка не мог залезть на крышу, а я мог. Мы договаривались вместе, он помогал мне, он становился лестницей, чтобы я залезал на крышу и убирал черепицу. И бамбуковой палкой, на которую была привязана щетка, ночью прикасался к лицу зятя… Он кричал, и весь дом сбегался… «Что случилось?» Но к тому времени мы исчезали, и он говорил: «Здесь было привидение или кто-то только что прикасался к моему лицу. Я пытался поймать его, но не смог, было темно».

Мой дедушка оставался совершенно невинным, и я видел, какой огромной свободой он обладал. Во всей семье он был самым старшим. Он должен был быть самым серьезным и самым обремененным столькими проблемами и тревогами, по ничего не действовало на пего. Все были серьезными и обеспокоенными проблемами, только он не волновался. Но было единственное, что мне никогда не нравилось — поэтому я его сейчас вспомнил и это было спать с ним. У него была привычка спать с закрытым лицом, и мне тоже приходилось спать с закрытым лицом, а это отравляло сон.

Я ясно сказал ему: «Я со всем согласен, но с этим я не могу смириться. Ты не можешь спать с открытым лицом, я не могу спать с закрытым лицом — мне душно. Ты делаешь это с любовью», — он прижимал меня к сердцу и с головой укрывал меня, - «это прекрасно, но утром мое сердце не будет биться. Твое намерение прекрасно, но ты утром будешь жив, а меня не будет. Так что наша дружба находится за пределами кровати ».

Он хотел, чтобы я спал с ним, потому что он любил меня, и сказал: «Почему ты не приходишь и не спишь со мной?».

Я сказал: «Ты прекрасно знаешь, что я никем не хочу быгь удушен, даже если у этого человека хорошие намерения. Ты любишь меня, и ты хотел бы прижимать меня к своему сердцу даже ночью». Также утром мы обычно ходили на долгие прогулки, и иногда, когда была луна, ночью. Но я никогда не позволял ему держать меня за руку. И он говорил: «Но почему? Ты можешь упасть, ты можешь споткнуться о камень или что-нибудь еще».

Я сказал: «Так лучше. Дай мне споткнуться, это не убьет меня. Это научит меня не спотыкаться, быть внимательным, помнить, где находятся камни. Но ты держишь меня за руку — сколько ты сможешь держать меня? Сколько ты будешь со мной? Если ты можешь гарантировать, что всегда будешь со мной, тогда, конечно, я хочу этого».

Он был очень искренним человеком, он сказал: «Этого я не могу гарантировать. Я не могу ничего сказать даже о завтрашнем дне. А одно точно, ты будешь жить долго, а я буду мертв, так что я не буду вечно держать тебя за руку».

«Тогда, — сказал я, — для меня лучше учиться с этого момента, потому что однажды ты покинешь меня на середине, беспомощного. А если ты приучишь меня держать тебя за руку… тогда есть только два пути: или я начну жить в выдумке: Бог отец — который, конечно, невидим, -держит мою руку и ведет меня…».

Я сказал своему дедушке: «Я не хочу остаться в таком положении, где я должен создать вымысел, чтобы жить в нем. Я хочу жить настоящей жизнью, не выдуманной. Я не герой романа. Так что оставь меня, дай мне упасть. Я постараюсь встать. Ты подожди, просто смотри, и это будет более сострадательным по отношению ко мне, чем держать меня за руку».

И он понял это, он сказал: «Ты прав, однажды меня здесь не будет».

***

Мой дедушка всегда во всем мне симпатизировал. Он всегда был готов принять участие, если мог, конечно, он никогда не обижал меня, он всегда награждал меня.

Я приходил домой каждый вечер и первое, что спрашивал меня мой дедушка, было: «Что ты делал сегодня? Как дела? Не случилось ли чего?» Мы всегда хорошо разговаривали ночью в его кровати, и он наслаждался всем. Я рассказывал ему все, что произошло днем, и он говорил: «Это был действительно хороший день!».

Мой отец наказал меня только один раз, потому что я пошел на ярмарку, которая проводилась каждый год в нескольких милях от города. Там течет одна из святых рек индусов, Нармада, и на берегу Нармады в течение месяца проходила ярмарка. И я просто пошел туда, не спросив его.

На ярмарке столько всего происходило… Я пошел только на один день и думал, что к вечеру вернусь, но там было столько всего: маги, цирк, театр. Было невозможно вернуться через один день, так что три дня… Вся семья была в Нанике: куда я делся?

Такого никогда раньше не происходило. Самое позднее, я приходил поздно ночью, но я никогда не пропадал на три дня подряд… и никакого сообщения. Они обошли все дома друзей, никто ничего не знал обо мне. И на четвертый день, когда я вернулся домой, мой отец был действительно зол. До того, как что-нибудь спросить меня, он шлепнул меня. Я ничего не сказал.

Я сказал: «Ты хочешь еще раз шлепнуть меня? Ты можешь, потому что я все эти три дня наслаждался. Ты не можешь отшлепать меня больше, чем я получал удовольствие, так что ты можешь сделать это еще несколько раз. Это успокоит тебя, а для меня это просто восстановление равновесия. Я получал удовольствие».

Он сказал: «Ты действительно невозможен. Шлепать тебя бесполезно. Тебе это не причиняет боль, ты просишь еще. Разве ты не можешь определить разницу между наказанием и наградой?».

