Психологическая зависимость: как не разориться, покупая счастье.

Психологическая зависимость нередко представляется уделом неудачников и психов, выросших в неблагополучных семьях. Как говорится, плохая карма и расплата за грехи в прошлой и нынешней жизни. А ведь это миф! Простое объяснение сложных психологических процессов, вовсе не имеющих простого объяснения. Всякий здоровый, нормальный, успешно социализированный (то есть хорошо вписавшийся в общественно-полезную жизнь и деятельность) гражданин постоянно балансирует на грани той или иной зависимости. Правда, они в этом случае называются увлечениями. Это не только не осуждается, но и приветствуется: вот, мол, какая у него/нее пылкая, неравнодушная натура! Какой интерес к жизни! Какая жажда, стремление, острота восприятия… И все выглядит так, как сказал французский юморист Мишель Крестьен: «Здоровый человек не тот, у которого ничего не болит, а тот, у которого каждый раз болит в новом месте» — тот, кто часто меняет предмет зависимости, зависимым, по сути дела, не является. И если не предаваться очередной страсти самозабвенно, а все-таки помнить себя, родных и близких, деловые обязательства, четыре правила арифметики и как дорогу переходить, балансируй на грани сколько душе угодно. Ну, разве что жена/мама поворчит и друзья посмеются: опять наше чудо в перьях увлечено по самое некуда!

И сама жизнь человека постоянно от чего-то (и от кого-то) зависит. Люди — капризные существа, им подавай не только еду, жилье, но и благоприятный климат в семье и на работе, душевный комфорт, смысл жизни… Иначе они и климат, и комфорт, и смысл отыщут в таких странных местах и в таких неподходящих вещах, что и говорить не хочется. Хотя говорить об этом просто необходимо. Потому что ни страшные истории про «безумных трудоголиков» и «сумасшедших транжир», ни тихие надежды на то, что минует ваш дом чаша сия — не самый лучший источник информации. О предмете, на который боишься взглянуть открыто, ничего узнать нельзя. В этом нежелании видеть правду — начало проблемы.

Воображение превращает психозависимость в чудовище пострашнее всех Сцилл и Харибд древности. И невозможно представить, как это страшилище проникает в вашу среду, в ваш круг общения, в вашу семью, дабы «навеки поселиться» — причем проникает незамеченным! Да разве такое возможно? Оказывается, возможно. Люди годами общаются с аддиктами (то есть психологически зависимыми индивидами), не замечая ни странностей в их поведении, ни хронических финансовых проблем, ни семейных неприятностей… Дескать, у кого их нет? Все мы люди, не ангелы! А тем временем зависимость прогрессирует, поглощая и переваривая ослабленную, деформированную личность. Потому что психологическая зависимость (иначе называемая аддикцией[1]) — это рак сознания, чреватый всеми полагающимися последствиями вроде нарушения функций и метастазов. Единственный способ лечения — перехватить болезнь на ранней стадии и спасти то, что еще можно спасти.

К сожалению, человек, далекий от психологии, не может определить, когда именно положение становится бедственным. То есть не «скорее всего не может» или «почти никогда не может», а просто — не может. Ему эта задача не по силам. Поскольку внешние проявления не дают исчерпывающей информации, а, главное, становятся заметными лишь тогда, когда ситуация уже более чем угрожающая. Нет, мы не пытаемся вызвать у читателя приступ паранойи: вдруг у меня или у кого-нибудь из близких мне людей возникнет психозависимость? Да еще необратимая! Он превратится в марионетку во цвете лет! Помогите! Кто-нибудь! Мы его теряем! Не кричите. Не нервничайте. Не воображайте лишнего. Паника не повышает, а, наоборот, понижает наши возможности. Поэтому, не давая волю эмоциям, постарайтесь в деталях рассмотреть реальный облик психологической зависимости. Полюбуйтесь на нее, как на крокодила в зоопарке. Только так вы сможете оценить вероятную опасность и возможный ущерб.

А затем займитесь собой: так же внимательно вглядитесь в себя, оцените собственные силы и потребности. Или силы и потребности того, за кого вы так волновались. Учтите: это не так легко, как кажется. Мы довольно плохо знаем не только окружающих — зачастую мы плохо знаем себя.

Все механизмы психики основательно защищены. Да так основательно, что иногда это даже мешает. Трудно жить полной жизнью, спрятавшись в банковский сейф или в подземный бункер. А подсознание прячет реальные желания и стремления индивида от его же собственного сознания с огромным энтузиазмом: маскировка, явка, пароль, отклик, сигнализация, тайник, а в нем какой-то сверток с надписью: «Не трогать! Взрывоопасно!» И если все-таки «посылочку» удастся вскрыть, в ней обнаружатся, например, воспоминания о том, как старшая сестрица, давясь от сдерживаемого хохота, рассказывала про анаконду, живущую в сливном бачке. С точки зрения взрослого человека — банальная чепуха: кто в детстве страшилок не рассказывал и не слушал? С точки зрения ребенка — серьезное ограничение свободы действий на его личном пространстве. Невозможность удовлетворить одну из базовых нужд без сопровождающего чувства страха. Как сказал бы психолог, серьезная фрустрация — вынужденный отказ от удовлетворения потребности. Который, в свою очередь повлек за собой цепочку реакций, выводов, навыков, неровностей и неправильностей психического развития.

Избежать подобных проблем не удается никому. Умение побороть стресс и адаптироваться к обстановке (грубо говоря, заглянуть в бачок, не обнаружить там никакой живности крупнее микроорганизмов, обозвать сестру дурой и больше не обращать внимания на ее выдумки) — залог выживания в этом жестоком мире безжалостных сестер. Для маленького ребенка любое «информационное вложение» оборачивается совершенно непредсказуемым «поведенческим капиталом». До поры до времени вышеупомянутый капитал дремлет в своем прекрасно защищенном сейфе. И, кажется, никаких последствий не имеет и никакого развития не получает. Но вот однажды вполне благополучный человек под воздействием сильного прессинга срывается, отгораживается от мира, не отвечает на запросы, а вместо этого прячется в углу, вцепившись в бутылку, как в любимую детскую игрушку… Значит, не так уж было хорошо, как казалось. И плохо стало не так уж внезапно.

Все-таки деформация личности развивалась. Она постепенно проникала из подсознания в сознание, формировала представления и стандартные схемы реагирования, встраивалась в жизненные стратегии — и все почти незаметно. Да, влияние бессознательного самой личностью не ощущается — вплоть до того момента, когда эмоциональный выброс прорывает плотины, сдерживающие огромную энергию человеческого подсознания. На первый взгляд — основательнее надо было плотины строить. А на второй, наоборот, — не надо было никаких плотин. Если бы здесь привольно резвился широкий, полноводный и мирный поток психической энергии, напряжение не росло бы, искажение восприятия не усиливалось, катастрофа не настала. Бы. Почему «бы»? А потому, что невозможно обеспечить идеальную форму личностной адаптации. Невозможно гарантировать человеку «жизнь без срывов».

Во-первых, лишком много факторов придется учитывать. Индивидуальные особенности мышления, восприятия и поведения сильно отличаются — даже у близнецов. К тому же все части этой сферы мышления нестабильны: они постоянно изменяются, развиваются, достраиваются, приходят в упадок, консервируются или разрушаются. И даже специалист не всегда понимает, какие свойства натуры вызвали появление деформации, а какие, наоборот, стали ее последствиями. Вот почему не следует диагностировать (а тем более лечить) себя или своих близких в соответствии с «заочными рекомендациями». Но все-таки следует иметь представление о том, как психические механизмы взаимодействуют в ходе создания зависимости и тому подобных деформаций. Тогда многих проблем удается избежать, а некоторые — даже решить самостоятельно. О том, как различаются между собой причины искажения восприятия и какие оно приносит плоды, и рассказывается в этой книге.

Во-вторых, надо признать: человек по доброй воле от срывов не откажется. Без них и жизнь не полна, без срывов и прорывов не бывает, уж извините за каламбур. Самому ярому стороннику рационального мышления и культурного поведения периодически хочется расслабиться и пожить «без галстука», по законам дикой природы. Потакать своим желаниям, предаваться излишествам, наплевать на здоровый образ жизни. Эта вспышка «животной жадности» — не моральное падение, а всего лишь форма отдыха от бремени цивилизации. Так же, как подсознание — не свалка отходов, а хранилище ценностей, которым не нашлось применения в жизни индивида. Здесь прячутся зачатки идей настолько оригинальных, что сознание отказывается их принять. Здесь помещается информация, вложенная в человеческий организм в ходе эволюции. А главное, здесь хранится способность ощущать окружающий мир — то есть воспринимать реальность интуитивно, инстинктивно и эмоционально, практически «в обход» громоздкого мыслительного процесса. Вот почему человек регулярно пытается черпать из этих кладезей — несмотря на непредсказуемость любых даров подсознания. Похоже на внутреннюю лотерею: каждый раз надеешься — вдруг попадется что-нибудь полезное? Например, гениальное озарение. Хотя с тем же успехом может попасться и дурная привычка. Или даже психологическая зависимость — весьма сомнительный подарочек.

Ведь подсознание, по большому счету, не вкладывает в очередной эмоциональный выброс никакой изначальной программы: этот будет разрушительным, а следующий — созидательным… Это не добро и не зло, это только сила. Поэтому формирование такой программы — дело индивида, дело его сознания. Притом, что многие люди пускают ситуацию на самотек, экономя свои силы и надеясь на лучшее. В таком случае подсознание распоряжается личностью, не спрашивая согласия и не осведомляясь о планах на будущее. Неудивительно, что главным фактором при выборе поведения становится удовольствие: подсознание ищет его и не останавливается перед моральными и физическими препятствиями. Если подобная стратегия выбора закрепляется, может возникнуть зависимость.

Все, кто пытался избавиться от зависимости, подтвердит: и с катарсисом[2], и с раптусом[3] связаны мощные эмоциональные встряски. Несмотря на то, что первое состояние сулит возможность выздоровления, а второе является признаком возвращения болезни, результатом обоих процессов может стать шедевр. Или суицид. Смотря на что эту мощь направить. Значит, личность должна научиться направлять энергию подсознания в то русло, которое хотя бы безопасно. Как бы трудно ни было.

Ясно одно: психологическая зависимость — не бородавка, не отдельный уродливый нарост на полноценной и жизнеспособной психике. Ее нельзя ампутировать, оставив лишь небольшой шрам. Она — продолжение человеческой природы, порождение подсознания.

Аддикция — это дефект приспособления человека к миру, в котором он живет. Причем такой дефект, который скорее позволит сменить мир, нежели сменить тактику поведения.

Эта книга — для тех, кто хочет знать не только последствия, но и предпосылки формирования зависимости. Почему способность увлекаться и привязываться, столь важная для развития личности, превращается в каторжную цепь? Почему личность вместо того, чтобы развиваться, деформируется? Можно ли предупредить неконтролируемый процесс деформации? А если не предупредить, то остановить? Как правило, представление обо всем об этом — самое расплывчатое. Оно больше походит на слоганы: «Пьянству — бой!», «Трезвость — норма жизни!», «Кто не работает — тот на диете!», «Кончил — гуляй!», чем на содержательные воззрения. Опять-таки список аддиктивных расстройств окончательно не определен. Есть гипертрофированные увлечения, обладающие чертами аддикции; есть предполагаемые, но еще не доказанные аддикции; есть расстройства, в которых умещается сразу несколько форм аддиктивного поведения; есть вполне дозволенные или даже престижные привычки, которые на поверку оборачиваются разрушением индивидуальности.

В нашей книге мы рассказываем и о тех пристрастиях, которые проходят по мере взросления человека, и о тех, которые выявляются с трудом, но могут оказаться гибельными, и о тех, которые служат эпицентром общественного осуждения и опасения. Но мы намеренно не предлагаем читателю готовых инструкций по избавлению от аддикции и «самых верных» средств, чтобы выздороветь. Потому что структура психозависимости настолько неоднородна, индивидуальна и сложна, что заочное, усредненное лечение «по книжке» не только не поможет, но еще и навредит. Ведь зависимому человеку каждый срыв, каждая неудача, каждое отступление дарит возможность (причем желанную возможность!) поверить в то, что возвращения к нормальной жизни не будет. Следовательно, шансы на излечение тают прямо пропорционально количеству провалившихся попыток. Итак, в случае прогрессирующей зависимости обращайтесь к специалисту. А книгу можете прочесть, если у вас возникают лишь опасения, но никак не уверенность в наличии аддиктивного расстройства.

Впрочем, наша книга содержит некоторые пояснения относительно существующих методов лечения аддикции. И если ваше психологическое состояние доставляет вам серьезные неудобства, не пускайте решение проблемы на самотек, не упускайте свой шанс. Для начала хотя бы признайте наличие проблемы. Это уже большая победа. Потом — выбор за вами.

«Есть два способа выживания: борьба и аддикция», — сказал основоположник теории стресса Ганс Селье. Но каким образом мы определяем свой вариант?

Глава 1. Ты помнишь, как все начиналось?

Не бывает мрачных времен, бывают только мрачные люди.

Ромен Роллан.

От чего зависит психологическая зависимость?

Начнем с того, что психологическая зависимость есть результат расстройства мышления и восприятия, в результате которого мозг теряет способность к адекватной оценке реальности. Одни факты он преувеличивает, другие преуменьшает, третьи вообще игнорирует. Внимание человека заполняют вещи странные, даже нелепые. Первостепенные задачи отодвигаются на задний план, а вперед выступают мелкие, несущественные детали. Эти мелочи терзают сознание, постепенно приобретая характер навязчивых идей. В общем, мозг ведет себя, как дизайнер на поле боя: громко ужасается безобразию окружающего мира и при этом шагу не сделает, дабы сойти с линии огня. Естественно, резко понижая свои шансы благополучно выжить в долгом приключении под названием «жизнь». А главное последствие подобных расстройств — чувство дискомфорта, морального и физического, оно преследует человека и буквально сводит его с ума. Симптомы дискомфорта известны всем: здесь и тревога, и скука, и апатия, и уныние, и одиночество, и беспросветность… Перечислять можно долго и обстоятельно, но зачем? Ведь даже самый отъявленный оптимист хотя бы раз в жизни испытал нечто подобное и вовсе не жаждет снова отправиться по адресу «безнадега точка ру». На этом-то нежелании и подлавливает нас психозависимость.

Стараясь компенсировать свое «дефектное» мировосприятие, человек создает и усваивает определенные схемы поведения, по сути своей опасные и даже разрушительные. Схема (или, как говорят психологи, паттерн) поведения — это устойчивая привычка, закрепленная последовательность действий и ощущений. И если, например, человек любит мороженое, он привыкает получать удовольствие от очередной порции эскимо. А значит, испытывая острую потребность повысить настроение, любитель этого высококалорийного, но безусловно гениального изобретения кулинарии сам того не замечая подходит к киоску, приобретает вожделенный продукт, срывает обертку и проглатывает дозу счастья весом в сто грамм и ценностью в двести двадцать пять килокалорий. Притом, что он: а) сидит на диете; б) болен ларингитом; в) торопится на собеседование; г) собирается приобрести лишь мятную жевательную резинку без сахара, дабы освежить дыхание! Почему же спрашивается, он делает не то, что хотел? А потому, что подсознание, воспользовавшись его рассеянным, обеспокоенным, болезненным состоянием, быстренько включает автопилот. Болит горло, хочется есть, одолевает беспокойство по поводу предстоящего собеседования — в общем, не самый лучший момент в жизни. Требуется поднять боевой дух. Стандартная схема — слопать эскимо! Ну, в крайнем случае, вафельный рожок. «Орбит» без сахара — неважный заменитель. В схему не вписывается. Так подсознание перекрывает сознательное решение и подменяет разумный выбор неразумным.

Когда личность перестает контролировать себя, она уже не в силах прогнозировать последствия. Почему такое происходит? Ответ на этот вопрос — не из легких. Да и вообще в психологии не бывает легких путей и внятных объяснений.

Возникновению расстройства мышления, восприятия и поведения, как правило, способствуют несколько видов причин — и все по-разному. Так, существует необходимая причина — условие, без которого расстройство не возникает. Но ее не всегда достаточнодля появления расстройства. В отношении многих психических отклонений известно, что они не имеют необходимых причин. И это вселяет надежду. Значит, никто не рождается аддиктом, невротиком или психотиком. Следовательно, никакого предопределения, фатума, кармы и сансары. Колесо судьбы можно притормозить волевым усилием, улучшив начальную ситуацию. Надо лишь сделать так, чтобы необходимая причина не сформировалась. Или, по крайней мере, не активизировалась. Пусть себе лежит на дне океана подсознания и не мешает личности развиваться.

К сожалению, никакого предварительного определения для указанной разновидности причин не существует. Что это может быть? Наследственная склонность к психологической зависимости? Или уязвимость в отношении депрессии? Или растущая тревожность, переходящая в панику? Или завышенные требования к собственной персоне? Или неблагоприятная социальная обстановка? Каждое из упомянутых обстоятельств способствует появлению аддикции, а значит, является способствующей причиной. То есть такой, которая повышает вероятность расстройства, но не является ни необходимой, ни достаточной для его развития. Когда этих факторов становится слишком много, человек ломается. Научные исследования психопатологических состояний чаще всего посвящены именно способствующим причинам.

Повторяем: нельзя заочно определить, где расположена «точка кризиса» и какое количество негативных факторов способна выдержать человеческая психика. Все это зависит от личной «хрупкости». Некоторые данные относительно того, кто перед вами — стойкий оловянный солдатик или капризная фарфоровая пастушка, читатель может узнать из разделов, посвященных разным психологическим типам и разным уровням психологической уязвимости. Однако для всех категорий верно правило: если предел выносливости пройден, любой человек будет искать выход из положения. А некоторые в своих поисках заходят туда, где не мешало бы повесить табличку «Выхода нет». Или даже так: «Выхода нет!!!» — чтобы лучше дошло, проняло до самого подсознания. Потому что в тупике психологической зависимости нельзя ничего исправить. Можно только облегчить состояние дискомфорта — и то лишь на короткое время. Причем дорогой ценой — ценой упущенных шансов и поломанных жизней.

С другой стороны, существуют достаточные причины — в частности, ощущение безнадежности всего происходящего и бессмысленности всего окружающего. Достаточная причина лишь дополняет необходимую, но тоже не служит окончательным приговором, который обжалованию не подлежит. Многие люди рано или поздно справляются с безнадегой волевым усилием, не прибегая ни к каким стимуляторам, эмоциональным или химическим. В общем, необходимые и достаточные причины — своеобразная терра инкогнита. Выявить их можно в ходе психоанализа: для каждого человека они глубоко индивидуальны. Но если способствующие причины — в частности, плохая наследственность, тяжелая обстановка на работе и дома, конфликт между потребностями и возможностями — отсутствуют, а человека все равно так и тянет на безумства, стоит прибегнуть к услугам психолога. Пусть поищет необходимые и достаточные причины. Вероятно, корни зависимости у внешне благополучного индивида залегают уж очень глубоко — в детских переживаниях, в подавленных желаниях, в скрытых деформациях психики.

Некоторые негативные факторы, возникающие в жизни сравнительно рано, не проявляются на протяжении долгих лет, до возникновения подходящей «провокации» — и только тогда вступают в слаженный хор стрессоров[4]. Например, потеря родителей в детстве может послужить отдаленной причиной, предрасполагающей к депрессии в зрелом возрасте. Такие события считаются отдаленными факторами, способствующими развитию расстройства. И наоборот, другие факторы действуют незадолго до возникновения симптомов расстройства — это ближайшие факторы. Ближайший причинный фактор может просто оказаться последней каплей, на первый взгляд совершенно незначащей: неприятный разговор, потерянные ключи, прыщик на носу — да что угодно, по большому счету. Эту досадную мелочь трудно связать с возникшей депрессией, но она свое черное дело сделала. А в момент, когда расстройство уже возникло, его развитие может быть ускорено подкрепляющей причиной. Например, если во время депрессии человек испытывает неприязненное отношение со стороны окружающих, это может усугубить состояние больного. Хотя в нормальном, благополучном состоянии он попросту отмахнулся бы от ворчливой родни: «Да ну вас всех! Полыхаев» — и удалился легким шагом по своим делам.

Все перечисленные разновидности причин вступают между собой в сложные взаимодействия, оказывают друг на друга двустороннее влияние. И нередко формируют порочный круг. Так, например, депрессия порождает алкоголизм, и одновременно алкоголизм усугубляет депрессию. Вот почему прояснить, «с чего все началось» — чрезвычайно трудная задача.

Как правило, способствующие и подкрепляющие причины выясняются быстрее и лучше видны, чем необходимые и достаточные факторы. Но в любом случае, простых причинно-следственных связей в психологии не бывает. Прежде чем выявить причину расстройства, необходимо демонтировать довольно сложные конструкции, составленные из множества компонентов, роль которых не бывает ни ясной, ни определенной.

Помимо внешних факторов, существует и внутренний предел выносливости. В какой-то миг наступает «усталость металла»: даже самые стойкие люди не выдерживают бремени страха перед окружающим миром. И аддикция — прямое проявление этого страха. А вместе с тем это опасное чувство и есть главный инструмент, с помощью которого мир ваяет человеческую индивидуальность. Но, наверное, даже глыба мрамора под резцом скульптора испытывает негативные ощущения — что уж говорить о человеческой душе? Бывает, что «материал» и вовсе не годится для задуманной работы. Вот тут-то начинаются первые неприятности. Продолжая сравнение с мрамором, можно сказать, что возникают микротрещины. И если они будут расти, рано или поздно глыба расколется на множество кусочков, непригодных для производства Давидов и Голиафов, зато вполне подходящих для изготовления пепельниц, подсвечников, пресс-папье и упоров для дверей. Точно так же и человеческая психика может рассыпаться на множество масок, удобных для бытового использования, но отнюдь не для создания чего-нибудь крупного и оригинального.

Маска подменяет собою личность и избавляет от потребности в самореализации. Между прочим, подобные случаи — когда человек как бы есть, но его как бы и нет — не редкость. Играя одновременно множество «востребованных» ролей, можно добиться и одобрения, и успеха. Притом, что личность оказывается выключена из активной жизни и понемногу разрушается. Карл Юнг верил, что маски лишь прикрывают собою ядро — истинное, оригинальное и неповторимое «Я». В отличие от Юнга, другой выдающийся ученый, Гарри Стек Салливан был настроен более пессимистично: человек представлялся ему чем-то вроде луковицы — слой за слоем, слой за слоем, все глубже и глубже, и ничего напоминающего ядро, косточку, сердцевину. Салливан, создатель межличностной теории психиатрии, вообще полагал, что личность — это нечто теоретическое, иллюзорное, само по себе не существующее и проявляющееся исключительно в процессе общения с другими такими же «иллюзиями». Индивидуальность в его представлении рассыпается на множество ролей, которые человеку приходится играть — для того, чтобы рассеять напряжение и снизить уровень тревоги. Спрашивается: и кто из двух великих психиатров оказался прав? По-видимому, оба. Все потому, что личностью не рождаются. Ею становятся. В ходе описанных выше «скульптурных работ».

Бывает и так, что само отсутствие дискомфорта служит причиной к созданию разрушительных схем поведения. Про такие случаи говорят: «с жиру бесится». Эта грубая формулировка создает примитивное представление о серьезной проблеме, которой в свое время занимался Г.С. Салливан. Согласно его теории весь организм человека — это напряженная система, которая проводит жизнь где-то посередине между крайними состояниями — полным покоем (Салливан предпочитал называть его эйфорией) и нестерпимым ужасом. Притом, что ни одно из полярных состояний организм не в силах выносить подолгу.

Ужас, то есть высокий уровень тревоги, пишет Салливан, подобен удару в голову: он не несет никакой информации, приводя вместо этого к полной неразберихе и даже амнезии. Зато менее жесткие формы тревоги могут быть информативны. По существу, тревога оказывает обучающее воздействие: заставляет усваивать полезные навыки избегания опасных объектов, а энергетический заряд, принесенный тревогой, трансформируется в работу мышц и мозга. Любая форма поведения — это энергетическая трансформация[5]. Если человек не в силах преодолеть свою тревогу и достичь удовлетворения, он впадает в апатию — так же, как младенцы впадают в сон, если не могут избежать ощущения дискомфорта. Любая мать знает, как, накричавшись и наплакавшись, крепко спит перепуганный или наказанный ребенок.

И в то же время полное удовлетворение всех потребностей завершается настоящей нирваной — чувством блаженства и покоя, которое рано или поздно сменяется… все той же апатией. Удовлетворение, достигнув пика, истощает силы организма так же, как это делает паника. В результате наступает отупение — своеобразный анабиоз, энергосберегающий режим. Но организм экономит энергию не только для того, чтобы «пробки не вылетели». Он подготавливается к следующей трансформации — то есть к очередной последовательности действий, к очередному поиску удовольствия. Для новых усилий ему требуется стимул — психологическая мотивация. А если ее нет? Если все потребности удовлетворены? Если нет никакого дискомфорта? Неужели сознание так и не выйдет из анабиоза? А это уж зависит от того, сможет ли человек придумать, чего бы ему еще пожелать. Не в меру амбициозная старуха из сказки о золотой рыбке — пример для всех, кто испытывает дефицит потребностей.

Развитое общество постоянно сталкивается с этой проблемой: жены богатых мужей и дети состоятельных родителей, находящиеся на иждивении у щедрых родственников, избавлены от необходимости искать удовлетворение. Им это удовлетворение доставляют прямо в спальню, вместе с утренним кофе, свежими круассанами и свежей прессой. Как результат, человек начинает искусственно формировать дискомфортные ситуации: например, вечно попадает в неприятные истории, с которыми не может справиться своими силами. Или… впадает в психологическую зависимость. Наиболее распространенные варианты «симуляции жизни» в этой категории населения — шоппингомания, наркомания и алкоголизм.

Между тем дефицит потребностей бывает как объективным, так и субъективным. Человек начинает скучать и маяться не только в случае удовлетворения всех потребностей, но и в случае отсутствия потребностей как таковых. Сколь ни удивительно это звучит, но хотеть тоже надо учиться. Первый вопрос: а чего тут учиться-то? Хотеть мы начинаем с первых моментов жизни. Достаточно одну минуту послушать звуки, издаваемые грудным младенцем в состоянии дискомфорта, чтобы понять, сколь велики и неотложны потребности человеческие. Только речь не о них, а совершенно об иной категории желаний. Американский психолог Абрахам Маслоу составил целый список фундаментальных потребностей:

1) физиологические потребности — еда, вода, сон и т. п.;

2) потребность в безопасности — стабильность существования, порядок;

3) потребность в любви и принадлежности — семья, дружба;

4) потребность в уважении — самоуважение, признание;

5) потребность в самореализации (которую специалисты называют самоактуализацией) — развитие способностей.

Первые категории, указанные в списке Маслоу, доминируют и должны удовлетворяться раньше остальных. Они острее, сильнее, их дефицит быстрее проявляется, но их власть над сознанием ограничена: «Человек может жить хлебом единым — если ему не хватает хлеба. Но что происходит с желаниями человека, когда хлеба достаточно, когда его желудок постоянно сыт? Сразу же появляются другие, более высокие потребности и начинают доминировать в организме. Когда они удовлетворяются, новые, еще более высокие потребности выходят на сцену, и так далее». В общем, желания следуют в порядке живой очереди. Хроническое неудовлетворение какой-нибудь потребности чревато тем, что личность рискует заработать не только анемию, но и «болезнь лишенности» — что-то вроде психологического авитаминоза.

Ну, а если какая-нибудь из этих категорий не получает ни удовлетворения, ни развития? Скажем, последние две разновидности — потребность в уважении и потребность в самоактуализации? Ведь их очередь для того, чтобы выйти на сцену и объявить о себе наступит лишь после ликвидации дефицита общения. А ведь наше время к беспроблемному общению не располагает. Мы живем на рубеже эпох, увязнув, словно муха в клею, где-то между безнадежно устаревшим романтизмом и молодым, жадным, безжалостным индивидуализмом. Прежде чем это новое мироощущение потеряет остроту, стабилизируется и войдет в рамки, немало воды утечет. Человечество должно освоиться с новой степенью свободы и ответственности, наладить новую, гармоничную систему взаимоотношений друг с другом и с миром. А пока в среде наших современников особой внутренней гармонии не наблюдается. За редким исключением. Некогда психолог Эрих Фромм в своей книге «Бегство от свободы» описал, как на протяжении веков люди, обретая все большую свободу, чувствовали себя все более одиноко. И свобода превратилась в негативное состояние, от которого люди стараются спастись всеми средствами, порой прибегая к гибельным «утешениям». О том, как именно это происходит, поговорим позже, но согласитесь: результаты этого процесса видны невооруженным глазом. Проблемы со стабильностью и с общением в наши дни буквально у каждого третьего, если не у каждого второго.

Мы начинаем свою взрослую жизнь с того, что активно решаем физиологические проблемы — кров, еда, одежда, машина — и тратим на это лет двадцать, а то и тридцать… И, честно говоря, любовь, принадлежность, уважение и самоактуализация по важности явно «не догоняют» первую категорию потребностей. И мы оставляем их на гипотетическое «потом», которое, возможно, так никогда и не настанет. И даже не оттого, что всю жизнь приходится вкалывать ради пропитания — нет, все гораздо сложнее. Вышеупомянутые «второстепенные» потребности не получают своевременного развития. Большинству кажется, что они разовьются сами собой, стихийно, наподобие потребностей физиологических. Где ж это видано, чтобы живое существо никогда не хотело пить, есть, прятаться от непогоды? Значит, и желание, чтобы тебя любили, уважали, принимали в свой круг, равно как и желание стать собой — все придет, дайте только срок!

Увы. Придти-то оно придет, но в каком виде! Эти стремления непременно следует взращивать и воспитывать, будто породистое животное, не приспособленное к жизни на воле. А стихийный, «неокультуренный» вариант чреват всякими странностями, если не сказать патологиями. Есть вероятность, что вы получите хилые, рахитичные высшие потребности, абсолютно нежизнеспособные в сравнении с потребностями примитивными, низшими. И, как результат, хозяином такого «дистрофика» будет существо откровенно дебильное — эмоционально бедное, интеллектуально неразвитое, целиком сосредоточенное на простейших отправлениях организма. Другой вариант: дикая, неконтролируемая агрессия, заложенная в подсознании, может повредить личность, исказить ее влечения, изуродовать всю систему взаимодействия с миром. В результате сформируется проблемная личность с разными дефектами: например, с асоциальным расстройством, то есть недостаточно развитая в морально-этического плане, лживая и безжалостная; или с нарциссическим расстройством, то есть болезненно самовлюбленная, навсегда зацикленная на себе; или с расстройством параноидным, то есть чудовищно подозрительная, вечно ожидающая нападения и предпочитающая нападать первой.

В общем, за развивающимися стремлениями нужен глаз да глаз. Не корысти ради, а токмо волею инстинкта самосохранения и успешного выживания для. Но, несмотря на столь существенные аргументы в пользу самосовершенствования, человечество постоянно манкирует развитием и удовлетворением высших потребностей. А до последней категории потребностей — до самореализации — у нас просто не доходят руки. Поэтому большая часть способностей пропадает втуне, усугубляя растущую болезнь лишенности. Но мы ведь как относимся к болезням — и к телесным, и к душевным? В родном отечестве большинство людей, почувствовав боль в спине, в висках, в коленных чашечках, не кинутся к врачу с требованием выявить и исцелить первопричину некомфортного состояния, а предпочтут проглотить две (три, четыре, пять, десять) таблеток каких-нибудь анальгетиков-спазмолитиков — и дальше бегут, по своим неотложным делам.

Если эту практику применять постоянно, все их мигрени, радикулиты, остеохондрозы останутся незалеченными, как говорят в народе, до морковкиных заговин. А многие индивиды, ощутив приближение депрессивного или тревожного состояния, бестрепетно примут антидепрессант — и не обязательно это будет «Негрустин». Скорее уж кусок торта или рюмка коньяка. Или поход в казино. Или новая любовь. В общем, «здесь все от мене зависит», как говорил дядя Степан в «Формуле любви», ломая заграничную карету. Словом, выбор объекта психологической зависимости (то есть, научно выражаясь, аддиктивного агента) — дело глубоко личное. Зато последствия патологического пристрастия к чему угодно коснутся не только зависимой личности, но и всего ее окружения. А все потому, что первопричина — тот самый душевный авитаминоз — за время, пока его глушили коньяком и азартными играми, немножечко подрос. Ровно настолько, чтобы подавить фундаментальные стремления индивида к уважению, любви, безопасности, а то и в еде, воде и проч. Видимо, надо было вовремя заняться проблемой хронической неудовлетворенности.

Знаете ли вы марсианский?

Нет, не стоит подозревать собственную психику в серьезных отклонениях из-за такой малости, как плохое настроение или тревожные предчувствия. Авторы не призывают уважаемых читателей стройными рядами записываться в ипохондрики. А вот разобраться с тем, насколько развиты и разнообразны ваши высшие потребности, стоит обязательно. Психологи отмечают: разносторонние натуры меньше подвержены психологической зависимости. У них имеется отвлекающий фактор: возможность переключиться с одного занятия на другое, с одного интереса на другой, если где-то случился затор или, по-научному, фрустрация.

Фрустрация — отказ в удовлетворении потребности — есть неизбежная составляющая любой, даже самой счастливой жизни. И уверенность в том, что окружающий мир просто обязан дать нам то-то и се-то если не по первому, то по второму требованию, сильно портит характер. Надо учиться переносить отказы и обломы, избавляясь от капризного ребенка, сидящего в каждом из нас. Мы понимаем: такое легче посоветовать, чем сделать. Самый верный способ (который, кстати, хорошо срабатывает и при воспитании детей) — переключение интересов.

Этому простому в изложении, но отнюдь не простому в исполнении правилу в наше время очень трудно следовать. Потому что оно — объект сложного психологического конфликта. Современная массовая психология выдвигает по отношению к личности определенные требования. Их множество, поэтому не будем перечислять. Упомянем только пару: «Стань классным специалистом» и «Всегда добивайся своего». На вопрос: и что в этих требованиях плохого? — ответим: посыл, который улавливает подсознание, отличается от прямого смысла высказывания. Эта особенность восприятия непосредственном связана со структурой личности человека.

Каждая личность — это не монолитное однородное образование, а гибкая система очень разных схем поведения, согласованных между собой.

Американский психолог Эрик Берн, создатель теории трансакционного анализа, вычленил три основных схемы и назвал их по способам реагирования — Ребенок, Родитель и Взрослый. В структуре личности Ребенок отвечает за сферу чувств, желаний и переживаний, прямолинейных и неконтролируемых. Проще говоря, он капризник, шалун и жадина. Состояние второго типа, называемое Родитель, пытается обуздать Ребенка, копируя поведение старших. Личность, пребывая в статусе Родителя, старается поступать по образу и подобию собственных родителей. И, разумеется, часто ведет себя как паникер и зануда. Третье состояние — Взрослый, наиболее объективное и рациональное, видит вещи такими, какие они есть и прогнозирует развитие событий, не балансируя на сфере эмоций, как девочка на шаре. Кому-то он покажется циником и скептиком.

И если Взрослый упомянутые выше советы примет такими, как они есть, то Ребенок все понимает по-своему, как выразился Э. Берн, по-марсиански. То есть не с привычной, стандартной точки зрения, а со своей собственной, с точки зрения новичка, недавно пришедшего в этот мир и еще не разобравшегося, что к чему. Поэтому предложение вроде «Стань классным специалистом» Ребенок трактует как «Ограничь себя одним-единственным занятием и наплюй на все остальные сферы деятельности — вот это и есть специализация!» — и как вам такая интерпретация? Прямой путь к трудоголизму или к зависимости от компьютерных игр. То же происходит и с воззванием «Всегда добивайся своего»: его подспудный смысл расшифровывается как «Прояви агрессивность, иди по трупам, нарушай закон, но возьми приз — только так ты добьешься уважения окружающих!» — хотя подобная манера поведения многим людям попросту несвойственна. И, оказавшись в эпицентре конфликта, они могут сильно пострадать. А чтобы успокоиться и залечить полученную психотравму, большинство прибегнет к своему фирменному утешителю — тому самому, который не «Негрустин».

Столкновение индивидуального сознания с массовым вообще очень травматично. К сожалению, в каждой стране, в каждую эпоху, в каждой социальной группе давление со стороны общества на психику отдельной личности носит особый, оригинальный характер. Поэтому можно говорить лишь о некоторых социально-психологических конфликтах, выходящих за «групповые» рамки. В частности, о конфликте возможностей и потребностей, весьма актуального для нашей страны.

Западное общество относится к категории вполне традиционных, устоявшихся: здесь известно кто есть кто и кому на что рассчитывать. Да, для традиционного общества возможен внезапный прорыв криминального авторитета в министры или в олигархи. Но как исключение. Каждая подобная история превращается в легенду. А у нас? Да в России таких «харизматичных», ракетой взлетевших в небеса, на сегодняшний день десятки тысяч. Буквально вся современная элита, финансовая, политическая и информационная.

Этот массовый успех «случайных людей» вызывает определенную реакцию у тех, кто еще себя не нашел. Или нашел, но не там, где хотелось бы. Для молодежи пример «харизматичных» везунков — серьезное испытание. Нетерпеливость, завышенные требования, инфантилизм — все это всплески подсознания, которым неокрепшее сознание еще не в силах противостоять. В юности психологический конфликт между потребностями и возможностями их удовлетворения особенно остро выражен: хочется всего, а доступна самая малость; все твои претензии либо вызывают иронией, либо переносятся на неопределенный срок — вот вырастешь, тогда… А когда? Родители! Призываем вас: прежде чем демонстрировать всю полноту власти над подросшим чадом и фрустрировать его желания и намерения, помните: молодежь легко подвержена депрессии и плохо переносит добродушную, но такую незатейливую иронию по отношению к своим планам на жизнь. В личности молодого человека доминирует Ребенок, а у него проблемы не только с фрустрацией, но и с ориентацией, социализацией[6] и с разными другими «-ациями». Со временем он, возможно, станет самостоятельным, ответственным и сметливым, но при одном условии: если личность сдвинется с этой мертвой точки и молодежь он не зацикливалась на детских ошибках, обидах, обломах…

Реагируя на психологический дискомфорт, подросток может «возжаждать мести» — для всех, кто его обижал, не верил в него, проявлял враждебность и т. п. Или, наоборот, он/она может стать сверхпослушным, кротким и пассивным в надежде вернуть утраченную любовь и одобрение. Добиваясь «недоданной» в детстве любви, человек может всю жизнь платить за те давние обиды, пользуясь стратегиями, сформированными в ранней юности: угрожать, манипулировать, канючить, упиваться жалостью к себе… И не надо надеяться на то, что все перемелется — мука будет. Из такой муки ничего приличного не состряпаешь. Психолог Гордон Оллпорт подметил: не все взрослые достигают полной зрелости. Они — выросшие индивиды, чья мотивация все еще пахнет детской комнатой. Чтобы стать полноценным взрослым, надо научиться избегать бессознательной мотивации, которую нам подсовывает неугомонный Ребенок. Значит, его следует перерасти и обуздать. А как это сделать, если в мозгу по-прежнему бушует детский страх, обида, боль, тревога?