Я сказал: «Нет, для меня все в каком-то смысле награда. Награды бывают разные, все это какая-то награда».

Он спросил меня: «Где ты был все эти три дня?».

Я сказал: «Это ты должен был спросить меня до того, как шлепнул. Теперь ты потерял право спрашивать меня. Я был отшлепан, и меня даже не спросили. Это конец глава закрыта. Если ты хотел знать, ты бы спросил раньше, но у тебя нет терпения. Минуты было бы достаточно. Но я не буду заставлять тебя постоянно волноваться, где я был, и я скажу тебе, что был на ярмарке».

Он спросил: «Почему ты не спросил меня?».

Я сказал: «Потому что я хотел туда пойти. Будь честен: если бы я спросил тебя, разве ты бы мне позволил? Будь честным?».

Он сказал: «Нет».

Я сказал: «Это все объясняет, почему я не спросил тебя, потому что я хотел туда пойти, и тогда тебе было бы труднее. Если бы я спросил тебя, а ты бы сказал «нет», я бы все равно пошел, и тебе было бы еще сложнее. Только чтобы облегчить все тебе, я не спросил, и я вознагражден за это. И я готов принять еще вознаграждение, которое ты хочешь дать мне. Но я так насладился ярмаркой, что собираюсь ходить туда каждый год. Так что ты можешь… когда бы я ни исчезал, ты знаешь, где я. Не беспокойся».

Он сказал: «Это последний раз, когда я наказываю тебя, это первый и последний раз. Возможно, ты прав: если ты действительно хотел пойти туда, это был единственный способ, потому что я не разрешил бы тебе. На этой ярмарке может произойти все: там проститутки, наркотики, алкоголь», — а в то время в Индии не было запрета на наркотики, каждый наркотик был свободно доступен. А на ярмарке собирались всевозможные монахи, а в Индии монахи все употребляют наркотики «так что я не позволил бы тебе пойти туда. А если ты действительно хотел пойти, то был прав, что не спросил».

Я сказал ему: «Но меня не волновали ни проститутки, ни монахи, ни наркотики. Ты знаешь меня: если бы меня интересовали наркотики, тогда в этом городе…» Прямо рядом с моим домом был магазин, где все наркотики были доступны, «и хозяин так дружески относится ко мне, что он не возьмет деньги, если мне понадобятся наркотики. Так что в этом нет проблем. Проститутки доступны в городе, если мне интересно будет посмотреть на их танцы, я пойду туда. Кто может помешать мне? Монахи постоянно приходят в город. Но меня интересовали фокусники».

А мой интерес к фокусам основывался на моем интересе к чудесам. В Индии, до разделения, я видел разные чудеса, которые делали на улицах фокусники. Возможно, после такого шоу они собирали одну рупию. Как я мог поверить, что эти люди - мессии? За одну рупию на протяжении трех часов они делали почти невозможное. Конечно, во всем этом были уловки, но если вы этого не знаете, тогда для вас это чудо.

Вы просто слышали - а я видел, как они подбрасывали вверх веревку, а она вставала прямо. У них с собой был мальчик, которого они звали джамура, у каждого фокусника есть джамура. Я не знаю, как перевести это… просто «мой мальчик». И он говорит с джамурой: «Джамура, ты поднимешься по веревке?».

И тот говорит: «Да, поднимусь». И в этом разговоре есть определенная уловка, он заставляет людей сосредотачиваться на этом разговоре, а он очень смешной. Я видел, как этот мальчик влезал по веревке и исчезал!

И человек звал снизу: «Джамура?».

И сверху был слышен голос: «Да, хозяин».

И тот говорил: «Теперь я частями спущу тебя вниз». Потом он подбрасывал нож, и вниз падала голова мальчика! Он снова подбрасывал нож, и вниз падали ноги! Часть за частью мальчик спускался вниз, и фокусник собирал его по частям, закрывал его покрывалом и говорил: «Джамура, теперь соберись вместе».

И джамура говорил: «Да, хозяин». Фокусник снимал покрывало, и мальчик вставал! Он клал веревку, скатывал ее, убирал в сумку и начинал просить денег.

В лучшем случае он получал одну рупию, потому что в те дни шестьдесят пайсов были равны одной рупии, а никто не собирался давать ему больше одного пайса, два пайса самое большее, очень богатый человек давал четыре. Если он за одно чудо мог собрать одну рупию, это было удачей.

Я видел всевозможные вещи, а люди, которые их делали - просто бедняки.

***

В моем детстве, потому что о том времени я могу говорить с вами более авторитетно, я не знаю вашего детства, я знаю только свое детство — это был каждодневный вопрос. Меня постоянно просили быть честным. И я сказал своему отцу: «Когда бы ты ни просил меня быть честным, ты должен помнить одно, что честность должна быть вознаграждена, иначе ты принуждаешь меня не быть честным».

Очень легко я выяснил, что правдивость не оплачивается: вас наказывают. Оплачивается ложь: вы вознаграждены. Тогда появился очень важный вопрос. Так что я ясно дал понять своим родителям, что все должно быть понято правильно: «Если хотите, чтобы я был правдивым, тогда правдивость должна быть вознаграждена, и не в будущей жизни, а здесь и сейчас, потому что я правдив здесь и сейчас. А если правдивость не вознаграждается, если меня за это наказывают, тогда вы принуждаете меня лгать. Так что пусть это будет ясно понято, тогда для меня не будет проблемы, я всегда буду говорить правду».

Случилось так, что в двух-трех кварталах от моей семьи жила семья браминов, очень ортодоксальных браминов Брамины обрезают все волосы, и оставляют их не срезанными на седьмой чакре головы, так что эта часть продолжает расти. Они пытаются прятать ее под шапочкой или чалмой. А я срезал отцовские волосы. Летом, в Индии люди спят вне дома, на улице. Они выносят свои кровати, матрасы на улицу. Весь город ночью спит на улице, потому что внутри очень жарко.

Так что этот брамин спал — и это была не моя вина… у него была такая длинная чоти; это называется чоти, этот пучок волос. Я никогда не видел его, потому что он был скрыт под тюрбаном. Пока он спал, волосы лежали на улице. Они были такими длинными, что я почувствовал искушение, я не мог устоять, я поспешил домой, принес ножницы, полностью отрезал его, принес и спрятал в своей комнате.

Утром тот обнаружил исчезновение. Он не мог поверить, потому что в этом была вся его чистота, вся его вера была в этом вся его духовность была разрушена. Но все вокруг знали, что если что-то происходило… сначала они спешили ко мне. И он немедленно пришел. Я сидел рядом с домом, прекрасно зная, что утром он придет. Он посмотрел на меня. Я тоже посмотрел на него. Он сказал мне: «На что ты смотришь?».

Я сказал: «На что вы смотрите? На то же, что и вы».

Он сказал: «На то же?».

Я сказал: «Да, на то же. Назовите это».

Он спросил: «Где твой отец? Я совершенно не хочу с тобой разговаривать».

Он пошел. Он привел моего отца, и мой отец сказал: «Ты что-то.

Сделал этому человеку?».

Я сказал: «Я ничего не сделал этому человеку, но я отрезал чоти, которое не может принадлежать этому человеку, потому что когда я его отрезал, что он делал? Он мог помешать этому».

Человек сказал: «Я спал».

Я сказал: «Если бы я отрезал твой палец, когда ты спал, ты продолжал бы спать?».

Он сказал: «Как же я мог продолжать спать, если бы кто-то отрезал мой палец?».

Я сказал: «Это определенно показывает, что волосы мертвы. Вы можете отрезать их, но человеку не больно, кровь не идет. Так о чем же весь шум? Мертвая вещь болталась там… и я подумал, что вы без надобности носите эту мертвую вещь в своем тюрбане всю свою жизнь почему бы не освободить вас? Оно в моей комнате. А с моим отцом у меня есть договоренность, что я говорю правду».

Я принес его чоти и сказал: «Если оно вас так интересует, вы можете забрать его. Если это ваша духовность, ваш брахманизм, вы можете привязать его и спрятать в свой тюрбан. В любом случае, оно мертво, оно было мертво, когда было у вас на голове, оно было мертво, когда я ею отрезал. Вы можете держать его в своем гюрбане».

И я сказал своему отцу: «Моя награда?» перед этим человеком.

Тот человек спросил: «О какой награде он говорит?» Мой отец сказал: «В этом проблема. Вчера он предложил соглашение, что если он говорит правду… и искренно, но он не только говорит правду, он даже доказывает ее. Он рассказал всю историю и за этим даже скрывается лонжа что это было мере то, так зачем же беспокоиться о мертвом? И он ничего не скрывает».

Он вознаградил меня пятью рупиями. В те дни, в этой маленькой деревне, пять рупий были большой наградой. И этот брахман с ума сошел от гнева на моего отца. Он сказал: «Вы испортите этого ребенка. Вы должны быть его наказать, вместо того, чтобы давать ему нить рупий. Теперь он будет отрезать чоти у других людей. Если он будет получать за каждую чоти пять рупий, со всеми браминами в городе будет покончено, потому что они спят ночью на улице, а когда вы спите, то не можете рукой держать чоти. А вы что делаете? Это станет прецедентом».

Мой отец сказал: «Но это мое соглашение. Если вы хотите наказать его, я не буду принимать в этом участие. Я не награждаю его за его озорство, я награждаю его за его правдивость, и всю свою жизнь я буду его за это награждать- А что касается озорства, вы свободны делать с ним все, что угодно».

Этот человек сказал моему отцу: «Вы толкаете меня в еще большую беду. Если я что-нибудь сделаю с этим мальчиком, вы думаете, все прекратится? Я семейный человек: у меня есть жена, мои дети, мой дом завтра мой дом будет сожжен». Он был очень зол, и он сказал: «Особенно сейчас это является проблемой, потому что завтра я собираюсь проводить церемонию в другой деревне, а люди увидят меня без моей чоти…».

Я сказал: «Нет необходимости беспокоиться - я возвращаю вам чоти. Вы также можете вознаградить меня за то, что я вам это возвращаю. Просто не снимайте свой тюрбан в другой деревне, даже ночью. Вот и все. Это не большая проблема, это всего лишь дело одной ночи. А ночью кто собирается смотреть на вашу чоти? Все будут спать».

Он сказал: «Ты мне советов не давай. Я хотел бы побить тебя, по я точно знаю, что это вызовет целую цепь последствий».

Я сказал: «Она уже была создана. Вы пришли, чтобы жаловаться, вы не вознаграждаете меня за то, что я абсолютно честен и искренен и говорю вам, что не мог устоять от искушения. А я никому не причинил никакого вреда, не было совершено насилия ни одна капля крови не упала с вашей чоти. Просто пожаловавшись моему отцу, вы создали цепную реакцию».