Психолог Карен Хорни обозначила это душевное состояние термином «базисная тревога», раскрывая его содержание следующим образом: «чувство изоляции и беспомощности ребенка в потенциально враждебном мире. Это чувство небезопасности может быть порождением многих вредных факторов среды: прямого и непрямого доминирования (давления со стороны старших — Е.К., И.Ц.), безразличия, нестабильного поведения, недостатка уважения к индивидуальным потребностям ребенка, недостатка реального руководства, слишком большого восхищения или полного его отсутствия, недостатка теплоты, понуждения принимать чью-то сторону в родительских ссорах, слишком большая или слишком малая ответственность, сверхпротекция (чрезмерная родительская опека — Е.К., И.Ц.), изоляция от других детей, несправедливость, дискриминация, невыполнение обещаний, враждебная атмосфера и т. д.» — каково? Мало перечисленного, так еще и «и т. д.»! У некоторых родителей после всех этих высказываний может возникнуть что-то вроде внутреннего протеста по отношению к собственному ребенку: подумаешь, какая цаца! Выходит, мы вокруг него/нее лет двадцать на цырлах танцевать будем, а он/она еще поглядит, быть или не быть полноценной личностью!

Ну, что тут возразишь? Именно так и получается. Дети, растущие «самосейкой», не всегда оказываются чем-то вроде укропа — полезные и необременительные. Чаще всего из них вырастает крапива — опасная и неукротимая. Поэтому не стоит играть в «родительскую рулетку»: предоставить дело случаю и смиренно ждать от судьбы подарка. Такого можно дождаться — потом век не расхлебаешь. В общем, во избежание формирования базисной тревоги в сознании ребенка, создайте вокруг него крепость внимания, уважения, ответственности и любви. Пусть порадуется, а заодно удостоверится в том, что жизнь хороша и в ней есть что ценить. Это и есть первейшее средство от деформации личности. Хотя, повторяем, это тоже не панацея.

Но, по крайней мере, понимание и поддержка со стороны близких людей уменьшают уровень сопротивления окружающей среды. С этим сопротивлением сталкивается любой из нас. И, как видите, не всегда победа на стороне личности. Помните, что сказал Ганс Селье? «Два способа выживания: борьба и аддикция»! Постарайтесь сделать так, чтобы ваш ребенок предпочитал борьбу и не терял надежды на победу. Второй путь — тупиковый.

Защита на поражение.

Создание индивидуальности есть процесс двусторонний: стремясь к удовольствию и избегая проблем, человек строит свое мироощущение, отсекая все лишнее, мешающее и беспокоящее; а реальность оказывает ему всяческое сопротивление и, в свою очередь, переделывает человеческую личность сообразно своим планам и потребностям — действуя, так сказать, на благо общественности. Если бы оба этих фактора — внешний и внутренний — бездействовали, незачем было бы вылезать из колыбели. Мы бы проводили жизнь в духе персонажей фильма «Матрица»: почивали в розовом желе и смотрели сны про захватывающие приключения своего виртуального «Я».

Конечно, самоактуализация — намного более достойный и плодотворный путь, нежели игры в прятки с реальностью или имитация дискомфорта ради появления хоть какой-нибудь мотивации к действию, хоть какого-нибудь интереса к жизни. Не говоря уже о психологической зависимости. Что же такое самоактуализация? На эту тему психологи писали неоднократно — и все еще продолжают писать. Американский ученый Абрахам Маслоу, один из первых, кто поднял этот вопрос, считал, что «самоактуализация — это не отсутствие проблем, а движение от преходящих и нереальных проблем к проблемам реальным». В его теории первым шагом к самоактуализации было познание себя и строительство личной, а не стандартизированный системы ценностей, где все цели и средства были бы тщательно отобраны и глубоко осмыслены.

Он же отмечал, что самоактуализирующие люди, которых ему довелось изучать в качестве «образца» (среди них были и его современники, и исторические фигуры — президенты США Авраам Линкольн и Томас Джефферсон, жена президента США Элеонора Рузвельт, ученые Альберт Эйнштейн и Альберт Швейцер, композитор Людвиг ван Бетховен, писатель Олдос Хаксли, философ Барух Спиноза и др.), не были совершенны, и даже не были свободны от крупных ошибок. Сильная приверженность избранной работе и своим ценностям подчас делала их безжалостными в стремлении к своей цели. Но всем были свойственны следующие черты:

1) более эффективное восприятие реальности и более комфортабельные отношения с ней;

2) принятие себя, других, природы;

3) спонтанность, простота, естественность;

4) центрированность (сосредоточенность) на задаче (в отличие от центрированности на себе);

5) некоторая отстраненность и потребность в уединении;

6) автономия, независимость от культуры и среды;

7) не стереотипность, а свежесть оценки;

8) опыт мистических и духовных переживаний, и не обязательно религиозных;

9) чувство сопричастности, единения с человечеством;

10) более глубокие межличностные отношения;

11) демократичность ценностей и отношений;

12) привычка не смешивать цели и средства, добро и зло;

13) философское, неагрессивное чувство юмора;

14) большие творческие ресурсы;

15) сопротивление аккультурации (поглощению какой-нибудь культурной традицией);

16) трансцендирование (способность выйти за рамки) любой частной культуры и среды.

Приходится признать: все эти замечательные качества, данные списком, выглядят несколько абстрактно и как-то не воспринимаются в качестве инструкции к действию. И как его достичь, этого «просветленного состояния»? Маслоу полагал, что главный принцип самоактуализации — всегда делать выбор в пользу роста индивидуальности. Ведь личность постоянно выбирает между ростом и безопасностью. И зачастую не в пользу роста. Мало кому охота терпеть неприятные или даже болезненные ситуации, связанные с взрослением, с независимой точкой зрения, с автономностью и самодостаточностью. Все эти свойства заставляют принять на себя немалый объем ответственности — за каждый свой поступок, за каждое слово, за каждое решение… В общем, как гласит английская поговорка: «Делай что хочешь и плати за это».

Нужно учесть и то, что один из наших национальных неолимпийских видов спорта — это халява. Мы традиционно высоко ценим безопасность и возможность спрятаться в минуту жизни трудную за чью-нибудь широкую спину. Тяжело с подобными задатками воспринимать независимость как сверхценность и целиком отдаваться личностному росту. Так и тянет снова стать маленьким и беспомощным, просить защиты и покровительства у тех, кто сильнее, а самому и в ус не дуть. К этому поведению нас побуждает не только, научно выражаясь, социокультурная обстановка, но и наше собственное подсознание. К сожалению (или к счастью), подсознание не обладает той полнотой власти над человеком, которую оно имеет над животными. А значит, нам есть что противопоставить нашему стремлению спрятаться от того, что Карлсон легкомысленно называл «пустяками» и «делом житейским». Разумеется, главное сопротивление подсознательным влечениям оказывает индивидуальность.

Маслоу так описывал человеческую индивидуальность: «Эта внутренняя природа не столь сильна, сверхвлиятельна и безошибочна, как инстинкты животных. Она слаба, хрупка, тонка, легко одолевается привычкой, давлением культуры, неправильным к ней отношением. Но, даже будучи слабой, она вряд ли исчезает у здорового человека — а быть может и у больного. Даже отвергаясь, она продолжает подпольное существование, вечно стремясь к актуализации». Вот только почему эти, в общем-то, одинаково необходимые психологические структуры — сознание и подсознание — периодически сталкиваются и переходят к необъявленной войне, терзая своего «хозяина», словно грешную душу в аду? Видимо, потому, что потребность в защите берет верх и начинает запихивать личность в своего рода «психологический бункер», искажая и отвергая бесценный опыт, благодаря которому человек мог бы познать себя и сделать правильный выбор. Чем выше уровень искажений, тем больше неверных выборов. А уж если защита станет главной целью в жизни человека — все, появляется невротик или психотик, неспособный принять информацию, приносимую опытом. Или аддикт, принимающий только то, что дает ему «волшебный помощник»[7] и теряющий чувствительность ко всякой истине, данной нам в ощущениях, как сказал классик.

Читатель, вероятно, имеет представление о подсознательных защитных механизмах, описанных в свое время Зигмундом Фрейдом. И тем не менее, вспомним детали этой системы, оберегающей наше «Я» от ущерба — для того, чтобы понять, в какой момент поддержка оборачивается разрушением. Психологическая защита включает целый список приемов:

1) Реализация в действии — асоциальное или избыточное поведение без учета негативных последствий как способ преодоления эмоционального стресса: бывает, что после любовного разочарования или тяжелого разрыва человек заводит сразу несколько случайных связей, не заботясь о том, чем ему подобная неразборчивость грозит. Подобная тактика резко повышает вероятность аддиктивного расстройства — в частности, формирование зависимости от безличного и безэмоционального секса.

2) Отрицание реальности — защита «Я» от неприятной реальности путем отказа от ее восприятия и рассмотрения: многие психологически зависимые люди считают, что им не грозит ни ухудшение социального положения, ни утрата здоровья, ни потеря семьи. И вообще все эти данные насчет возникновения проблем у аддиктов несостоятельны в научном смысле. Столь утешительная мысль позволяет зависимой личности не видеть последствий собственной физической и моральной деградации.

3) Замещение — перенаправление сдерживаемых чувств, зачастую враждебных, на объекты менее опасные, чем те, которые возбуждают эти чувства: например, уязвленный отношением начальства мелкий чиновник, вместо того, чтобы защищать свое достоинство перед боссом, терроризирует придирками родных и близких. Так люди понемногу становятся гневоголиками.

4) Фиксация — необоснованное или преувеличенное привязывание себя к какому-то лицу или остановка эмоционального развития на детском или подростковом уровне: многим знакома ситуация, когда неженатый мужчина средних лет продолжает зависеть от матери в плане удовлетворения своих основных потребностей. Формируется не только социальная, но и эмоциональная зависимость.

5) Проекция — приписывание другим своих собственных неприемлемых мотивов или качеств: если диктатор ведет подготовку к войне, он всюду заявляет, что соседние страны также готовят военное вторжение. Перед нами — вариант самооправдания, благодаря которому можно легко подвести «идейный базис» под любое преступление. Неудивительно, что этим приемом часто пользуются аддикты.

6) Рационализация — использование изощренных объяснений с целью скрыть или замаскировать недостойные мотивы своего поведения: кому не знакома сварливая особа, оправдывающая любовь к скандалам мнимыми угрозами и оскорблениями со стороны окружающих лиц. Эта стратегия также нередко становится «психотропным оружием» для гневоголика — как, прочем, и для других аддиктов.

7) Реактивное образование — предотвращение осознания своих собственных неприемлемых желаний через преувеличенное проявление внешне противоположного поведения: так мужчина, обеспокоенный своими гомосексуальными желаниями, организует кампанию против сексуальных меньшинств. Многие люди упорно не желают признавать собственное «Я», загоняют себя в воображаемую реальность и тем самым увеличивают вероятность нервных расстройств и неадекватного поведения.

8) Регрессия — отступление на более ранний уровень развития, подразумевающий менее зрелое поведение и меньшую ответственность: нередко женщина, чье самоуважение серьезно пострадало (например, в процессе развода), возвращается к подростковым приемам самодемонстрации — одевается, будто школьница на дискотеку, и тратит огромные деньги, пытаясь сохранить иллюзию «неувядаемой юности». Это пример использования «воображаемой реальности» как убежища. Проблема возникает, когда человек отказывается по доброй воле вернуться в окружающий мир и старается задержаться в «сказочной стране», созданной его неуемной фантазией.

9) Вытеснение — предохранение сознания от болезненных или опасных мыслей: периодические импульсы, побуждающие мать убить своего непоседливого двухлетнего ребенка, не допускаются к осознанию. Впрочем, вытеснению могут подвергаться и такие идеи, осознание которых скорее полезно, чем вредно. Например, воспоминания о том, что в моменты опьянения аддикт совершил (или совершает) какое-то опасное или преступное действие.

10) Сублимация — направление фрустрированной сексуальной энергии в творческую деятельность: художник с неудавшейся сексуальной жизнью создает эротические картины весьма откровенного содержания. Хорошо, конечно, если это будут талантливые картины. Впрочем, сублимация — практически единственный позитивный прием среди методов психологической защиты.

11) Аннулирование — заглаживание или попытка магическим образом развеять неприемлемые желания или действия: тинейджер, испытывающий чувство вины из-за мастурбации, после каждого акта произносит молитву или ритуальное заклинание.

Эти защитные механизмы смягчают или разряжают тревогу, помогают изгнать болезненные идеи из сознания, но не способствуют решению проблемы. Вместо того они искажают восприятие реальности, помогают забыть про жизненно важные события, дела и взаимоотношения. Они заменяют действительность на виртуальность, проглатывающую человека без всякого участия оргтехники. Подмененная реальность — очень мощная субстанция. Все, что не соответствует ее «программе», искажается или отметается. Некоторые люди, боясь трудностей самореализации, используют искаженную действительность в качестве щита, отгораживаясь ею от собственной жизни и, главное, от собственных потребностей. А подавленные или «неузнанные» потребности жестоко мстят психике, отказавшей им в праве на осуществление: именно из-за подспудных желаний и влечений возникают расстройства сознания и поведения. В том числе и аддиктивные расстройства.

Счастливый, социализированный, успешный ребенок принимает себя приблизительно таким, каков он есть. Почему приблизительно? Потому, что глубокое понимание собственного «Я» приходит лишь в результате долгого, целенаправленного процесса. В детстве нам в большей степени дано самоощущение, нежели самосознание. То, что психологи называют идентичностью — комплекс чувств, идей, привычек, схем поведения и проч. — формируется и познается позже, в годы юности и зрелости. Если человек благополучен (речь, конечно же, не столько о материальном, сколько о психологическом аспекте) его внутреннее представление о себе и его реальное «Я», как это состояние обозначается в психологии, конгруэнтны. А если человек боится принять некоторые свои стороны? Боится осуждения со стороны ближнего (и дальнего) своего? Боится неприятностей на работе и скандалов в семье? Боится косых взглядов и шушуканья за спиной? Что он сделает? Вероятнее всего, спрячется. Наденет маску. Предложит обществу то, что общество желает видеть. И попадет в зависимость, как оно случается со всеми, у кого в шкафу хранится не только носильная одежда, но и залежалые скелеты, олицетворение мрачных тайн.

Закон сохранения энергии неумолим: психическая энергия так же, как любая другая, не исчезает бесследно. Ее потенциал увеличивает напряжение в подсознании, вызывает различные недомогания и формирует навязчивые идеи. Восприятие мира и себя искажается все сильнее. Вся эта ситуация требует разрядки. Чем выше напряжение, тем мощнее будет разрядка. Одна из самых ужасающих форм такой разрядки — психологическая зависимость. Получается, что одно из самых верных средств избежать аддиктивных расстройств — это самореализация. И в первую очередь — приятие себя.

На первый взгляд кажется: основное условие внутренней гармонии личности — быть счастливым и успешным. Хотя счастье и успешность, по большому счету есть следствие, а не условие самоактуализации. А ее условием является личностный рост. Для того, чтобы «процесс пошел», необходимо… отказаться от защиты. Вернее, ограничить, контролировать и координировать ее действие. Карл Роджерс, также изучавший проблему самоактуализации, писал, что противоположность защите — опыт. Человек, открытый опыту, более реалистичен при встречах с новыми людьми, ситуациями, проблемами. Он познает свои возможности и потребности in vivo, вживую, а не в психологической виртуальности. Поэтому в конечном результате его «образ самого себя» становится тождественным его реальной личности. В противном случае картина получается довольно комичная: так называемая защитная оценка, которую человек дает себе сам, выше всего у… параноидных шизофреников. Они оценивают собственную личность даже выше воображаемого идеального «Я». Этот защитный прием вырабатывается подсознанием еще в детстве — для того, чтобы совладать с чувствами изоляции и беспомощности в потенциально враждебном мире. Взрослый человек прибегает к нему, если наступает регрессия.

Пользуясь различными приемами такого рода, подсознание существенно ретуширует информацию, полученную извне и отсеивает все сведения, не вписавшиеся в концепцию как самого воображаемого «Я», так и окружения воображаемого «Я». Притом, что реальный аспект проблемы, вполне доступный улучшению, подсознанию абсолютно не интересен. Оно действует по другим принципам и решает другие задачи: в частности, задачи выживания, а не социальной адаптации; задачи сохранения жизненной энергии, а не перераспределения ее на «общественно-полезные нужды»; задачи распространения генетической, а не интеллектуальной информации. Вот почему подсознание столь ненадежный защитник. Опыт все-таки надежнее.

«Чтоб ты жил в интересное время!».

Заглавием этого раздела стало… китайское проклятье. Нехилое, надо сказать, проклятье. В интересное время жить трудно. Переходная эпоха, когда общество изменяется в важном отношении (например, социализм сменяется капитализмом или родовое сознание — индивидуализмом), нарушает социальный характер человека, то есть весь механизм его взаимоотношений с обществом. Прежние структуры взаимоотношений еще не умерли, но уже не соответствуют новой системе. Люди пользуются стандартными правилами социализации, пытаясь вписаться в новую жизнь. А ведь эти правила создавались много десятилетий тому назад и изрядно пожухли от времени. В них куча ритуальных табу и опасных для жизни советов: общественное всегда выше личного; умри, но не давай поцелуя без любви; уйди с дороги — таков закон «Третий должен уйти»; роди сына, построй дом, посади дерево — иначе ты никому нафиг не нужен… Согласитесь, сторонники подобных идей выглядят дураками. Хотя почему «выглядят»? Они являются дураками. И неудачниками вдобавок. Потому что ритуальные табу и рекламные слоганы — всего лишь словосочетания разной степени нелепости. Но, к сожалению, лаконичные цветистые фразы руководят поведением человека, огрубляя и ограничивая его связи с действительностью.

Как только жизнь меняется и вскрываются огрехи устаревших слоганов, у тех, кто им безоговорочно доверял, возникает чувство отчужденности и отчаяния. Прежние связи рвутся, человек ощущает себя потерянным. И не только пожилой человек, но и представитель молодого поколения, и даже ребенок. Уровень базисной тревоги растет, опыт предыдущих поколений обесценивается. Непонятно, чьим примерам следовать и каким образцам подражать.

Вот почему в переходные периоды люди становятся беззащитными жертвами тотального одиночества. Проблема дополняется тем, что они готовы поверить любому шарлатану и мошеннику, обещающему действенное лекарство от удручающего состояния собственной никчемности. И нередко становятся аддиктами — даже те, кто до определенного момента четко знал «свою норму». Да, любое пристрастие в кризисную эпоху получает шанс превратиться в зависимость. Срабатывает нехитрый принцип передозировки: умеренное потребление «веселящего снадобья», о чем бы ни шла речь — о трепотне со старыми приятелями под рюмочку, о зачистке заброшенных кладбищ от оживших зомби при помощи новейшей стрелялки, о занятиях уфологией или какой-нибудь криптозоологией[8] — все во благо, если соблюдается мера. Как только увлечение выходит из-под контроля, а организм перестает понимать, что доза превышена и вскорости наступит отходняк — ждите в гости аддиктивное расстройство. Потребность в постоянном повышении дозы, которое специалисты называют толерантностью — первый признак формирования зависимости.

Но если человеку, как говорится, свет не мил, то он и не дорожит своей, такой постылой, жизнью. И потому легко впадает в аддиктивное состояние. В центре зависимости всегда находится невозможность радоваться жизни независимо, не прибегая к допингу. Химический или информационный наркотик вытесняет и замещает все естественные способы получения удовольствия от жизни. И даже «рацпредложения», данные западными специалистами, кажутся абстрактными и невыполнимыми. Взять хотя бы советы, касающиеся самоактуализации.

Абрахам Маслоу, изучая разных выдающихся, изрядно самоактуализированных людей, обнаружил, что все они центрированы (то есть сосредоточены) на задаче, а не на себе и обладают большими творческими ресурсами. Это, собственно, и есть основополагающий фактор их жизненного успеха. Но эта благостная картина возникает, если читать биографию не с начала, а с конца. Тогда, действительно, многое становится понятным: талант и призвание повели личность за собой и привели к полной реализации себя, вписав имя упомянутой личности в анналы истории… А если все-таки с начала начать?

Итак, начало. Ребенок-гений, любимая тема масс-медиа. Спонтанные, так называемые детские таланты в пении, рисовании, танцах, актерской игре нередко с возрастом исчезают: взросление личности и развитие логического мышления подавляют детскую свежесть видения и реагирования. Это нормальный процесс. Той же остротой восприятия, что и маленькие дети, обладают лишь… больные шизофренией. И то не все, а те, у кого повреждена способность к избирательной обработке сигналов, поступающих от органов чувств. Мозг не отсеивает, а принимает все, что ни дай. На такое сверхвосприимчивое сознание каждую секунду обрушивается цунами информации: краски, силуэты, звуки, запахи просто захлестываю, сбивают с ног и топят. Чуть что — и опыт мистического переживания (также упомянутый в списке качеств самоактуализированных людей) в кармане. Можно отправляться в мастерскую — творить. Ну, а если вы всего лишь маленький ребенок, можно расплакаться и проверить памперс на впитываемость. Ничего, не плач, моя деточка, с возрастом это пройдет. Надеюсь, ты не вырастешь Ван-Гогом, а станешь нормальной, благополучной, здравомыслящей личностью. Шизофреники все-таки не очень счастливые люди. А их родные — тем более.

Выходит, детские таланты — дары природы — далеко не безопасны. Побочные эффекты ужасны: деформация сознания или исчезновение способностей по мере взросления. И неизвестно, что хуже: жизнь прожить маленьким, напуганным ребенком, которого подавляет угрожающе яркий мир; или однажды обнаружить, что мир поблек, стал смирным, скучным, серым. Кто знает, что сталось с незабываемым Робертино Лоретти, певшим слаще серафимов? О нем забыли. Потому что он вырос и стал Роберто Лоретти, весьма средним певцом с приятным, но ничем не примечательным голосом.

Большую стойкость демонстрируют «взрослые» таланты, выявляющиеся постепенно, по мере закрепления и развития навыка. Впрочем, и здесь ни сна, ни отдыха измученной душе: детство уйдет не на деятельность, а на обучение. Придется отказывать себе в простых радостях жизни, вполне доступных другим детям: пока остальные болтают по аське или гоняют на роликах, будущий Паганини перепиливает скрипку, а будущая Монсеррат ноет, как бормашина: «И-и-и-а-а-а-о-о-о-и-и-и-у-у-у-а-а-а!!!» Сольфеджио называется. Кто хоть однажды слышал это, тот не забудет никогда.

Да, плоды на измученных нивах и пажитях взойдут не скоро: на преодоление первых ступеней карьеры уйдет двадцать, а то и тридцать лет. Остается надеяться, что весь этот «скорбный труд и дум высокое стремленье» не пропадут. А кому сейчас легко? Кстати! Авторы, упоминая в основном музыку и живопись, не намерены отрицать очевидного: творческие способности нужны не только в сфере изящных искусств, но и в любой другой области. Просто обнаружить в ребенке данные предпринимателя или, скажем, геодезиста-картографа сложнее, нежели музыкальный слух или образное мышление. Хорошо, если, будучи старшеклассником, подросток сам сообразит, чего ему хочется. А если нет?

Тогда родители выбирают традиционный путь: поиск блата в высших учебных заведениях независимо от профиля. Есть знакомые на филологическом — значит, будет филологом! Будешь капризничать — пойдешь в педвуз! Чтобы потом всю жизнь с такими, как ты сейчас, недомерками маяться. Такая установка, разумеется, не способствует раскрытию талантов и самореализации личности. Трудно даже понять, чему он способствует. Вероятно, уменьшению чувства вины у родителей: формально мы все, что могли, сделали, у нашего ребенка будет диплом, а там уж все от него зависит. Кто спорит: корочки нужны, но для будущего, например, менеджера филологическая специальность — весьма сомнительный базис. Лучше бы психологический закончил. В общем, формальный подход к образованию просто-напросто съедает три-пять лет времени, принося видимость морального комфорта родителям и видимость трудовой занятости тинейджерам.

Другой вариант: ребенок сам выбирает профессию — и, как правило, без учета собственных нужд. Исключительно престижа и корысти ради. Не секрет: есть хлебные профессии, а есть постные. Для энтузиастов, так сказать. Последняя категория в наше сложное время не слишком популярна. Даже вчерашние школьники понимают, что деньги, конечно, не панацея, но хорошо помогают против бедности. И они нужны, как говорил Оноре Бальзак, хотя бы для того, чтобы без них обходиться. Соображения престижа и финансовых накоплений задвигают проблему самоактуализации в дальний угол. Соответственно, повышается вероятность возникновения расстройств личности — и, как следствие, психологической зависимости. Таким образом можно дойти до состояния, когда снять напряжение и избавить от скуки способен лишь химический или информационный наркотик. Эту опасность следует учитывать и не доводить себя до критической стадии.

Но как все-таки быть с самоактуализацией? Что скрывать: нашему человеку трудно найти работу «для самовыражения». Приходится работать там, где платят приличные деньги, чтобы были средства на содержание себя, семьи, детей, домашних любимцев и родового поместья — сарайчика и огорода в деревне Западлово сто километров не доезжая Курильской гряды. А значит, самая большая нагрузка в деле самоактуализации падает на досуг. Но в этой сфере дорогой наш соотечественник традиционно пассивен. И в своем собственном досуге он практически не участвует, а только наблюдает: перед ним разыгрывается шоу, которое можно критиковать или одобрять.

Все это напоминает замечательный номер Райкина о походе в музей: помыли, переодели, привели — а там ни выпить, ни закусить. Сидишь, как дурак, весь в паутине и в бычках. И неминуемо возникает чувство неудовлетворенности, досады, разочарования. Чего и ждать, если в планировании развлечения субъект никакого участия не принимает, а только выбирает среди предложенного, да тешит свои иллюзии и предъявляет завышенные требования. Вот был бы я миллионером, пошел бы в ресторан получше этого, на концерт, где звезды поют, поехал бы на дорогой курорт, совершил бы круиз на суперлайнере… Ага. И скучал бы там на всю катушку. Потому что критерием выбора все равно служит не личная потребность, а стоимость билета, путевки, блюд в меню. Для получения удовольствия нужно совсем другое. В первую очередь, необходимо понять, какой отдых требуется вам — без оглядки на соображения престижа. Хочется поселиться в горном шале и провести месяц без телефона, интернета и ночных клубов? Хочется собрать коллекцию капризных тропических орхидей? Хочется «поднять целину» на даче и показать соседям, что и тут могут яблони цвести? Хочется написать мемуары о том, как вы на заре туманной юности ездили в Артек и как вам там не понравилось? Да ради бога! Займитесь чем хотите! Если вы этого действительно хотите.

А предлагаемые зрелища, даже самые разнообразные и прихотливые, рано или поздно надоедают. Индивид продолжает скучать, пока скука не приведет его в объятия… правильно, того самого аддиктивного агента. И вообще со скуки человек легко вовлекается в опасные ситуации. Но если сознание проявит себя хотя бы в выборе досуга — тогда, может, человек не станет совершать опасные и непредсказуемые глупости. Чтобы реализовать собственные потребности, надо сделать шаг от навязанных развлечений и увлечений. И придется искать то, что интересно конкретной личности.

Но разве мы понимаем, что развлечение также требует определенной работы? Разве мы сознаем, что досуг надо организовывать и планировать? И все-таки лучше согласиться с этим «дуализмом» отдыха: с одной стороны, ты работаешь над тем, чтобы тебе было хорошо; с другой — наслаждаешься плодами грамотного выбора. Что же нам мешает сделать собственный выбор? В первую очередь, недовольство и непонимание со стороны близких: с чего бы это наш вялый-неповоротливый демонстрирует такую прыть? Этот барьер надо преодолеть, если хотите стать собой. У нас к личным потребностям традиционно принято относиться с иронией. Как говорят: «Была у меня мечта идиота…» — и соответственно выражению, мечте не дали воплотиться, а «идиоту» — возможности удовлетворить свои желания. Одновременно извиняясь перед окружением и защищаясь от вероятной критики, человек сам дискредитирует свою мечту и себя — в той части своего «Я», в которой мечта зародилась и проросла.

Конфликт со стереотипами поведения и восприятия, формирование и развитие «свежей оценки», о которой писал А. Маслоу, — одно из важнейших проявлений сознательной, активной жизни. Между тем мы сами не замечаем, как много всего делаем «на автопилоте», потому что так положено. Безличное, пассивное существование в загоне, отведенном для нас некими могущественными «правилами», не способствует благому делу самореализации. Это вопрос «частной культуры», которую не так уж легко «трансцендировать». Официальные и неофициальные ориентиры с детства направляют наши стремления к тем или иным берегам. Мы и сами не замечаем, как аккуратно причаливаем не туда, куда хотели, а туда, куда следовало.

Вот так взять и выйти за рамки норм и предубеждений, принятых в том кругу, в котором человек вырос и сформировался как личность, практически невозможно. Можно лишь нарушить некоторые установки, раздвинуть рамки, встать на цыпочки и заглянуть поверх стены, построенной из догм и табу. Просто для того, чтобы не превратиться в никому не нужную рухлядь вместе с установками, отжившими свое.

Читателю может показаться, что главная идея, которую стремятся выразить авторы — это идея «встраивания» психологической зависимости в образ жизни. Социализация маргиналов — дело рук самих маргиналов! Надо, дескать, найти в себе самую мощную склонность и сделать ее своей профессией или, в крайнем случае, своим хобби. А уж если ты в этой склонности по уши увяз — тогда тем более! Беги и нанимайся на работу в то заведение, где был постоянным клиентом! Не получится. Только те стремления, которые личность в состоянии контролировать, могут присутствовать в ее жизни «с полным правом», как средство личного роста. Шулер может стать крупье. Игроман — никогда. Так же, как алкоголик не должен становиться барменом.

Психологическая зависимость — не продуктивное, а деструктивное влечение. Чтобы справиться с ней, необходимо найти такую потребность, которая бы способствовала росту, а не разрушению личности. Эти влечения находятся по разную сторону баррикад: одно помогает забыть о существовании реальности, другое делает реальность комфортной. Одно мешает полноценному существованию, другое раскрывает в человеке новые ресурсы. Одно превращает человека в марионетку, другое — в яркую, творческую личность. Почувствуйте разницу! И запомните: сформировавшаяся и закрепившаяся психологическая зависимость — предмет лечения, а не развлечения.

Если профессия делает аддиктивную склонность человека средством достижения успеха, то результат один — срыв и деградация личности. Вспомните: Тайсон со своим гневоголизмом и патологической агрессией долгое время был первоклассным боксером — до тех пор, пока аддикция не сожрала его способностей, превратив его из профессионала в драчуна и скандалиста — совершенно такого же, каким Тайсон был в юности. Когда аддиктивное расстройство развивается сверх терпимого уровня, общество, до того приветствовавшее и одобрявшее психологически зависимую социальную единицу, начинает ее отвергать.

У аддикта возникает чувство обиды, чувство, что его предали: как же так, только что за те же действия тебя поощряли — а теперь наказывают! Он не понимает, что дело в количестве, а не в принципе совершаемых действий. Как ребенок, он думает: если меня за это хвалят, значит, это хорошо, и «это» можно делать без ограничений, о чем бы речь ни шла — об азартных играх или о кулачных боях. Сознание, пораженное зависимостью, не знает чувства меры. И потому не принимает этот фактор в расчет.

Итак, начинающий аддикт, пытаясь использовать свое пристрастие «для дела», проходит несколько стадий. Самая первая стадия формирует иллюзию, что все хорошо и выход найден. Вторая включает в себя бесконтрольное развитие потребности и укрепление уверенности в правомочности такого поведения. Третья вызывает осуждение общества, первые репрессии и, как следствие, у аддикта возникают претензии к мирозданию. Четвертая формирует новые иллюзии: человек подсознательно избавляется от чувства вины и от ответственности за происходящее. Позже, когда приходится расплачиваться за содеянное, слышится плач Ярославны: да я всего себя отдал обществу, меня подставили, я сам бы никогда… — и т. п.

Зависимости нельзя потакать, ее надо нейтрализовывать. Развлекаться «в направлении» аддиктивной наклонности — потенциальному игроману работать брокером, интернетоману сливаться в экстазе с компьютером, сексоголику посещать квартал красных фонарей — все равно, что играть с огнем. Жертва не замечает, как ее психологическая зависимость развивается, толерантность растет, соответственно, растет и необходимая доза аддиктивного агента. Однажды аддикт вернется на ту ступень, на которой он находился до социализации — причем вернется не таким же, но с асоциальным расстройством личности, без умения держать себя в руках и с уверенностью, что ему «все можно», потому что он все делает правильно или потому, что он «классный специалист».

Вот почему необходимо культивировать в себе зрелость, ответственность, не играть в чужие игры и не заигрываться, искать и развивать собственные интересы. Чем шире спектр ваших интересов, тем меньше вероятность возникновения психологической зависимости. Индивидуальность, целиком сфокусированная на одном-единственном пристрастии, рискует не только собой, но и всеми своими близкими. Да, формирование и развитие разносторонней личности — задача не из легких. На ее выполнение уходят десятилетия. К тому же нередко приходится бороться с самой природой, поскольку в создании аддикции принимает участие и биологический фактор.

Глава 2. Дары природы, от которых хочется отказаться.

Либо вы часть решения, либо вы часть проблемы.

Элдридж Кливер.

Биология, мешающая нам жить.

Далеко не каждый индивид соответствует требованиям, которые ставит жизнь. Причин для этого несоответствия множество: дефекты могут обнаружиться и в биологических, и в психологических, и в социальных факторах взаимодействия человека со средой. Все эти компоненты, если так выразится, сплетаются в нашем сознании в клубок и разбегаются в разные стороны, как нити сложнейшей паутины. И у каждой «нити» своя функция, своя крепость, своя сила натяжения и свой срок службы. Причем психологическая «паутина» так же, как и реальная ловчая сеть, создана не из эстетических соображений, а из прагматических — и рассчитана на определенную «добычу», а не на украшение пейзажа. Она создана, чтобы мгновенно улавливать и накрепко пеленать негативные ощущения, сотрясающие нашу нервную систему. Чем безупречнее ее служба, тем здоровее наша психика, да и соматика[9], по большому счету, тоже.

Естественно, в эту «ловушку» попадается разная дичь. Если через паутину прошел слон или хотя бы оператор фильма «Монстрики в тропиках», никакая паутина не выдержит. Поэтому оставим тему форс-мажорных обстоятельств. Поговорим о тех испытаниях, которые способна выдержать нормальная психика, качественно адаптированная к реальному миру. Наличие дефектной составляющей в системе адаптации может привести к прорыву или даже к уничтожению всей сети целиком. Единственный способ избежать катастрофы — вовремя обнаружить дефект и починить испорченный участок. К сожалению, психические конструкции не столь материальны, как сооружения охотников за мотыльками. И обнаружить, а тем более починить неисправность — сложнейшая проблема. Вот почему люди частенько стараются не замечать, что их приспособленность к окружающему миру небезупречна. То есть настолько небезупречна, что вот-вот рухнет. И к врачам они обратятся только тогда, когда аддиктивное расстройство сформируется, проявится и доведет их личность до так называемой стадии крушения, когда уже возникнут классические симптомы социального плана — прогулы на работе, финансовые и семейные проблемы, изменения в моральном и этическом поведении, соматическиезаболевания.

Доводить ситуацию до критический ни в коем случае нельзя. Что же делать? В первую очередь планомерно снижать уровень психологического дискомфорта. Но! Не прибегая к аддиктивным средствам. И воздерживаться от подобных «утешителей» категорически. А во вторую — предпринять попытку разобраться с проблемами психологической адаптации, для чего необходимо овладеть инструментом, носящим довольно неопределенное название «жизненной энергии». Что это такое? Какими единицами измеряется объем этой энергии? Дается ли эта энергия человеку «одним куском» в самый момент рождения или наращивается позже, в ходе индивидуального развития? Может, есть способы ее увеличить — медитацией там заняться или травки попить? Ни на один из приведенных вопросов определенного ответа не существует. Только приблизительные.

Жизненная энергия, скорее всего, — это бытовое обозначение содержания агрессии и оптимизма в психологическом типе.

Некоторые психологи считают, что напористый, равнодушный и веселый человек легко проходит сквозь и мимо множества испытаний, приготовленных для него жизнью. Есть личности, более склонные к проявлению этих свойств, есть менее склонные. Это зависит не только от сознательного или подсознательного выбора, но и от физиологических параметров — морфологических и функциональных особенностей мозга и органов ощущения. Все эти особенности закладываются в период внутриутробного развития и являются врожденными. Так же, как способность испытывать удовольствие, зависящее от наличия или отсутствия гена DAT1 тип 10/10 (9/9), влияющего на биохимию мозга.

В 1999 году американский ученый, президент Общества человеческой генетики Дэвид Камингс выпустил в свет книгу «Генетическая бомба», в которой изложил теорию возникновения синдрома дефицита удовлетворенности, который западные журналисты оптимистично окрестили «мусорным геном». В книге сказано, как на духу: определенные сочетания генов затрудняют возникновение чувства удовлетворения. Кто-то ощущает блаженство буквально по пустякам: полет бабочки, чашечка кофе, любимая мелодия — и он/она уже в чудеснейшем расположении духа. Другой ни на минуту не в силах задержаться в волшебной стране, в которой Золушка и принц пробыли целых девять минут и сорок пять секунд. Самый невероятный триумф и самый оглушающий гром фанфар не станет для него поводом к празднику, который всегда с кем-то другим.

Как выяснилось, экстремизм, авантюризм или попросту идиотизм в погоне за удовольствиями проявляют те, кому трудно вызвать удовлетворение и трудно его удержать. Получается, что обладатель «мусорного гена» непременно станет искать внешние стимуляторы, позволяющие ощутить удовлетворение, практически недоступное естественным путем. Эти люди служат группой риска для самых популярных порочных наклонностей — для алкоголизма, наркомании, клептомании, патологического азарта, переедания. У лиц, имеющих ген DAT1 тип 10/10 (9/9), в 70–80 % отмечается повышенное влечение к алкоголю и желание употреблять его в больших количествах, а быстро развивающийся у них алкоголизм принимает наиболее тяжелую, запойную форму. В случае принятия наркотиков в 90 % случаев у них вскоре развивается тяжелая наркотическая зависимость. То же происходит и при увлечении азартными играми.

Чтобы почувствовать себя счастливыми, люди с подобным дефектом восприятия рано начинают интересоваться сексом и очень рано, в возрасте от пятнадцати до двадцати двух лет, заводят детей. Сама природа подсказывает им, насколько мощным средством для получения удовольствия может стать секс или реализация родительского инстинкта. Получается, что обвинения в адрес «безнравственных вырожденцев» придется снять: их распущенность обусловлена мутировавшим геном; их пороки соседствуют, точнее, становятся следствием болезненных состояний, вызывающих не возмущение, а сострадание. В этом нерадостном списке числятся: агорафобия[10], постоянная тревожность, аутизм[11], дефицит внимания, навязчивые мысли, расстройства в поведении, бессонница, ночные кошмары, панические атаки, резкие перемены настроения, заикание. Если у кого-то в наличии несколько пунктов — значит, вероятность присутствия мусорного гена довольно высока.

Сознание личности, помещенной в условия дефицита удовольствия, обречено на хронический стресс. Неудивительно, если результатом стресса станут всевозможные депрессивные расстройства. И, чтобы не потеряться в джунглях депрессии, человек вынужденно прибегнет к проводнику. Вернее, к агенту. К аддиктивному агенту. Только он позволит генетическому пессимисту ускользнуть из злого, недоброго «здесь и сейчас» в какое-нибудь сказочное «нигде и никогда». Таким образом, аддиктивные средства — неважно какие, например, сладости или «street drug»[12] — озарят непроглядную тьму существования светом в конце тоннеля.

Мы можем лишь посочувствовать обладателям этого дефекта. Особенно тем, кто точно знает: мусорный ген — его судьба и кара. В смысле, карма. Генотип уже не изменить. И никакие подарки небес — ни рождение долгожданных детей, ни обретение отдельной жилплощади, ни получение вожделенной премии (пусть даже Нобелевской) — не обрадуют страдальца дольше, чем на какой-нибудь час-другой. С таким неприятным «наследством» окружающий мир, и так-то несовершенный, становится абсолютно невыносимым.

Итак, одним из биологических факторов депрессии, действительно, является, если так выразиться, ген наслаждения. Вернее, ген отсутствия такового. Хотя современная привычка все проблемы в жизни объяснять генетическими дефектами — не столько научная методика, сколько обычный масс-медийный прием.

Наука считает, что генетическая информация не имеет прямого и непосредственного выражения в мышлении и поведении человека.

В отличие, например, от цвета глаз, личность формируется и развивается на протяжении всего жизненного срока. Поэтому гарантировать проявление большинства врожденных психологических особенностей невозможно. И вообще прогнозировать трудно: ребеночек будет склонен к расстройствам питания, благодаря чему при его стремлении к гиперкомпенсации он непременно заболеет анорексией, станет моделью, уедет в Америку, в более взрослом возрасте на него окажут влияние проблемы неврологического развития, отчего он станет ипохондриком, начнет усиленно лечиться, увлечется буддизмом, бросит кинематограф и уедет в Тибет, где познакомится с Сигалом, что и повлечет новый виток карьеры этого несчастного ребенка с ужасным анамнезом[13].

Генотип индивида, конечно же, формирует среду вокруг него, но не столь отчетливо и предсказуемо. Все, что удается по этому поводу выявить, это три пути такой организации.

1) Пассивный эффект — результат сходства между родителями и детьми: оно может привести к тому, что родители автоматически создадут в семейном кругу благоприятную обстановку. Но далеко не во всех случаях сходства! Например, родители-интеллектуалы наверняка все устроят так, чтобы ребенок мог развивать свои способности, заложенные генетически. Ну, а если родители склонны к авторитарному общению, не терпят возражений и потребуют от ребенка покорности? Что ответит на это требование ребенок, похожий на папу с мамой? Вряд ли обстановка в доме останется благоприятной и даже просто спокойной.

2) Эвокативный эффект — генотип ребенка может вызвать особые реакции в его окружении: активные, счастливые младенцы вызывают в окружающих более позитивные реакции, чем пассивные, невосприимчивые дети. Ребенок, чье поведение «вмастит» преподавателям, имеет шанс на получение лучших оценок и особого покровительства. Правда, дети, которые предпочитают манипулировать взрослыми, развивают в себе эмпатию и могут добиться аналогичных результатов.

3) Активный эффект — генотип ребенка может играть более заметную роль в формировании среды: ребенок ищет или выстраивает подходящую среду. Экстраверты[14], например, ищут общения, усиливая собственные тенденции к общительности. Дети с выраженными способностями развиваются в сознательно выбранном направлении, совершенствуют свои навыки.

Активная и эвокативная тактики имеют большее значение, когда ребенок вырастает и самостоятельно контактирует с окружающим миром. Люди с разными генотипами в различной степени восприимчивы к своему кругу общения.

К тому же реализация личностного потенциала — не разовое действие, а продукт взаимодействия разных сред. Нельзя рассчитывать на безусловное проявление одиночного фактора. Вот почему гены могут влиять на поведение лишь косвенно.

«Наследственность определяет не специфику поведения человека, но, скорее, диапазоны, в которых средовые влияния или опыт могут модифицировать характерное поведение. Например, ребенок, родившийся со склонностью к интроверсии, может стать более ими менее интровертированным в зависимости от возникающих у него разнообразных переживаний, но вряд ли когда-нибудь станет выраженным экстравертом»[15].

Тем не менее, в сознании людей присутствует целый ряд стереотипов относительно взаимодействия генотипа, природы и судьбы. Возьмем некоторые, самые распространенные.

1) Например, мнение, что сильные генетические эффекты означают — влияние среды не столь важно. А ведь окружающая среда серьезно воздействует на выраженность генетических факторов. Рост, определенный генетически, зависит и от питания. За период с 1960 по 1990 год средний рост мальчиков увеличился на 10 см за счет улучшения рациона, хотя генотип существенно не изменился.

2) Другое предубеждение: гены ограничивают потенциал личности. Между тем средний IQ детей из неблагополучных семей, усыновленных и выращенных приемными родителями из благоприятных социальных слоев, примерно на 12 пунктов выше, чем у детей, которые растут в неблагоприятной среде.

3) Следующий пример: якобы генетические эффекты ослабевают с возрастом. На самом деле с возрастом генетические отличия проявляются все сильнее. Поэтому разнояйцевые близнецы с годами больше отличаются друг от друга — дает себя знать разный генетический материал. Притом, что однояйцевые близнецы на протяжении жизни сохраняют большое сходство, заметное уже при рождении.

4) И, наконец, самое древнее (а также самое опасное для репутации человека) предубеждение: расстройства личности, распространенные в семьях, должны иметь генетическую природу, а те, что не распространены, не являются генетическими. Хотя агрессивное и вообще беспутное поведение, свойственное молодежи, связано отнюдь не с генотипом, а с влиянием среды. Зато аутизм — крайне редкое явление. Им страдают не более 3 % сиблингов[16]. Ну, сами посудите: разве в семье может родиться столько детей, чтобы трое из сотни заболели аутизмом? И потому он представляется не наследственным, а приобретенным дефектом психики.

Да, генетический фактор имеет большое значение. Иногда именно он виноват в резком ухудшении самочувствия человека. Чтобы представить себе, как происходит тот или иной сбой, вспомним биологический механизм обработки информации. Чувствительные клетки мозга — нейроны — передают нервный импульс друг другу, как электрический ток. Между нейронами находятся передающие участки в виде микроскопических щелей — синапсы. Когда импульс доходит до окончания нейрона, в синаптическую щель высвобождают свое содержимое пузырьки — нейротрансмиттеры. Это раздражает принимающий участок следующего нейрона — и так далее. Сигнал идет по цепочке, возбуждая все новые клетки.

Его путь может прерваться не только в случае, если принимающая клетка мертва, но и в том случае, если она заторможена. Ведь для того, чтобы подействовало вещество, поступившее в синапс из нейротрансмиттеров, нужно время. Но принимающий нейрон может работать слишком медленно, а нейротрансмиттер может слишком быстро распадаться (вариант: втягиваться обратно, в свой нейрон). И тогда информация попросту не будет усвоена. До сознания не дойдет посланное органами чувств сообщение об опасности или об удовольствии. С другой стороны, если принимающий нейрон склонен перевозбуждаться даже из-за небольшого сигнала, а в синапсе надолго застаивается раздражающее вещество — что тогда? Тогда возникает вероятность нервного расстройства.

А что вообще такое эти нейротрансмиттеры? Названия самых изученных вы наверняка знаете: это серотонин, норадреналин и допамин. Серотонин оказывает большое влияние на то, как мы обрабатываем информацию, исходящую из внешней среды, и, похоже, играет значительную роль в таких эмоциональных расстройствах, как тревога и депрессия: при функциональном дефиците, когда рецепторы нейронов «не чувствуют» серотонин, резко понижается настроение и возникает тревожное чувство.

Искусственное «усиление» серотонина, к сожалению, производит двойственный эффект: чувствительность рецепторов постепенно падает, в результате чего депрессия одерживает впечатляющую победу над сознанием пациента.

Увеличение дозы «биохимической радости» вызывает потерю восприимчивости рецепторов, отвечающих за получение информации о счастье, посетившем обладателя этих рецепторов. И получается парадоксальная картина: курьеров, приносящих сообщения, все больше, тридцать пять тысяч одних курьеров, как говорил Хлестаков, а послания так никто и не получит! В общем, вместо резкого повышения уровня счастья при переходе на биохимическую стимуляцию начинается обратный процесс. Нейронами мозга уже не воспринимаются те крохи, которые организм получал по милости своей отнюдь не щедрой природы. Рецепторы, насколько вы помните, потеряли чувствительность. Следовательно, они не различают ни собственный серотонин, выделенный натуральным образом, ни искусственно стимулированный.

В результате развивается так называемая толерантность — потребность в заметно возросших количествах препарата, необходимого для наступления желаемого эффекта; и одновременно снижение эффекта при дальнейшем употреблении одного и того же количества вещества. С одной стороны, для организма это необходимая мера: при искусственной стимуляции содержание «гормонов счастья» в мозгу и в крови может повыситься в тысячи раз. А такой объем радости вызывает мощный положительный стресс — эустресс. Но, как вы понимаете, эустресс тоже опасен, и организм не всегда в состоянии справиться с ним. Недаром существует выражение «умереть от счастья». С другой стороны, снижение реакции на серотонин вызывает привыкание и заставляет бесконечно увеличивать дозу. Отсюда и смертельные случаи от передозировки, когда получение очередной порции счастья оказывается важнее жизни как таковой.

В аварийных ситуациях, когда наш организм подвергается стрессу и развивает мощные реакции страха и паники, особенно важен норадреналин. Нейротрансмиттеру допамину приписывалось особое участие в формировании шизофрении, хотя механизм его до конца не ясен. Четвертым наиболее известным нейротрансмиттером является гамма-аминомасляная кислота (ГАМК). Действие ГАМК связывают с возникновением и поддержанием тревожного чувства.

Кстати! Страх, паника и тревога, несмотря на сходство этих эмоций, в нейробиологическом отношении — абсолютно разные вещи. Эти чувства зарождаются в разных отделах мозга, и сигнал о себе подают разными нейротрансмиттерами.

Страх и паника связаны с природной реакцией «борьбы или бегства» и передаются норадреналином. Что же касается тревожного предчувствия, которое психология называет генерализованной тревогой, то это более расплывчатое эмоциональное состояние. Оно подразумевает возбуждение и подготовку к угрозе, но не позыв к бегству или драке. Сообщение о тревоге передается ГАМК. Если этот нейротрансмиттер недостаточно активен, в стрессовых ситуациях сознание не может успокоиться, подавить тревогу и действовать полноценно. Популярные психоактивные препараты (например, валиум, либриум и более современный — ксанакс) стимулируют работу ГАМК в тех участках мозга, которые принимают участие в развитии тревоги — и уровень тревожности понижается.

Дисбаланс мозговых нейротрансмиттеров способен привести к анормальному поведению. Также опасен и гормональный дисбаланс. Центральная нервная система связана с эндокринной благодаря воздействию гипоталамуса на гипофиз. Гипофиз — главная железа организма — вырабатывает множество гормонов, химических веществ, контролирующих другие эндокринные железы. От гипоталамуса сигнал идет к гипофизу — и дальше, к надпочечникам. Кора надпочечников вырабатывает адреналин и стрессовый гормон кортизол. Эти гормоны тоже чрезвычайно важны при формировании самоощущения.

С биологической точки зрения, любое психическое расстройство — это болезнь, вызванная дисфункцией вегетативной или центральной нервной системы, а также эндокринной системы. Эта дисфункция, в свою очередь, имеет врожденную природу или вызвана каким-то патологическим процессом. И если считать биологический фактор основополагающим и решающим, то человечеству, вроде бы, остается только дожидаться новейших достижений фармацевтики. Может, через несколько десятилетий изобретут средство, способное избавить мир от плохого настроения, как некогда вакцина избавила людской род от черной оспы. Биологический подход к расстройствам психики долгое время позволял надеяться на быстрое обнаружение причин болезни и, как следствие, на изобретение лекарства. Хотя сегодня специалисты предпочитают не ограничиваться только биологической моделью и используют различные воззрения в качестве техник, оптимальных для разных случаев.

Каким же образом формируются условия для развития расстройства — в первую очередь аддиктивного? И что вообще входит в список этих условий? Первый пункт все, вероятно, назовут без труда: Его Величество Стресс.

Ящик Пандоры в нашем мозгу.

СМИ привыкли употреблять слово «стресс» к месту и не к месту. Публика тоже не отстает. Тем не менее, с характеристиками и свойствами стресса, мы, мягко говоря, не слишком знакомы. Просто боимся стресса как такового. А что еще с ним делать? Ведь нам постоянно твердят (особенно усердствуют пресса и ТВ — а уж они-то в этом разбираются!), что сильных стрессов — как отрицательных, так и положительных — следует избегать. Хотя, надо признать, не всегда это в нашей воле — избегнуть стресса. А тем более — нейтрализовать последствия переживаний, случившихся с нами давным-давно и накрепко позабытых.

Сенека считал, что никто не бывает несчастен только от внешних причин. А современная наука полагает, что никто — или практически никто — не бывает несчастен только от причин внутренних. Поэтому в специальной литературе широко обсуждается так называемая эндогенная[17] депрессия, но сам факт ее существования вызывает горячие споры среди психологов: возникает ли это явление, действительно, на ровном месте или все-таки становится отдаленным последствием хронических перегрузок в сочетании со слабо стрессогенными[18] событиями? В быту такие события именуются «мелкими неприятностями» — ну, пуговица оторвалась, ну, кофе на скатерть пролился, ну, сигареты вышли, ну, в пробке час куковали, ну, ну, ну… Каждая отдельно взятая неприятность воздействует на психику как укол, не более того. Но стрессогены, как говорится, поодиночке не ходят. И никуда от них не денешься, пока живой.

Стресс обладает кумулятивным[19] эффектом: как только количество уколов достигает критического уровня, психика реагирует на очередную мелкую неприятность, как на серьезную, болезненную травму.

Это может быть резкое понижение настроения, агрессивная или истерическая разрядка, депрессия или другое нарушение поведения и восприятия. Вот почему нам кажется, что без стрессов жизнь была бы просто райской. Хотя это только кажется. Удовольствие — тоже стресс.

О том, что такое стресс, равно как и о том, в какие взаимодействия он вступает с нашей личностью, мы, на самом деле, имеем весьма смутное представление. Что-то вроде «стресс — это плохо». А вот психологи, как ни странно, не столь категоричны в своих выводах. В частности, канадский физиолог Ганс Селье подразделял стрессы на позитивные (эустресс) и негативные (дистресс). Скажем, на свадьбах мы испытываем эустресс (конечно, если других матримониальных планов насчет молодоженов не имеется), а на похоронах — дистресс (опять-таки, если покойный вызывал хоть какую-то симпатию, а не только нетерпеливое ожидание наследства). Дистресс нам кажется опасным, а эустресс, наоборот, желательным. Хотя передоза эустресса может привести к разным неприятностям, вроде истощения, пресыщения и внешнего вида а-ля портрет Дориана Грея. Все зависит от силы воздействия стрессора — то есть источника стресса — на организм человека.

Стрессоры подпадают под три основных категории.

1) Фрустрация — вынужденный отказ от удовлетворения потребности. Фрустрацию вызывает широкий круг препятствий (и внешних, и внутренних), которые останавливают личность на пути к желаемой цели: можно самому отказаться от действия, ссылаясь на свои дефекты — реальные или выдуманные; а можно услышать окрик «Стой, кто идет?!» — и обнаружить, что дальше тебя не пропустят, сколько ксив ни предъявляй. Но в любом случае это состояние часто ведет к самоуничижению, заставляя человека ощутить себя неудачником или профаном.

2) Конфликты — одновременно возникновение двух и более несовместимых потребностей, мотивов: требования одних препятствуют удовлетворению других. По этому признаку конфликты классифицируются как конфликты приближения-избегания, двойного приближения и двойного избегания. Конфликты приближения-избегания — двойственное отношение к одной и той же цели: например, вам предлагают интересную и хорошо оплачиваемую работу, но ваша будущая начальница — просто кошмар, явившийся прямиком с улицы Вязов. И так же мила, и так же добра, и тембр голоса похож, и маникюрчик аналогичный. В общем, вы не знаете, что решить. Конфликты двойного приближения — выбор между двумя одинаково привлекательными возможностями: купить вот эту миленькую дубленочку или вот этот миленький телевизор? Да, это скорее эустресс, чем дистресс, но и он достаточно утомителен. Хотя и не так страшен, как конфликт двойного избегания: представьте, что мама требует, чтобы вы посетили семейный обед, на котором будет кто угодно, кроме Колина Ферта в роли мистера Дарси[20]; и приходится выбирать между Сциллой и Харибдой — либо поехать и вытерпеть обед, либо отказаться и вытерпеть скандал.

3) Прессинг — внешнее и внутреннее психологическое давление, связанное с достижением целей. Его воздействие заставляет нас прибавить темп, работать интенсивнее или изменить направление деятельности. Прессинг часто сопутствует профессиональным требованиям, и он, как правило, повышается с ужесточением условий труда, сокращением сроков выполнения, увеличением личной ответственности за результат, и т. п. Студентам и школьникам приходится выдерживать изрядный прессинг во время экзаменов, зачетов, контрольных. Испытывают прессинг и муж, жена которого неутомимо равняется на дисковую пилу, и невестка, которая делит жилплощадь со свекровью, наследницей Дракулы. Можно сказать, мы встречаемся с требования прессинга ежедневно, но обычно удовлетворяем их без труда. Между тем чрезмерный прессинг истощает наши защитные механизмы, вызывает повышение уровня тревожности и даже может привести к дезадаптивному поведению, к срыву, к желанию все бросить и всех послать.

Степень влияния стрессора на мышление и поведение зависит от целого ряда факторов.

1) Серьезное значение имеет продолжительность воздействия: длительное истощение вызывает более интенсивный стресс, чем временная усталость. Чем дольше действует стрессор, тем тяжелее его последствия.

2) Срабатывает кумулятивный эффект: например, супруги могут сохранять мирные отношения среди мелких неурядиц, но однажды чашу терпения переполнит какой-нибудь пустяк. И очередной пережаренный бифштекс совместно с очередным хоккеем, наложившимся на юбилейную дату, разрушат почти благополучный брак.

3) Естественное или искусственное происхождение и место стрессора в жизни индивида: бомж с многолетним стажем иначе воспримет пребывание в «обезьяннике», нежели законопослушный гражданин, впервые посетивший это неуютное место.

4) Важно, насколько мы контролируем или не контролируем стрессор: многие люди всерьез опасаются удара молнии или землетрясения, но их ничуть не волнует тема дорожно-транспортных происшествий, которые и случаются чаще, и народу губят немерено. Все-таки машина воспринимается как объект более послушный воле человека, чем небесный огонь или земная твердь.

Стрессоры, как вы уже заметили, не «плюсуются» согласно законам арифметики, а взаимодействуют с человеческой психикой более сложным образом.

В частности, одномоментный стресс опаснее постепенного: скажем, если тяжелая болезнь и увольнение настигают одновременно, такой стресс способен убить; а случись оба этих несчастья вразбивку, чтобы у личности было время оправиться после первой и приготовиться ко второй — последствия были бы не столь значительны. Когда мелкие, рядовые стрессоры как бы сосредотачиваются вокруг затяжного, хронического главного стрессора, их влияние усиливается. Если человек испытывает фрустрацию из-за скучной, бесперспективной работы, семейные ссоры могут его сломать и погрузить в депрессию.

Конечно, целый ряд тяжелых стрессоров — например, развод, смерть близкого человека, попадание в катастрофу и т. п. — оказывает губительное воздействие на любого человека. Среди стрессовых жизненных событий, особенно часто провоцирующих депрессию, числятся:

1) ситуации, ответной реакцией на которые может стать снижение самоуважения — например, увольнение или провал на экзамене;

2) разрушение значимых планов или возникновение неразрешимой проблемы — например, отмена стипендии, на которую вы рассчитывали, надеясь продолжить обучение в аспирантуре;

3) развитие соматического заболевания или аномалии, которое активизирует мысли о распаде и смерти;

4) единичные стрессоры чрезмерного масштаба — например, смерть любимого человека;

5) несколько стрессоров, следующих один за другим — например, разрыв близких отношений, за которым следует провал на экзамене;

6) скрытые стрессоры, действующие исподволь и не распознаваемые сразу — например, совместное проживание с депрессивным больным или физическим инвалидом, требующими значительного ухода и повышенного внимания.

Все эти хитрости со стороны стресса и стрессоров подводят нас к главной проблеме: какой стресс или стрессор в конечном итоге провоцирует позыв к бегству от реальности? В какой момент человек начинает искать своего «волшебного помощника» в таблетках, ампулах, порошках и бутилированных емкостях? Безусловно, причина этого срыва зависит от личностных параметров. Но можно предположить, что хронический стресс чаще других приводит человека на край аддикции. Постепенно истощая душевные силы, он отнимает способность радоваться жизни, а следовательно, уничтожает возможность восстановления после стресса. Это, в свою очередь, усиливает все негативные влияния, с которыми человек сталкивается. Чувство опустошенности и безразличия к себе и к окружающему миру растет, пока не перейдет в депрессию или… в стремление избавиться от этого «психологического солитера». Любой ценой.

Некоторым кажется, что подобное избавление может быть только чудесным. Естественным образом от такого не освободишься. Это предубеждение обращает внимание человека на самое большое чудо современности: на аддиктивную реализацию. Возможность практически моментально избавиться от тягостного депрессивного состояния не может не притягивать.

Главное «достоинство» аддикции — перенос привязанности с живых людей и реальных взаимоотношений на техническое средство — соответствует ожиданиям индивида, уставшего от длительного, неконтролируемого стресса.

В отличие от окружающей, бурлящей и утомительной жизни аддиктивные агенты кажутся предсказуемыми, легкими и удобными в обращении. Начинающий аддикт не представляет, насколько странно поведет себя его «волшебный помощник», взяв власть.

Устанавливая эмоциональные отношения с неодушевленными предметами и явлениями, аддикт разрушает имеющиеся эмоциональные связи с людьми, эти связи становятся поверхностными, нестойкими. Формы зависимости могут сменять друг друга, и это укрепляет иллюзию решения проблем. А тем временем аддиктивная реализация заменяет все виды привязанности и активности. «Аддикт оказывается неспособным поддерживать равновесие в жизни, включаться в другие формы активности, получать удовольствие от общения с людьми, увлекаться, релаксироваться, развивать другие стороны личности, проявлять симпатии, сочувствие, эмоциональную поддержку даже наиболее близким людям»[21].

Возиться с живыми людьми слишком хлопотно. К тому же психологическая зависимость представляется путем наименьшего сопротивления. В качестве избавителя от мучений она предлагает субъекту вещества, изменяющие психическое состояние: алкоголь, наркотики, лекарственные препараты, токсические вещества, а также разные виды активности: азартные игры, компьютер, секс, переедание, голодание, работу, длительное прослушивание музыки. Вовлеченность в какую-нибудь деятельность формирует психологическую зависимость, более мягкую по своему характеру, чем химическая, но тоже разрушающую личность.

Началом развития любой зависимости становится допинг-эффект, благодаря которому повышается творческий потенциал, улучшается настроение, растет работоспособность. Мозг фиксирует эти изменения и при этом старается не задерживаться на последствиях: на понижении настроения, апатии и дискомфорте.

Поэтому желание воспроизвести благодатное состояние превращается в крючок, на который ловится начинающий аддикт. Он и не замечает, как допинг из средства преображается в цель: теперь он принимает свое «чудодейственное лекарство от тоски» уже не ради свободного творчества или успехов в труде. Теперь ему не до успехов.

Получается, что стресс — основная причина распада личности и крушения ее надежд? Одна из причин. И не всегда основная. Стрессоры различной силы — всего лишь наиболее распространенная причина депрессии, но далеко не единственная. Перечисленные выше стрессоры могут войти в любую причинную категорию — в зависимости от конкретных условий жизни и индивидуальных параметров субъекта.

Притом, что реакция на стрессоры тоже вносит свою лепту в формирование необходимых, достаточных, способствующих, подкрепляющих причин. Наблюдая всю эту неразбериху связей внутри одной, хотя и обширной области эмоциональный сферы — в области реагирования на стресс — начинаешь понимать: заочные диагнозы и заочные советы пользы не принесут. В тяжелых, запущенных случаях лечение должен осуществлять специалист. Эта книга посвящена не лечению, а профилактике подобных состояний: чтобы понять, чем для тебя чревата минута слабости, прежде всего нужно хорошо знать себя.

Далеко не все и не всегда считают важным процесс познания себя как представителя группы риска. Вроде как незнание законов психологии освобождает от ответственности. А это не так. Совсем не так.

Не всякий человек сознает, что и почему с ним происходит в момент, когда он ударяется в спонтанную истерику или погружается в эндогенную (якобы) депрессию. Поэтому начнем с начала: очертим круг факторов, влияющих на уязвимость человеческой психики. Именно это качество заставляет наш мозг не сопротивляться, а подчиняться опасным факторам, уводящим сознание в страну теней.

И, прежде чем заняться этим, избавим читателя от чрезмерно обобщающих представлений о психологически зависимых индивидах. В популярных статьях, книгах и передачах постоянно встречается нечто подобное. И формирует странные установки: вроде как правильные (умные, деятельные, добрые, et cetera, et cetera) люди аддиктами не становятся! Им совесть не позволяет! Или, наоборот, аддиктами не становятся только сухие, бесчувственные карьеристы, у которых душа за родину не болит! Им свою полудохлую душеньку и успокаивать не надо! Вероятно, подобная трактовка позволяет легко находить общее противоядие от всех видов аддикции: срочно подобреть в отношении своих близких и своей страны — и зависимости как не бывало. Нравственность излучает трезвенность! Любовь к жизни возвращает жизнь! Слоганы так и сыплются. Между тем ни наличие, ни отсутствие патриотизма, совести, доброты или карьеризма не влияет на употребление или неупотребление аддиктивных средств. А панацеи, как мы уже говорили, попросту не существует.

Вдобавок этическая оценка и научное исследование — вещи настолько разные, что даже несовместные. И трактовать болезненное состояние или девиантное[22] поведение как некий ответ судьбы на безнравственные поступки больного — хуже, чем ханжество. Это шарлатанство. Поэтому оставим этот путь как тупиковый и выберем более удачный маршрут. Рассмотрим модели восприимчивости к стрессу, а не модели «праведной жизни». Праведная жизнь сама по себе ничего не гарантирует, даже если протекает вдали от соблазнов и стрессов. Высокий уровень психической уязвимости может сказаться и здесь.

Дважды два — четыре, и это ужасно…

К счастью, психическая уязвимость нестабильна и постоянно меняется: на нее влияет весь ход развития личности, а также улучшение или ухудшение условий существования. Почему к счастью? Да потому, что этот фактор всегда можно изменить к лучшему — причем изменить сознательными усилиями. Если, конечно, вовремя разобраться, что к чему. Для начала уясним суть процесса взаимодействия личности и стресса.

Влияние стрессора обратно пропорционально силе ответных реакций, направленных на уменьшение стресса. Эти реакции, в свою очередь, называются стратегиями копинга. От них зависит, насколько успешно личность справляется со стрессом. Многие люди даже не задумываются о том, до чего слабо развиты их «защитные средства». Они действуют, как природа на душу положит, и сами навлекают на себя то, что в психологии именуется обратной связью: новый стресс радостно сливается с болотом старых стрессов, в котором личность увязла давно и накрепко. Это «вливание» вызывает неадекватно мощную психологическую реакцию. Подобная стратегия усиливает полученный стресс, ослабля личность.

Борьба, а точнее, взаимодействиесубъекта со стрессом ведется на разных уровнях. Первый — биологический, в котором присутствуют механизмы иммунной защиты и механизмы восстановления от повреждений; второй — психологический и интерперсональный, который включает в себя выученные паттерны поведения, защиту «Я» и поддержку близких; третий — социокультурный, на котором действуют общественные ресурсы, такие как профсоюзы, благотворительные и религиозные организации, правоохранительные органы. Несостоятельность копинга на любом из этих уровней может серьезно повысить уязвимость человека и на других уровнях. Проще говоря, если ваш иммунитет ослаблен, это может нарушить и психологическое функционирование. И правоохранительная система вам вряд ли поможет. Равно как и благотворительные или религиозные организации. Другой вариант: несостоятельность социальной группы, к которой принадлежит индивид, может повредить его способности к удовлетворению основных потребностей и разрушить его личность. Правильно мама советовала: не дружи со скинхедами, они тебя плохому научат.

Сталкиваясь со стрессом, мы решаем две задачи: удовлетворяем требования стрессора и стараемся защитить себя. Если решается только одна, то, можно сказать, ничего не решается.

Одностороннее удовлетворение стрессора может привести индивида прямиком в объятья психологической зависимости: а как прикажете расслабляться? Большие нагрузки предполагают большой отдых! В результате личность разваливается на куски, вовлекая в созависимость[23] своих близких. Но если стратегия копинга ориентирована на защиту своего единственного и неповторимого «Я» от ущерба и разрушения, результативность ненамного лучше. Все поведение перестраивается в этом направлении. Для разрешения проблемной ситуации не остается ни сил, ни желания. Человек, оберегающий целостность своего «Я» любыми средствами, легко жертвует продуктивными тактиками и избегает затрат на решение задачи. Оттого и прибегает к… ну, вы уже поняли. И чем дольше остается неудовлетворенной главная потребность (для одного эта потребность состоит в решении проблемы, для другого — в восстановлении или хотя бы имитации чувства личной безопасности), тем больше сознание приближается к пограничному состоянию. Здоровый человек превращается в невротика или даже в психотика.

Разницу между этими отклонениями коротко и ясно описал американский психиатр Томас Сас: «Психиатры называют невротиком человека, который страдает от своих жизненных неурядиц, и психотиком — человека, который заставляет страдать других… Невротик пребывает в сомнении и боится людей и вещей; психотик уверен в своих убеждениях и прямо заявляет о них. Короче говоря, у невротика есть проблемы, у психотика есть решения». Один защитил себя настолько надежно, что избавился от тревоги, искоренив из собственного сознания адекватный образ мира. Второй еще понимает, каковы законы действительности, но уже не в силах справится с собственной тревожной реакцией на необходимость адаптироваться к меняющимся обстоятельствам. Вот зачем психотик сам себя убедил в том, что дважды два — не обязательно четыре. Или даже обязательно не четыре, а, скажем, пять, или девять, или восемьсот тридцать три и семь десятых… Это уж как ему, хозяину вселенной и повелителю четырех действий арифметики, будет угодно. А невротик знает, что дважды два — четыре, и его это ужасает.

Получается, куда ни кинь — везде клин. Хотя на самом деле не везде. Ведь оба этих варианта — полярные. А гармония, как всегда, лежит посередине. Поэтому думайте и о самозащите, и о решении задач. Соразмеряйте важность этих задач и решайте каждую из них «в препорции». Не пытайтесь довести до абсолюта ни безопасность, ни беспроблемность своего существования и самоощущения.

К тому же есть полезная стратегия, которой стоит овладеть тем, кто предпочитает беречь силы и здоровье: не подставляйтесь, не играйте роль стрелочника в стандартных ситуациях, предлагаемых не столько обстоятельствами, сколько обществом. Надо признать: человек постоянно попадает в силки, сотканные из огромного количества нитей, которые тянутся не только к ближайшему окружению — друзьям, коллегам, родным и знакомым, но и совершенно в непредсказуемых направлениях — куда-то вглубь структуры, именуемой социумом. Психологи соглашаются с тем, что «организованное и «продвинутое» общество иногда предлагает своим членам роли, в которых предписанные паттерны поведения либо сами являются девиантными, либо могут вызвать дезадаптивные реакции»[24]. Короче говоря, общество, несмотря на разговоры про заботу о человеке, тоже может подставить по-крупному, в результате чего человек заработает либо психическое расстройство, либо аддиктивное.

Но если социум предлагает отдельным людям проигрышные, прямо-таки смертоубийственные роли, могут ли жертвы сопротивляться? Еще как могут. По большому счету, предусмотрительные люди только тем и заняты, что отказываются от непривлекательных ролей. Не то бы все поголовно исполняли малоквалифицированную, низкооплачиваемую работу, а в свободное время ходили славить правительство, размахивая красными гвоздиками и картонными транспарантами. Хотя, кажется, что-то в этом роде старшее поколение еще помнит…

«Самозащиту без оружия» от наездов общества довольно сложно освоить еще и потому, что жизнь меняется слишком быстро. В наши дни практически любому человеку трудно понять: привлекает его предложенная роль или не привлекает, опасная она или перспективная. Госорганизация, еще вчера весьма престижная и богатая, сегодня превращается в малобюджетное болото. Фирма, приносящая немалые доходы, разоряется и кидает всех, кто был с нею связан финансовыми обязательствами. Профессия, сулящая массу выгодных предложений, оборачивается форменной прогулкой по канату под куполом цирка, с горящим шестом в руках. Современная психология даже вносит высокую скорость изменений в список стрессогенных факторов: «Частота и первазивность (широкая распространенность и глубокое проникновение — Е.К., И.Ц.) сегодняшних изменений отличаются от всего, что когда-либо приходилось испытывать нашим предкам. Затрагиваются все аспекты нашей жизни — наши образование, профессии, семьи, досуг, финансы, убеждения и ценности. Бесконечные попытки приспособиться к бесчисленным изменениям становятся источником постоянного и значительного стресса». И отдает должное «особым стрессорам, с которыми приходится справляться многим современным женщинам (выполнение материнских, хозяйственных и профессиональных обязанностей в полном объеме) по мере стремительного изменения социальных ролей»[25]. Стоит предположить, что и мужчинам не легче: в их традиционном арсенале появляются новые требования и новые обязанности, осваивать которые довольно хлопотно. Особенно приверженцам добрых старых паттернов истинно мужских ролей. Но что поделать! Главное обеспечение высокой выживаемости — гибкость. Поэтому старайтесь неустанно разрабатывать это качество.

Иногда гибкость выглядит как мобильность: когда скорость адаптации психики субъекта приближается к скорости изменений в окружающей социальной среде. Человек, который догоняет переменчивую реальность, и воспринимает ее намного более адекватно. Но иногда гибкость — не что иное, как твердость: в тех ситуациях, когда нельзя сдаваться, несмотря на растущее сопротивление окружающей среды. Представьте, какое сопротивление преодолевает человек, рожденный в маргинальных слоях общества, когда он с невероятным упорством карабкается наверх. Многие качества входят в комплекс свойств, объединенных под словом «гибкость». Но одно остается неизменным — способность выбирать нужную тактику в нужный момент. Использовать один и тот же стандартный прием — верный путь к провалу. Не пытайтесь следовать одной и той же стратегии, неуклонно увеличивая «дозу» однообразных действий и реакций. Это плохой выбор. Жесткое закрепление определенных схем поведения, восприятия, мышления не увеличивает, а, наоборот, уменьшает шансы на победу.

Очень важно не переборщить с «испытанными психологическими средствами», то есть со стандартными эмоциональными реакциями на стресс. Привычка рушиться в обморок или устраивать разбор полетов по любому поводу может деформировать личность, пусть даже эта стратегия давала отличный эффект, будучи применена в умеренном количестве. К тому же чрезмерное использование определенной эмоции или черты характера неизбежно деформирует личность. В частности, если наступает передоза такого замечательного свойства, как предусмотрительность, уровень тревожности в сознании повышается до трудновыносимого. Или даже до невыносимого. Разумеется, это может привести к расстройствам сознания. В частности, к хронической депрессии. А следствием такого состояния может стать алкоголизм, или сексоголизм, или трудоголизм, или гневоголизм… Словом, каждый потенциальный аддикт ищет «волшебного помощника» в силу своих наклонностей и возможностей.

Часто человек использует аддиктивного агента как первичную поддержку после тяжелой психологической травмы. Мужу, потерявшему любимую жену и ударившемуся в запой, нельзя не посочувствовать. Это ситуация, в которой все понятно — и причины, и последствия. Весь вопрос в том, как избавить человека от депрессии и вернуть к нормальной жизни. И ближайшее окружение старается помочь пострадавшему — по крайней мере, до тех пор, пока неадекватное поведение пострадавшего не утомит даже самых любящих родных и друзей. Но все-таки на первое время он получит поддержку не только от аддиктивного агента, но и от своих близких — и весьма основательную.