Он сказал моему отцу: «Послушайте…!».

Мой отец сказал: «Это не мое дело».

И я сказал своему отцу: «Вот чему учит весь брахманизм цепной реакции».

Мой отец сказал: «Оставь свою философию при себе. И прекрати ходить на эти лекции садху, монахов и махатм, потому что из того, что ты получаешь из них, ты делаешь очень странные выводы».

Я сказал: «Вот, о чем я говорил, но это не странно. Это в точности то, чем является теория кармы: вы совершаете одно действие, после него следует реакция. Он совершил действие жалобы на меня, теперь последует реакция».

И реакция последовала, потому что он сказал мне, что отправляется в другую деревню… Он был очень зол на меня, но когда вы злитесь, вы злитесь а он действительно был разъярен. Он был зол на жену, на детей… Я видел все это, он как-то сумел собраться и уехать.

В то мгновение, как он уехал, я сказал его жене: «Вы понимаете, куда он едет? Он уезжает навсегда — а вы не знаете! Он пришел, чтобы сказать об этом моему отцу, что он уезжает навсегда и никогда больше не вернется».

Жена неожиданно начала плакать и кричать: «Остановите его!» Люди побежали и остановили его повозку.

Он сказал: «Почему вы останавливаете меня? Я должен успеть на поезд!».

Ему сказали: «Не сегодня. Ваша жена плачет и бьет себя в сердце — она умрет!».

Он сказал: «Но это странно. Почему она должна бить себя, и почему она должна плакать?».

Но люди не позволили ему ехать, и они снимали его сумку и чемодан.

Человек, который правил повозкой, сказал: «Я не повезу вас. Если такое дело, что вы покидаете свою жену и своих детей навсегда, я не буду такое делать».

Брамин сказал: «Я не покидаю, я вернусь, но у меня нет времени убеждать вас. Поезд уйдет — станция находится в двух милях от моего дома».

Но никто не слушал его, а я провоцировал людей: «Остановите его, иначе его жена, его дети… вам придется смотреть за ними — кто будет кормить их?».

Люди привели его обратно со всеми сумками, и, конечно, он был зол и кинул все сумки в жену. Его жена спросила: «Что мы сделали? Почему ты…?» А я находился в толпе.

Он сказал: «Никто ничего не сделал. Тот мальчик сказал мне, что будет реакция. Причина в том, что три дня назад, в храме, я учил философии действия и реакции, а этот мальчик там был. Теперь он учит меня».

Он сказал мне: «Прости меня, и я никогда не скажу ни единого слова об этом действии и реакции. И ты можешь срезать у любого человека чоти, я не буду жаловаться. Ты можешь отрезать мою голову, и я не буду жаловаться, потому что я хочу остановить эту цепь. Мой поезд ушел».

Тогда все спросили: «Что случилось? Мы не понимаем. Кто отрезал твою чоти?».

Я сказал: «Смотрите! Цепь последствий не может остановиться. Эти люди спрашивают: «Чью чоти? Кто отрезал ее? Где чоти?» Я сказал: «Просто посмотрите в тюрбане, на его голове!» И человек, который считался в нашем городе борцом, пришел и снял его тюрбан, и чоти выпало.

Мой отец тоже был там и видел это. Когда мы возвращались домой, он сказал мне: «Я награжу тебя, но не пользуйся нашим соглашением».

Я сказал: «Я не пользуюсь. Это не соглашение между мной и гобой. Мое соглашение состоит в том, что я всегда буду говорить тебе правду, а ты меня будешь за это награждать». И он согласился. Что бы я ни сделал, что бы ни было плохо в его глазах, он постоянно награждал меня. Но сложно найти такого отца как этот - отец обычно очень сильно насаждает вам свои идеалы.

Моего отца осуждал весь город: «Ты портишь ребенка».

Он говорил: «Если это его судьба, быть испорченным, пусть он будет таким. Я не буду нести ответственность за вмешательство в его судьбу, он никогда не сможет сказать: «Мой отец испортил меня». Если он счастлив, будучи испорченным, то что в этом плохого? Когда бы, что бы ни произошло в его жизни, я не хочу вмешиваться. Мой отец вмешивался в мою жизнь, и я знаю, что если бы этого не было, я был бы другим человеком.

И я знаю, что он прав, что каждый отец прекращает ребенка в лицемера, потому что я превратился в лицемера. Когда я хочу смеяться, я серьезен. Когда я хочу быть серьезным, мне приходится смеяться. И пусть он будет серьезным, когда захочет быть таким».

Он сказал: «У меня одиннадцать детей, но я думаю, что у меня только десять». И он всегда думал, что их десять. Меня он никогда не считал среди детей, потому что он сказал: «Я дал ему полную свободу быть собой. Почему он должен нести мой образ?».

***

Когда я учился в начальной школе, мой дом был совсем рядом. Поэтому, когда звонил школьный колокол, для меня это было время идти в ванную. Вся семья стучалась и дверь, а я молчал даже ничего не отвечая .

Это был каждодневный порядок когда приходил директор школы и вытаскивал меня, потому что сам я не шел никуда. Он приходил, и мой отец говорил: «Что делать? Не звоните в колокол, потому что в тот момент, когда вы начинаете звонить, он немедленно идет в ванную и запирает дверь! А потом все становится совершенно бессмысленным, потому что бы вы ни сказали, он не ответит».