Совсем иначе обстоят дела в том случае, когда ничего такого не происходит, а последствия катастрофические: была у человека хорошая работа, любящая семья, перспективы на будущие, нехилое здоровье — и вдруг он сорвался и стал запойным пьяницей или запойным игроком. Не видя явных причин для подобного изменения, окружающие недоумевают и возмущаются. Их агрессия направлена не на внешние обстоятельства, а непосредственно на того, кто сорвался и покатился по наклонной плоскости — вот так, ни с того, ни с сего…

Но, прежде чем обвинять человека в том, что он губит себя, портит жизнь родне — и все «по дурости», не мешало бы выяснить: а почему, собственно, данная конкретная особь вида хомо сапиенс без зазрения совести распадается на элементы прямо на глазах у всего честного народа? Да еще имеет наглость болтать про какую-то «беду», которая у него, видите ли, приключилась и в которой вся причина его стремления «уколоться и забыться», как обещал великий бард Владимир Высоцкий в великом произведении о жизни в дурдоме, где таким вот «бывшим сапиенсам» самое место! Повторяем: не кипятитесь. Радикальные перемены психического состояния ни с того, ни с сего не происходят. Перед вами либо результат единовременной, но мощной психологической травмы, либо последствия долгого скрытого процесса деформации личности.

Конечно, главный вопрос: можно ли «это» исправить? Скажем, вывести из запоя, облегчить ломку, зашиться и вообще принять массу мер, вызывающих физиологическое отторжение наркотика или алкоголя — тактика общеизвестная. Притом, что физическая реакция вроде дурноты и рвоты отнюдь не гарантирует полного отказа от допинга. Если в психике не произойдет определенных изменений, то в самоощущении останется преогромная «черная дыра», постоянно требующая положительных стимуляторов. И о каком выздоровлении может идти речь? Ведь психологическая зависимость осталась, хотя зависимость физическая, вероятно, сильно уменьшилась. И наркотика будет требовать психика. А она умеет требовать. И в большинстве случаев добивается своего.

Ну, а коли речь вообще не об алкоголиках и не о наркоманах? Если химический компонент зависимости вообще отсутствует? Как быть с теми, кто обрел желанный стимул, искусственно провоцируя мощные эмоции и подсаживаясь на них, как на иглу? Как быть с теми, кто попросту не воспринимает обычный уровень психологического удовлетворения потребностей как достаточный? Есть же люди, которым требуются ощущения небывалой, прямо-таки астрономической силы — на меньшее они не согласны! Кстати, а как такая «требовательность» возникает?

Чтобы объяснить развитие этой психологической установки, попробуем проделать путь ad ovo, «от яйца», с самого-самого начала. Ведь мозг человека сравнивают с космосом не для красного словца. Здесь мы имеем те же непонятки в плане пространства-времени, структуры-морфологии, причинно-следственных связей и т. п. Итак, вообразим себя астрономами, изучающими небесные тела, и проследим условия формирования пресловутой психической «черной дыры» с ее непомерными аппетитами на позитивные ощущения. Как и черные дыры внешнего космоса, аналогичные объекты космоса внутреннего есть порождение… взрыва. То есть психологического срыва, уничтожившего все ограничители, стопоры, предохранители, спасающие сознание от уничтожения. Орудием уничтожения, разумеется, выступает стресс, а вот что именно он уничтожает? То же, что уничтожает любой космический взрыв — участок вселенной со всеми находящимися в нем объектами. Вместо них здесь появится ненасытная прорва, искажающая законы мироздания и поглощающая все, чего коснется ее жадное поле. Во вселенной это будет — черная дыра, в сознании — психологическая зависимость.

К сожалению, космические и психологические объекты имеют существенное различие: внешние тела, как мы уже упоминали в этой главе, материальны. Их поведение можно наблюдать и прогнозировать. Не то что психологические явления. О них мы можем судить лишь по изменениям поведения индивида. Вот почему наши представления о внутреннем космосе упомянутого индивида сплошь и рядом оказываются ложными. И по той же причине авторы этой книги убедительно советуют читателям: не пытайтесь лечить родных и близких или предаваться самолечению и самодиагностике! Да к тому же в области психических расстройств! Вы рискуете не только упустить драгоценное время, но и усугубить положение, «сделав» себе новую психологическую проблему. Как? Убедив себя в ее наличии. Да, законы психологического космоса предусматривают возникновение «чего-то из ничего». Поэтому следует соблюдать осторожность. Разумеется, сидеть сложа руки не обязательно. Для начала попробуйте понять механизм рождения психологических черных дыр из «стрессового взрыва». Хотя бы для того, чтобы уберечь себя или близкого человека от подобной катастрофы. Но каким образом «со стороны» увидеть стрессы, которые доводят личность до неадекватных проявлений, измерить уровень сопротивляемости своего подопечного или, если хотите, подопытного? Добычу этой информации придется начать с изучения своеобразной «карты внутренней вселенной» — с модели мира, существующей в мозгу каждого разумного существа.

Такая модель формируется в процессе отображения действительности в ощущениях и в представлениях. Человек познает мир, и в его сознании складывается представление о том, где и как протекает его, человека, существование. Все — самоощущение, надежды, влечения, прогнозы — рождается из особенностей внутренней модели мира. Притом, что добиться полного соответствия внутренней и внешней реальности, конечно же, невозможно. Поэтому степень уязвимости внутренней модели зависит не от ее точности, а от ее хрупкости. Если представление о мире создано таким, что рассыпается от любого соприкосновения с реальностью, ее создатель будет регулярно испытывать сильный стресс, переходящий в хронический. Или же научится непрерывно совершенствовать свои представления о мире… Но само по себе осознание факта, что внутренняя модель мира неверна, перспективы сомнительны, влечения опасны, а ожидания напрасны, вызывает стресс у любого человека.

Чтобы понять, в какой именно момент индивидуальный рубеж сопротивления будет сломлен и жизнь человека провалится в тартарары, необходимо составить диатезно-стрессовую модель. Все вышеперечисленные условия — степень «хрупкости» самой личности и ее представления об окружающем мире, условия существования индивида и его умение противостоять стрессу — составляют эту, если хотите, топографическую карту сознания с указанием не только болотистых и гористых местностей, но и сейсмоопасных зон, а также минных полей.

Опаснее всего в плане стихийных бедствий и взрывчатых веществ оказываются люди, не получившие в детстве и юности необходимой психологической поддержки. Из них как раз и формируются самые «негибкие» личности. Про таких нередко говорят: «Это человек принципа!» — причем в голосе звучит двойственное чувство. Вроде бы уважение, но в то же время и ирония… А то и одна ирония, безо всякого уважения. Отчего так?

Вот мир, который построил Бек
«Всем указаны скрижали,
Всем отмечена строка.
Вот и мы с тобой сыграли
В подкидного дурака.
С кучей принципов носились,
Всех учили, как им жить.
А когда остановились,
Оказалось, нечем крыть»[26].

Мысль, что партия подходит к концу, а крыть-то, оказывается, нечем — это бормашина для мозга. Особенно для тех, кто не умеет проигрывать. Как ни странно, подобные личности — совсем не из породы победителей. Скорее наоборот: это сильно неуверенные в себе люди, чья самооценка только на чужом мнении и держится. Притом, что молодости каждый из нас получает шанс испытать это ощущение на собственном… мозге.

Ведь у всех представителей молодежи: а) возможности для самоутверждения, для самореализации и для повышения самооценки ограничены; б) чрезвычайно развито чувство собственной исключительности, присущее любому человеку, но с возрастом слабеющее; в) амбиции прямо пропорциональны воображению и обратно пропорциональны знанию жизни; г) стремление к получению желаемого нельзя ограничить ни разумными доводами, ни моральными нормами, поскольку оно в большей мере биологическое, нежели социальное.

Прежде чем индивид преобразится из биологической единицы в социальную, ему придется накопить жизненный опыт, а затем пустить полученную информацию в дело и получить конкретный результат.

Естественно, высказывания вроде «Ожидание праздника всегда лучше самого праздника» и «Надежда умирает последней» — не самые ободряющие. И уж конечно, это не те аргументы, которых жаждет нетерпеливая натура молодого человека. Ну, а если нетерпеливая натура юнца/юницы обосновалась в довольно зрелом теле человека далеко не молодого — это уже и вовсе невыгодный альянс. Как бы на сей счет ни изливались благостно настроенные любители «вечно детского в душе человеческой». Инфантилизм, максимализм, негативизм — три кита, на которых стоят депрессогенные схемы и дисфункциональные убеждения, описанные в когнитивной теории психолога Аарона Бека.

Согласно этой теории, существует устойчивая и наследуемая черта личности, которая формирует в человеческом темпераменте повышенную чувствительность по отношению именно к негативным стимулам. Нет, это не наследственный мазохизм, как вам, наверное, кажется. Это хуже. Способность испытывать негативное настроение в широком диапазоне, включая не только печаль, но также тревогу, вину, враждебность.

Психолог Л.А. Кларк с коллегами также заключили, что низкие уровни экстраверсии в сознании тоже могут служить фактором уязвимости перед депрессией. Внутренняя позиция экстраверта подразумевает расположенность к жизнерадостности, энергичности, отваге, гордости, энтузиазму и уверенности в себе. Люди, в характере которых уровень экстраверсии невысок, обычно бывают — или кажутся — апатичными, пессимистичными, вялыми и занудными. И неудивительно, что окружающие не демонстрируют радостного оживления при встрече с «тяжелыми интровертами». Возникает обратная связь: я не люблю мир, и мир отвечает мне тем же. Подобное мироощущение приводит к тому, что тень депрессии сопровождает интроверта по жизни, не позволяя насладиться окружающей действительностью. Вот уже две наследственные черты — чувствительность к негативу и интровертность — отделяют личность от жизнерадостного энтузиазма. А ведь есть еще и негативные паттерны мышления…

Последняя из перечисленных напастей — не что иное, как склонность приписывать всяческие неприятности внутренним, глобальным и стабильным причинам, а не внешним, переменчивым и специфическим. Такой диатезный страдалец после провала на экзамене не преминет сказать себе что-нибудь ласковое типа «Я идиот». И тем самым отыщет:

1) внутреннюю причину — «некондиционность» своего «Я»;

2) глобальную причину — глупость, которая затрагивает многие аспекты жизни индивида;

3) стабильную причину — и человеческое «Я», и такое свойство, как глупость, не очень-то подвержены изменениям.

Но если бы вместо самообвинения провалившийся студент применил экстравертно-оптимистическое утверждение типа «Сам дурак! И к тому же злой дурак!» — но не в свой адрес, а в адрес преподавателя, картинка бы сложилась иначе:

1) причина внешняя — преподаватель, он же злой дурак;

2) нестабильная — можно пересдать другому преподавателю или тому же самому, но лишь тогда, когда злой дурак успокоится и придет в состояние доброго дурака;

3) специфическая — не всегда же придется учиться в этом учебном заведении, где преподает такое, гм, неприятное существо.

А значит, «свобода нас встретит радостно у входа», то есть у выхода, ура.

Существенная разница в схемах восприятия действительности складывается из деталей, которые в психологии называются когнициями. Вообще-то когниция — одна из составляющих эмоции. В эмоциях таких частей три:

1) аффект- острое переживание, эмоциональное напряжение, возбуждение;

2) когниция — осознание своего состояния, обозначение его словом и определение возможности для удовлетворения потребности;

3) экспрессия-внешнее выражение эмоции в поведении.

Осознание своего состояния с последующим обозначением его недобрым словом (да не одним) и аналогичной оценкой возможности удовлетворения всяких разных потребностей — это негативная когниция. Негативные когниции могут располагать человека к депрессии.

К сожалению, от одной лишь рекомендации «Будь оптимистом!» или «Смотри на жизнь проще!», данной в невыносимо бодряческом тоне, ни оптимистом, ни экстравертом не станешь. Хотя, на первый взгляд, неясно, почему: проблема описана, выход обозначен, направление указано. Вперед! Между тем интроверту и пессимисту надо не вперед, а… назад. К тому моменту, когда его личность подверглась воздействию когнитивного диатеза и возникла предрасположенность к таким мыслям и ощущениям. Именно тогда данный индивид не просто сделался уязвимым перед депрессией, но и начал ей — депрессии — подыгрывать.

В таком состоянии личность начинает возводить в собственном мозгу конструкции, именуемые депрессогенными схемами или дисфункциональными убеждениями. Такие схемы начинают действовать еще до инцидента, способного вызвать депрессию, — до того самого провала, разрыва, облома и проч. Задолго того, как настанет минута жизни трудная, в сознании формируются предпосылки для отбора информации, посвященной исключительно негативным представлениям о жизни и о себе. И никаких отвлекающих радостей жизни типа щебечущих птичек, хорошей погоды и приятных комплиментов. Вышеупомянутые негативные когниции поддерживаются разнообразными искажениями восприятия. И птички уже не щебечут, а орут дурниной, да еще и гадят там же, где поют. Погода… Ну разве это погода? Вот летом (зимой, весной, осенью) на Багамах (на Канарах, на Филиппинах, на отрогах Уральских гор) климатические условия куда лучше. Да и комплименты — это всего лишь болтовня, за которой непременно последует просьба одолжить жуткое количество денег сроком на жуткое количество лет, без залога и без процентов… Сами понимаете, во что превращается мироощущение, направленное прямиком туда, куда Макар телят не гонял.

Вот главные «опорные пункты» депрессогенных схем:

1) Дихотомические[27] рассуждения по типу «все или ничего» заставляют человека отказываться от «несовершенных» вариантов чего угодно — работы, отношений, перспектив роста. И тем самым отнимают у него реальные возможности устроить свою жизнь — и в личном плане, и в плане карьеры. В подобном состоянии легко упустить множество хороших шансов в ожидании шанса идеального — и в конце концов, за неимением лучшего, согласиться на самый завалящий вариант, как в басне И.А. Крылова «Разборчивая невеста»: «Ну, чтобы все имел — кто ж может все иметь?» — а там и «рада, рада уж была, что вышла за калеку».

2) Селективное[28] абстрагирование, которое фокусирует внимание личности на негативном аспекте ситуации и игнорирует все прочие элементы. Так, навязчивое ощущение, что сегодня день был паршивый, впрочем, как и вчера, и позавчера, и до того — всего-навсего подсознательный выбор самых скверных моментов и сегодняшнего, и прочих дней. С помощью этой «скверны» в сознании подготавливается соответствующая «презентация»: вот, какова моя жизнь — скучна, утомительна и безнадежна до омерзения. Аналогичным образом поступает недоброжелательно настроенный учитель, доказывая на педсовете, что данный ученик есть тупой, драчливый и вообще бесперспективный ребенок: выбираются хуже всего выполненные задания и самые дурацкие выходки, после чего аккуратно раскладываются перед высокой комиссией — полюбуйтесь, уважаемые, что творит этот лоботряс! Вот с кем приходится работать!

3) Произвольные заключения, которые основываются на скоропалительных выводах, бездоказательных и беспочвенных, создают видимость тупиковой ситуации. Это похоже на мираж в пустыне, только не утешительный, а удручающий. При первой же неудаче человек говорит себе: нет, мне это не подходит, у меня это не получится, я к этому неспособен — и все в таком роде. В результате отвергнутые варианты мысленно вычеркиваются из списка «пригодных к использованию» — без права на вторую попытку. В кино и литературе полным-полно сюжетов об опрометчивом отказе от «второй попытки», причем отказ разбивает главному герою жизнь, а вторая попытка все-таки происходит, но лет на двадцать-тридцать позже первой, неудачной, но зато заканчивается успешно, и все устраивается. Как в фильме «Мужчина и женщина: двадцать лет спустя». Кто из зрителей не задался вопросом: и чего ж они раньше-то не сошлись, эти неторопливые влюбленные? Сейчас бы уже внуков растили, или развелись бы давно…

4) Сверхобобщения, из-за которых человек привыкает делать выводы, исходя из единичной, часто неправильно истолкованной предпосылки. Один-единственный прокол — и готово дело! Субъект все о себе знает досконально, причем все самое худшее: я ничего не умею, вечно я все делаю неправильно, у меня никогда ничего не получается и т. д. В отличие от произвольных выводов, здесь присутствует убеждение не только в неспособности довести до конца какое-то определенное дело, но и в неспособности довести до конца любое дело. Согласитесь, с таким убеждением жить трудно.

Каждое из этих искажений порождает паттерн автоматического негативного мышления: формируются пессимистические установки и прогнозы, которые при появлении стрессоров легко всплывают в мозгу и превращают окружающий мир в безнадежный отстой. А вся эта «автоматика» с готовностью поддерживает то, что А. Бек называл «негативной когнитивной триадой». В нее входят три русла, по которым утекает жизненная энергия личности. Представьте себе эту неутешительную картину — индивида, в мозгу которого по любому поводу возникает одна из трех идей: о себе — «Я урод, ничтожество, неудачник»; о своих отношениях с окружающим миром — «Меня никто не любит, люди жестоки ко мне»; о своем будущем — «Оно безнадежно, потому что ничто не изменится». Да, такую жизнь не назовешь радостной гармонией между личностью и мирозданием. Кстати, банальное утверждение насчет счастья, которого якобы в жизни нет, — не просто крылатая фраза, поблекшая от многочисленных повторений. Это — могучее оружие, веско именующееся «главная негативная когниция». В ее основе — вышеупомянутая роковая триада.

Итак, если негативная когнитивная триада сформирована и закреплена в мозгу, для благоустройства своей единственной и неповторимой жизни у человека просто не остается сил. Считается, что убеждения, приводящие к депрессии, развиваются в детском и подростковом возрасте в результате общения с родителями и с теми, кто представляет значение для индивида — с учителями, со знакомыми и т. п. Люди незаметно для себя оказывают на детей и подростков сильный прессинг: требования, ожидания, критика, недовольство и прочие неодобрительные чувства формируют негативные когниции у особо чувствительных индивидов.

В группу риска входят два типа людей, склонных к депрессии. Во-первых, это те, кто обладает высокой социотропностью — то есть люди, чересчур озабоченные межличностной зависимостью и чересчур чувствительные к межличностным потерям и отвержению. Для них одобрение и теплое отношение со стороны окружающих значат больше, чем внутренняя оценка собственной личности. Если их не любят, они и сами чувствуют себя недостойными любви. Во-вторых, это люди с высокой автономностью, которых слишком волнует все связанное с достижениями. Представители этого типа сильно нервничают по поводу своих неудач и могут придти к самым неутешительным выводам относительно собственных талантов, профессиональных навыков и жизненных перспектив.

Когнитивная теория получила свое развитие в исследованиях о том, как депрессия возникает и процветает на почве приобретенной беспомощности. Психолог Мартин Селигман, проводя опыты на собаках, открыл феномен приобретенной (или выученной) беспомощности. Оказывается, если организм на уровне подсознания усвоит, что не в силах контролировать ситуацию, возникает сразу три вида недостаточности:

1) мотивационная: если заранее известно, что контролировать ничего не удастся, незачем вообще стараться — лучше покорно принять все удары судьбы, не тратя сил на попытки уклониться;

2) когнитивная: убежденность о том, что субъект не располагает контролем, мешает ему осознать, что у него все-таки есть возможность контролировать происходящее — эта мысль попросту не помещается в его голове;

3) эмоциональная: выученная беспомощность проявляется в пассивности, в том состоянии, которое в литературе о депрессии называется параличом воли.

Разумеется, чувство беспомощности и безнадежности практически отнимают способность сопротивляться негативным событиям и воспринимать позитивные. В результате сила внешнего воздействия в сочетании с внутренней уязвимостью дают многократный эффект. В таких условиях даже рядовой стресс преображается в тяжелый.

Сколь это ни печально, а большинство вышеперечисленных напастей — родом из детства. Кто-то получает склонность к аддикции и повышенную чувствительность к негативным стимулам «в наследство». А кто-то зарабатывает негативную триаду, равно как и паралич воли, в раннем детстве. При таком анамнезе любой малости довольно, чтобы психика дала трещину. Есть ли средство помочь тем, кто еще даже не начал жить «своим умом»? Конечно, есть. И первое средство: родители, ведущие себя ответственно.

Американский писатель Леонард Луис Левинсон писал: «Родитель: должность, требующая бесконечного терпения, чтобы ее исполнять, и не требующая никакого терпения, чтобы ее получить». А что мы видим в окружающей нас действительности? Мы видим, что большинство родителей исполняет свою важнейшую должность спонтанно или даже инстинктивно. Вот почему «воспитательные инстинкты» у многих людей останавливаются на уровне удовлетворения физиологических потребностей «чад и домочадцев»: сыты, обуты, одеты — и слава богу. Ну, а уж если ребенок имеет собственную комнату, ролики и компьютер с приставкой — пусть спасибо родакам скажет «за наше счастливое детство»! Все потому, что их самих воспитывали именно таким образом: ты ел? шапку-шарф надел? у тебя нигде не болит? иди уроки учить! Общее повышение уровня жизни приводит лишь к повышению качества еды, шапок, шарфов, медицинского обслуживания в случае болезни. А вовсе не к пониманию, что существуют какие-то там «высшие потребности», перечисленные в теории Маслоу. Причем существуют у всех подряд, а не у одного только Баруха Спинозы или, в крайнем случае, Альберта Эйнштейна, но и самого обыкновенного человека, чьи портреты и бюсты не маячат в университетских холлах.

Вот почему высшие уровни потребностей как самих родителей, так и их ребенка пребывают либо в полном забросе, либо удовлетворяются от случая к случаю. В такой обстановке говорить о планомерном развитии самоактуализирующейся личности просто смешно. Потому что ребенок, несмотря на усиленное питание и навороченную оргтехнику, вполне может расти «самосейкой» — чему жизнь научит, то и усвоит. А жизнь, как известно, пользуется методом естественного отбора, не ограничивая нагрузок и не делая послаблений.

Нет, мы не собираемся обвинять современных родителей во всех смертных грехах. Просто описываем среднестатистический вариант «воспитательной методики», чем-то напоминающей капризы дикой природы: с ребенком попеременно то сюсюкают, то вешают на него всех собак, то распускают перед ним перья, то добиваются от него компенсации[29] своих нереализованных амбиций, то забывают о его существовании, переключившись на проблемы выживания — всякое в жизни случается. От «контрастного душа» чувствительные натуры могут сильно пострадать. Настолько сильно, что страх перед окружающей действительностью однажды сломает неокрепшую личность с высоким уровнем стрессовой уязвимости — врожденным или благоприобретенным.

Что же, спрашивается, делать? Во-первых, упорядочить эмоциональные реакции, изливаемые на ребенка. Во-вторых, прочитать несколько книг, посвященных особенностям детской психики. В-третьих, понять: не только дети — они не такие, как взрослые, они другие; но и все люди — другие. И в этом причина наших потаенных страхов перед окружающим миром. То есть главным образом перед окружающими нас людьми.

Глава 3. Чтобы быть собой, надо быть кем-то.

Найти себя невозможно — себя можно только создать.

Томас Сас.

«Как корабль по парусам, тоскует душа моя…».

Мир меняется, и мы меняемся вместе с ним. Только скорость у нас разная. Потому что наш разум, в отличие от окружающей действительности, кое-что останавливает. А точнее, держит и не пускает. Словно якорь — шхуну, дабы отливом не унесло. Все оттого, что мы заявляемся в этот мир не с пустой головой: вместе с нами прибывает тяжеленный «якорь» психологических схем. Этими схемами обусловлены модели нашего поведения и восприятия. Мы заранее знаем, как относиться к тем или иным событиям, новостям, личностям, переживаниям и возможностям. Вернее, не знаем, а предчувствуем. И нельзя сказать, что предчувствия постоянно врут. Или что они не врут вовсе. Реальное положение дел, как обычно, расположено где-то посередине между «всегда» и «никогда». Да и проблема, собственно, заключается не в том, с какой частотой обманывает нас наша интуиция. Проблема заключается в слове «заранее».

Ведь если человеческое восприятие и поведение предопределено — значит, оно несвободно. Ограничено. Заперто в рамках, преступать которые не следует. И не всегда понятно, почему не следует — то ли ради самосохранения, то ли ради сохранения того, кто эти рамки обозначил… А кто его, в самом-то деле, обозначил? По большому счету, этот кто-то — вы сами. Ваш психологический тип и ваш темперамент, сформированные до вашего рождения, предлагают вашей личности (весьма, надо сказать, настойчиво предлагают) четко определенные реакции на разные типы раздражителей: здесь следует встревожиться, здесь разгневаться, здесь обрадоваться, здесь не заметить очевидного… Все эти предложения, разумеется, учитываются сознанием и, что гораздо важнее, подсознанием.

Многим кажется, что подсознание «ниже рангом», чем сознание. Поэтому сознательное руководит, а бессознательное подчиняется. Хотя психологи точно знают: все обстоит как раз наоборот. Подсознание направляет личность туда, куда ему заблагорассудится. И если личность не научится упираться — то есть осмысливать причины и следствия, а также устанавливать потребности и идентифицировать страхи — человек будет плыть по воле волн всю свою жизнь. И неизвестно, куда его в конечном счете принесет. Огромная сила бессознательного состоит еще и в том, что оно начинает работать над своим «хозяином» задолго до того, как разум выкристаллизовывает свои требования, стремления, ограничения — вообще все то, что подсознательное уже не только создало, но и предложило формирующейся личность в качестве путеводителя по дорогам жизни.

И мы, вступая на одну из этих дорог, выполняем рекомендации бессознательного… правильно, совершенно бессознательно. Ну, а назвался — полезай, гласит мудрая русская пословица. И если зарождающаяся личность внутренне соглашается с ролью, скажем, психологического типа, именуемого шизоидом, то и ее поведение будет развиваться именно в обозначенном направлении, а не во всех сразу. Хотя «чистых» психологических типов природа, конечно же, не создает. Она достаточно милосердна, чтобы оставить каждому индивиду запасной путь для отступления. И человек в разные моменты жизни действует как обладатель очень разных психотипов — например, как шизоид, истероид и эпилептоид (в следующем разделе мы расскажем о психологических типах подробнее). Это расширяет его сферу реакций и повышает возможности адаптации. Но одновременно увеличивает количество негативных раздражителей, с которыми приходится «работать».

Надо признать, что есть области, в которых даже успешная самоактуализация не может конкурировать с психологической зависимостью. И это в первую очередь область получения острых ощущений. Неоднократно упоминавшийся в нашей книге Абрахам Маслоу пишет об «опыте мистических и духовных переживаний, и не обязательно религиозных», подразделяя их на две категории:

1) «пик-переживания» — обобщенный термин для обозначения лучших моментов человеческой жизни, которые могут длиться несколько минут или несколько часов и характеризуются «чувством открывающихся безграничных горизонтов, ощущением себя одновременно и более могущественным, и более беспомощным, чем когда-либо ранее, чувством экстаза, восторга и трепета, потерей ощущения пространства и времени»;

2) «плато-переживания» — так Маслоу обозначает более устойчивые и длительные ощущения, во время которых возникает новый, глубокий способ видения и мироощущения, появляются фундаментальные изменения отношения к миру, изменяется точка зрения, создаются новые оценки и усиленное «сознавание» мира.

Но одновременно Маслоу признает, что сам по себе опыт таких переживаний не приближает личность к самоактуализации. Для усвоения и развития такого опыта необходимы психологическое здоровье и продуктивность действий личности. А значит, психологически зависимый индивид, регулярно после приема допинга восходящий на эмоциональные «пики», никак не может похвастать самоактуализацией. А почему?

Все дело в том, какую роль исполняют пик-переживания в жизни данного индивида. Если оно служит ориентиром, указывая путь для выхода на плато-переживания, есть шанс, что личность употребит полученную информацию в целях самосовершенствования. Это, скорее всего, укрепит ее психическое здоровье и повысит гармоничность взаимоотношений с миром. Но если пик-переживания превращаются в цель, они, можно сказать, превращаются в тупик для личности. После очередного пик-переживания человек возвращается к прежнему состоянию и начинает мечтать о следующем эмоциональном взлете. Отсюда до аддикции, образно говоря, рукой подать.

Для искусственной стимуляции пик-переживания применяются, как вы помните, и химические, и информационные, и эмоциональные средства. Шансы на излечение определяются не только силой зависимости, но и ее разновидностью. Эмоциональные и информационные зависимости считаются менее тяжелыми, нежели химические. Исключение составляет патологический азарт или игромания, которая по своей тяжести приравнивается к алкоголизму. В данной книге мы ограничимся рассказом об особенностях эмоциональной и информационной аддикции. Химической зависимости посвящена будет отдельная книга. Мы лишь коснемся некоторых основополагающих сведений об этой патологии состояния.

Список химических стимуляторов включает в себя не только алкоголь, наркотики, табак, но также и кофе, чай, сахар, калорийную пищу. Крайние проявления пристрастия к пище — патологическое переедание и обратная перееданию анорексия — могут не только привести к ухудшению здоровья, но и к летальному исходу. Поэтому, если у кого-то из ваших близких наблюдаются внезапные изменения веса, аппетита, настроения, поведения — причем не единичные случаи, а регулярные проявления — не будьте слишком самонадеянны. Постарайтесь узнать, не принимает ли ваш друг или родственник какой-нибудь «допинг», не страдает ли дисморфофобией[30], не сидит ли на опасной для здоровья диете и не глотает ли таблеток для похудания, сомнительных во всех отношениях. Своевременно полученная информация повышает шанс на успешное излечение.

В случае эмоциональной зависимости процесс избавления от пристрастия проходит намного эффективнее, хотя и основывается на том же принципе: восполнить тот участок «внутреннего космоса», который на данный момент представляет собой сплошную черную дыру — и психика перестанет стремиться к «передозе блаженства». Виды аддикции, обращенной на различные «радости жизни» и не связанные с приемом внутрь веществ и продуктов, тоже довольно разнообразны:

1) гневоголизм — склонность к разрядке агрессивного аффекта в форме вспышек гнева, часто ничем не обоснованных;

2) сексоголизм — пристрастие к безличному и безэмоциональному сексу, связанному с частой сменой партнеров и различными сексуальными отклонениями (в том числе и с уголовно наказуемыми — в частности, с педофилией или насилием);

3) любовная зависимость — чрезмерная привязанность к определенному человеку, сопровождаемая потерей самоконтроля, навязчивым поведением, невосприимчивостью к отказам и оскорблениям;

4) трудоголизм — потеря способности к отдыху, расслаблению, близким отношениям и вообще полноценному существованию вне рабочего места;

5) шоппингомания — патологическая склонность к приобретению новых вещей вне зависимости от реальной потребности в них, неспособность остановить себя волевым усилием;

6) мифомания — навязчивое фантазирование, стремление к устному сочинительству (в отличие от графомании, связанной с письменным сочинительством, но относящейся не к психологическим зависимостям, а к психическим расстройствам), невзирая на произведенное мифоманом негативное впечатление;

7) интернет-зависимость — это пристрастие часто объединяют с пристрастием к компьютерным играм, хотя в некотором плане оно больше походит на игроманию;

8) игромания — тяга к азартным играм, самая сильная из эмоциональных зависимостей, считается практически неизлечимой.

В юности яркие, сильные переживания ценятся чрезвычайно высоко. Все прочие достижения им «не конкуренты». Поэтому острые ощущения легко превращаются в цель. А средств для достижения этой цели у человека, «выбирающего житье», не так уж много. И самое популярное — это допинг. Химический, информационный, эмоциональный. Если принять что-нибудь «бодрящее» или, наоборот, «расслабляющее», или накрутить себя до синих веников и зеленых чертей, или еще как-то «расширить восприятие» — глядишь, и словишь кайф. Да, все эти методы чреваты потерей независимости личности. Подсознание доминирует, сознание слабеет, внутренний Ребенок крушит все вокруг, Родитель ворчит, Взрослый безмолвствует… Ну и что? Зато какая вечеринка! Тут уж не до гармонического развития. Лишь бы крышу тайфуном не снесло. Человек не подозревает, скольких возможностей и способностей он лишится, если подобные «вечеринки» войдут у него в привычку.

Базовые, жизненно необходимые способности к общению, к эмпатии, к адекватной оценке себя и внешнего мира, к ответственности, к самостоятельности, к самоконтролю — вот каких навыков мы лишаемся в погоне за удовольствиями. Причем речь именно об удовольствиях, а не об удовлетворении важных потребностей. Наоборот: высшие потребности оказываются в забросе и пребывают в подавленном состоянии годы и годы. А им на смену приходят абстиненция и толерантность. То есть психологическая зависимость. Чтобы понять, чем мы рискуем и что теряем, нужно переключиться с бесконечной погони за очередным острым ощущением на нелегкое дело познания и развития себя — как личности, как интеллектуальной (и эмоциональной) единицы. Но, честно говоря, многих останавливает лень, страх и самоуверенность — подарки инфантилизма. Если бы люди знали, что там, под красивой упаковкой, они бы даже обертку разворачивать не стали, а снесли бы эти подарочки прямиком на помойку.

Впрочем, каждому из нас природа дарит бесценное свойство: интерес к собственной идентичности[31]. Животное, например, не воспринимает себя отдельно от себе подобных. И не задумывается, чем оно отличается от представителей своего или другого вида. А человек очень даже задумывается. И часто приходит к ложным выводам. Одно из таких ошибочных мнений: я один такой, совершенно уникальный, мне с человечеством не по пути. Другое — диаметрально противоположное: все вокруг такие же, мы ничем не отличаемся. А как все обстоит на самом деле?

Кто ты будешь такой?

Есть в психологии такое понятие, как децентрация — оно означает способность выйти за рамки собственных представлений и потребностей. Если вы обладаете указанной способностью в достаточной мере, все, что вы прочитаете в этой главе, покажется вам ничуть не удивительным и даже, возможно, тривиальным. Но мы, откровенно говоря, рассчитываем на тех читателей, которым свойственна не децентрация, а, скорее, обратная тактика. Кто бы и о чем с ними ни говорил, они, как заведенные, повторяют: «Вот я бы на твоем месте…» Восточная мудрость гласит: «Публично высказанный совет выглядит как упрек». Надо отметить, что и наедине высказанный совет нередко выглядит как упрек. Другой человек — он другой, а не вы сами «на его месте». Его достоинства — не ваши достоинства, его слабости — не ваши слабости. Вроде бы простая вещь, а как ее трудно осознать! И еще труднее применить на практике.

Впрочем, это очень полезная вещь. Из нее произрастает одно из самых полезных качеств — демократичность ценностей и отношений, свойственная самоактуализированной личности. Демократизм состоит не в том, чтобы общаться с прислугой так, будто это ваша любимая родня. Демократизм — это умение общаться и с прислугой, и с начальством, и с подчиненным, как с равным, но другим человеком: не требовать от него ваших реакций, ваших ценностей ивашего отношения к жизни. В этой книге уже неоднократно говорилось о том, что зачастую люди и себя-то плохо понимают. При таком уровне «непоняток» они и себе, и с прочей части человечества предъявляют требования, как к «идеальному Я». В их сознании присутствует некий облагороженный, апгрейденный образ себя — без недостатков, без страхов, без изъянов. Им хочется, чтобы этим требованиям соответствовали не только они, но и все, кто их окружает. Вот тогда жизнь, наконец, станет гармонична и светла. Такое вот среднестатистическое заблуждение, корень больших межличностных конфликтов. В качестве «пестицида», уничтожающего подобные «корни и ростки», предлагаем всем читателям получше узнать собственный потенциал — и в плане позитива, и в плане негатива. А заодно рассмотреть и альтернативные структуры личности — хотя бы вприглядку. Просто чтобы понять, какие они — окружающие люди.

В психологии для этой цели существует множество методик — например, миннесотовский многопрофильный личностный тест (MMPI). Желающие его пройти могут ознакомится с MMPI в Интернете. В данной книге излагаются самые основные характеристики психологических типов, благодаря которым мы так отличаемся друг от друга. Каждый из пунктов миннесотовского теста — это отдельная шкала, на которой определенное качество или состояние натуры отмечено пиком или спадом. Из сочетания отметок на десяти шкалах складывается общая картина характера и психологическое состояние тестируемого. Здесь мы обозначили не только основные черты, но и основные опасности для каждого типа личности — с точки зрения возможности формирования личностного расстройства и, как следствия, психологической зависимости. Некоторые описываемые свойства имеют наследственную природу, некоторые — благоприобретенную. Последняя категория — это отражение защитных психологических тактик, сформированных условиями жизни и закрепленных в подсознании.

1. Сверхконтроль (ипохондрия) — шкала 1.

Это качество может стать как причиной повышенной тревожности, так и средством понизить уровень тревоги. Вообще-то стратегии ипохондрика не выглядят особенно экстравагантными, разве что на первый взгляд. Ипохондрик в качестве главного «средства обороны» выбирает… болезнь. Чаще мнимую, нежели реальную. Впрочем, и «натуральное» заболевание может превратиться в уютное убежище от социальных проблем, не связанных со здоровьем.

Пик по данной шкале означает, что человек преувеличивает свои недомогания или даже выдумывает какие-нибудь симптомы. Зачем это нужно? Главным образом для сохранения энергии. И не только физической, но и психической. Апеллируя к собственной болезненности, можно под благовидным предлогом отказаться от любых трудоемких планов и задач. В частности, ипохондрия сильно мешает самореализации. Зато предоставляет возможность переложить вину за свои проблемы на внешние причины, обвинить в своих бедах не себя, а нечто извне. Вот почему некоторые люди строят свое восприятие так, чтобы их физическое здоровье существовало как бы отдельно от личности.

И обращение ипохондрика со своим телом также напоминает манеру поведения, к которой прибегают, стараясь умаслить капризную, злопамятную и мелочную особу: это не просто здоровый образ жизни, это и бдительное наблюдение за отдельными органами и за общим физическим состоянием, регулярные визиты семейного доктора или участкового терапевта, многолетнее ведение дневников питания и, как бы помягче выразиться, обратных процессов. Между тем ипохондрики в массе своей ничем «особо страшным» не больны и во врачебном наблюдении, равно как и в жестком соблюдении режима, не нуждаются. Но признавшись себе в этом, ипохондрик лишается возможности играть в психологические игры, в частности, в игру «Убогий», где все проблемы «игрока» объясняются и оправдываются неполадками со здоровьем. Притом, что роль психологических игр в жизни человека настолько велика, что умелое исполнение излюбленной роли может с успехом заменить саму жизнь. В следующих главах мы расскажем об этой системе «избегания жизни» подробнее.

Поэтому, стараясь набрать побольше очков для продолжения своей игры, ипохондрик требует от собственного тела невозможного: каких-нибудь выдающихся внешних данных и мыслительных способностей, какой-нибудь сверхъестественной работоспособности и нечеловеческой выносливости… А образцы для подражания берет из героического эпоса или со страниц глянцевых журналов, что, в принципе, одно и то же в плане адекватной оценки нормальных возможностей человеческого тела и ума. Одним словом, требования ипохондрика чрезмерны. И они не могут быть удовлетворены. Но где-то же написано (нарисовано, зафиксировано на пленке, на диске, на каком угодно информационном носителе), что «были люди в наше время»! Почему, спрашивается, я должен отказаться следовать этим заповедям?

Это поведение отчетливо напоминает один из видов зависимости. А именно мифоманию — склонность к неуемному фантазированию, переходящему в самозабвенное вранье. Фантазирование в сознании ипохондрика обретает благодатную почву: богатое воображение; способность к самоубеждению; стремление убежать от действительности с ее «наболевшими вопросами» в настоящую болезнь; готовность вытерпеть любой дискомфорт физического плана — только бы не иметь дела с неудобными реалиями… Словом, такой человек легко поддается на уговоры подсознания: придумывает себе недуг, уговаривает и себя, и окружающих, что болен, много и охотно об этом рассказывает, подбирает соответствующий круг общения. Болезнь становится удобным средством для получения психологической «форы» по отношению к тем, кто ничем не болен и вынужден самостоятельно решать свои проблемы.

В плане химических аддиктивных расстройств ипохондрика сказать можно следующее: вряд ли он пристрастится к алкоголю или курению; и его образ питания, скорее всего, будет здоровым и сбалансированным. Но среди химических аддиктивных агентов есть один, к которому часто обращаются ипохондрики — это лекарства. Злоупотребление лекарствами нередко присутствует среди привычек ипохондрика: то он пробует на себе новейшее снотворное, гарантирующее сон беспробудный в течение суток с омоложением всего организма, то килограммами глотает поливитамины, то открывает для себя очередной чудо-антидепрессант… Привыкание к любому фармацевтическому средству и употребление его в чрезмерных количествах влечет за собой появление и развитие химической зависимости.

Проявления ипохондрии свойственны каждому из нас с детских лет. Вспомните, как Том Сойер пытался отвертеться от посещения школы, имитируя различные хвори: «На этот раз ему показалось, что у него имеются все признаки колик в желудке, и он возложил надежду на них. Однако симптомы становились все слабее и слабее, и, наконец, совсем исчезли. Он стал думать дальше и скоро нашел кое-что другое. Один верхний зуб у него шатался. Поздравив себя с удачей, Том уже собрался было застонать для начала, как вдруг ему пришло в голову, что если он явится к тетке с такой жалобой, она просто-напросто выдернет ему зуб, а это очень больно. Он решил оставить зуб про запас и поискать чего-нибудь еще» — и в конце концов обнаружил у себя на пальце гангрену. После чего ухитрился насмерть перепугать своего брата Сида душераздирающими стонами, предсмертными наказами и заявлениями типа «Я все тебе прощаю, Сид. (Стон). Все, что ты мне сделал». Хотя Том был маленький мальчик, а потому со свойственным ребенку цинизмом он сознавал, что и зачем вытворяет. Взрослые, к сожалению, переживают «гангрену на пальце» всерьез и могут приобрести кучу проблем благодаря банальному нежеланию «идти в школу».

Время от времени, конечно, не мешает и поболеть, чтоб окружающие не воспринимали тебя как биологического Терминатора, всемогущего и безотказного. Но надо соблюдать меру. Следовательно, свою мифоманию и свою ипохондрию необходимо держать в узде, а главное — четко представлять, зачем вы устраиваете сцену последнего прощания и как он будет принят, этот ваш домашний спектакль.

2. Пессимистичность (депрессия) — шкала 2.

Далеко не всегда человек имеет отчетливое представление о том, к какой категории относится — к оптимистам или пессимистам. Для начала попробуйте пройти этот тест.

Оптимист ли вы?

1. Ваши сны:

А) драматичны (страшны);

Б) туманны, неясны;

В) приятны;

Г) эротичны.

2. О чем вы думаете утром, только что проснувшись:

А) какая будет погода;

Б) о работе, которую вы любите;

В) о работе, которая вам не нравится;

Г) о любимом человеке;

Д) о человеке, который вам неприятен.

3. Как вы обычно завтракаете:

А) выделяете необходимое время, сервируете стол;

Б) во время завтрака ворчите, что не выспались;

В) любите поговорить;

Г) часто опаздываете и потому спешите.

4. Когда вы читаете газету, на чем прежде всего останавливаете внимание:

А) на политических и экономических новостях;

Б) на материалах о спорте;

В) на статьях о культуре;

Г) на фотографиях симпатичных девушек или молодых людей.

5. Как вы реагируете, прочитав о каком-то ЧП, преступлении, скандале:

А) вам безразлично;

Б) беспокоитесь, чтобы такое же не случилось и с вами;

В) возмущаетесь, что органы правосудия не могут навести порядок;

Г) понимаете, что и такие вещи бывают на свете.

6. Как вы ведете себя при первой встрече с незнакомым человеком:

А) сразу же доверяетесь ему;

Б) ждете, когда он о чем-то спросит вас;

В) с интересом наблюдаете за ним;

Г) следите за ним, но не делаете каких-либо выводов.

7. Что вы делаете, если замечаете, что кто-то разглядывает вас (в театре, кино, на улице):

А) прежде всего вам кажется, что в вас есть что-то смешное;

Б) вам это даже приятно;

В) смотрите на себя в какую-нибудь витрину, зеркало;

Г) не обращаете внимания, вам это все равно.

8. Вы ищите какой-то адрес в незнакомом городе:

А) предпочитаете взять такси;

Б) будете расспрашивать знакомых;

В) попытаетесь найти сами;

Г) все время будете бояться, что не сможете найти.

9. С какими мыслями вы начинаете рабочий день:

А) надеетесь, что он будет успешным;

Б) ждете, чтобы рабочее время быстрее прошло;

В) на работе вам приятно повидаться, поболтать с коллегами.

Г) надеетесь, что в этот день вас не подстерегают какие-то проблемы, неприятности.

10. Вы проигрываете в какую-нибудь игру:

А) это вас расстраивает — видимо, «для меня это плохой день»;

Б) будете играть и дальше, пока не начнете выигрывать;

В) считаете, что игра есть игра, кто-то должен проигрывать, так почему не вы;

Г) пытаетесь придумать способ выиграть.

11. Когда вы сидите за столом и вам подают небольшую порцию чего-то особенно вкусного:

А) набрасываетесь на нее с аппетитом;

Б) боитесь, как бы вам не поправиться;

В) съедаете ее, но с угрызениями совести;

Г) боитесь, что даст сбой ваш желудок.

12. Когда вы ссоритесь с кем-то, кто вам симпатичен, то:

А) боитесь, как бы не поругаться с ним окончательно;

Б) относитесь к этому спокойно: и в этом есть свой смысл;

В) считаете, что наверняка вы быстро помиритесь, и все будет в порядке;

Г) слишком «гладкие» отношения наводят скуку.

13. Когда в ванной вы смотрите на свою фигуру:

А) «в общем впечатление хорошее, хотя для совершенства нет предела»;

Б) «хорошо бы сбросить лишний вес, но для этого надо столько трудиться»;

В) «фигура как фигура, как у всех, ничего особенного»;

Г) сразу же решаете, что надо заняться гимнастикой.

14. Непосредственны ли вы в любви:

А) «я полностью отдаюсь увлечению, даже кратковременному»;

Б) «ловлю себя на мысли: а приятно ли проявление моих чувств партнеру»;

В) «меня все время что-то угнетает, я постоянно настороже, мне тревожно, мне беспокойно»;

Г) «ни о чем не беспокоюсь, чувствую себя хорошо».

15. Вы прошли медицинский осмотр и пока ждете результатов:

А) боитесь, как бы у вас не нашли что-то серьезного;

Б) знаете, что врач все равно не скажет вам правду;

В) думаете, что раз у вас ничего нет, то чего же вам бояться;

Г) думаете, что каждому лучше вовремя узнать всю правду.

16. Каждый день общаясь с людьми, что вы чувствуете:

А) держитесь приветливо или прохладно — в зависимости от обстоятельств;

Б) часто чувствуете себя неловко, не знаете, как вести себя с незнакомыми людьми;

В) внимательно оцениваете, что скажут другие о вашем поведении;

Г) нередко вам кажется, что вы выше других.

17. Вам предстоит длительное путешествие, как вы готовитесь к нему:

А) тщательно планируете;

Б) не сомневаетесь, что наверняка произойдет какой-нибудь сбой;

В) все утрясется как-то само собой, поэтому к поездке вы особенно не готовитесь;

Г) до самого отъезда находитесь в сильном возбуждении и только потом успокаиваетесь.

18. Какой из перечисленных цветов вы предпочитаете:

А) красный;

Б) серый;

В) зеленый;

Г) синий.

19. Когда вы принимаете решение, то рассчитываете на то, что:

А) «все зависит от того, будет ли у меня везение, счастье, удача»;

Б) «только на самого себя»;

В) «я в состоянии объективно оценить свои шансы»;

Г) «обращаю внимание на приметы (встречу с черной кошкой, пустым ведром и т. д.)»;

Д) «у каждого своя судьба».

20. У вас есть возможность выбора, что вы предпочтете:

А) получить небольшое наследство;

Б) достичь стабильных успехов в профессии;

В) создать что-то значительное в искусстве, науке;

Г) встретить большую любовь, познакомиться с хорошим другом.

Подсчет баллов.

1. а — 1, б — 4, в — 3, г — 5;

2. а — 2, б — 5, в — 2, г — 4, д — 1;

3. а — 5, б — 2, в — 3, г — 1;

4. а — 2, б — 1, в — 4, г — 4;

5. а — 3, б — 1, в — 2, г — 4;

6. а — 5, б — 1, в — 3, г — 3;

7. а — 1, б — 5, в — 2, г — 4;

8. а — 1, б — 5, в — 3, г — 2;

9. а — 5, б — 2, в — 3, г — 2;

10. а — 2, б — 1, в — 5, г — 3;

11. а — 5, б — 2, в — 3, г — 1;

12. а — 1, б — 2, в — 5, г — 4;

13. а — 5, б — 2, в — 3, г — 2;

14. а — 3, б — 2, в — 1, г — 5;

15. а — 2, б — 1, в — 4, г — 3;

16. а — 5, б — 2, в — 3, г — 4;

17. а — 2, б — 1, в — 4, г — 2;

18. а — 3, б — 1, в — 2, г — 4;

19. а — 2, б — 5, в — 3, г — 1, д — 2;

20. а — 3, б — 1, в — 5, г — 4.

24–35 очков. Видимо, вы болезненный пессимист. То ли вы не умеете обуздать свои ужасные предчувствия, то ли вам нравится мучить себя. Подумайте хорошенько: так ли уж плох оптимизм?

36–47 очков. Хотя время от времени в вашей натуре и появляются проблески оптимизма, пессимизм регулярно их побеждает. Постарайтесь взглянуть на мир с симпатией. А вдруг он ответит вам тем же?

48–60 очков. Вам свойственен трезвый взгляд на мир, но вы не можете отказаться от пессимистических представлений о жизни. Возможно, это помогает побеждать, но не улучшает настроения.

61–75 очков. Вы реалист. И тем не менее, в любой ситуации вы сохраняете оптимизм. Это хороший выбор. Необязательно предчувствовать все новые и новые проблемы. Вполне достаточно решать их по мере возникновения.

76–90 очков. Вы оптимист от рождения. Весьма удобное качество. Но у него есть побочный эффект: оптимизм иногда мешает исправлять совершенные ошибки и усваивать обретенный опыт. А жаль.

91-100 очков. Вам надо научиться смотреть в лицо реальности. Иначе она сама на вас посмотрит — весьма недобрым взглядом. Потому что ваш образ мыслей выдает не оптимизм, а необузданное легкомыслие. А может быть, инфантилизм. Или маниакальную стадию. Которая, как известно, рано или поздно сменяется стадией депрессивной.

Да, соотношение пессимизма и оптимизма в человеческом сознании есть показатель того, насколько высока ваша сопротивляемость депрессии. Но «стопроцентный» оптимизм означает не идеальную защиту, как может показаться на первый взгляд, а, наоборот, гибельное безрассудство. Оптимальное соотношение, как всегда, расположено примерно в середине шкалы: надо уметь видеть опасность и надо уметь ее не бояться. Задача, прямо скажем, не из легких. Большинство людей останавливает процесс «научения оптимизму» на стадии спонтанных реакций. Они довольствуются той эмоцией, которую им подсовывает их «изначальная природа» — темперамент, скорость и сила эмоционального реагирования на раздражители. И чаще всего ядром этой эмоции оказывается тревога, главная причина депрессии.

Надо признать, что депрессия — не столько чума, сколько психический грипп XX и XXI веков. Депрессия, как и грипп, может убить, а может и практически не повредить здоровью человека. Ею страдают все — разница лишь в продолжительности и силе страданий. Люди, не научившиеся контролировать тревогу, получают повышенную дозу болезненных переживаний. Неудивительно, что на определенной стадии запас душевных сил истощается и человек ищет способа «взбодриться». Вот почему связь между депрессивным состоянием и психологической зависимостью столь очевидна: личность как бы утрачивает внутреннюю опору, своеобразный «скелет», позволяющий устоять перед жизненными испытаниями — и, как следствие, пытается создать «внешний скелет», наподобие хитинового панциря, который защищает моллюсков и крабов. В роли панциря может выступать и психологический, и химический допинг. Кто-то из потенциальных «моллюсков» предпочитает топить свою тревогу в вине, кто-то — в шоппинге. И в любом случае человек намертво прикипает к выбранной «внешней опоре», теряя свободу выбора и даже саму возможность выбирать. Эта несвобода, конечно, лишь усугубляет тревожное и депрессивное состояние. Поневоле начинаешь бояться перемен и оторваться от опоры, сбросить надоевший хитин «представляется невозможным», говоря языком бюрократических отчетов.

Но так ли безвыходно положение? Или оно лишь кажется безвыходным? Ведь каждый из нас в душе — закоренелый лентяй, пардон, рачительный хозяин своего «Я». И потому склонен экономить энергию — даже за счет упущенных шансов и неиспользованных возможностей. Существование моллюска, припаянного к днищу корабля или к морскому причалу — это шедевр экономии: лови питательные частицы, приносимые потоками воды, да фильтруй себе потихоньку. Всю работу за тебя сделает морской прибой и корабельный винт. Но! Вся эта благодать продлится ровно до того момента, когда корабль или причал вздумают отремонтировать — и в первую очередь освободить от лишних наслоений. Рано или поздно этот момент настанет. Итак, внешняя опора тем плоха, что ее нельзя контролировать. А значит, не получится контролировать себя. Поэтому в деле понижения уровня тревоги необходимо искать не внешнюю опору, а внутренние средства сопротивления дискомфорту.

Чем выше пик по второй шкале, тем глубже депрессивное состояние. С этим пиком прямо пропорционально связана склонность к суициду. Если одновременно наблюдается подъем по шкале импульсивности, можно предположить опасные, саморазрушительные наклонности — в том числе и психологическую зависимость, которая уничтожает социальную и физическую жизнь индивида.

Бывает, что одновременно с пиком по второй шкале имеется подъем по девятой шкале, где обозначена маниакальность, оптимистичность — это состояние так называемой ажитированной депрессии. Если при обычной депрессии человек, как правило, впадает в апатию, пролеживает диван и полирует взглядом потолок, то при ажитированной он лихорадочно деятелен и пытается занять себя чем угодно. Эти усилия изнуряют его, но из подавленного состояния не выводят. Поэтому лучший выход — прекратить суетиться и заняться планомерным выведением себя из депрессивного состояния.

Людям, предрасположенным к депрессии, необходимо разработать индивидуальную методику, помогающую пережить эту напасть. Определить свои личные «положительные раздражители» вам поможет грамотно составленная карта психологических радикалов: так легче понять, какие именно радости жизни имеют шанс вас отвлечь. Главное — не опускать руки и не пускать ситуацию на самотек.

3. Эмоциональная лабильность (истероидность) — шкала 3.

Это шкала является конституциональной, то есть изначально присущей, а не сформированной под влиянием внешних обстоятельств. Пики по ипохондрии и депрессии чаще всего провоцируются извне и в большей степени отражают нынешнее состояние психики. Но уровень истероидности обусловлен структурой личности и корректируется с трудом.

Состояние эмоциональной лабильности[32] (акцентуация по истероидному типу), или склонность к демонстративному поведению — качество противоречивое. Истероиды весьма чувствительны к внешним эмоциональным факторам, к социальному одобрению и успеху. По крайней мере, к атрибутам успеха — публичности и популярности.

Истероидам непременно требуется признание, им трудно смириться не только с ролью неприметного, серого человечка, но и с ролью могущественного серого кардинала, обладающего властью, но не обладающего ее внешними приметами — короной, скипетром и необходимостью произносить речи на благотворительных мероприятиях.

В детстве и в подростковом возрасте большинство людей отдает дань истероидному поведению. Это закономерные последствия перехода из мира детства в мир взрослых. В списке таких последствий: чрезмерное внимание к своему облику, гардеробу, манере поведения и вообще ко всему, что производит впечатление крутости. Впечатление — вот главное оружие молодежи, поскольку ни солидной репутации, ни известного имени, ни изрядного счета в банке, ни надежных перспектив у вчерашнего школьника, как правило, не имеется. Если они и возникнут, то довольно нескоро. Все, что имеет молодой человек на момент прописки в большом мире — это обаяние, способность вызывать симпатию и привлекать сердца. Или, что важнее, привлекать сторонников, покровителей, спонсоров и вообще полезных людей.

Английская пословица гласит: «Нельзя дважды произвести первое впечатление», не упоминая о том, что второе впечатление может существенно улучшить эффект первого — и так далее, по нарастающей. Так же и сознание подростка: оно предъявляет непомерно завышенные требования и предполагает, что любой ход в психологической игре — ва-банк. Уж если что-то не удалось с первой попытки, значит, не удалось совсем. Поэтому после неудачной попытки представиться, познакомиться и завязать отношения подросток может сразу же замкнуться и повести себя скованно или даже агрессивно, вызывая негативную реакцию. Возникает своего рода порочный круг: предположим, подросток относится к окружающим агрессивно, будучи уверен, что они его недолюбливают, а окружение, в свою очередь, недолюбливает подростка именно из-за его агрессивности. Такое состояние в психологии именуется депривацией (отчуждением). Депривация может быть очень длительной, многолетней. Естественным результатом подобных взаимоотношений становится депрессия.

С возрастом уровень истероидности понижается, ее роль в психике перестает быть определяющей, но далеко не для всех. Многие индивиды, оставаясь по сути своей эмоционально лабильными, ищут поддержки именно в социальном одобрении. Ради этого одобрения они добиваются успеха, пытаясь следовать стандартам того круга, от которого ждут высокой оценки. Впрочем, многие истероидные натуры используют в качестве средства публичности не положительное, а отрицательное впечатление. В ход пускается такое могучее средство, как эпатаж. Известно, что скандальная слава не только не меньше, но зачастую и больше доброй славы. Иначе говоря, в отличие от тех, кто склонен к сверхконтролю и предпочитает играть по правилам, истероид слишком артистичен и слишком озабочен выигрышем, чтобы не смухлевать в большой игре под названием жизнь.

Стереотипы поведения истероида зависят от того, кого он выбирает в качестве образца для подражания. А этот выбор, в свою очередь, зависит от индивидуальных предпочтений.

Но в любом случае эмоционально лабильные личности, оказавшись в плену рутины и предсказуемости, всегда испытывают сильные негативные ощущения и яростное желание разорвать эту паутину любой ценой. Отсюда и эффектные жесты, саморазрушительные поступки, деструктивное поведение.

Конечно, подобные поступки не лучшим образом сказываются на жизни самого истероида и на существовании его близких, но если категорически пресечь эти порывы и позывы, он просто-напросто зачахнет. То есть погрузится в длительную депрессию или прибегнет к аддиктивному агенту, формирующему виртуальную реальность согласно требованиям заказчика. Поэтому, если вам в качестве ближайшего родственника достался ярко выраженный истероид, будьте готовы терпеть его нытье «я чайка, я актриса…» и не пытайтесь прибавить ему ума с помощью нотаций.

В сущности, истероид инфантилен. Основная составляющая его характера — эмоциональное отражение действительности в себе и себя в действительности. Истероидные натуры большую часть времени подчинены своему Ребенку. И так же, как реальный ребенок, они чрезвычайно чувствительны. Дети гораздо лучше взрослых осознают, какие их проявления вызывают симпатию, а какие — антипатию. Просто они не всегда стремятся понравиться и потому не всегда подыгрывают взрослым. Истероиды тоже умеют интуитивно (вернее, эмпатически[33]) воспринимать настроение окружающих. Поэтому круг общения, впавший в депрессию, способен заразить эмоционально лабильную личность своим состоянием. Следовательно, всем, кто обнаружит в себе истероидные проявления, следует избегать тусовок, где нынче в моде апатия, сплин и суицидальные настроения. Подобной игрой можно проникнуться всерьез, что, как показывает история декаданса с его модой на морфинизм и на красивую смерть в молодом возрасте, приводит истероидную личность к самым печальным последствиям.

Именно этим путем многие подростки приходят к «популярным порокам» вроде наркомании: все уже «попробовали», а я нет. И теперь они надо мной смеются. Отверженность для истероидной натуры — состояние нестерпимое. Чтобы стать объектом восхищения, истероид себя не пожалеет. Всеобщее внимание и восхищение — его цель.

4. Импульсивность — шкала 4.

Главная отличительная черта импульсивной натуры — это скорость реагирования на любой раздражитель. Правда, рассчитывать на рациональный подход к реагированию уже не приходится. На расчеты попросту не остается времени. Если стимул найден, ответ не заставит себя долго ждать. Но если стимула нет, импульсивная личность сама провоцирует судьбу и вызывает грозу на себя.

Там, где импульсивный психотип дает себе волю, непременно что-нибудь да случится: от бытового скандала до дипломатического.

К тому же у импульсивного индивида изначально снижен инстинкт самосохранения: во-первых, из-за его непредусмотрительности; во-вторых, из-за потребности в увеличении количества стимулов. Киснуть в ожидании момента, когда судьба, наконец, обратит взоры в его сторону, он не намерен. Вот почему люди, в чьей натуре импульсивный психологический радикал занимает доминирующую позицию, бывают опасны и для самих себя, и для своих подопечных, и для своих опекунов. Они кого угодно втянут в неприятную историю. Все потому, что легко поддаются на провокации, вечно оказываются не в том месте не в то время, получают замечания, а то и подзатыльники и от левых, и от правых. Импульсивной личности присущ экстремизм, который выражается в крайности суждений, в нежелании идти на компромисс. А это провоцирует ответную агрессию. Разумеется, в конце концов импульсивный индивид с неподражаемым артистизмом исполняет роль стрелочника, без вины виноватого. И препятствовать такому развитию событий весьма сложно.

Несмотря на отчетливую тягу к экстриму, импульсивные натуры не годятся для работы, в которой требуется не только безумная храбрость, но и разумное решение. Им следует вести поиск драйва в других сферах — там, где быстрота реакции и оперативное действие нужнее педантичного расчета. Импульсивной личности не до тонкостей и сантиментов, его принцип: «На войне как на во йне!» Вот только в мирной обстановке, как правило, приоритеты несколько иные, нежели в горячей точке. Это солдат привык действовать не по личному почину, а по приказу. И знает, что на него тоже реагируют как на представителя военных сил, а не как на отдельно взятого гражданина мира. А вот невоенный человек — он другой, он к уважения требует. И попросту не поверит, что ему нанесли оскорбление, причинили ущерб и испортили настроение из отвлеченных соображений: дескать, не обижайтесь, к вам это совершенно не относится! У вредителя, оказывается, натура такая, импульсивная. Ему просто необходимо разрядить агрессивный аффект.

Кстати, импульсивный тип вовсе не злобив: кого обидел, тем прощаю. Разумеется, при ответной агрессии он даже не всегда в курсе, кто это на него напал, такой недобрый. Подобные «провалы памяти» подводят импульсивную личность к убеждению: весь мир против меня. Откуда-то, неизвестно откуда, берутся враги, злодеи и обидчики. Тяжело романтику в таком окружении. Вот и готова причина для депрессии. Впрочем, импульсивный психотип не станет пассивно дожидаться, пока депрессивное состояние накроет его с головой, точно старое одеяло. Он обязательно попытается вырваться и развеяться. А в качестве «развеивающего» средства предпочтет экстремальные развлечения.

Азарт и риск — излюбленная среда импульсивных натур. Казино и салоны игральных автоматов пропускают их через себя, точно соковыжималка, на огромной скорости.

Неаппетитное сравнение, основанное, тем не менее, на реалиях: представители этого психологического типа обычно не в силах остановиться, пока индустрия азартных игр не выжмет их досуха. Импульсивный психологический тип — психологический поставщик игроманов. Люди с подобными установками во всем видят опасную, но увлекательную игру. Даже если импульсивная личность идет в бизнес, ее стратегии ориентированы на крупный куш — и не через десять лет, а самое позднее в следующем квартале. В крайнем случае, в следующем году. Их также интересует спорт, где острые ощущения помогают получить и реализовать адреналиновый допинг. При отсутствии физических данных можно стать фанатом, ездить за любимой командой по городам и весям, делать ставки и драться с болельщиками других команд.

Импульсивные натуры часто оказываются в «на краю», но их проблемы малозаметны: вечно приподнятое настроение и бодрое поведение представителей этого типа производят противоположное впечатление. Поэтому многие подростки стремятся подражать импульсивным личностям. К тому же у тинейджеров родственная структура мышления. Подростковый максимализм, безоглядное принятие решений и высокая скорость реагирования — гремучий коктейль, после которого непременно наступает тяжелое похмелье. Все эти качества не только не способствуют решению проблем — наоборот, они с легкостью заводят молодого человека в тупик и погружают все в то же состояние депрессии. Но если импульсивная натура с ее забывчивостью и азартностью просто «не берет в голову» и, получив от судьбы очередного тумака, энергично шагает дальше, то более восприимчивая личность от ударов судьбы может сильно пострадать — настолько, что выздоровление станет серьезной проблемой.

Впрочем, не стоит предполагать, что обладатели импульсивного психологического радикала так уж «непробиваемы». Они и в самом деле не слишком чувствительны, но не бесчувственны. Негативные эмоции оказывают свое влияние на любой психотип. Притом у жизни имеется множество орудий, способных сломать человека, вопрос лишь в том, какова окажется тяжесть испытаний. Сила внешнего прессинга может быть огромной и с легкостью разрушит любую защитную систему.

5. Маскулинность-фемининность — шкала 5.

Эта шкала имеет в корне разную интерпретацию для мужчин и для женщин. Указанный параметр не отражает изменений в сексуальной ориентации, хотя шкала проверялась именно на лицах с измененной ориентацией. Она показывает, насколько поведение человека соответствует принятым нормам мужского и женского. К примеру, изначально предполагается, что для мужчин характерны твердость характера, агрессивность и карьеризм, а для женщин — сензитивность[34], любовь к комфорту, желание иметь детей и т. п. Притом, что ни априорно мужские, ни априорно женские качества не являются прерогативой определенного пола. Агрессивные женщины-карьеристы и мужчины, любящие комфорт и детей — вполне обычное явление. Причем не только для нашей переходной эпохи.

Пик по данной шкале означает, что в характере личности — высокое содержание качеств противоположного пола: у женщины — маскулинности, а у мужчины — фемининности. Следовательно, мужчина, в чьем графике отмечен пик по пятой шкале, сензитивен, терпим, дружелюбен. Или хочет казаться добрее и мягче, чтобы вызывать симпатию к себе. С другой стороны, демонстрация имиджа настоящего мачо (или роковой женщины) не всегда свидетельствует об агрессивности и твердости натуры. Необходимо учитывать фактор достоверности. Бывает, что человеку позарез требуется замаскировать некие стороны характера: в целях самоутверждения или психологической защиты.

Многим людям не слишком нравится их собственная индивидуальность. Они бы предпочли исправить ее и дополнить, хотя бы в глазах окружающих. А потому усиленно выдвигают на первый план определенные качества, рассчитывая на запланированный эффект.

Это чрезвычайно популярная тактика: демонстрация стандартной, всем понятной схемы поведения помогает замаскировать внутренние проблемы личности, гораздо более сложной и многогранной, нежели любая схема. Поэтому все данные, полученные в ходе тестирования, обязательно проверяются.

На женском графике пик по пятой шкале означает наличие агрессивности, конкурентности, способности постоять за себя и т. п. Притом, что эти качества в женском характере не обязательно проявляют себя в мужеподобности или в командном поведении. Без «мужественных» черт легко стать жертвой социальных установок и психологических игр. Некоторые психиатры трактуют мужественность в первую очередь как отсутствие так называемых «женских страхов»: боязни мышей, змей, темноты. Предполагается, что признаком женственности служит потребность в мужчине-защитнике. С другой стороны, маскулинность выражается в стремлении к независимости. Неудивительно, что при тестировании подобное стремление проявляется у самых разных натур, включая мягкие и женственные характеры. В некоторых случаях отчетливо маскулинная оценка пятой шкалы у женщины становится отображением протестного поведения в конкретной социальной среде. В частности, аналогичные показатели нередко возникают у женщин в обществе, где женский пол традиционно считается полом второго сорта.

Психологи (и не только они) отмечают: мужчины в наши дни постепенно феминизируются, а женщины маскулинизируются. Публика не устает сетовать по этому поводу — и зря.

В реальной жизни отступление от архетипов[35] открывает множество полезных перспектив. Окружающий мир требует от нас нестандартных решений, в которых лицам женского пола приходится демонстрировать самостоятельность, а лицам мужского — тонкость восприятия.

Итак, наличие фемининных и маскулинных черт в натуре человека дарит ему широкие возможности достичь успеха, если содержание этих качеств будет гармоничным, а не чрезмерным, граничащим с расстройством восприятия и поведения. Но «передозировка» любого из свойств натуры превращается в стрессор для личности и может оказаться причиной депрессии. Для человека, который усиленно демонстрирует свою «сексуальную принадлежность», есть опасность впасть в сексоголизм: бесконечная смена партнеров вначале поддерживает имидж крутого мачо или femme fatale, но впоследствии может просто превратиться в дурную привычку, от которой весьма трудно избавиться.

6. Ригидность (эпилептоидность) — шкала 6.

Ригидность — это, по сути своей, неподатливость, неповоротливость, оцепенелость, которая в физиологическом отношении вызывается чрезмерным напряжением мышц, а в психическом — инертностью мышления, сниженной приспособляемостью к меняющимся условиям жизни.

Эпилептоиду стабильность необходима, как воздух. Смены моделей поведения и мышления не просто удручают ригидную личность — они ее серьезно травмируют.

Кризисные эпохи — не лучшее время для людей с неповоротливым складом ума. Вот почему эпилептоидам не нравится хаос, неразбериха, стихийность — во всем, и в вещах, и в явлениях. Отсюда и стремление все систематизировать, а потом лишь следовать правилам. Если ригидная натура однажды выбирает определенную схему, то впоследствии старается двигаться в избранном направлении.

Эпилептоиды чрезвычайно последовательны и упорны. В юности эта особенность натуры часто принимает форму упрямства, хотя причина твердости убеждений и намерений ригидного психотипа состоит в том, что любая перемена воззрений для него — огромная работа. Неудивительно, что эпилептоид отказывается от нее, предпочитая держаться старых правил. С возрастом его положительные качества — надежность, верность, основательность, стабильность — нередко обращаются в свою противоположность. Для успешной адаптации к течению жизни все-таки необходима мобильность.

Если человек предпочитает механическое следование схемам, он становится беспомощен и обременителен для окружающих.

Эпилептоиды зачастую делегируют ответственность за свои решения кому-либо (или чему-либо), имеющему авторитет в их глазах. Они охотно ссылаются на мнение начальства или, скажем, цитируют древних мудрецов в оправдание своего выбора. Ригидные личности весьма ценят людей, которым удалось прославиться или достичь высокого положения, но редко задумываются о том, насколько успех зависит от умения вовремя пренебречь устаревшими заповедями.

Так же, как социальный статус, эпилептоиды ценят материальный залог успеха — солидное состояние, надежно и умело вложенное. Эпилептоиды — неважные романтики. Их привлекают не абстрактные идеи, а материальная и социальная основа, необходимая для прочного положения в обществе.

Эпилептоиду неинтересно исследование ради исследования или работа на неведомый результат, скрытый где-то в грядущем. Он заботится о своей карьере. С возрастом самооценка ригидной личности поднимается. Ощущая себя все более и более компетентным, эпилептоид нередко становится авторитарным. Все потому, что он уважает традиции, а в традиционной системе ценностей возраст является синонимом опыта. Следовательно, возраст прибавляет человеку опыта и ума. Это предубеждение приводит к тому, что многие представители старшего поколения отказываются видеть авторитет и знания в тех, кто младше, несмотря на собственную дезориентацию в окружающем мире. В отличие от истероида, личность которого в основном действует по указу внутреннего Ребенка, эпилептоид — прирожденный и последовательный Родитель. Ригидная личность испытывает потребность подчиняться и подчинять. И если на работе эпилептоиду приходится выступать в роли неприметного исполнителя, то в домашних условиях он бывает категоричен до деспотизма.

Эпилептоидность может сочетаться с импульсивностью. Тогда человек будет принимать решения под влиянием настроения, а потом придерживаться их из чистого упрямства. Но в целом ригидные натуры избегают брать на себя ответственность — лучше уж поступать как принято. Многое зависит от того, что сам эпилептоид считает «принятым» и правильным. Это зависит не только от общественных установок, но и от индивидуального развития личности: ведь «ассортимент» правил и норм, предлагаемых различными социальными группами, довольно широк. Поэтому ригидная натура ищет свои образцы среди многих вариантов. В этом аспекте эпилептоид похож на истероида. Для них обоих выбранный образец становится основой для развития личности. Разница только во времени использования образца: истероид следует мимолетной моде или кратковременным настроениям, регулярно меняя направление интересов; эпилептоид — твердым принципам, а потому следует тем или иным путем очень долгое время и тяжело переживает необходимость изменить маршрут под давлением обстоятельств.

Мышление эпилептоида чем-то напоминает спазм: если мышцы чересчур напряжены, им не удается совершить нужное движение, вместо этого возникает боль и скованность. И пожилые люди буквально испытывают душевную боль, когда на них давят обстоятельства, вынуждая отказываться от привычной системы ценностей, а также от испытанных моделей поведения и восприятия. Резко меняющаяся обстановка может повергнуть ригидную личность в шок или в депрессивное состояние. Возникает опасность формирования психологической зависимости. Мифомания с ее бесконечными рассказами на тему «Были когда-то и мы рысаками» или гневоголизм с его взрывами беспричинной агрессии — прямое следствие попыток самоутвердиться и доказать состоятельность собственного мировоззрения. Пока не поздно, старайтесь развивать в себе гибкость мышления и демократизм ценностей и отношений.

7. Психастеничность (тревожность) — шкала 7.

Психастеничность — опасная черта. Чрезмерная чувствительность провоцирует повышение уровня тревоги, растущую неуверенность — и в себе, и в окружающем мире. Вот почему психастеник всегда пытается все просчитать: надеется подстраховаться или хотя бы снять паническое ощущение, что дело непременно сорвется или пойдет наперекосяк. Психастеноиды чувствуют опасность задолго до конкретных признаков, они постоянно ждут проблем и оттого вечно озабочены завтрашним днем. Даже способность анализировать и прогнозировать события не в силах избавить психастеника от тревожного состояния. Вот почему он склонен к страхам и сомнениям и, как следствие, к депрессивным состояниям.

Повышенная чувствительность психастеноида заставляет его остро сопереживать другим людям. Но если он сам оскорблен или расстроен, скорее всего, психастеник предпочтет пережить душевный дискомфорт молча, без ответных проявлений агрессии и выброса негативных эмоций. Психастеноид не желает выяснять отношения, ему трудно защищать за свои интересы. Он, наоборот, прячется, надеясь, что впредь его не тронут — хотя бы потому, что не заметят. Подобная тактика скверно отражается на состоянии психики. Постоянные и сильные стрессы могут вызвать у психастеноида не только депрессию, но и мысли о суициде.

В силу неагрессивности и сензитивности натуры психастеноид испытывает стремление примкнуть к сильной личности. При этом на роль защитника обычно выбирается совершенно неподходящий тип — агрессивный, но не склонный защищать кого-либо, кроме себя. Например, женщины с пиком по 7 шкале, как правило, ищут опору в браке. И редко решаются на разрыв, даже если муж принадлежит к типу импульсивных личностей, обладает грубым нравом и тяжелым характером. Женщин-психастеноидов чаще бросают, а то и прогоняют. Из-за той же потребности в защитнике мужчина-психастеноид, если окружение на него не давит, женится довольно поздно, потому что долго и старательно ищет «жену-заступницу». И зачастую выбирает даму старше, опытнее себя, с сильным или просто агрессивным характером. К тому же роль главы семьи ему неприятна. Психастеник вообще не склонен брать власть в свои руки, он по натуре не узурпатор. Оттого ему сложно делать карьеру.

Он не стремится брать на себя ответственность. По этой причине женщины-психастеноиды несколько опасаются материнства.

Психастеник осознает: есть отношения, которые невозможно прервать, и есть роли, которые надо играть пожизненно. И делать дело надо хорошо или не делать вовсе.

Психологи предостерегают от такого подхода: если человек сам у себя отнимает право на ошибку, то, скорее всего, он не решится ни на какие «пробные действия». Потому что испугается неизбежных для новичка промахов. И в результате навыки, которые улучшаются с опытом — профессиональные или коммуникативные — у него вообще не появятся. Психастеноид, обладая хорошими данными исследователя, вполне способен сделать важное открытие, но он не сможет его раскрутить: испугается критических отзывов, постесняется лично «навязываться» спонсорам-инвесторам, а потому свернет свою PR-компанию после первого же отказа. Аналогичные сложности возникают у него/нее при поиске сексуального или брачного партнера. Психастенику спокойнее ничего не предпринимать. Это жертвы своей застенчивости, часто ведущие замкнутый образ жизни и страдающие от пониженной самооценки.