Наконец, в школе решили не звонить в колокол, и директор обычно приходил — сначала, чтобы изловить меня — а потом колокол звонил для всех остальных детей.

Каждого ребенка заставляют многое делать для его же блага. Я очень благодарен учителю. Он был действительно щедрым - только для единственного ученика он изменил весь порядок в школе!

Я благодарен споим родителям за их терпение ко мне. Вся семья стояла перед ванной и уговаривала меня: «Выходи! Если ты не хочешь идти в школу, не нужно. Мы попросим директора, чтобы он отпустил тебя на сегодня». Но я продолжал молчать.

И я также благодарен, потому что те мгновения молчания столько дали мне. И все вокруг кричали и бегали — я был центром этого циклона, просто сидел под душем и наслаждался.

В деревне, где я родился, была колония гончаров. А в Индии гончары возят свои горшки на ослах. Это единственное для чего в Индии используются ослы. Колония находилась рядом с моим домом, и там было столько прекрасных ослов, но все они весь день были заняты перевозками. Только ночью они были свободны, и я тоже был свободен, так что я катался на ослах.

В Индии никто не катается на ослах, потому что осел считается неприкасаемым. Кататься на осле… Вся моя семья была потрясена, потому что соседи говорили им: «Мы видели, как ваш сын ехал к рынку, сидя на осле. Не впускайте его в дом до тех пор, пока он не пойдет на реку и не вымоется».

Мой отец уговаривал меня: «Мы можем купить тебе лошадь, если тебе это так интересно».

Я сказал: «Меня совершенно не интересуют лошади. Меня интересуют ослы. Они большие философы, непредсказуемые. Осел может в любую минуту остановиться, и что бы вы ни делали, он не сдвинется с места. Вы не можете понять, почему он остановился и в противовес обыкновенному мнению, что ослы - идиоты, я убедился в том, что они очень хитрые, умные политики».

Мой отец сказал: «Ты хочешь написать об ослах диссертацию или что?».

Я сказал: «Я могу ее написать, потому что мой опыт общения с ослами может быть больше, чем у кого-либо другого».

Кататься на осле трудная работа, а на лошади - нет. Ослы такие хитрые, они никогда не выйдут на середину дороги. Они всегда будут скрести вашей ногой по стене. Естественно, вы спрыгните!

Было так трудно удержать их на середине. Или справа, или слева, но они никогда не находились посередине. Так что я сказал своему отцу: «Ослы правши или левши, но они не буддисты».

Будда учил своих учеников: «Следуете серединному пути». Ослы были единственными, кото Будда не смог убедить. И я не думаю, что они глупы, потому что когда на них никто не ездит, они идут посередине. Они умны. А жарким днем вы можете увидеть, что они стоят под деревом.

И сама морда осла выглядит очень философски, как будто они вынашивают великие вещи. Только посмотрите на морду осла, и вы почувствуете, что он так много думает.

Наконец, моя семья решила, что мне не должно быть позволено входить в кухню - «потому что мы точно не знаем, катался ли ты на осле или нет». Так что я всегда сидел рядом. Мне не позволяли заходить в кухню, особенно не разрешала мне бабушка… я был отверженным!

***

Слушая птиц, я вспомнил… Прямо рядом с моим классом в старшей школе росли прекрасные манговые деревья. Л на манговых деревьях вьют свои гнезда кукушки. Нет ничего прекраснее кукования кукушки.

Так что я обычно сидел у окна, смотря на птиц на деревьях, и мои учителя были очень раздражены. Они говорили: «Ты должен смотреть на доску».

Я сказал: «Это моя жизнь, и у меня есть все права выбирать, куда смотреть. Снаружи так прекрасно птицы поют, цветы, деревья, и солнце светит сквозь них -и я не думаю, что ваша доска может быть соперником»-

Учитель так разозлился, что сказал мне: «Тогда ты можешь выйти и встать там, за окном, пока не будешь готов смотреть на доску, потому что я учу тебя математике, а ты смотришь на деревья и на птиц».

Я сказал: «Вы даете мне прекрасную награду, не наказание». И я попрощался с ним.

Он сказал: «Что ты имеешь в виду?».

Я сказал: «Я никогда не войду, каждый день я буду стоять за окном».

Он сказал: «Ты сумасшедший. Я расскажу твоему отцу, твоей семье: «Вы выбрасываете на него деньги, а он стоит снаружи».

Я сказал: «Вы можете делать все, что хотите. Я знаю, как все уладить с моим отцом. И он прекрасно знает, что если я решу, что останусь снаружи — ничто не изменит это».

Директор обычно видел, как я стою снаружи каждый день, когда он делал обход. Он был удивлен, что я там делал каждый день. На третий или на четвертый день он подошел ко мне и сказал: «Что ты делаешь? Почему ты постоянно здесь стоишь?».

Я сказал: «Меня наградили».

Он сказал: «Наградили? За что?».

Я сказал: «Вы просто постойте рядом со мной и послушайте пение птиц. И красота деревьев… Вы думаете, смотреть на доску и на этого глупого учителя… потому что только глупые люди становятся учителями, они не могут найти никакого другого занятия. В большинстве случаев они выпускники третьих классов. Так что я не хочу ни смотреть на этого учителя, ни смотреть на эту доску. А что касается математики, вам не надо беспокоиться я справлюсь. Но я не могу упустить эту красоту».

Он стоял рядом со мной и сказал: «Это действительно прекрасно Я двадцать лет был директором этой школы, и я никогда не приходил сюда. И я согласен с тобой, что это награда. Что касается математики, я доктор наук в ней. Ты можешь в любое время приходить ко мне домой, и я буду учить тебя, но ты продолжай оставаться здесь».

Так что я получил лучшего учителя, директора школы, который был лучшим математиком. И мой учитель математики был очень озадачен. Он думал, что через несколько дней я устану, но прошел целый месяц. Потом он вышел и сказал: «Извини меня, потому что все время, когда я в классе, мне постоянно причиняет боль то, что я заставил тебя стоять здесь. А ты не сделал ничего плохого. Ты можешь сидеть в классе и смотреть туда, куда захочешь».

Я сказал: «Теперь слишком поздно».

Он сказал: «Что ты имеешь в виду?».

Я сказал: «Я имею в виду то, что я наслаждаюсь тем, что нахожусь здесь. Когда сидишь за окном, очень маленькая часть деревьев и птиц становится доступна. А что касается математики, меня учит сам директор, я хожу к нему каждый вечер».

Он сказал: «Что?».

Я сказал: «Да, потому что он согласился со мной, что это награда».

Он пошел прямо к директору и сказал: «Это нехорошо. Я наказал его, а вы поощряете».

Директор сказал: «Забудьте о наказании и поощрении — вы тоже иногда должны там быть. Теперь я не могу дождаться, раньше я ходил в обход, это было обычным делом, а теперь я не могу дождаться… Первое, что я должен сделать, это пойти туда и постоять с мальчиком, смотря на деревья.

Впервые я понял, что есть вещи, лучшие, чем математика - звуки пения птиц, цветы, зеленые деревья, солнечные лучи, проходящие через них, дуновение ветра, поющее песни. Иногда вы тоже должны приходить к нам».

Он вернулся и сказал: «Директор сказал мне, что произошло, так что же мне делать?» Он спросил меня: «Мне что, вывести сюда весь класс?».

Я сказал: «Это было бы прекрасно. Мы можем сидеть под этими деревьями, а вы можете учить нас математике. Но я собираюсь пойти в класс, даже если вы помешаете мне, что вы не можете сделать, потому что теперь я знаю математику лучше, чем любой ученик в классе. И у меня есть лучший учитель. Вы третьеразрядный бакалавр наук, а он первоклассный магистр наук».

Несколько дней он думал над этим, и однажды утром, когда я пришел туда, то увидел, что весь класс сидит под деревьями. Я сказал: «Ваше сердце все еще живо, математика не убила его».

***

Один из моих учителей в начальной школе, когда я был в четвертом классе… Это был мой первый день в его классе, и я не сделал ничего очень плохого. Я просто делал то, что вы делаете во время медитации: «Ом, Ом…», но про себя, с закрытым ртом. У меня было несколько друзей, и я сказал, чтобы все они сели в разные места, чтобы он не смог понять, откуда идет звук. Один раз он исходил отсюда, второй раз оттуда, третий раз из другого места, он постоянно искал, откуда исходил звук. И я сказал им: «Закройте рты и говорите «Ом» внутри себя».

На мгновение он не мог понять. Я сидел в самом конце. Все учителя хотели, чтобы я сидел на первой парте, чтобы они могли следить.

За мной, а я всегда хотел сидеть сзади, где можно многим заняться, это более выполнимо. Он подошел прямо ко мне. Он слышал от учителя третьих классов, что: «Вы должны следить за этим мальчиком!» И он сказал: «Хотя я не могу выяснить, кто это делает, это делаешь ты».

Я сказал: «Что? Что я делаю? Вы должны сказать мне. Просто говорить: «Ты делаешь это», не имеет никакого смысла. Что…?».

Теперь ему было сложно сделать то, что сделал я. потому что это выглядело бы глупо, и все начали бы смеяться. Он сказал: «Что бы это ни было, сожми уши руками и сядь, встань, сядь - пять раз!».

Я сказал: «Прекрасно». И спросил его: «Я могу это сделать пятьдесят раз?».

Он сказал: «Это не награда, это наказание».

Я сказал: «Этим утром я не делал никаких упражнений, так что это прекрасная возможность, а вы будете очень счастливы. Вместо пяти раз я сделаю это пятьдесят. И всегда помните, когда бы вы ни награждали меня», это то слово, которое я сказал ему, «когда бы вы ни награждали меня, будьте щедрыми». И я начал делать это пятьдесят раз.

Он сказал: «Остановись! Этого достаточно. Я никогда не видел такого мальчика. Тебе должно быть стыдно, что тебя наказали».

Я сказал: «Нет. Я делаю свои утренние упражнения. Вы помогли мне, вы вознаградили меня, это хорошее упражнение. На самом деле, вы тоже должны сделать его».

***

В старших классах моей школы было два здания, и между ними было, по крайней мере, шесть метров пространства. Я нашел кусок дерева длиной в шесть метров. Сперва я положил его на землю и спросил своих друзей: «Вы можете пройти по ней?» И все смогли пройти по ней, не упав. А потом я положил этот же кусок дерева на крыши между зданиями, и, кроме меня никто не был готов даже попробовать.

Я сказал: «Это странно, потому что вы прошли по ней и не упали».

Мне сказали: «Теперь все по-другому. Теперь это так опасно, что если появится хотя бы маленький страх, если хотя бы один шаг будет сделан неправильно, то вы упадете с высоты девять метров».