Представители этого психологического типа больше других подвержены стрессу, чаще испытывают тревожное и подавленное состояния, склонны к расстройствам. К тому же видимая беззащитность психастеноида провоцирует агрессию в его адрес — как со стороны сверстников, так и со стороны родителей. Такие люди раздражают своей податливостью и одновременно вызывают у окружающих непреодолимую потребность «пристроить» психастеноида: найти ему работу, брачного или сексуального партнера, научного руководителя — и все, разумеется, без учета наклонностей и предпочтений объекта заботы. Из деликатности большинство психастеников соглашаются с предложенными вариантами — и попадают в настоящий капкан. С одной стороны, им приходится благодарить за обременительное «покровительство», с другой — как-то выпутываться из сложившейся ситуации, чтобы не обидеть благоприобретенных покровителей, партнеров и прочих якобы нужных людей. Для многих психастеноидов подобное положение — тяжелый прессинг.

Длительное подавление собственных потребностей и возрастающий страх перед окружающим миром приводит психастеников на грань психологической зависимости. Чтобы уменьшить влияние негативных раздражителей, представителям этого психологического типа следует «порыться» в собственной личности на предмет изыскания «скрытых файлов». Человеческая индивидуальность разнообразна. В ней всегда присутствует несколько психологических радикалов. С психастеноидом непременно должны сосуществовать и более решительные стороны натуры, способные брать на себя ответственность и самостоятельно принимать решения. Если «дать им слово», они заступятся за тихоню-психастеноида, ослабят внешний и внутренний прессинг, понизят уровень тревожности. Дабы увеличить вероятность успеха, прибегните к услугам психоаналитика. Уж он-то разберется, кто вы на самом деле.

8. «Нестандартность мышления» (шизоидность) — шкала 8.

Читателям, конечно же, знаком термин «шизофрения». Психологи предполагают, что это заключительный этап целой группы нарушений, вызванных разными причинами, протекающих по-разному и имеющими разные последствия. Но все они сливаются в общий результат — в разрыв с существующей реальностью. Шизофреник утрачивает базовое представление о том мире, в котором существует большинство людей и уходит в собственный мир, сотканный из фантазий — зачастую кошмарных. Шизоид — человек, чье сознание остановилось на пороге внутренней реальности, не переступив опасную черту. Поэтому он способен оценивать внешнюю реальность как бы со стороны, не уходя, тем не менее, на свою собственную «иную сторону», лежащую далеко за пределами действительности. И пускай шизоид далеко не всегда согласен с общепринятыми паттернами поведения и восприятия, он не разрывает контакта с действительностью и даже может увидеть в ней нечто важно, но ускользающее от сознания, связанного стереотипами.

У большинства поступков шизоида мотивации довольно оригинальные. Он не просто спит днем и работает ночью — он убедительно доказывает, что его выбор — правильный, поскольку человек по сути своей есть ночное животное. Следовательно, всему человечеству давно пора отказаться от привычного режима и перейти на инверсированный. Дорогу совам! Или столь же убедительно доказывает пользу гиподинамии и вообще нездорового образа питания.

У шизоидов часто встречаются деформированные системы ценностей или неадекватные идеи. Немудрено, что большинство людей раздражается, сталкиваясь со странной логикой шизоидов.

Особенно эпилептоиды, среди которых множество ригористов[36] и традиционалистов. Но шизоид не собирается никого эпатировать. Просто ему трудно выучиться языку стандартов, он вечно будет путаться в правилах, поминутно ошибаться, терпеть неодобрение и насмешку со всех сторон.

Из-за несоответствия внутренних установок и требований, предъявляемых со стороны общества, шизоиды в основном ощущают негативный отклик своего окружения. Между тем шизоиды не аутисты. У них имеется и потребность в общении, и даже демонстративный психологический радикал — истероидное включение в шизоидную личность. Чтобы вызвать интерес к себе, они могут упорно требовать внимания, произносить речи, подолгу распространяться насчет своих идей и умозаключений, несмотря на то, что слушатели понемногу засыпают от скуки. Это наводит шизоида на размышления: в каком месте его «поведенческая программа» дает сбой? Но, поскольку восприятие у шизоида, мягко говоря, отличается от среднестатистического, он может и не заметить очевидных промахов. Поиски ошибки все больше отдаляют шизоида от действительности и усугубляют его одиночество.

Вот почему в том случае, когда шизоиду понадобится наладить контакт с окружающим миром, он начинает искать «волшебного помощника». Нередко шизоидов привлекают средства, якобы «расширяющие сознание». К ним, как известно, принадлежат наркотики и вообще химические стимуляторы. Поэтому в те времена, когда шизоидность была в моде — в шестидесятые и семидесятые годы — прием наркотиков тоже был чрезвычайно популярен.

Другая вероятность — зависимость от интернета и от компьютерных игр. Виртуальный мир предоставляет шизоиду огромный выбор альтернативных реальностей. Шизоды, равнодушные к компьютеру, могут стать библиоманами — запойное чтение вытесняет несимпатичную действительность и избавляет от необходимости с ней «договариваться».

Но если в качестве «волшебного помощника» выбирается живой человек, то непременно такой, который, с одной стороны, способен понять идеи, рожденные нестандартным мышлением, а с другой — намного лучше социализирован и адаптирован к условиям существования. Тогда он поможет шизоиду наладить связи с общественностью. Есть шанс, что шизоид найдет кого-то, кто согласится играть роль «ретранслятора». Конечно, такая зависимость менее опасна, чем наркотическая.

Но и здесь существует вероятность, что «ретранслятор» станет для шизоида буквально незаменимым. Без него он будет чувствовать себя беспомощным и бессильным. Таким образом, живой человек тоже может превратиться в агента аддикции: если у кого-то возникнет психологическая зависимость от данной конкретной личности. Некоторые психологи называют это любовной зависимостью — если речь идет о любовной паре. Хотя аналогичные отношения возможны и между сиблингами, между детьми и родителями, между близкими друзьями — словом, там, где нет и не предполагается любовно-сексуальных связей.

Человек, воспринимающий другого человека как основное средство для создания обстановки душевного и физического комфорта, а то и для выживания, держится за свой «живой аддиктивный агент» мертвой хваткой.

Стараясь сохранить статус кво, шизоид может упорно препятствовать любому развитию отношений: зачем что-то менять, когда все так замечательно? А поскольку шизоид не слишком чувствителен, он может не видеть очевидного: например, что ситуация давным-давно изменилась, и его «волшебный помощник» устал выполнять роль доброго джинна. Или что «джинн» отнюдь не бескорыстен и использует своего «хозяина» для достижения каких-либо целей, нарушающих интересы самого шизоида.

Естественно, подобные связи бывают довольно обременительными — причем для обеих сторон. «Опекающая» сторона изнемогает под гнетом ответственности, а «подопечная» сторона обнаруживает, что уже не в силах — или не вправе — сделать самостоятельный выбор. В один далеко не прекрасный момент отношения распадаются. И неизбежно при травмирующих обстоятельствах. Подобный разрыв может стать причиной тяжелейшего стресса, после которого люди приходят в себя годами или даже десятилетиями. Причин у такого поведения несколько. Но одной из главных является, как правило, интровертность шизоида. Представителям этого психологического типа не требуется широкий круг общения, они предпочитают глубокую связь с одним-двумя доверенными лицами. Вот почему расставание с таким близким другом связано с тяжелой душевной травмой. К тому же, если разрыв отношений происходит не по причине болезни или смерти «волшебного помощника», а из-за его женитьбы, или рождения ребенка, или смены места жительства, или иных — отнюдь не фатальных — обстоятельств, это почти всегда воспринимается шизоидом как предательство. Неудивительно! Ведь шизоид с потерей своего «ретранслятора» зачастую оказывается отрезан от мира.

Но если, например, психастеник в подобном состоянии станет разрываться между любовью и ненавистью, то шизоид спокойно проживет и в измерении любви-ненависти. Причем отыщет объяснение своему душевному состоянию где-нибудь у Шопенгауэра, после придет к убеждению, что его двойственная реакция — самая продуктивная. Потому что, дескать, любовь-ненависть приносит разрядку максимальному количеству аффектов — как негативных, так и позитивных. Вероятно, логические (или псевдологические) объяснения помогают шизоиду приходить в себя после потрясений. Во всяком случае, снижают уровень тревожности, избавляют от чувства беспомощности перед лицом надвигающихся проблем — словом, уменьшают воздействие стрессоров на психику. Правда, содержание стрессоров, беспокоящих шизоида, не всегда понятно представителям других психологических типов. У шизоидов — собственная система ценностей. А значит, и все реакции скоординированы в соответствии с этой системой. Отсюда и странности в поведении, вызывающие недоумение у окружающих: и чего это он так встревожился? Что случилось-то? Какая муха его укусила? На самом деле «муха» здесь, перед глазами, просто никто ее не воспринимает как достаточную причину для ссоры, возмущения, страха и прочих негативных проявлений.

Шизоиды отнюдь не бесчувственны, как может показаться на первый взгляд. Они достаточно сензитивны, но, в отличие от психастеников, их сензитивность избирательна. В отношении «стандартных конфликтогенов[37]» они не слишком чувствительны: вполне возможно, что грубые слова или неделикатные поступки окружающих даже не будут замечены. Или получат сочувствующую оценку: шизоид найдет объяснение для наглой выходки и простит грубияна. А вот действия, по общественным меркам вполне нормальные, вызовут бурю возмущения. Психолог М.Е. Бурно, работая с шизоидами, называл их «дерево и стекло»: «деревянная» невосприимчивость с одной стороны и «стеклянная» хрупкость — с другой.

9. Оптимистичность (маниакальность, активность) — шкала 9.

Акцентуацию по 9 шкале по ее проявлениям легко спутать с акцентуацией по 4: те же бойкость, оптимизм, порывистость… Но между этими состояниями существуют и принципиальные различия. Во-первых, импульсивный психологический тип демонстрирует быструю реакцию на любойстимул. Но у активного психотипа аналогичная реакция порождается не внешним стимулом, а внутренним, то есть потребностью в эмоциональной разрядке. Вот почему при высоких значениях 9 шкалы человек не столько действует, сколько суетится: в его поведении зачастую не видно ни целей, ни логики. Во-вторых, импульсивные личности после «включения» (то есть после появления стимула) сразу приступают к выполнению задачи. Активные натуры вроде бы тоже ждут стимула — но не для того, чтобы что-то решать, а лишь для того, чтобы поскорее пережить его воздействие. Потом маниакальная личность может благополучно забыть о пережитом и перейти к другим ощущениям. Любой раздражитель служит предлогом для выброса энергии, но это не значит, что возникшая проблема будет устранена. Скорее всего, активный тип попросту забудет о ней — задолго до того, как выполнит все необходимые действия.

Дело в том, что у заядлого оптимиста психологические и физиологические процессы протекают с высокой скоростью. Как в детстве и в юности.

Активный психотип демонстрирует ту же детскую непосредственность и неспособность сконцентрировать внимание, которые так раздражают родителей и учителей: резкая смена интересов, быстрое переключение, драйв целей…

Он постоянно начинает какие-то проекты, ввязывается в разговоры, мутит воду и возбуждает толки. Но активная личность не в силах довести свою задумку до завершения: так уж она устроена. К тому же оптимисты не умеют прогнозировать последствия своих начинаний. В момент обострения активности им кажется: путь ясен, погода благоприятствует, и всем нам непременно повезет, потому что иначе быть не может. Иногда буря и натиск действительно помогают добиться поставленной цели. А иногда бури и натиска оказывается недостаточно. Может потребоваться упорство, изворотливость, выносливость… В подобной обстановке активные часто ломаются — или переключаются на новую идею, бросив прежнюю, словно старый хлам. Да в их глазах она и есть старый хлам.

Оптимисты хорошо защищены от депрессии. Но только в том случае, если активная (она же маниакальная) фаза не сменится депрессивной. Дело в том, что подобный оптимизм — далеко не пожизненное состояние. У многих людей в характере присутствует фазовость настроения — своего рода психологические «качели»: оптимистичность (вверх) — депрессия (вниз), и опять вверх… Такая переменчивость естественна. У человека в стволовой части головного мозга есть так называемая ретикулярная (сетчатая) формация — образование, задающее темп и ритм работы мозга. Амплитуда и период колебаний настроения индивидуальны. При малой амплитуде фазовость почти незаметна: сегодня перед вами довольно мрачный тип, назавтра, глядишь, и повеселел немного — впрочем, не так, чтоб очень. Зато крупные амплитудные скачки приводят окружающих в недоумение: однажды мрачный тип ни с того, ни с сего начинает хохотать и пританцовывать, словно плюшевый кролик с батарейкой «Энерджайзер». Иногда смена периодов активности и депрессии со стороны выглядит несколько удручающе. В этой ситуации можно говорить о так называемой циклоидности. Ну, а если переменчивость настроения создает личные проблемы, то это уже патологическое расстройство — циклотимия.

Периоды колебаний также отличаются друг от друга. Часто они совпадают с природными циклами: например, у женщин — с месячными. Иногда предполагаемый предменструальный синдром с его раздражительностью и апатией бывает связан не с деятельностью репродуктивных органов, а именно со сменой психологических фаз. Этот процесс может совпадать и с фазами луны, и со сменой времен года, и даже с временем суток. Чаще всего люди, у которых фазовые периоды укладываются в сутки, ассоциируются с жаворонками и совами: симптомы депрессивного состояния — такие, как апатия и сонливость — воспринимаются как усталость, а симптомы маниакального состояния — в частности, сильное оживление и быстрое переключение внимания — как бодрость.

Главная задача обладателей «психологических качелей» — не сорваться. Наступившая депрессия настолько контрастирует с недавней маниакальной фазой, что искушение «подхлестнуть» организм чрезвычайно велико. Прием антидепрессантов и других химических препаратов легко может перейти в лекарственную зависимость.

10. Экстраверсия-интроверсия — шкала 10 (ее также называют шкалой 0).

Говорить о полюсах общительности — об интроверсии и экстраверсии — можно лишь отвлеченно. Конкретный человек всегда находится на том или ином расстоянии от полюсов. По этому расстоянию и определяется степень экстраверсии и интроверсии в характере человека. Но в каждой натуре обязательно присутствуют оба свойства. Обычно говорят о большей или меньшей склонности к интроверсии или экстраверсии. Стереотипное представление состоит в том, что экстраверт — тот, кому хочется общаться с окружающими, а интроверт — которому не хочется. Предполагается, что интроверт самодостаточен. На самом деле разница состоит не в потребности, а в качестве общения: экстраверту нужен широкий круг знакомств; интроверту — один-два близких друга.

Экстраверсия по шкале 0 выглядит как спад. Суть этого состояния заключается в умении легко заводить знакомства и столь же легко их прерывать. Еще одно свойство выраженного экстраверта — беззастенчивость и навязчивость, часто доходящие до эксгибиционизма. В повседневной жизни это качество принимает форму бесцеремонности: ведь экстраверта не интересуют отзывы посторонних лиц, он не стремится произвести наилучшее впечатление.

Экстраверт может даже не различать отдельных представителей компании, которой он себя навязывает. Он воспринимает всю группу в целом, как некую однородную среду.

Вот почему общение между ним и этой «средой» носит специфический характер: экстраверт, собрав уйму гостей, может преспокойно заняться своим делом или же затеряться в толпе.

В отличие от истероида, экстраверт не пытается оказаться в центре внимания, ему не требуются ни комплименты, ни овации, ни положительные рецензии. Ему просто необходимо присутствие других людей, он не любит одиночества. Если экстраверт вовремя поймет свою основную потребность и научится заводить контакты, то избавится от одного из самых серьезных стрессоров — от вынужденной изоляции. Те, кто страдает из-за отсутствия друзей, часто ни в каких друзьях не нуждаются. Им нужны знакомства, ни к чему не обязывающая болтовня, общение, которое можно прервать в любой момент без всякого выяснения отношений. И тогда на помощь приходит интернет.

Всемирная паутина создана не для интровертов, а, скорее, для дезадаптированных экстравертов, которым трудно общаться лицом к лицу. В чате для них всегда найдется компания.

Некоторые экстраверты склонны впадать в зависимость от бесед в чате. Это связано с проблемами, типичными для подростков: стеснительность, обусловленная возрастом, отсутствие условий для обновления «списка знакомств», проблемы с внешностью или с гардеробом… Причин, чтобы экстраверт вел себя как интроверт, множество. Но он никогда не станет интровертом.

Дело в том, что выраженный интроверт — с пиком по шкале 0 — совершенно иначе относится к людям, которых называет своими друзьями. Поверхностных контактов ему не требуется. Интроверту даже бывает трудно оказывать малознакомым людям знаки любезности. Вопрос «Как дела?» он выдавливает через силу — все потому, что боится: как бы продолжение беседы не стало продолжением отношений. Причем совершенно ненужных. Обычные стандарты поведения — все эти ритуалы радостного приветствия, светской беседы, ничего не значащих комплиментов — для ярко выраженного интроверта чересчур обременительны. Поэтому он часто выглядит невежей. Как ни странно, это происходит именно в силу своеобразной деликатности: интроверт стремится никому себя не навязывать и не давать беспочвенных обещаний на тему «Может быть, это начало прекрасной дружбы»[38].

На самом деле интроверт остро нуждается в «прекрасной дружбе», но только не навязанной извне, а выбранной по собственному вкусу. Правда, у него постоянно возникают проблемы при установлении контакта. К тому же интроверт часто завышает значение любых знаков внимания — и тех, которые оказывает он сам, и тех, которые оказаны ему. Любой комплимент, любая услуга, любая улыбка от выбранного объекта сразу же принимаются как ответный призыв к тесному общению. Интроверт не учитывает особенностей экстраверсивного или ритуального поведения и не осознает, что большинство улыбок, комплиментов и прочих любезностей — всего лишь дань этикету. Ему кажется: такое поведение непременно должно развиться в дружескую или любовную связь. За подобную наивность интровертам приходится расплачиваться.

Экстраверт, получив отказ, редко испытывает болезненное чувство. Ему помогает ощущение, что «все еще будет» — не сегодня, так завтра. Но интроверт, узнав, как ошибался насчет своего «предмета», будет тяжело переживать — и к этим переживаниям добавится чувство безысходности, чувство, что упущен некий уникальный шанс на обретение гармонии душ. В то же время, если интроверт поссорится с другом и разочаруется в человеческой способности дружить, то в качестве близкого друга заведет собаку, или аквариум с рыбками, или гербарий, или примется писать философские трактаты. Словом, это тип, которому, как и шизоиду (кстати, эти психологические структуры часто сопутствуют друг другу), может понадобиться аддиктивный агент или «волшебный помощник». На него он перенесет всю свою душевную теплоту. Но если таким «волшебным помощником» становится конкретный человек, ему, как мы уже говорили, придется взять на себя весь груз ответственности за судьбу своего подопечного.

Например, в тех случаях, когда лучшим другом интровертивного ребенка становится мама, из него может вырасти маменькин сынок/дочка. Со всеми своими проблемами он будет обращаться исключительно к маме. И, вероятно, не заведет себе ни близких друзей, ни подруг. Все оттого, что искренне верит: маминого общества больше чем достаточно. Иногда под напором обстоятельств отношения рушатся. Тогда интроверт, возможно, решит, что пора обзаводиться семьей. Есть вероятность, что супруга/супруг заменит интроверту маму или другого, но тоже очень близкого человека. Поскольку «вакансия» теперь освободилась, и интроверт испытывает одиночество. С другой стороны, если ничего такого ужасного не происходит, интроверт пребывает в убеждении, что окружен любящими родственными душами. А если и решается на брак, то исключительно ради любимой мамы, мечтающей о внуках.

Молодости прощается все, но она себе ничего не прощает.

Все вышеперечисленные качества могут развиваться гармонично и сформировать счастливую, самоактуализированную личность. Главное, чтобы человек не переступил опасную черту, за которой начинается деформация и патология. К сожалению, как мы уже говорили, общество нередко подталкивает нас к этой черте, предъявляя завышенные требования. Вернее, заставляя нас предъявлять себе подобные требования.

Мы живем в эпоху культа вечной молодости. И не только в плане стройности, свежести и неувядаемости. То, что современный человек должен казаться молодым внешне до Мафусаиловых лет — это еще полбеды. Гораздо хуже влияет необходимость мыслить и действовать «по-молодому». Экстремизм, максимализм, агрессивность — вот основные «рекомендации», которые общество буквально навязывает личности. Чтобы не выглядеть старпером, человек вынужден хорохориться и действовать так, как в здравом уме и ясной памяти он никогда бы не поступил. По крайней мере, из соображений самосохранения. Те качества, которые приходят с опытом — осмотрительность, снисходительность, здравомыслие — объявлены непрестижными. И даже чувствительность, свойственная детям и подросткам, сегодня «вне закона».

Да, мы все под колпаком у средств массовой информации. Они предоставляют нам стереотипные «идеалы Я», которым мы пытаемся соответствовать. И не в свою пользу. В качестве примера такого стереотипа приведем популярную установку, порождение юных лет. Ей можно следовать всю жизнь — причем следовать бессознательно: «Если я не буду общим любимцем, моя жизнь станет никчемной». Как сказал персонаж Льюиса Кэролла Булочник (он же Дохляк): «Я без слуху и духу тогда пропаду // И в природе встречаться не буду»[39] — и пропал-таки… Несмотря на категоричность подобных требований, молодые люди и те, кто старается соответствовать имиджу вечной молодости, карабкаются на недоступные вершины, ломая не только ногти, но и собственную личность. Дескать, потом разберемся, каков причиненный ущерб. А это «потом» может наступить слишком поздно, когда человек уже оказался в неприемлемых для себя условиях, в зоне, непригодной для проживания. Или даже для выживания.

Отчего у голливудских звезд, царящих на вершине успеха, так часто встречается аддиктивное поведение: кто наркотой балуется, кто анорексией страдает, кто в сексоголики или в трудоголики подался? Выходит, депрессия встречается и на Олимпе, в среде богов и полубогов? Здесь психологическая зависимость обусловлена завышенными требованиями со стороны зрителей и коллег, чудовищной конкуренцией, страхом ошибки, провала, отказа… В общем, боги тоже плачут. Особенно боги, склонные к рефлексии и пессимизму. Выходит, что огромный успех и высокое положение не излечивают от депрессивных расстройств? Выходит, что не излечивают. Более того: чем выше в гору, тем труднее выжить. Спросите любого альпиниста. Поэтому успех и вообще социальное одобрение никак не могут служить панацеей от безнадеги и беспомощности. Хотя в начале жизненного пути нам кажется, что это не так.

В этом убеждении — а точнее, заблуждении — и заключается причина многих психологических проблем. Стремясь к тому успеху, образ которого выбирали не вы, а, например, иллюстрированные журналы и популярные ток-шоу, можно упустить возможность реализовать себя. Понимаете? Себя, а не общественно одобренный имидж. Ведь замена собственной личности на более престижный психологический тип — задача неразрешимая. Попробуйте изменить врожденное телосложение. Вам, кстати, с этого и предлагается начать: стройность, свойственную только астеническому телосложению, совместить с пышным бюстом, свойственным пикническому или хотя бы атлетическому типу. Если вы принадлежите к последним двум, расстройство питания вам обеспечено. А если к первому — появится другая проблема: стройность есть, бюста нет. Выход общеизвестный — силикон тебе в грудь! Остеохондроз? Мастопатия? Ну и что! Ать-два, не останавливайся: накачивай губы, переделывай нос, скулы, веки, уши… Подумаешь, сформировалось пристрастие к пластическим операциям, и жизнь твоя проходит под ножом и капельницей! Красота требует жертв! Нет. Это не красота, это массовые стереотипы требуют жертв. И немалых. Деформация личности — несоразмерная цена. Никакой успех не в силах ее компенсировать.

А в вопросах смены психотипа никакой хирург не поможет. Легче уменьшиться в росте, чем превратиться, например, из психастеника в импульсивный тип. Можно, конечно, попытаться имитировать популярную манеру поведения, расчищая путь к успеху. Но вот последствия, последствия… Подавленное состояние психастеноида, вынужденного регулярно участвовать в агрессивных «акциях», приводит к образованию депрессогенных схем, к повышенной тревожности и к негативной восприимчивости. Еще один путь, ведущий к аддиктивному расстройству.

А вот если бы вы не были так нетерпеливы, умерили бы свой максимализм и попробовали, например, взять своего внутреннего психастеноида и… аккуратно переместить на другую должность. Пусть обрабатывает информацию на тихом участке, за творческие порывы отвечает. Но чтобы строить подчиненных и бить их по головам малахитовых пресс-папье — ни-ни! В лабораторию, в музей, в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов! Пусть потребляет экологически чистые ресурсы и дышит качественно очищенной атмосферой! Всевозможные грязные разборки — не для психастеников. А если для дела нужен кто-нибудь непрошибаемый, равнодушный, наглухо замурованный в носорожью шкуру — обратитесь, как мы советовали, к специалисту. Пусть вытащит на свет божий другой психологической радикал. Конечно, оптимистичный или импульсивный тип — наилучший вариант, но если что подойдет и эпилептоид, и даже шизоид. Первый — благодаря мощи своих убеждений, второй — благодаря оригинальности этих самых убеждений. Не силой возьмете, так креативностью. Главное, не требовать от доминирующего в сознании психастеноида тех свойств, которых в нем нет. При таком прессинге личность попросту рассыплется.

К счастью, помимо биологических постоянных, личность состоит из множества переменных, оказывающих на судьбу индивида огромное влияние.

Ими необходимо пользоваться. Научиться и пользоваться. Вот только не все хотят учиться. Или не знают как. Зато инфантильное мышление, данное нам природой, со своими крайностями вроде «все или ничего» скорее заставит согласиться на «ничего», нежели поможет получить «все». Индивид, предполагающий: «Если я не буду преуспевать всегда и во всем, то я ничто», вероятнее всего, и станет ничем, отказавшись от реальных шансов. А под влиянием дисфункциональных убеждений многие так и поступают — просто потому, что обыденные возможности не приводят прямиком на красную дорожку церемонии вручения «Оскара» или в Георгиевский зал Кремля. Бенджамин Дизраэли после вступления в должность премьер-министра Британии сравнил свое восхождение с карабканьем на верхушку намыленного столба. К тому же виду спорта принадлежит любая самореализация. Необходимо терпение и упорство, упорство и терпение. И мобильность, много мобильности.

В юности кажется: моя жизнь должна стать исключением, а иначе говоря, лифтом (или, по крайней мере, эскалатором), идущим вверх с постоянной скоростью. В первую очередь, так проявляет себя одно из самых детских качеств — нетерпение. В младенчестве это свойство натуры (плюс способность создавать звуковую волну) помогает воздействовать на равнодушный и неторопливый мир взрослых методикой имени писателя Григория Остера:

«Станьте прямо, пятки вместе,
Руки в стороны расставьте,
Открывайте рот пошире
И кричите букву «А»!..
К вам директор магазина
Подползет и скажет маме:
«Заберите все бесплатно,
Пусть он только замолчит»[40].

Зато с возрастом и кричать букву «А» становится некому — разве что собственному отражению в зеркале, и на нервного директора надежды никакой. Приходится искать другое средство для получения необходимого и желательного.

Детская привычка к манипуляции нередко перерастает в паттерн ипохондрии. Это один из способов привлечь к себе внимание окружающих. И способ чрезвычайно мощный. Вот потому-то им пользуются как мужчины, так и женщины, как младшее, так и старшее поколение. Закоренелый ипохондрик, избавившись от своей болезни (или псевдоболезни), ощутит не столько облегчение и радость, сколько тоску и неуверенность: ведь он теперь совсем другой — здоровый и самостоятельный. Это значит, что придется зарабатывать, а не выпрашивать внимание окружающих. А он не знает как. Ипохондрия выступает в роли эмоционального наркотика и развивается аналогичным образом. Привыкание начинается с регулярно возникающей эйфории: я классный, у меня все вышло, все получилось, я своего добился и опять добьюсь! Привычка закрепляется, ответственность переходит в чужие руки, деятельные, созидательные способности самого ипохондрика-манипулятора планомерно утрачиваются.

В целом, подсаживаясь на сочувствие и сострадание, человек рискует жизнью — буквально. Вместо реализации собственных планов ему придется довольствоваться тем, что смогут (захотят) воплотить в жизнь его «агенты»; а вместо полноценного общения — эрзацем в виде нескончаемого хора, напевающего из стихотворения уже другого писателя, Дмитрия Пригова: «Ах ты, бедное мое, детка ненаглядная, // Дай тебя я пожалею, // Ты сиди уж, не высовывайся». И в результате настоящую жизнь сменяет неудобоваримая имитация. Ради чего такие жертвы? Ради безопасности. Ради защиты от внешнего прессинга. Ради возможности всегда оставаться юным и безответственным. Отсюда и такое количество манипуляторов, психологически неблагополучных и склонных депрессии.

Опрометчивое, инфантильное поведение способствует формированию и развитию страха перед жизнью. Вкупе со склонностью к депрессии, с тревожным состоянием, с неуверенностью в себе он провоцирует разные расстройства личности. Их симптомы — не что иное, как гипертрофия черт определенных психологических типов. А также «переразвитие» средств психологической защиты, вызванная страхом. Причем все эти отклонения и странности (о которых мы расскажем в шестой главе нашей книге) похожи на детское и подростковое поведение, и в особенности — на так называемый «переходный возраст». Личность как бы застревает между юностью и зрелостью, снова и снова переживая все проблемы, свойственные этому переходному этапу.

Если человек не выработает в себе умение «договариваться с миром и людьми», он никогда не повзрослеет. Ему будет проще создать воображаемую действительность, в которой он сыграет роль центрального персонажа — героя, злодея, неважно, лишь бы это была определенная, стабильная позиция, привлекающая всеобщее внимание. Действуя в рамках четко обозначенной роли и выполняя известные правила игры, личность экономит на мобильности: здесь, в упрощенной реальности, можно и выбора никакого не делать, и задачу адаптации к действительности не решать, и вообще вести себя так, словно ты уже заглянул в конец задачника, выяснил ответ и все про всех — в том числе и про себя — знаешь. И не прожить свою жизнь, а играть в психологические игры до самого ее конца.

Процесс взросления вообще непростой, чреватый разочарованиями не только в окружающем мире, но и в себе любимом. Из-за них у молодого человека появляются сомнения в собственной ценности, он перестает верить в себя как в личность, достойную успеха.

А такие сомнения провоцируют пустые мечтания. Или непродуктивные действия. Индивид, взрослый внешне, но еще не повзрослевший внутренне, терзается мыслями, что его триумф затерялся где-то «там, за туманами», да и то не наверняка. А уж зрелище дли-и-и-и-и-инной дороги жизни с довольно однообразными ландшафтами по обе стороны прямо убивает. И тогда на помощь страдальцу приходит «альтернативная реальность», фата-моргана, создаваемая психологической зависимостью. Губительный мираж, уводящий в сторону от единственно верного пути. Да, создавать себя трудно. На это уходят десятилетия. Но оно того стоит.

Глава 4. Наука оживать.

Реальность — это иллюзия, вызываемая отсутствием алкоголя.

Н. Ф. Симпсон.

Несчастье, вошедшее в привычку.

Почему же все-таки одни люди предпочитают спасать иллюзию, а другие — себя? Во-первых, на выбор влияют особенности психотипа, во-вторых, индивидуальная система ценностей, а в-третьих, это своего рода соревнование страхов. Как известно, страх — одна из самых мощных мотиваций. Она может приостановить все прочие, включая голод и жажду. Но только до определенной черты. Антилопа гну чрезвычайно боится крокодилов, поджидающих стадо у переправы. Но если она не переплывет реку, ее ждет смерть. И животное прыгает в воду. Если бы все эти гну знали другую возможность оказаться на другом берегу — скажем, по мосту или на пароме — ни одна особь не полезла бы крокодилам в пасть. Голодали бы, томились, но парома дождались. И до моста дошли бы, даже с ног валясь от усталости. И человек в отношении страхов ненамного отличается от братьев наших меньших: если бездействие обрекает его на гибель, он рискнет. А если бездействие не смертельно, и жизнь продолжается — пусть плохонькая, но все-таки жизнь… Зачем чинить то, что еще работает? Когда сломается, тогда и починим. И встает вопрос: какой страх победит — страх перед аддиктивной полужизнью в ожидании конца или страх перед грядущими переменами и капитальным ремонтом мировоззрения, который неизвестно чем кончится?

Конечно, в этом деле здорово помогает надежда на победу, но где ее взять, надежду-то? «Пессимизм — это настроение, оптимизм — воля», как сказал Ален, французский литературный критик. Но авторам кажется, что пессимизм — это не настроение, а построение. Этакое корявое, но прочное сооружение, безнадежно портящее внутренний ландшафт… Зато оптимизм — это действительно воля. Значит, его можно закалить. Не заполучить извне, а закалить имеющийся. Разобрать избушку пессимизма на курьих ножках фобий, разогнать обосновавшихся в ней кикимороподобные стереотипы и возвести более комфортабельное построение. Чтобы вашему «Я» было где поселиться. Для этих целей необходимо депрессогенную систему видения мира разломать, вернее, распутать, словно паутину, планомерно обрывая связи, ведущие от диатеза к стрессу.

Ведь психологический диатез — как и любой другой — успешно лечится. Но следует учесть, что телесная уязвимость успешно понижается лекарствами, зато психологическая уязвимость от лекарств только страдает. Зависимость от антидепрессантов — одна из самых тяжелых. Механическое улучшение самоощущения разрушает личность, делает ее безвольной и податливой — иными словами, действует так же, как негативная триада. Следовательно, лучше пользоваться теми средствами, которые выберет сознание, а не подсознание. И еще неплохо бы поверить в заповедь Железной Леди, премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер: «90 % наших забот касается того, что никогда не случится». А в переводе на русский: «У страха глаза велики».

Вообще, эмоциональный настрой в основном есть фактор внешнего воздействия. Кто-то или что-то настраивает нас на благоприятные или неблагоприятные прогнозы, а наша личность поддается влиянию — в большей или меньшей степени. Формирование позитивного настроя на индивидуальном уровне — дело тонкое. А вот создать негативный настрой куда как несложно — что на индивидуальном, что на массовом уровне. Пара неласковых слов от близкого родственника, многозначительное хмыканье сослуживца, жутковатый сюжет на экране телевизора, неприятное известие в газете, неподвижная пробка на дороге, недостаток витаминов в организме — все, день испорчен. А то и неделя. Из-за внешних или внутренних причин некоторые люди склонны считать «безнадегу» долговременным или даже окончательным состоянием. И зависают в депрессивном настроении на годы и годы.

Психологи признают: «некоторых — даже искаженных — схем человек может придерживаться с твердой убежденностью, делая их тем самым резистентными[41] к изменению. Отчасти так происходит от того, что мы, как правило, не вполне осознаем наши схемы»[42]. Пользуясь из года в год приемами, содержание и последствия которых никогда не подвергались ни критике, ни анализу, человек упускает шанс измениться к лучшему. И не видит возможностей для развития собственной личности. Ему кажется, что он следует единственным путем. Ошибочное мнение, основанное на упорном нежелании осознать, что ты делаешь и почему. Результатом подобных «несознанок» может стать серьезный конфликт личности с социальной средой. И конфликт с собой — тоже нешуточный, ведущий темными путями пессимистического романтизма и стихотворными тропами через вечно живую тематику: «Я не нравлюсь судьбе, а себе — еще меньше». Хорошо, если эти конфликты целиком «изольются в песне» и приведут всего-навсего к регулярному участию в Грушинском фестивале.

Опровергая мнение жестоких противников пессимистического романтизма, должны заметить: творчество бардов — не самый губительный выход для личности, у которой с реальностью проблемы. Сублимация[43] отрицательных переживаний в стихосложение, конечно, может вызывать стресс у родни романтического пессимиста, заглянувшей на чашку чая с плюшками. Зато сам пессимист, вероятно, получит дозу позитива. А родня, в свою очередь, поймет, что за плюшки, поданные к чаю, придется заплатить аплодисментами, а не разговорами на тему «Нам бы твои проблемы! Вот у нас, между прочим…» Как говорится, кто к нам с негативом придет, от негатива погибнет.

Но не всем дано переводить психологические стрелки на приставучих родственников, на членов клуба самодеятельной песни, на сокурсников по учебному заведению или на соседей по палате номер шесть. Не всем удается переложить груз неудовлетворенности со своей не слишком здоровой головы на соседнюю, возможно, еще менее здоровую. Некоторые страдальцы увязают в самоедстве, как муха в клею. И даже сознавая, что главная опасность исходит не от внешней угрозы, а от внутренней, все равно доканывают себя «страшными ужасами» про беспросветность нынешней и будущей жизни. И своей, и всего человечества. Естественно, из подобного душевного состояния надо выплывать хотя бы изредка. Будто утопающий за соломинку, самоед хватается за любой позитив, надеясь достичь душевного комфорта. Хотя бы на время. Только это самое «плавсредство», как и вожделенный остров душевного комфорта, могут быть опасными. Очень опасными.

Искать источник позитивных ощущений в окружающем мире означает загонять себя в зависимость от внешнего допинга.

И наоборот: развивая способность создавать настроение, человек увеличивает степень личной свободы и повышает самоощущение.

Не всегда мы отдаем себе отчет, что именно влияет на наше самоощущение. По привычке ищем причину плохого настроения в семейных отношениях, в проблемах на работе, в плохой погоде, в переутомлении и нехватке витаминов… И, конечно же, ничего не знаем наверняка: противная погода, противный босс или противные родственники делают нас такими… противными. И мало кто осознает, что нуждается в плохом настроении, поскольку это его личное средство самоутверждения или атрибут его излюбленной психологической игры. Согласитесь, довольно неприятно признаваться себе (а то и окружающим), что вы, вполне вероятно, никогда прежде не встречая этого высказывания, действуете совершенно так, как описывал Франсуа Ларошфуко: «Люди, верящие в свои достоинства, считают долгом быть несчастными, дабы убедить таким образом и других, и себя в том, что судьба еще не воздала им по заслугам». Хотя во многих случаях дело обстоит именно так.

Индивид не всегда самостоятельно приходит к использованию горя-злосчастья на благо собственному имиджу. Английский писатель Грэм Грин сказал: «Несчастье, как и набожность, может войти в привычку». В этом выборе сильнее чувствуется стереотипный подход, нежели индивидуальный. Потому что извлечение психологического вознаграждения из болезненного или удрученного состояния, подробно описанное еще Фрейдом, есть часть стандартной психологической игры.

Ведь многие несчастья, вплоть до серьезных бед, приводящих человека на больничную койку или на кладбище, — не что иное, как психологические игры.

Для тех, кто понимает под игрой развлекательное времяпрепровождение, доставляющее (более или менее) удовольствие участникам, непонятен смысл саморазрушительных занятий, последствием которых может стать физический и психический распад личности. Тем не менее, придется поверить в существование подобных игр, ориентируясь не столько на мнение авторов, сколько на мировую историю. Человечество постоянно придумывает все новые и новые игры, которые с каждым веком становятся все глобальнее и все небезопаснеее. А кто в них играет? Разумеется, отдельные личности. Пусть даже и не по собственной воле.

Взаимодействуя с обществом себе подобных, мы движемся наугад, интуитивно обходя опасные ситуации, добиваясь удовлетворения своих потребностей, поддерживая обретенное равновесие… А значит, делаем именно то, чего от нас ожидают. Да, реагируя должным образом, мы с раннего детства включаемся в психологические игры[44], времяпрепровождения (их также называют развлечениями)[45] и ритуалы[46] из числа тех, которые распространены в нашем окружении. Любой человек меняет свой круг общения — и не раз, но свою игру (вернее, игру, которую считает своей) он может пронести через всю жизнь, причем без какой бы то ни было пользы для себя и для своего круга общения. И зачем, спрашивается?

Причина подобного упорства — не что иное, как привычка. Общечеловеческая привычка чем-нибудь наполнять каждую минуту существования. Иногда даже неважно, чем именно наполнять — самореализацией или самоуничтожением. Лишь бы в пустоте не висеть. Человек появляется на свет с этой потребностью в структурировании времени. Она не только не слабее потребности в пище или потребности в признании, но и периодически забивает их. Психолог Эрик Берн пишет: «Структурный голод имеет не меньшее значение для человека, чем сенсорный. Сенсорный голод и потребность в признании вызваны стремлением уберечься от острого недостатка сенсорных и эмоциональных стимулов. Такой дефицит чреват биологической дегенерацией. Потребность избегать скуки порождает структурный голод. С. Кьеркегор указал на разнообразные последствия неумения или нежелания структурировать время. Продолжительная скука и хандра тождественны эмоциональному голоду и могут привести к сходным последствиям»[47]. Психологическая дегенерация в результате продолжительной хандры — это плохо. В таком состоянии недолго и до преступления дойти. Вон Онегин скучал-скучал, а однажды взял, да и развеялся: Ольгу скомпрометировал, Ленского убил, Татьяну раскритиковал и уехал в Петербург до-воль-ный… А все русская хандра, не к ночи будь помянута!

В общем, структурировать время можно по-разному, но структурировать его надо. Не то последствий не оберешься. И дело не только в исконно русской хандре, якобы посещающей бесполезных для общества лишних людей (они же блестящие светские львы, а также соль земли — в зависимости от трактовки образа).

Чувство собственной беспомощности и бесполезности периодически посещает всех — вне зависимости от уровня успешности, самореализации и даровитости. Это состояние биохимического происхождения.

То ли сахар в крови упал, то ли серотонин в мозгу развеялся, то ли предрассветный час волка меланхолию навевает… При помощи психологических факторов меланхолию можно нивелировать или, наоборот, усугубить. А проще говоря, накрутить себя до нервного срыва или успокоить до летаргического состояния. Или почти летаргического. Люди используют разные пути и разные средства в борьбе с меланхолией, хандрой, сплином, депрессией — словом, с состояниями внутреннего дискомфорта. Самый распространенный прием — отвлечение, переключение внимания на какое-нибудь занятие. Что, собственно, и является структурированием времени.

Некоторые предпочитают следовать по пути иллюзий. Благо у этого пути множество ответвлений — и стандартных, созданных обществом, и индивидуальных, придуманных кем-то для себя лично. Среди индивидуальных вариантов встречаются и довольно изощренные. Например, главный герой фильма «Мой мальчик» как-то решил, что для человека, которому совершенно нечего делать в жизни, обычная единица измерения времени — час — слишком длинна. Поэтому он изобрел другую — длиной в полчаса — и начал отмерять время своим собственным мерилом: умывание — 1 единица времени, завтрак — 1 единица, просмотр прессы — 2 единицы, стрижка — 2 единицы… И никаких тебе остатков в полчаса и более после каждого занятия: все мелкие хлопоты аккуратно укладывались в отведенные получасовые рамки — в 1 единицу, а хлопоты покрупнее — в 2 единицы. Так небольшими порциями время утекало в никуда. Зато казалось, что каждый день расписан и рассчитан. Иногда педантизм спасает от неприятных чувств, связанных с осознанием пустоты собственного существования и существования вообще. Эпилептоиды любят крепко сбитые, аккуратно пригнанные рамки именно как средство спасения от хаоса, в том числе от хаоса эмоционального. Надо сказать, это не самое вредное «спасательное средство».

Куда более опасным способом структурирования времени становится зависимость. И, в отличие от индивидуальных примочек, это даже не стандартная, а прямо-таки механическая форма убийства времени, рассчитанная на отказ человека от себя самого. Причем полный отказ.

Никаких послаблений, никаких скидок на то, что зависимый обладал талантами, подавал надежды и проявлял себя с лучшей стороны — пока еще не был зависимым. А теперь от всех талантов, надежд и сторон его натуры осталась лишь одна составляющая — например, буйный азарт. Отчего он и стал игроманом. Потому что эта единственная черта все разрастается, разрастается (или, как говорят психологи, акцентуируется) и постепенно начинает регулировать все существование личности. Индивидуальность разрушается, остается лишь малая часть жизнеспособных систем, добывающих все новые и новые дозы аддиктивного агента, чтобы удовлетворить бесконечно растущую потребность бывшей личности.

Итак, вероятность аддикции увеличивается именно тогда, когда сильная потребность превращается в сверхсильную. Подобное происходит, если какой-нибудь комплекс психологических черт начинает восприниматься не просто как основной, а как единственный поставщик удовлетворения, как единственное средство избавиться от душевного дискомфорта. То, что англичане называют «класть все яйца в одну корзину» — саморазрушительная тактика. И неважно, какую сферу выбирает сверхсильная потребность для реализации — криминальную, как наркомания, или легальную, как трудоголизм.

Под растущим давлением одного-единственного пристрастия, высасывающего из человека энергию, время, жизнь, личность постоянно деформируется и понемногу приближается к самоуничтожению.

Хотя на первый взгляд кажется: опасность представляют лишь те желания, удовлетворение которых связано с нарушением закона. Увы. Даже престижная зависимость — уже упоминавшийся трудоголизм — не способствует развитию и реализации талантов человека, а всего-навсего утрамбовывает весь потенциал натуры в служебные рамки и запирает его на семь замков, на семь засовов. Учись, дескать, довольствоваться малым!

Хотя учиться следует совершенно другим вещам. Во-первых, необходимо научиться извлекать удовлетворение из разных источников. Во-вторых, надо развивать разные стороны своей неповторимой индивидуальности, в том числе и те, которые не имеют непосредственного отношения к получению дохода и к повышению статуса. В третьих, нельзя зацикливаться на отдаленном светлом будущем, в котором все будет невыразимо прекрасно, а полноценно прожить сегодня, несмотря на многочисленные закавыки и неурядицы упомянутого сегодня. В-четвертых, нужно общаться с теми, кто вас окружает, — и при этом общаться разнообразно: не угождать, мечтая понравиться всем и каждому, а строить такие отношения, которые были бы комфортны лично вам.

Вероятно, последняя рекомендация покажется странной. Всю жизнь человека учат хорошим манерам, альтруизму и самоотречению. Вот и библия предлагает возлюбить ближнего, как самого себя, и психология в лице Эриха Фромма предупреждает, что эгоизм — симптом недостатка любви к себе, и «кто себя не любит, вечно тревожится за себя».

Можно возлюбить ближнего, но не сближаться с кем попало. Это — единственная возможность сохранить уважение к ближнему и к себе. Так что будьте разумным эгоистом. Производите отбор.

И не втягивайтесь в психологические игры, которые можно оценить как деструктивные, опасные для личности. И если излюбленная, а то и пожизненная игра вашего знакомого возлагает на участников слишком большую ответственность и требует слишком больших затрат, не связывайтесь. Без ложного смущения применяйте антитезис и нажимайте «Escape». Разрешите откланяться, остальное без меня.

Игра ценою в жизнь.

Вы можете оказаться главным или второстепенным участником какой-нибудь игры в любой момент вашей жизни. Скажем, игры «Я только хочу помочь вам». Она чрезвычайно распространена. В ней две главные роли: Советчик и Клиент. Неважно, о какой профессиональной сфере идет речь — о преподавании, врачевании, соцобеспечении или косметологии. Один просит о помощи, второй эту помощь предлагает. Казалось бы, полная гармония взаимоотношений. Какие тут могут быть проблемы? Между тем, учитывая скрытые мотивы, мы обнаружим целые залежи возможных проблем. Нужны лишь некоторые предварительные объяснения относительно источника этих проблем.

В игре «Я только хочу вам помочь» вроде бы гармонично взаимодействуют Родитель Советчика и Ребенок Клиента. Ребенок спрашивает: «Как мне быть теперь?», Родитель отвечает: «Поступай, как я скажу» — это социальная модель. Но психологическая модель несколько иная. Родитель Советчика говорит: «Видишь, я все знаю», а Ребенок Клиента усмехается: «Я сделаю так, то ты усомнишься в своих силах». В ответ Ребенок Советчика приходит к выводу, что люди неблагодарны, и сам себя ощущает мучеником, жертвой пороков человечества. Советчик даже не заботится о том, чтобы Клиент достиг желаемых целей: он саботирует, чтобы положительный результат его деятельности не противоречил его жизненной позиции.

Последовательность ходов игры подтверждает психологическую модель: 1) Советчик дает совет; 2) Клиент совет не выполняет или выполняет лишь частично; 3) последующее общение Клиента и Советчика — соответственно демонстрация ложности совета и скрытые или явные извинения. Зато Советчик вправе проявить некомпетентность и безответственность (А чего зря стараться-то? Все равно никто не оценит!), а Клиент может получить удовольствие, посадив в лужу доброхота-Советчика (Вот нахал! С такой самонадеянностью заявляет: делай, как я скажу! Да я так сделаю, что ты раз навсегда заткнешься!). Из этой ситуации — два выхода, диаметрально противоположных. Во-первых, в любой роли можно применить антитезис. Например, Клиент отказывается от помощи и даже не делает попытки использовать полученный совет. Или Советчик полностью игнорирует приглашение к игре. Такой подход зачастую вызывает конфликт и даже разрыв отношений.

Это, конечно, нежелательно, особенно если в роли Советчика выступает папа или мама учащегося средней школы, а в роли Клиента — сам учащийся, у которого в средней школе возникли проблемы. В такой ситуации легче продолжать игру, по возможности смягчая скрытые мотивы и стараясь добиться реальных результатов. Но если ситуация касается, например, психологически зависимой личности, обратившейся к врачу за помощью, в то время как врач предпочитает играть в недобросовестного Советчика — это уже совсем другой расклад. Такой врач непременно втянет пациента в игру, в которую не прочь поиграть всякий аддикт. Хотя бы для того, чтобы иметь возможность заявить: ну и что? Обращался я ко всяким там специалистам, целителям, врачевателям — ни фига не помогло! Видать, не судьба. Каждый встреченный Советчик укрепляет установку психологически зависимого индивида на продолжение аддиктивного образа жизни.

Психологические игры опасны тем, что сами по себе могут стать предметом зависимости, ограничивая внутреннюю свободу человека и независимость его оценки.

А для чего вообще служат психологические игры? Они имеют множество функций и предназначений: оберегают нашу психику от разочарований, ударов и повреждений; учат манипулировать людьми; осуществляют социальный отбор; помогают оценить партнеров и выбрать кандидатов для дружеского или любовного сближения и т. д.

При перечислении функций глаголы вроде «оберегать и помогать, служить и защищать» возникают постоянно. И то же время игры нельзя назвать психологической защитой, поскольку максимальная защита для психики — категорический отказ от любого участия в коммуникативных экспериментах. К подобным мерам, кстати, и прибегают люди с избегающим расстройством личности, раздувая рядовую интроверсию до мизантропии[48] или даже социофобии[49]. Впрочем, у современного человека огромные проблемы с общением. А все из-за инфантильных установок «на максимум» — на полное доверие и на любовь с первого взгляда. Хотя и то, и другое — очередное порождение мира стандартных грез под названием «кинематограф».

Близость с первого взгляда — это утопия. Вернее, утопический миф, о котором приятно кино посмотреть и книжку почитать.

В реальной жизни полное слияние душ на первой же минуте общения — столь же непредсказуемый факт, как многомиллионный выигрыш в лотерею. Конечно, где-то и с кем-то, показанным по телевизору в международных новостях, произошло именно это. Но вносить в список личный достижений пункт «№ 1. Джек-пот минимум в $ 10 000 000», равно как и «№ 2. Любовь с первого взгляда на всю жизнь» — весьма опрометчивое решение.

Максимализм в любом вопросе, выражаясь шершавым языком официальных бумаг, способствует существенному удорожанию проекта: человек тратит кучу нервов, бездарно транжирит силы и время на поиски идеального варианта, получает массу отказов, предчувствует неудачу задолго до контакта, поскольку изначально предъявляет завышенные требования. Все из-за того, что отказывается понять и принять необходимость предварительной стадии знакомства — той самой, когда перед возникновением близости (хотя бы частичной, не говоря уже о полной) мы демонстрируем друг другу освоенные навыки безличного общения: а именно беседуем про культурные и политические новинки, ругаем местную погоду и европейские наводнения, излагаем выдержки из прессы, избегая чересчур личных тем.

Светская болтовня включает довольно ограниченный круг предметов, достойных обсуждения. Классифицировать их можно по-разному: по возрасту и полу игроков, по уровню их доходов, по сопутствующей обстановке… Например: мужчины чаще эксплуатируют автомобильно-спортивную тематику, женщины предпочитают кухонно-гардеробную. Молодежь заигрывает, люди постарше обсуждают дебет-кредит. Разговоры типа «Это делается так» подходят, чтобы скоротать время в поездке; «Сколько стоит?» — популярное времяпрепровождение в баре людей с доходом не выше среднего; «А вы бывали там-то?» распространено среди видавших виды людей; «Вы знаете такого-то?» — удобная тема для одиноких людей. Есть и другие ситуативные игры.

Это, говоря языком дикой природы, еще не брачные танцы и не боевой клич, а просто гордое сидение на пышных ветвях с ниспадающим хвостовым оперением или красивое позирование на фоне заката с закинутыми на спину рогами.

Демонстрация себя — отнюдь не пустая трата времени. К выигрышу надо подходить последовательно, а не прыгая через ступеньку.

Иначе вместо сближающего фактора вы получите отчуждающий: люди, бывшие слишком откровенными и слишком эмоциональными в присутствии малознакомых типов, опомнившись, испытывают главным образом неловкость и желание никогда впредь не встречаться со свидетелем своего распоясанного поведения. Иногда смущение бывает столь велико, что превращается в неприязнь — то ли к себе самому, то ли к объекту несвоевременных откровений. И возможность завести знакомство — полезное или приятное — гибнет на корню. Умелые игроки это знают и стараются следовать совету римлян «Festina lente» — «Торопись медленно». Им нужен максимальный выигрыш при минимальных затратах.

Выигрыш состоит в том, чтобы удовлетворить четыре основных человеческих потребности:

1) в снятии напряжения;

2) в устранении психологически опасных ситуаций;

3) в получении знаков приязненного отношения — так называемых психологических «поглаживаний»;

4) в поддержании обретенного равновесия.

Для получения выигрыша, как правило, переходят от времяпрепровождения к более тесным взаимоотношениям — то есть к играм. Здесь уже делается более тщательный выбор, с учетом индивидуальных стремлений.

Игра, как и времяпрепровождение, утверждает роли, выбранные личностью, и тем самым закрепляет ее жизненную позицию. В перспективе эта позиция может определять и судьбу личности, и судьбу ее детей.

Автор теории психологических игр Э. Берн считал, что в самую длительную «свою игру», иначе называемую «сценарием», большинство людей включается примерно лет с семи. Выходит, что изрядная часть нашей жизни проходит внутри отведенного игрой пространства: внутри него мы приобретаем опыт, строим тактику отношений, определяем, на какие выигрыши вправе рассчитывать и какие проигрыши можем себе позволить. Поэтому каждая попытка расширить привычное пространство игры провоцирует возникновение проблем. Нам не хватает опыта и смелости, чтобы разорвать установленные рамки. Даже когда возникает ощущение, что предписанная роль нам не нравится, мы не в силах переменить ее, поэтому играем, как в нотах прописано: например, боясь прослыть грубияном и жадиной, улыбаемся, стиснув зубы. Или влипаем в неприятности с частотой героев Пьера Ришара в фильмах Клода Зиди: буквально шага ступить не можем без нанесения морального и материального ущерба и себе, и окружающим, непрерывно умирая от смущения. Все эти действия совершает не личность, а игрок — простенькое существо, напоминающее фигурку на мониторе. Ее свобода иллюзорна, ее поведение управляемо, ее конец предрешен.

Так игра превращается в часть сценария — плана жизни, который игрок воплощает неосознанно, но оттого не менее упорно. Он одновременно ждет развязки и сам участвует в ее осуществлении. Если сценарий конструктивен, развязкой будет настоящий happy end, старорежимный голливудский финал с поцелуем протяженностью в семь секунд и роскошным закатом под незабываемую мелодию, похожую на сотни других, столь же незабываемых. Одним словом, хорошо срежиссированное чудо. Неконструктивный сценарий — столь же отменно поставленная катастрофа. И тоже голливудского масштаба. Просто жанр другой, где тоже имеется end, но только он совсем не happy.

Причем вкусы людей в отношении жизненных финалов так же разнятся, как и вкусы в области киножанров: кому-то нравится романтическая комедия, кому-то — эпический боевик, кому-то — рафинированная заумь на черно-белой пленке. Аналогичные пристрастия конструируют наши идеалы, наше представление о счастье и несчастье. Но не стоит думать, что в искусстве — одно, а в жизни — совсем другое. И в жизни встречаются странные личности, воспринимающие идиллию как самоубийство, а самоубийство — как идиллию. Они, может, и рады бы измениться — если не ради себя, то ради своих близких… Но их сознание понятия не имеет, какие у подсознания планы на судьбу всей личности в целом. Бывает, что человек включается в страшную пожизненную игру (вроде игры «Алкоголик» или «Убогий») буквально против собственной воли. И даже если он уверяет, что не собирается провести следующие три десятилетия в облаках сивушных испарений, пройти все стадии самоуничижения и опуститься на самое дно, туда, где пьют «Слезу комсомолки»[50], - не торопитесь верить. Вполне вероятно, что он искренен, но отнюдь не правдив.

Сознательные установки могут требовать одного, а подсознательные — другого. Если обстоятельства втягивают личность в одну из неконструктивных пожизненных игр, сопротивляться надо. Но это очень трудно, особенно если подсознательная жизненная позиция, оформившаяся в детские годы, совпадает с направлением внешнего прессинга. Выходом из игры может стать антитезис — внезапный ход, прерывающий плавную последовательность игры. Участники не в силах предвидеть антитезис, поэтому он их шокирует и даже может вызвать нервный срыв или депрессию. Зачастую этот шок опасен: ведь он разрушает то, что дорого участникам — их личную мировую гармонию.

Эрик Берн пишет: «Хорошее структурирование времени является одной из функций игры. Помимо этого, многие игры нужны людям для сохранения душевного здоровья. У таких людей очень шаткое психическое равновесие и хрупкая жизненная позиция, поэтому, лишившись способности играть, они впадают в беспросветное отчаяние. Иногда оно может стать причиной психоза. Эти люди активно противостоят всяким попыткам осуществления антитезиса»[51]. Еще бы. По окончании игры у них не останется средств, чтобы структурировать время и в конце концов добиться выигрыша. А это большая утрата. На ощущении утраты, на страхе перед нею и строится наша зависимость от игры, даже разрушительной.

Спросите Кая Юлия Старохамского.

Да, у психологических игр есть разные стороны — и полезные, и опасные. Все дело в том, каким путем добывается выигрыш. Самые легкие пути и есть самые неверные. Добиваясь психологических «поглаживаний», человек подчас выбирает весьма причудливые формы удовлетворения. На первый взгляд причудливые. А на второй — довольно банальные. О таких банально-причудливых формах итальянский писатель Артуро Граф писал: «Если людям нечем хвастаться, они хвастаются своими несчастьями». Хотя другой писатель — Оскар Уайльд — и предупреждал, что «чужие драмы всегда невыносимо банальны», мы все равно не можем удержаться от искушения и время от времени демонстрируем окружающим душевные раны — и свежие, и зарубцевавшиеся.

Этот прием тесно связан с другим вознаграждением, получаемым в результате психологической игры, — с так называемым экзистенциальным выигрышем, укрепляющим жизненную позицию вроде той, которую выразила Мария Ивановна, юная героиня фильма «Формула любви»: «Будем страдать, Лешенька, страданиями душа совершенствуется. Вон папенька говорит, что одни радости вкушать недостойно!» На что Лешенька немедленно посоветовал папеньке пропасть пропадом с советами своими, после чего устроил сцену, потребовал отдать ему пистолет и вообще сделал все, чтобы вывести сюжет к счастливому финалу. Увы. Не каждому по жизни везет: если на момент, когда подсознание формирует внутренний образ счастливого финала, рядом не окажется импульсивного Лешеньки, вполне вероятно, что образ финала сложится в ином, неожиданном ключе. И человек примется искать экзистенциальный выигрыш в деструктивных играх, направленных в основном на мученичество и мучительство. Прямо скажем, явление для наших широт привычное.

Потому-то в свое время и невзлюбила русская интеллигенция роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой теленок» — и за что? За один-единственный второстепенный образ, в котором упомянутый подход был весьма талантливо осмеян. В нем то, что Фрейд называл «наградой от болезни», выглядит правдоподобно и оттого еще более уморительно: «Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих. Лоханкин же страдал открыто, величаво, он хлестал свое горе чайными стаканами, он упивался им. Великая скорбь давала ему возможность лишний раз поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно и о трагедии русского либерализма. «А может, так надо, — думал он, — может быть, это искупление, и я выйду из него очищенным? Не такова ли судьба всех стоящих выше толпы людей с тонкой конституцией? Галилей, Милюков, Ф. Кони. Да, да, Варвара права, так надо!» Душевная депрессия не помешала ему, однако, дать в газету объявление о сдаче внаем второй комнаты». Впрочем, состояния такого рода никому и никогда не мешали сдавать освободившуюся жилплощадь, чтобы было чем поддерживать жизнедеятельность во время психологических игр. Гораздо приятнее предаваться мукам и думам в комфортабельных условиях, дабы низкие материальные потребности не снижали полета души.

И читателям «Золотого теленка» даже казалось, что от структурирования времени в духе Лоханкина придется отказаться. Навсегда. Кто примет всерьез любимый имидж после такого-то пасквиля? Над истериками и упованиями Васисуалия Лоханкина заливисто смеялась молодая, агрессивная поросль, не подозревая, сколь прилипчивы лоханкинские, выражаясь профессиональным слогом, паттерны поведения.

Никакая пародия не в силах разрушить стереотип. Потому что стереотип — не маска, а целая структура действия, поведения, восприятия.

Она не накладывается поверх реального рисунка личности, она формирует этот рисунок, служит ему и рамкой, и основой, и изобразительным средством. А потому способна устоять и перед насмешкой, и перед осуждением со стороны других людей. Особенно, если эти люди — представители других социальных групп. Те, кто не причастен к святая святых тайн вашего сообщества. О чем идет речь? Сейчас объясним.

Действительность с ее проблемами пугает. Причем всех, даже людей очень храбрых и жизнестойких. Желание бросить «эту бодягу» и сбежать на волю, в пампасы обуревает и довлеет. Вон, до чего додумался прагматичный ум бухгалтера Берлаги[52], спасавшегося от чистки в сумасшедшем доме: закосил под шизика, назвался вице-королем Индии, потребовал вернуть ему любимого белого слона, да еще каких-то магараджей без конца призывал… А в палате буйных встретил он Кая Юлия Цезаря, значившегося в паспорте бывшим присяжным поверенным И.Н. Старохамским. И сказал Берлаге Кай Юлий Старохамский, драпируясь в одеяло, что в Советской России сумасшедший дом — это единственное место, где может жить нормальный человек, поскольку сумасшедшие, по крайней мере, не строят социализма. А все остальное — это сверхбедлам.

Собственно, не в социализме дело. Строительство капитализма или строительство собственной карьеры тоже от сверхбедлама ненамного отличается.

В тот или иной момент жизнь вообще кажется слишком опасной (варианты: слишком скучной, слишком непредсказуемой, слишком предсказуемой, слишком короткой, слишком длинной, слишком унылой, слишком суетной) — неважно какой именно. Важно то, что любое указанное качество присутствует в человеческой жизни в количестве, вызывающем дискомфорт.

Это ощущение рано или поздно (но чаще всего в период взросления) приводит к мысли спрятаться, убежать, уйти — словом, переместиться в другой мир, более удобный для существования.

В окружении виртуальных благ можно провести годы и годы, словно Жан-Батист Гренуй из романа Патрика Зюскинда «Парфюмер», или приснопамятный Горлум: ползать в гнилой тьме пещер, питаясь подножным кормом и воображая себя властелином мира, предметом всенародного обожания. Чем, собственно, и занимается изрядное количество людей. Им кажется, что судьба к ним недостаточно щедра и благосклонна. Справиться с этой напастью они не в силах, значит, необходимо забыть. Обо всем — и в первую очередь о себе, ужасно маленьком, и о реальном мире, ужасно жестоком. А взамен создается воображаемый Эдем, в котором тебе рады несказанно, потому что ты и сам здесь чудо как хорош: семь пядей во лбу, в плечах косая сажень и ниже тоже красота. Для особ женского пола предлагается стандарт 90-60-90, каскад блестящих и послушных волос, докторская степень и легкая пресыщенность обожанием со стороны сильного пола. А пока новоиспеченный Горлум Гренуй воздвигает свои спелеосады, реальность предъявляет ему счета, счета, счета. Море счетов. Их надо как-то оплачивать, не то тебя выдернут из нирваны и заставят быть кредитоспособным. А если ты не такой? В смысле, не кредитоспособный?

Тогда, скорее всего, человек просит помощи у зала, то есть у окружения. Ему просто не выпутаться в одиночку. Если вернуться к психологическим играм, то обнаружится удивительная вещь: оказывается, помощь таким вот нервным Горлумам-Гренуям — опасное мероприятие! И не только потому, что благодарных Горлумов не существует. Это еще можно предвидеть. Основная проблема состоит в том, что личность, вознамерившаяся слинять из окружающей действительности, может впутать в деструктивную игру и свою «группу поддержки»!

Например, уже упоминавшаяся игра «Алкоголик» строится не только на алкогольной зависимости главного участника. При нем существует целый список созависимых лиц: Преследователь (жена, обыскивающая карманы и устраивающая скандалы), Спаситель (мама или все та же жена, умоляющие пойти и закодироваться), Простак (друг-приятель, как бы небрежно предлагающий «глотнуть пивка — и по домам»), Посредник (продавщица отдела спиртных напитков, бармен, киоскер, бабка-самогонщица и прочие, имеющие доступ к хранению и продаже горячительного). Кто-то играет в эту игру по долгу службы, как Посредник. Но большинство игроков занимает положение мух в паутине. Они делают то, что должны — но не в службу, а в дружбу. И увязают надолго. Жена и мама привыкают к жизни со скандалами, обысками, мольбами, нервотрепками и безденежьем. Структурирование времени у них очень плотное — буквально ни минуты покоя. Все кругом сочувствуют семье Алкоголика — вот и психологические «поглаживания». А в качестве экзистенциального выигрыша выступает убеждение, что «все мужики козлы».

Психологи предупреждают: «Семьи с аддиктивными родителями и продуцируют людей двух типов: аддиктов и тех, кто заботится об аддиктах. Такое семейное воспитание и создает определенную семейную судьбу, которая выражается в том, что дети из этих семей становятся аддиктами, женятся на определенных людях, которые заботятся о них, или женятся на аддиктах, становятся теми, кто о них заботится (формирование генерационного цикла аддикции). Члены семьи обучаются языку аддикции, когда приходит время образовывать собственные семьи, они ищут людей, которые говорят с ними на одном аддиктивном языке. Такой поиск соответствующих людей происходит не на уровне сознания. Он отражает более глубокий эмоциональный уровень, т. к. эти люди опознают то, что им нужно. Родители обучают детей своим стилям жизни в системе логики, которая соответствует аддиктивному миру»[53]. Так игра перерастает в сценарий, «психологический импульс с большой силой толкает человека вперед, навстречу судьбе, и очень часто независимо от его сопротивления или свободного выбора»[54]. Иногда один и тот же сценарий проявляется на протяжении столетия, в судьбах пяти поколений!

Алкогольная аддикция — самый яркий пример того, как разрушается личность в процессе бегства от действительности.

В ходе этого «путешествия между мирами» от индивидуальности практически ничего не остается, кроме двух составляющих — потребности в аддиктивном агенте и способности добыть аддиктивный агент любым путем. Все остальное теряется между тем миром, где аддикту хорошо, и этим, где ему плохо.

Но, скажет читатель, не все, кого здесь обидели, стремятся раствориться в виртуальности? Есть же люди действия, они, наоборот, пытаются улучшить этот мир, а не удрать куда ни попадя! Вообще-то, удрать поначалу пытаются все. Не обязательно с помощью алкоголя, наркотиков, компьютерных игр, страстного коллекционирования марок или бабочек… Существуют способы бегства, социально одобренные. И даже престижные. Только приглядевшись, удается понять, куда ведет этот путь для избранных.

Избранные, несмотря на стереотипное представление о них как об убежденных одиночках, поодиночке никогда не встречаются. Разве что на обложках глянцевых журналов. Вечно вокруг них крутятся поклонники, критики, продюсеры, издатели, эпигоны и ученики. Французский художник Эжен Делакруа сказал, что «человек — общественное животное, которое не выносит своих сородичей». То есть до поры до времени не выносит. Пока этому общественному животному не понадобится поддержка. Тогда оно начинает искать спонсоров, пардон, единомышленников.

Ученики-эпигоны-критики-продюсеры — не роскошь, а средство выживания. Общество себе подобных — это и есть наша жизненная среда. И ее нужно отыскать или сделать пригодной для жизни. Третьего не дано. Состояние «свой среди чужих» способны вынести лишь тайные агенты; состояние «чужой среди своих» даже двойные агенты долго вынести неспособны. И рано или поздно приходится искать своих и стараться, чтобы они тоже приняли тебя за своего.

Среди вариантов ухода в иную, более благосклонную реальность, не последнее место занимает присоединение к какой-то социальной группе, желательно стабильной и престижной. В социологии такие группы называются референтными. Для каждого из нас существует собственная референтная группа: сообщество голливудских звезд или нобелевских лауреатов, олигархов или депутатов. Это, собственно, даже не люди, а ходячие образчики успеха. Они интересуют своих подражателей в первую очередь как идеалы, во вторую — как покровители. Человек амбициозный, настроенный сделать карьеру, выбирает перспективного руководителя, действенный тягач для восхождения по социальной лестнице. Человек мыслящий, нацеленный на познание, станет искать опытного наставника, умело наводящего порядок в горячих головах. Человек, напуганный реальностью, не нуждается ни в тягаче, ни в наставнике. Ему нужен опекун, который возьмет на себя и выбор пути, и ответственность за последствия. Поэтому среди множества групп напуганный инстинктивно выбирает такую, представители которой пользуются действенными методами эскапизма[55].

Решениепроблем, как правило, дело индивидуальное. Зато бегство куда успешнее проходит в теплой компании. А значит, надо прописаться и занять позицию в той самой подходящей группе.

Как видите, индивидуальная позиция здесь не требуется. Вполне достаточно знаковой, номинальной.

Постепенно человек привыкает отказываться от индивидуальных реакций и от собственного мнения — в пользу ритуальных паттернов. В концепции социального характера, разработанной Эрихом Фроммом, описано, как человек «полностью усваивает тот тип личности, который ему предлагают модели культуры, и полностью становится таким, как другие, и каким они его ожидают… Этот механизм можно сравнить с защитной окраской некоторых животных». Крайнее проявление социального характера получило название «автоматического конформизма». Оно направлено на устранение противоречий между индивидом и обществом. Это происходит, когда индивид утратит свои неповторимые качества. Э. Фромм сравнивал человека, максимально «сросшегося с общественными установками», с «автоматом, идентичным с миллионами других автоматов вокруг него, который не испытывает больше чувства одиночества и тревожности. Однако цена, которую он платит, велика — это потеря самого себя».

Итак, мы снова пришли к печальному финалу. Получается парадоксальная вещь: бегство от окружающего мира, слишком жестокого и неудобного, чтобы в нем существовать, приводит к потере себя! Но ведь вся эта возня с эскапизмом затевается именно ради сохранения себя? Почему же результат обратный? Разве в башне из слоновой кости или где-то там, вдали от этой бетономешалки, современной действительности, личность не должна расти, как на дрожжах? Не должна развиваться, будто опасный мутант в благотворно-лабораторных условиях? Теоретически да. А практически…

На практике мы не умеем создавать ни башен из слоновой кости, ни лабораторий по выращиванию гениальных умов, ни чего бы то ни было, полноценно заменяющего реальный мир.

Все, что удается соорудить, чаще всего напоминает искусственные языки — эсперанто и воляпюк — с их кошмарной грамматикой и более чем кошмарной фонетикой. Так же, как эсперанто и воляпюк ни в какое сравнение не идут с живыми языками (и даже с мертвыми, но жившими когда-то полноценной жизнью), набор «искусственных сред» не годится в соперники естественной среде — просторному и яркому миру, в котором достаточно мест, пригодных для жизнедеятельности креативных натур, они же творческие личности.

Поясним, что имеется в виду. Под искусственной средой понимаются описанные выше варианты ограниченных виртуальных миров — причем, как вы понимаете, не всегда компьютерных. Виртуальностью можно назвать и зону, в которой циркулирует существование аддикта, и общественный, как выражается социология, «изолят» — узкий круг общения со своим набором стереотипных представлений и реакций. Здесь все устроено так же, как в компьютерной игре: правила неизменны, ситуации смоделированы, ответные действия запрограммированы. Надо быть либо геймером, либо хакером, чтобы расколоть игру. И не факт, что победа принесет хотя бы моральное удовлетворение.

Возможно, игрок иначе представляет себе победу и триумф. Ведь личные представления удивительно прихотливы. И потому стандартные выигрыши подчас кажутся нам убогими. Но виртуальности — неважно, аддиктивной или социальной — ей дела нет до личных представлений, потребностей и возможностей. Виртуальность на них не рассчитана. И потому ограничивает каждого, кто в нее попадает. Это только в самом начале кажется: кайф! Я здесь такой крутой, такой процветающий, аж махровый! Не спешите. Вначале истощатся первичные выигрыши — для неофитов, для чайников, для новоприбывших. Потом условия игры станут жестче. Выигрыши будут попадаться все реже и выглядеть все хуже, пока не примут «конечную форму» — когда награда состоит в отсутствии наказания.

Помните эпизод из «Хроник Нарнии», в котором злая Белая Колдунья, обещавшая плохому мальчику Эдмунду весь мир и десять тонн рахат-лукума в придачу, платит ему за предательство брата и сестер тем, что не убивает его, но вместо рахат-лукума дает кружку воды и кусок сухого хлеба? И ее слова: «Ты не раз с благодарностью вспомнишь о хлебе, прежде чем тебе удастся снова его отведать»[56]? К людям, которые серьезно лоханулись и ради сказочных (а точнее, иллюзорных) наград отказались от реального шанса, жизнь бывает куда менее щедрой, чем Белая Колдунья к легковерному Эдмунду: отбирает последнее, в том числе и права, казавшиеся неотъемлемыми. Например, на простые радости и простые удобства. Вот такая она, жестокая виртуальная реальность.

К тому же стереотипные решения, которые она предлагает якобы для облегчения жизненного пути, действительно экономят время и силы. Но, с другой стороны, чужие, обезличенные паттерны поведения и восприятия далеко не всегда помогают выиграть. По крайней мере, выиграть то, что хотелось бы.

Индивид стремится к общественному одобрению и видит в нем свое главное вознаграждение. А массовое сознание тем временем заменяет индивидуальные варианты выигрыша на массовые.

Человек даже не замечает, как его личный успех тоже превращается в стандартное вознаграждение, которое, как ни грустно, его ни капельки не вдохновляет.

Силу воздействия социальной среды на наш разум нельзя — пока нельзя — измерить каким-нибудь волеметром. И даже просто создать единицу свободы сознания не получается. Все приходится определять постфактум, когда личность запуталась в паутине взаимоотношений, сплетенной вокруг нее обществом, словно героический Фродо — в сетях ужасной Шелоб[57]. И даже если окружающая действительность далеко не так кошмарна, как порождение арахнофобии[58] Толкиена, она столь же равнодушна и всеядна. Людей, которые полностью теряют самостоятельность в ловушках общества, социальная среда сначала использует по назначению — столько, сколько потребуется. А потом растворяет бесследно, как будто переваривает. Совершенно паучья тактика.

Нельзя сбрасывать со счетов и наше бессознательное, беззастенчиво выполняющее роль двойного агента: с одной стороны, оно размывает цели, поставленные сознанием, и запутывает планы, им составленные; с другой стороны, пытается протащить в нашу судьбу сценарии, усвоенные где-то в раннем детстве путем наблюдения за дражайшими родственниками. И бессознательному дела нет, что сознание давным-давно на этих сценариях поставило печать с культовой резолюцией «Не морочьте мне голову. Полыхаев». Или даже «А ну вас всех! Полыхаев»[59].

Оба этих фактора — агрессивная (или неграмотно выбранная) социальная среда плюс распоясавшееся бессознательное — стараются подменить собой личный выбор и превратить индивидуальную судьбу в какой-то аттракцион в аквапарке: летишь с бешеной скоростью по мокрому желобу, неизвестно куда и неизвестно зачем. Первые несколько секунд оно, конечно, захватывающе. Ну, а если это веселье растянуть на полвека? М-да.

Сопротивление прессингу — вот главное оружие, способное защитить содержимое личности от аппетитов среды и от игр подсознания. И это сопротивление — не борьба ради борьбы. Надо иметь что защищать.

При наличии отсутствия личности вы поневоле теряете всякую сопротивляемость. И так же вы не сможете изменить свою манеру поведения, пока не появится достойная замена для нее. Но самое главное: вы не сможете выйти из своей психологической игры, пока не осознаете, что это только игра. И что за ее пределами есть жизнь. Много жизни. Это и есть первый шаг к самоактуализации.