Я уговаривал их, говоря: «Вы можете наблюдать за мной, вы не должны просто смотреть по сторонам. Вы же проходили по атому дереву… и это моя стратегия: не смотреть по сторонам, просто полностью сосредоточиться на дерене и идти. И гак я могу пройти много миль».

Когда однажды я уговаривал нескольких учеников, один новый учитель, учитель химии, который всегда хвастался, что он очень смелый, проходил мимо, Я сказал: «Вы очень смелый человек, возможно, вы можете попытаться».

Он сказал: «Я могу попытаться». Но когда он посмотрел вниз, там было девять метров. Он прошел самое большее два шага, упал вниз и получил множество переломов.

Я пришел навестить его в госпитале. Он сказал мне: «Я никогда не видел такого опасного парня. Как это пришло тебе в голову?».

Я сказал: «Вы столько хвастались… Как только вы поправитесь, мы придумаем что-нибудь еще».

Он сказал: «Что ты имеешь в виду?».

Я сказал: «Вам просто надо сказать, что вы хвастались, почему что в самом деле вы очень боитесь. Чтобы скрыть это, вы хвастаетесь: «Посреди ночи, в темном лесу, я могу пройти один. Я не боюсь ни привидений, ни воров, ни убийц».

Это вы спровоцировали меня найти что-нибудь. А я шел впереди вас, так что я тоже рисковал. Вы подумали, что если я иду, вы тоже можете пойти. Вот здесь вы ошибались.

Вы начали дрожать с первого шага, но вы но смогли вернуться. Время было, вы могли отпрыгнуть назад, вы сделали всего два шага, но это противоречило вашему это, так что вы продолжили идти и упали. У вас множественные переломы не в теле, а в эго Через две-три недели вашему телу будет лучше, но ваше эго… никогда больше но говорите о своей храбрости, иначе… я еще кое-что придумал».

Он сказал: «Я собираюсь уйти из этой школы Этого достаточно. Я не хочу этого!».

Я сказал: «Это ваше дело. Вы можете уволиться, но, все равно, мы попробуем что-нибудь сделать».

И мы смогли сделать. Он уволился, взял свой багаж - у него не было ни жены, ни детей, ничего. Он только окончил университет… молодой человек. Я и несколько моих друзей окружили его, и мы наделали столько переполоха, собралась огромная толпа.

Мы сказали: «Он уходит от своей жены».

А он пытался убедить толпу: «У меня нет никакой жены. Эти люди лгут, я просто уволился и уезжаю».

Я сказал толпе: «Просто верните его домой У него есть жена и трое детей».

Он сказал: «Оставьте меня, потому что я пропущу свой поезд. Я не могу вернуться».

Но тогда толпа сказала: «Вы не можете уехать. Сперва вы должны вернуться домой. Почему эти дети должны врать?» А я был не один. У меня было, по крайней мере, десять мальчиков, которые говорили: «Ваша жена плачет, ваши дети плачут, а вы покидаете их. Это не хорошо».

Толпа завладела им - мы все исчезли. Он кричал и говорил: «Я не женат, у меня нет ребенка, у меня нет никакой жены».

Толпа сказала: «Сначала вернитесь домой».

Он сказал: «Но мой поезд уйдет».

Люди сказали: «Нас не волнует поезд. Вы можете сесть на него завтра», потому что был всего один поезд в день. «Так что это вопрос двадцати четырех часов. Сначала вернитесь домой».

А мы смогли найти очень бедную женщину, у которой было трое детей, и мы сказали ей: «Мы дадим вам пять рупий за небольшую игру».

Она сказала: «Но это не хороший поступок».

Я сказал: «А что плохого? Просто закройте лицо, и никто вас не узнает…» А в Индии, вы покрываете гхунгхатом голову и плачете. И я сказал детям: «Вы говорите: «Папа, почему ты покидаешь нас?».

Он не мог поверить своим глазам: появилась женщина, которая плакала, держала его за ноги, говоря: «Не покидай меня, ты женился на мне!» А трое детей плакали: «Папа!».

И толпа сказала: «Теперь, что ты скажешь?».

Он сказал: «Что я могу сказать теперь? Я никогда не видел этих детей, я никогда не видел эту женщину, а они сидят у меня в доме».

Все мы были в толпе. Наконец, я сказал ему: «Поезд опоздает, не беспокойтесь». Я отвел его в сторону и сказал: «Это просто обман. Дайте женщине пять рупий, а потом можете идти. И я позабочусь об этом».

Ему пришлось дать женщине пять рупий. Толпа спросила: «Что происходит?».

Я сказал: «Они договорились. Он уезжает всего на два дня и дает ей деньги на расходы, потом он вернется назад».

Так что люди позволили ему уйти. А женщина позже мне сказала: «Хорошо бы почаще исполнять такие номера… за пятиминутную игру -пять рупий!» А в те дни пять рупий были большими деньгами. Человек на них мог прожить месяц.

Мы пошли с учителем, а он был так зол, он с нами не разговаривал. И я сказал: «Не злитесь, потому что мы можем придумать что-нибудь еще».

Он сказал: «Не надо, у меня переломы по всему телу, пять рупий потрачены, и я не думаю, что смогу сесть на поезд».

Я сказал: «Не беспокойтесь, поезд ушел. Вам придется ждать в зале ожидания, но мы все подготовили… вам там будет удобно. А вечером будьте немного бдительным, наблюдательным». Я сказал: «У нас нет времени, только одна ночь. Теперь мы попробуем сыграть в привидения…».

Он сказал: «Боже мой!».

Так что ночью, в зале ожидания… а ночью поезда не ходят, станционный смотритель уходит, комната пуста, и платформа тоже пуста. Он сказал: «Тогда я не пойду на станцию. Я лягу где-нибудь на улице, на рынке, но я не пойду на станцию, в это пустое место, ночью».

Я сказал: «Вы говорили, что не верите в привидений».

Он сказал: «Я говорил это, но видя ваши затеи… есть ли привидение или нет, какой-нибудь дух появится, а я не хочу попадать в еще одну беду».

Этот человек встретил меня через двадцать или двадцать пять лет. Я спросил его: «Как у нас дела?».

Он сказал: «Как дела? Ты так напугал меня, что я решил никогда не жениться и никогда не иметь детей, никогда не работать в школе, это опасно. Все мое тело было разрушено, и в тот день ты мог нанести мне еще больший вред, потому что вся толпа верила тебе».

Я сказал: «Эта женщина была готова пойти с вами. Вы сами подкупили ее».

Он сказал: «Я подкупил ее? Ты предложил пять рупий, и ты смог найти этих людей. А я знаю эту женщину и ее детей, они жили по соседству».

Но я сказал: «Почему вы дрожали?».

Он сказал: «Почему я дрожал? Я дрожал, потому что толпа тогда могла посадить мне женщину и детей на голову. У меня не было работы, и у меня бы появилась семья, которая не имеет ко мне никакого отношения. Эта женщина была так уродлива, а ты был так ловок, что сказал ей прятать свое лицо. Но с тех пор я очень боюсь, я не работал ни в одной школе, я никому не говорил, что «я смелый человек». Я принял то, что я — трус».

Я сказал: «Если бы ты сделал это раньше, этой трагедии можно было бы избежать».

***

В моей округе был храм, храм Кришны, всего через несколько домов от моего дома. Храм стоял на другой стороне улицы, мой дом был на этой стороне. Напротив храма жил человек, который его построил, он был.

Великим последователем.

Храм был посвящен Кришне в детстве, потому что когда Кришна стал молодым человеком, он создал столько проблем и столько вопросов, так что многие люди поклоняются Кришне-ребенку, поэтому храм назывался храм Баладжи.

Он стоял прямо напротив дома человека, который построил его. Храм существовал из-за преданности человека, постоянной преданности… Он принимал ванну - прямо напротив храма был колодец - он принимал там ванну. Потом он часами молился, и он считался очень религиозным человеком. Постепенно, люди начали и его называть Баладжи. Все так привыкли к этому, что я не помню его настоящее имя, потому что тогда, когда я узнал о его существовании, его звали уже Баладжи. Но это не может быть его именем, оно появилось, потому что он построил храм.

Я часто ходил в храм, потому что он был очень красивым и очень спокойным за исключением Баладжи, который мешался там. И часами он был богатым человеком, так что ему не надо было беспокоиться о времени три часа утром, три часа вечером, он постоянно мучил бога этого храма. Никто не приходил гуда, хотя храм был так прекрасен, что многие бы хотели пойти туда; но они ходили в более дальние храмы, потому что Баладжи это было слишком. А его шум это можно назвать только шумом, это не было музыкой - его пение было таким, что превращало вас во врага пения на всю жизнь.

Но я ходил туда, и мы стали друзьями. Он был старым человеком. Я сказал: «Баладжи, три часа утром, три часа вечером о чем ты просишь? И каждый день? И он не дал этого тебе?».

Он сказал: «Я не прошу материальных вещей. Я прошу духовного. Л это не дело одного дня, вы должны продолжать всю свою жизнь, и это будет дано после смерти. Но это обязательно будет дано: я построил храм. я служу Господу, я молюсь; ты видишь, что даже зимой, в мокрой одежде…» Считается, что это особенная преданность, дрожать и мокрой одежде. Мне кажется, что когда дрожишь, становится легче петь. Вы начинаете кричать, чтобы забыть о дрожи.

Я сказал: «Мое представление совсем другое, но я не скажу тебе. Я хочу только одного, потому что мой дедушка постоянно говорит: «Это все трусы, этот Баладжи трус. Он теряет шесть часов в день, а эта такая маленькая жизнь, а он трус».

Он сказал: «Твой дедушка сказал, что я трус?».

Я сказал: «Я могу привести ею».

Он сказал: «Нет, не надо приводить его в храм, потому то это будет ненужная проблема, но я не трус».

Я сказал: «Хорошо, мы посмотрим, трус ты или нет».

Позади его храма находилось то, что в Индии называется акхарой, где люди учатся бороться, делают упражнения и занимаются индийским вариантом борьбы. Я ходил туда это место находилось прямо позади храма, рядом с ним так что все борцы там были моими друзьями. Я попросил троих: «Сегодня ночью вы должны помочь мне».

Они сказали: «Что надо сделать?».

Я сказал: «Мы должны забрать раскладушку Баладжи он спит вне дома мы должны просто забрать раскладушку и поставить на колодец» .

Они сказали: «Ясли он подпрыгнет или что-то произойдет, он может упасть в колодец».

Я сказал: «Не беспокойтесь, колодец не так глубок. Я прыгал в него много раз он не такой глубокий и не такой опасный. И насколько я знаю, Баладжи не будет прыгать. Он будет кричать с раскладушки, он будет просить своего Баладжи: «Спаси м