Глава 5. Учитесь думать, а то перед компьютером стыдно!

Наш век гордится машинами, умеющими думать, и побаивается людей, проявляющих ту же способность.

Г. Мамфорд Джонс.

О интернет, могучий и ужасный.

В наши дни знание — действительно сила. Могучая сила. И, как любая сила, несет с собой опасность: в наши дни легко захлебнуться в потоке информации и безвременно погибнуть под натиском новейших технологий, не то отделяющих нас от действительности, не то, наоборот, связывающих с ней. Один из самых неуправляемых источников информации — это, конечно, интернет.

Для наших современников Сеть служит тем же, чем для греков — Пандора[60], произведение Гефеста, бога всех безответственных умельцев: чудесное порождение ума и рук, созданное исключительно на горе человечеству. Архетип-мутант: красавица и чудовище в одном теле, существо притягательное, всемогущее, изменчивое и потому смертельно опасное. Время от времени человечество рождает мифы с использованием этого образа. Вот, пожалуйста: совсем недавно, на рубеже второго и третьего тысячелетий нас посетила очередная сага о конце света, грядущем в связи с компьютерной ошибкой миллениума. Между прочим, в свое время религиозно-мистическое учение, называемое хилиазмом или милленаризмом[61], обещало те же неприятности — на рубеже первого и второго тысячелетия, в середине второго тысячелетия и вообще перед каждой круглой датой. Род людской, будто ребенок накануне дня рождения, вечно ждет чего-то небывалого, приуроченного к красному дню календаря. И, чтобы хоть как-нибудь развлечься в ожидании конца рутины, начала праздничных торжеств и визита всадников Апокалипсиса, человечество само себе рассказывает сказки про мелкие пакости таинственных супермонстров. Надо все-таки отдать должное глубинам подсознания: некоторые страшные сказки содержат долю истины.

В частности, любые структуры, несущие на себе гигантскую ношу мировой стабильности, регулярно глючит. К тому же их деятельность не обходится без побочных эффектов.

Скажем, вращение земного ядра обеспечивает Земле магнитную защиту от солнечной радиации и вместе с тем вызывает движение земных пластов, землетрясения, извержения, цунами. А мировая информационная сеть безграничностью своих перспектив вызывает психические расстройства у неумеренных пользователей. Что поделать, за удобства надо платить! И чем существеннее удобства, тем выше плата.

Комфорт, привнесенный в нашу жизнь интернетом, скромным не назовешь. Можно сказать, интернет родил новую эпоху — не только техническую, но и психическую, — поскольку мироощущение человечества всегда менялось в соответствии с прогрессом транспортных средств и средств связи. Время от времени выясняется, что мир далеко не так велик, как раньше казалось. И совсем не похож на образ, созданный, например, Геродотом. Или Снорри Стурлусоном[62]. Или журналом «Космополитен». После чего массовое сознание медленно, но верно встраивает новую информацию в свое видение мира. Это не очень приятный процесс, чреватый многочисленными конфликтами и разочарованиями: менее мобильные представители человечества сетуют на более мобильных за беспринципность, цинизм и легкомыслие, а те, в свою очередь, упрекают приверженцев традиций за обструкционизм, мракобесие и авторитарность. Конечно, примкнуть к одной из сторон и добиться одобрения одной из «социально-моральных» групп — легче легкого. Но мы попробуем не играть в чужие игры. Существуют и другие пути передачи и получения информации.

Да, нельзя не согласиться: шесть с половиной миллиардов землян не только получили в лице Всемирной Сети подарок — очередную Пандору вместе с ее непредсказуемым ящиком, но и сыграли в игру «Загляни под крышечку».

В качестве приза нам досталось новое видение мира. А заодно и негативные последствия этого нового видения — аддиктивные расстройства, о которых раньше слыхом не слыхивали.

Некоторые настолько сомнительны, что пока не получили статуса отдельного заболевания, — например, зависимость от мобильной связи. Да, многие чувствуют растущее беспокойство, если их мобильник не ловит сигнал или вовсе отключается. Или таскают с собой целую коллекцию сотовых. Или вообще мобилу из рук не выпускают: играют в компьютерные игры, фотографируют окружающую действительность, шлют эсэмэски кому ни попадя… Впрочем, каждый из перечисленных паттернов может считаться симптомом уже описанного расстройства: это повышенная тревожность или синдром паники заставляет индивида постоянно «быть на связи»; это под действием шоппингомании человек приобретает и демонстрирует окружению десятки вещей, дублирующих друг друга и по существу ненужных; ну, а пристрастие к навороченным техническим игрушкам — это вообще не симптом…

Что же касается психологических расстройств, связанных с компьютерными играми и интернетом, то они, по мнению психологов, вещь реально опасная. Правда, классификация этих отклонений еще недостаточно разработана. Но это вина не столько психологов, сколько… разработчиков компьютерного продукта. Воздействие виртуальности на сознание и подсознание пользователя слишком широко и разнообразно, чтобы укладываться в жесткие рамки симптоматики и динамики психологической зависимости. Появление Всемирной Сети — слишком недавнее событие, чтобы психология уже сегодня могла однозначно ответить на вопрос: каким образом это чудо прогресса воздействует на человека и на человечество? На протяжении полутора десятилетий ученые решают: есть ли интернет-зависимость? Она есть или ее нет? Есть она или нет ее?

В начале 1990-х возникло определение интернет-зависимости как непреодолимой тяги к работе во Всемирной Сети. И, по мнению сотрудников американского Центра когнитивной терапии, ее следует поставить в один ряд с такими зависимостями, как шоппингомания, клептомания, патологический азарт. Согласно исследованиям психолога Кимберли Янг, распространенность интернет-зависимости имеет определенное сходство с распространенностью патологического азарта: этой формой аддикции страдают примерно 5 % пользователей. Служба социологических исследований GatherGroup Japan KK провела опрос среди крупнейших компаний по вопросу использования интернета на работе. Оказалось, что 78,6 % работников этих компаний используют Сеть для личных нужд: общаются в чатах, смотрят порносайты, занимаются серфингом в WWW. При этом 57 % опрошенных заявили, что подобное нецелевое использование им необходимо, а 22 % высказались еще более категорически: им должны разрешить злоупотребление интернетом на работе, даже если это невыгодно компании. В общем, только 23 % трафика в интернете приходится на работу. Все остальное уходит на удовольствия интернетоголиков.

Но работодатели резонно предполагают, что многие так называемые интернет-зависимые — попросту лентяи. И сваливают свои пороки, вроде пристрастия к ничегонеделанию, на малоизученную болезнь. Дело в том, что в цивилизованной стране больных нельзя подвергать дискриминации. Следовательно, сотрудника, уличенного в интернет-оргиях за казенный счет, увольнять не полагается. Естественно, для компании медицинская интерпретация обычной лени неприемлема. Зато она очень даже приемлема для психологов, лечащих интернет-зависимость.

Некоторые психотерапевты считают, что непреодолимая тяга к интернету — не самостоятельное заболевание, а целый комплекс патологий с различной природой и различными перспективами развития.

Притом, что центры и организации, занимающиеся проблемами интернетоманов, крайне заинтересованы в расширении симптоматики этого заболевания (или этих заболеваний?): увеличение количества признаков интернет-зависимости автоматически увеличивает количество больных, обратившихся за помощью. И деньги компаний, затерроризированных интернетоманами, плавно перетекают в карманы психотерапевтов. Лечение компьютерной зависимости — совершенно новая отрасль бизнеса, поэтому в ней все еще царят законы черного рынка: ни критерии, ни гарантии не отрегулированы; последствия терапии не изучены; товары и услуги сомнительные; методы и цены дикие. Но ведь надо же что-то делать, если виртуальность понемногу вытеснила окружающий мир на задворки сознания? Надо же выходить из этого искусственного сна разума, одного на всех? А то он таких чудовищ наплодит — средневековым мистикам и не снилось! Кстати, человечество уже успело создать один фантом — призрак интернета. Страшный-престрашный. И сообщить, что он бродит. Причем повсеместно. И однажды придет за вашими душами.

Несмотря на изобилие подобных откровений и пророчеств, публике не хватает конкретной и достоверной информации. Как отличить аддикцию от простого увлечения? Как «перехватить» прогрессирующую деформацию психики до момента, когда ситуация станет необратимой? Как узнать причину, по которой дети, подростки и молодежь добровольно лезут в компьютерные сети? И так далее, и так далее. Вопросов множество. Попробуем дать ответ хотя бы на самые главные.

Итак, какой бывает компьютерная аддикция? Психологи Ю.Д. Бабаева, А.Е. Войскунский и О.В. Смыслова предложили выделить следующие варианты трансформации личности под влиянием компьютерной субкультуры:

1) увлеченность познанием в сфере программирования и телекоммуникаций, или, как крайний вариант, хакерство;

2) увлеченность компьютерными играми и, в частности, играми посредством интернета или, как крайний вариант, игромания;

3) увлечение сетевой коммуникацией или, как крайний вариант, интернет-аддикция, зависимость от интернета[63].

Каждая из трансформаций основана на своей собственной, специфической мотивации. Личность выбирает тот мотив, который для нее и важнее, и ближе. С одной стороны, этот выбор основан на системе ценностей, сложившейся в сознании индивида. С другой — на социокультурных факторах. Поэтому несмотря на сходство аддиктивных агентов — во всех трех случаях в этой роли выступает компьютерный продукт — сходство форм компьютерной зависимости только кажущееся. Это, в принципе, разные зависимости. А значит, каждой из описанных трансформаций присуща собственная модель уязвимости.

Начнем с личности, законно претендующей на звание архетипа героя наших дней — с хакера. В массовом сознании блуждают сразу несколько образов хакера, не слишком похожих между собой. Во-первых, народный мститель, изобретатель вируса, уничтожающего все и вся, обиженный на человечество (вариант — обиженный человечеством). Во-вторых, любопытный и гениальный подросток, благодаря экспериментам которого мир оказывается на грани компьютерного краха и полного вымирания. В-третьих, удачливый жулик, способный перехитрить новейшие охранные системы. В-четвертых, Бэтмен (он же Робин Гуд), спасающий жизнь и имущество информационно ограбленных. В-пятых, Доктор Зло, борец за мировое господство. Как видите, всё личности могущественные и таинственные. Именно эти черты «архетипа хакера» — причастность к таинствам и могущество — привлекают будущего интернетомана. А следовательно, формируют подходящую мотивацию для зависимости от интернета: хочу быть сильным и вызывать интерес! Она-то и становится главным фактором аддиктивной уязвимости.

По мнению психологов Дж. Маркофа и К. Хефнер, хакер в большинстве случаев является обладателем каких-либо недостатков и проблем. Самые распространенные: дефекты внешности, лишний вес, неразвитая мускулатура, заикание, знакомство с наркотиками, нелады в семье, сложности в общении, неприятие со стороны референтной группы, недостаток самоуважения. Потребность в компенсации или гиперкомпенсации недостатков толкает индивида на путь хакинга, поскольку об интеллекте хакеров ходят легенды. Которые, кстати, далеко не всегда соответствуют действительности.

Среди хакеров довольно высок процент обладателей средних и даже низких интеллектуальных способностей. Причем виртуальность тем и хороша, что в ней существует возможность компенсировать недостаточно высокий уровень интеллекта волей, терпением и настойчивостью.

Если хакер-интеллектуал достигает своей цели быстро и эффективно, то менее развитый хакер может действовать в лоб, без применения оригинальных приемов — и добиться сопоставимых результатов. В то же время окружающая нас действительность такова, что низкий уровень умственного развития, как правило, нельзя компенсировать волевым усилием. При всем при том, если желание компенсации дополняется стремлением к самовыражению, к профессиональному росту, к победе над соперниками или просто к большим деньгам — вероятность успеха довольно велика.

Как вы, вероятно, уже заметили, представление о хакерах — причудливая смесь реалий и мифов, хотя мифов в этом коктейле больше. Ни гениальность, ни могущество хакеров не безусловны — так же, как их асоциальность и неспособность к коммуникации. Видимо, у хакеров ниже уровень экстраверсии. Многие воспринимают общение в качестве своей профессиональной обязанности. Один из самых прославленных хакеров Кевин Митник казался застенчивым и неуклюжим, но зато с легкостью входил в доверие к специалистам, охраняющим и обслуживающим компьютерные системы. Хакеры с удовольствием общаются между собой, создают команды и клубы по интересам. Но ведь так поступают не только хакеры, а все, кого не удовлетворяет «стихийно сложившийся» круг общения.

Выходит, что о хакерах ничего нельзя сказать наверняка. Хакер — отнюдь не всегда интеллектуал, маргинал или одиночка. И даже не обязательно аддикт. У него могут быть другие интересы и другие требования к новому миру, рожденному Всемирной Сетью.

Виртуальный мир открывает перед пользователем широкие возможности и одновременно преображает его личность — как в лучшую, так и в худшую сторону.

Впрочем, то же самое происходит и в реальности, когда человек поднимается на любую, даже скромную, вершину и обозревает открывшиеся оттуда перспективы: его опьяняют надежды (часто беспочвенные) и ждут великие дела (часто воображаемые). Так же, как необязательно быть канарейкой, чтобы подхватить птичий грипп, необязательно быть звездой хакинга, чтобы влиться в его «мифологию». Вот почему к относительно немногочисленной группе людей, действительно обладающих достаточными талантами и квалификацией, чтобы проникнуть в субкультуру хакинга, стараются приписаться и те, кому попросту недостает «крутости».

Их называют wannabee (от английского словосочетания «хочу быть как»). «Околохакерская» среда тоже читает специальную литературу и щеголяет соответствующим жаргоном, но это поведение — чистой воды маскарад, затеянный исключительно ради одной цели. Всем wannabee необходимо поднять свой престиж среди сверстников. В обобщенном виде это несколько напоминает симптомы мифомании: подросток, измученный комплексами и уязвленный неуважением (или мнимым неуважением) окружающих, принимается изображать перед насмешливой аудиторией крутого хакера, способного на завоевание или даже уничтожение мира. Ну, или хотя бы на компьютерное ограбление Сбербанка. Аудитория, не будь дура, смеется над ним еще громче и позволяет еще более оскорбительные намеки на профессиональную и психическую несостоятельность нового компьютерного Гудини. Обстановка накаляется, реальность становится все несноснее, а виртуальность — все притягательнее. Естественно, подросток порывает отношения с жестоким миром жестоких людей и ищет убежища в своих фантазиях. И если виртуальность предоставит страдальцу убежище от реальности, а заодно окажет необходимую помощь — только вы его и видели. Остается лишь простонать сериальным голосом: «Мы его теряем!» — и бросить трагический взгляд на распростертое тело. Вернее, на тело, прилипшее к монитору.

Словом, оказывать содействие, выражать сочувствие и демонстрировать понимание надо своевременно. Репрессивные меры зачастую дают отрицательный результат.

Помните, потенциальный аддикт жаждет перейти в виртуальность из-за тех ее особенностей, которыми действительность не обладает:

1) наличие собственного мира, в который нет доступа никому, кроме него самого;

2) отсутствие ответственности;

3) реалистичность процессов и полное абстрагирование от окружающего мира;

4) возможность исправить любую ошибку, путем многократных попыток;

5) возможность самостоятельно принимать решения, вне зависимости от того, к чему они могут привести.

Вероятно, в окружающем мире ему не хватает чего-нибудь из этого списка. Например, внимания, понимания, одобрения со стороны близких. Или, наоборот, уединения, покоя, свободы. Или власти, самостоятельности, твердости характера, веры в себя. Иногда недостающее можно получить, но чаще затраты оказываются несравнимы с коэффициентом полезного действия. И у человека опускаются руки.

Это и есть переломный момент, когда, победив апатию, личность может заставить себя жить, а не грезить наяву. Но бывает так: негативные последствия фантазирования кажутся слишком отдаленными и слишком ужасными, чтобы в них поверить. Механизмы психологической защиты — реализация в действии и отрицание действительности — идут в дело. И человек выбирает наиболее легкий путь, который, как правило, ведет в тупик. А бывает, его загоняют в тупик. Причем именно те, кому он хотел бы доверять — его любящие близкие. Парадокс? Реальность!

Детям нужны не поучения, а примеры.

Кому незнакома такая ситуация: родители начинают давить на ребенка, желая вернуть его «к нормальной жизни». Взывают к чувству ответственности, спрашивают: «Ты нас любишь? Если да, то почему ты нас огорчаешь?», намекают на какие-то долги и предназначения… Прессинг, опять прессинг. Подобная манипуляция приводит к обратному эффекту: провинившийся замыкается и категорически отказывается сотрудничать. После чего в ход идут психологические игры (люди вообще охотно пользуются готовыми схемами, когда не знают, как поступить).

Самый распространенный вариант — игра «Ну вот, попался, негодяй!». В ней все происходит как бы между двумя Взрослыми: один укоряет, другой соглашается принять на себя вину. А на самом деле сталкиваются Родитель и Ребенок. Родитель говорит: «Я наблюдал за тобой, надеясь, что ты ошибешься», Ребенок соглашается: «Да, ты меня поймал. На этот раз…» — и тут же принимается изобретать новую уловку, пока Родитель показывает ему, где раки зимуют. Родитель рад слить на голову Ребенка всю злость и тревогу, скопившуюся не здесь и не сейчас. Они радостно обмениваются боевыми кличами и расходятся по своим делам. Родитель продолжает шпионить, Ребенок — пакостить. И оба делают экзистенциальный вывод из сложившейся ситуации: в этом мире никому нельзя верить, даже самым близким. С детьми подобным образом общаться не стоит.

Апеллируя к Ребенку собеседника, не ждите, что он поведет себя как зрелая личность. Вы же не пробовали вызвать на беседу его Взрослого?

Взрослый — компонент сложный, ироничный, хладнокровный. К его эмоциям взывать бесполезно, он все воспринимает умом. Поэтому Взрослым трудно манипулировать. Вот почему при разговоре по душам неизменно встречаются Родитель и Ребенок — причем встречаются не где-нибудь, а на поле битвы.

В современной России проблема отцов и детей носит одновременно и возрастной характер, и исторический. Этот фактор переводит личный конфликт в иную плоскость. В наши дни попытки старшего поколения передать молодежи свой неповторимый жизненный опыт становятся почти бесполезными. Реальность меняется слишком быстро для ригидного сознания. Эпилептоидная любовь к традициям, внедряясь в сознание представителей старшего поколения, делает их, как ни парадоксально, беспомощными и неуверенными. Изводясь от раздражения по поводу непоняток нового мира, родители, а также бабушки-дедушки огрубляют и оглупляют свое восприятие. Им кажется, что наилучший выход — объявить причиной всех зол коммерциализацию, компьютеризацию и вообще все, в чем они не разбираются. Вот в наше время, говорят они, люди много читали, много знали, много думали, а не сидели сутками, уткнувшись в клавиатуру, не торчали в чатах, не лупили по виртуальным монстрам, словно одержимые. Поэтому мы росли жуть какими умными и знающими. Не чета нынешним.

Между прочим, сетования старших на равнодушное отношение младших к литературе и вообще надежда на чтение как на панацею — не самый разумный подход. Чтение взахлеб, которым нынешние сорока-пятидесятилетние так гордятся, в принципе не отличалось от компьютерной аддикции.

Одна наша знакомая, Света, рассказала нам, что в детстве чтение было ее любимым времяпрепровождением. Бытует мнение, что чтение — удел одиноких людей. Света не была одинока: у нее были подружки, на нее обращали внимание ребята, она посещала изостудию и театральный кружок, но все это не шло ни в какое сравнение с чтением. Почему? Да потому, что все остальное вызывало у Светы обыкновенную скуку.

В школе, где большинство преподавателей были не слишком профессионально состоятельны и не могли, да и не хотели заинтересовать учеников своим предметом, Света старалась выпасть из процесса обучения при первой же возможности: что могла — решала сходу, если не могла — то и не заморачивалась. То, что давалось легко — было скучно, что не давалось сразу — было еще скучнее. Преподаватели настаивали на зубрежке — зубрить Свете было невыносимо скучно. В изостудии, где детям честно пытались набить руку, заставляя без конца рисовать драпировки, горшки и гипсовые головы, Света старательно выполняла поставленные перед ней задачи, но тоже скучала. Рисовать оказалось тяжело и совсем неинтересно. В театральный кружок Света пришла, отдавая дань подростковой демонстративности. У нее была интересная внешность, хорошая память, да и с голосом и дикцией все было в порядке. Она даже пела неплохо. В драмкружке Свету выделяли, давали ей главные роли. Казалось, именно здесь она должна была обрести себя. Но, как ни странно, ничего подобного не произошло. Свете было скучно играть в пьесах, которые ставили в театральном кружке. Сама пьеса могла быть еще ничего, зато трактовали ее при постановке как-то примитивно, очевидно, в расчете на старший школьный возраст. Героини были также неинтересны, главные роли не радовали, костюмы — просто устрашали.

С подружками после обсуждения текущих сплетен и походов в киношку становилось уныло до жути. С одноклассниками и ребятами из параллельного, которые пытались за Светой ухаживать, было просто «тушите свет». До этих неловких попыток общения она даже представить себе не могла, что представители противоположного пола могут быть такими нелепыми и корявыми. Казалось, что со времени подножек и дерганий за косички они еще больше куда-то деградировали. Когда она отклоняла ухаживания, подруги ее не понимали. «Ты что? И с Мишкой не хочешь? Ну ты зря! А что? Нормальный чел!».

Скоро для Светы поставленный подругами диагноз «нормальный чел» стал равносилен определению «в расход». Это был какой-то тупиковый специфический подвид хомо, упорно тормозивший между «эректусом» (человеком прямоходящим) и «хабелисом» (человеком умелым), но никоим образом не относящийся к «сапиенсу» (человеку разумному). На свиданиях Света чувствовала себя безумно неловко, наблюдая за некондиционными поклонниками. Единственное, чего ей в тот момент хотелось — провалиться сквозь землю. О продолжении отношений просто не могло быть и речи. Рассказывать об этом подругам Света тоже не могла, ей не хотелось ни трубить о своих победах, ни высмеивать неловких мальчишек.

Зато с книжкой на диване Света чувствовала себя великолепно. Книжные персонажи ей нравились больше реальных людей. Она с удовольствием погружалась в другую реальность, следила за развитием событий. Даже если книжка ей не очень нравилась, Света не могла ее бросить, она все равно дочитывала до конца. Читала она много и бессистемно: Сервантеса, Достоевского, Мопассана, Шекспира, Гоголя, бесчисленные творения Анны и Сержа Голон про Анжелику так и эдак, Гюго, Дюма, фантастику и многое-многое другое. Часто чтение становилось запойным, и тогда Света едва могла себя заставить дотащиться до школы и, проклиная все на свете, как арестант в заключении, тупо досидеть до конца уроков, чтобы потом опрометью броситься домой к оставленной книжке. Света забросила не только изостудию и драмкружок, она даже перестала делать домашние задания.

Если Светины родители вначале гордились тем, что их дочь много читает, то потом забили тревогу. На их глазах дочь запускала учебу. Теряла интерес ко всему окружающему. Родители старались объясниться с дочерью, пытались давить на нее, запрещали ей читать, но все было безрезультатно. Уходя на работу, они опечатывали книжные шкафы, чтобы дочь не могла достать книгу в их отсутствие, не вскрыв пломбу. Однако Света проявляла чудеса ловкости, извлекая нужные книжки из запретного шкафа. Ради удовлетворения своей страсти она становилась чрезвычайно терпеливой и упорной. Когда родители возвращались с работы, они находили пломбы целыми и невредимыми, а дочь с ясными глазами рапортовала им о выученных уроках. На короткое время наступало успокоение, но потом правда вылезала наружу и скандалы продолжались. «Ты умрешь библиотекаршей! — кричала в отчаянии Светина мать, — Нудной старой девой! Кончишь свои дни за пыльным облезлым книжным шкафом!» Но Свету это не пугало, ей просто не было дела до своего страшного будущего, до криков матери… У нее в комнате за диванной подушкой была припрятана новая книжка.

Неизвестно, чем бы кончилась эта история, если бы одна из Светиных родственниц не предложила ее родителям отвести дочь на занятия к профессиональному литературоведу. Все равно при поступлении в любой вуз сочинение писать придется. Как потом вспоминала Света, она пошла только для того, чтобы родители от нее отвязались. Но после беседы с преподавателем Света вдруг обнаружила, что ей интересно. «Я вдруг поняла, для чего пишутся книги, раньше я только следила за перипетиями сюжета и могла сказать: нравится — не нравится. Я вышла на новый уровень освоения информации, и это оказалось гораздо интереснее пустого накопления. Мне пришлось над книжками думать, я стала меньше читать, но больше извлекать полезного для себя, чтение стало более качественным. Когда появилась цель, я смогла примириться с неизбежной рутиной, которая сопутствует любому занятию. Теперь я понимала, зачем я это делаю и ради чего, затраченные силы перестали казаться бессмысленными. Исчезло то беспросветное ощущение скуки, которое преследовало меня несколько лет. Я даже представить себе не могу, что бы со мной было, если бы меня тогда не отвели к преподавателю. Наверное, так бы и осталась книжным наркоманом, который релаксирует на чужом воображении». Надо ли говорить, что Света стала филологом, причем хорошим.

Для превращения любого занятия в аддикцию нужно лишь изъять конечную цель, но оставить сопутствующее удовольствие. И человек «считается», «сыграется», «слюбится», как сопьется — будет раз за разом повторять затверженную череду операций, не имеющих ни смысла, ни предназначения иного, кроме структурирования времени. Хорошо, если личность сохранит контроль над своей манерой структурировать время. А если нет? Тогда никакой разницы, как убивать свою индивидуальность — интернетными сайтами или произведениями уважаемых классиков.

Кстати, специалисты упоминают о том, что так называемый дрейф целей, возможный в интернете (когда ищешь информацию по определенной тематике, натыкаешься на интересные ссылки, переключаешься на другие ресурсы и так без конца), плохо влияет на процесс познания и на психику вообще: внимание рассеивается, возникает информационная перегрузка, нарушается чувство времени[64]. Хотя никто не счел нужным критиковать работу в библиотечном каталоге, чреватую тем же эффектом дрейфа целей: разыскивая нужные книги нет-нет, да и выпишешь ненужное, но любопытное издание. Даже более того, эта особенность рытья в кладезях информации считалась полезной в плане расширения кругозора. И опять-таки западные библиотеки, оснащенные компьютерной системой поиска, критиковались «за чрезмерную целеустремленность»: при использовании компьютера список литературы ограничен заданной темой — ну никакой тебе возможности покопаться в карточках с пользой для личной эрудиции!

Двойные стандарты всегда предполагают диаметрально противоположную оценку похожих ситуаций: здесь все зависит от субъективного отношения «оценщика».

Субъективность меняет восприятие настолько, что отрыв от реальности увеличивается до размеров Марианской впадины. С нею связана и другая странность: старшее поколение самозабвенно повествует о сверхценности культуры как таковой, не опускаясь до объяснения причин столь выдающегося значения культуры. В телепередачах регулярно обсуждаются темы вроде «Как сделать профессию ученого престижной?» — и никакого намека на вопросы куда более важные: оно нам надо? Какое именно значение имеет ученый? Совместимо ли это значение с престижем? А может быть, престиж — не то отношение, в котором нуждается культурная и научная среда?

Вот в чем она действительно нуждается, так это в профессионализме. России требуется очень много профессиональных деятелей науки и культуры, а также администраторов, менеджеров и прочих «организаторов процесса». Зато лимит по части дилетантов, стройными рядами входящих в гостеприимно распахнутые двери престижных заведений, страна превысила раз в сто. Если не в тысячу.

Результатом демонстративной любви к наукам и искусствам, как правило, бывает не столько полезный (или хотя бы приемлемый) культурный продукт, сколько откровенная профанация.

Бесконечные разговоры о том, что коммерческое начало должно сию минуту уступить духовному — просто встать, извиниться и выйти вон, чтобы никогда не возвращаться! — обычно прикрывают тоску по Большому Папе, который «кормит и поит, а иногда и чином подарит»[65]. Иными словами, по советскому распределению благ, привязанному не к коммерческим критериям, а исключительно к идеологически выдержанным понятиям о престиже. Страдальцев можно понять: ты, стиснув зубы, годами карабкаешься вверх, вживаешься в образ альпиниста, точно знаешь, где твой Олимп — и вдруг бац! Олимп переносится, звание заслуженного олимпийца отменяется, дивиденды сокращаются, да еще извольте выдавать этим узурпаторам качественный продукт! Хотя профессионалу, по большому счету, дела нет до вопросов репрезентативности. Он не выпендривается, он дело делает. И результаты его усилий вполне поддаются точной оценке.

А ведь в нашем государстве выросло несколько поколений людей, убежденных в абсолютной важности и безмерной необходимости потребления продуктов культуры и науки в повседневной жизни в особо крупных размерах. Эта сфера постоянно пополнялась людьми бесталанными, но восторженными до истерии.

Подобная тактика привела к явлению, описанному еще Николаем Бердяевым: «Интеллигенция скорее напоминала монашеский орден или религиозную секту со своей особой моралью, очень нетерпимой, со своим обязательным миросозерцанием, со своими особыми нравами и обычаями, и даже со своеобразным физическим обликом, по которому всегда можно было узнать интеллигента и отличить его от других социальных групп»[66]. С его мнением были согласны многие русские писатели и ученые. Н. Зернов отмечал, что «писатели Анненков, Бердяев, Бунаков-Фундаминский, Степун, Варшавский и другие, затрудняясь в определении характера этой необычной социальной группы, сравнивали интеллигенцию с религиозным орденом. Такое определение помогает понять особое место интеллигенции в жизни русского народа. Федор Степун (1884–1965), один из ее ведущих представителей, сформулировал это понятие следующим образом: «Орден — сообщество людей, подчинивших себя определенному образу жизни, основанному на определенном мировоззрении. У ордена русской интеллигенции не было определенного религиозного взгляда, но он каждое мировоззрение превращал в религию»[67].

Религиозное благоговение перед наукой и культурой мешает уяснить, в чем же состоит их функция и какого результата можно от них ожидать.

Профессиональные требования благополучно превращаются в безусловное благо и в эмоциональный допинг: ах, как прекрасно быть интеллигентом! В крайнем случае, интеллектуалом! Это высшее наслаждение для избранных, раздвигающее грани познания, изменяющее видение мира и невообразимо украшающее жизнь. По описанию похоже на действие ЛСД. К сожалению, обыденность экстазами небогата, что удручает. Для желающих повысить процентное содержание экстазов в собственной жизни, по мнению социологов, есть три убежища:

1) авторитет «вечно вчерашнего»: авторитет нравов, освященных исконной значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение;

2) авторитет внеобыденного личного дара;

3) авторитет в силу «легальности»… и деловой «компетентности»[68].

Старшее поколение в большинстве случаев предпочитает первый вариант и охотно погружается в пассеизм[69]. При этом прошлое наделяется чертами, которых у него… не было. Например, безмерным пиететом по отношению к «духовному накопительству».

Копить знания и не пользоваться ими — все равно, что приобрести дорогущую обувь ручной работы, а потом лишь наслаждаться ее созерцанием, полировать мягкую кожу, гладить шнурки, передать ее в наследство, но так и не объяснить наследникам, что с этими суперботами делать. Просто забыть, что такие штуки полагается надевать и щеголять ими по делу, а не только престижа ради. Даже коллекционирование — занятие, максимально близкое к накопительству — предполагает работу с коллекцией: изучение, экспонирование, выгодную продажу и обмен, наконец. А как насчет культурного продукта? Неужели его следует распихать по сундукам, усесться сверху и фантазировать на тему своего тайного, мистического всемогущества, подобно скупому рыцарю, пока ты сам и твои родные живут, «как мышь, рожденная в подполье»? Разумно ли это? Не напоминает ли, часом, все ту же аддикцию?

Бесконтрольное поглощение любого продукта, в том числе и культурного, без дальнейшей обработки накопленного служит превосходным фундаментом для формирования аддиктивного поведения.

Убегая от трудностей самореализации, а следовательно, и от собственной личности с ее проблемами, индивид в конце концов доходит до эскапизма. Вот почему владельцам чего бы то ни было надо беречься от скупердяйства и от аддиктивных настроений. Лучше применить драгоценный «багаж» для индивидуального развития, для профессиональной карьеры, для достижения желаемого. Личность останавливается в росте, если в качестве «желаемого» выступает банальная потребность скрыться из утомительного «здесь и сейчас» в блаженное «нигде и никогда» — неважно, с помощью «духовности», интернета, чтива, наркотика или алкоголя.

Бегство из реального мира в воображаемый может различаться лишь в отношении средств, но не в отношении целей.

Давить на психику подростка, когда он выбирает свои собственные пути реализации, и пытаться его переориентировать в сторону ваших средств — не только глупо, но и жестоко. И лишь подтверждает скверные предчувствия молодежи: все кругом боятся жизни, а некоторые еще и боятся меня. И потому стараются подавить мое «Я», понизить мою самооценку, заменить мою манеру поведения своей — причем даже не реальной, а придуманной, идеализированной, фантастической. Разве можно верить таким «помощникам»? В результате родственные связи нарушаются, их сменяют отчуждение, разочарование, враждебность.

Единственным положительным результатом подобного охлаждения взаимоотношений мог бы стать «эффект закаливания»: преодолев этот стресс, молодой человек почувствует себя сильнее, умнее, самостоятельнее. Но обычно ничего такого не происходит. Наоборот, возникает желание удрать, спрятаться, отвернуться от злобных, чуждых, омерзительных реалий. На пороге взрослой жизни подростка подстерегает множество мощных стрессов, и потому вероятность эскапизма чрезвычайно высока. От родителей и учителей в этой ситуации требуется не прессинг, а поддержка. Не следует увеличивать нагрузку на неокрепшие души. Она и так велика. Да еще в наше «интересное время».

Существование, подрегулированное кризисом, никогда не являлось стабильным и комфортабельным — не только в компьютерную эру, но и до нее. Приходилось изворачиваться, приспосабливаться к обстоятельствам, искать собственную нишу в быстро меняющейся картине мира.

Михаил Булгаков описывал свое выживание в смутные 20-е годы, и выглядело оно ничуть не реальнее компьютерной бродилки: «Меня гоняло по всей необъятной и странной столице одно желание — найти себе пропитание. И я его находил, правда скудное, неверное, зыбкое. Находил его на самых фантастических и скоротечных, как чахотка, должностях, добывал его странными, утлыми способами, многие из которых теперь, когда мне полегчало, кажутся уже мне смешными. Я писал торгово-промышленную хронику в газетку, а по ночам сочинял веселые фельетоны, которые мне самому казались не смешнее зубной боли, подавал прошение в Льнотрест, а однажды ночью, остервенившись от постного масла, картошки, дырявых ботинок, сочинил ослепительный проект световой торговой рекламы… Что это доказывает? Это доказывает только то, что человек, борющийся за свое существование, способен на блестящие поступки»[70].

Родителям, изнемогающим от страха за судьбу своего ребенка, следует помнить: умение выживать приходит только в процессе выживания.

Пусть его утлая, зыбкая, неверная деятельность не похожа на нормальный, адекватный способ добыть себе пропитание. Но кто знает, во что выльются эти попытки! Блестящие поступки могут перерасти в блестящую карьеру. Например, в карьеру программиста или даже самурая — легального хакера, услугами которого пользуются те, кому необходимо влезть в чужую систему на законных основаниях: политики, ведущие предвыборную борьбу, адвокаты по авторскому праву и многие другие. Значит, придется дать молодым и неопытным право на самостоятельный выбор.

Это гораздо легче сделать, если выйти из собственной виртуальности — из воображаемого золотого века, который старшее поколение якобы видело самолично, из повышенной тревожности, нагнетаемой недобросовестными пророками, из тотальной грезы о компьютерном конце света. Они ведь тоже являются фактором уязвимости перед аддиктивным расстройством психики. В частности, перед эмоциональной аддикцией. Ей, кстати, подвержены многие «адепты духовности». Им нравится бояться: таким образом они получают дозу острых ощущений и повышают самооценку. Вот мы предвидим грядущую катастрофу, а все прочие — нет. По глупости своей и легкомыслию. «Ты, хлопец, может быть, не трус, да глуп, а мы видали виды».

Домашний демон совместного пользования.

Откуда вообще берутся пессимистические прогнозы и необоснованные страхи, провоцирующие неадекватное поведение родителей? Да оттуда же, из информационной среды, планомерно засоряемой информационными отходами и информационным отстоем.

Страхам не нужна экологически чистая среда — наоборот, в экологически грязных зонах они произрастают и размножаются куда более успешно.

А потом, в свою очередь, превращают просто ужас в ужас экономически выгодный… Недаром лиса из русской народной сказки просила: «Накорми меня, напои меня, напугай меня». После физического насыщения прямодушная лесная жительница ждала эмоционального насыщения. Ждала-ждала, пока не дождалась. Перепугали ее, если кто помнит окончание доброй народной сказки, прямо до смерти. Надо было ограничиться банкетом за счет заведения и культурной программы не требовать. Глядишь, жива бы осталась. Впрочем, люди в вопросах эмоционального насыщения поступают не намного осмотрительнее лис и прочих неразумных детей природы: запирают разум на семь замков, на семь засовов, садятся и ждут небывало ярких ощущений. Ну, и получают эффект, аналогичный лисьему: если выживают, то обзаводятся тяжелой фобией на длительный срок.

Средства массовой информации, пользуясь базовыми потребностями массового сознания, охотно подыгрывают общественным и индивидуальным фобиям. Но СМИ в этих спектаклях — исполнители роли, и только. А в качестве режиссера выступают вовсе не медиа-магнаты и не западные службы, на корню скупающие прессу всех цветов и оттенков в надежде дестабилизировать обстановку в стране статьями «Колхозная кобыла родила от марсианина» или «В городской канализации обнаружен Змей Горыныч». Тогда кто же?

Есть у программистов емкий, несмотря на простоту, «Закон Грира»: «Компьютерная программа делает то, что вы приказали ей сделать, а не то, что вы хотели, чтобы она сделала».

В отличие от компьютерной программы человеческое сознание, наоборот, выполняет не приказы, а внутренние, невысказанные желания.

И средства массовой информации (они же агенты массового сознания) давно и успешно пугают публику не сами по себе, а исключительно по внутреннему желанию читателей и почитателей. Ведь должна же примитивная потребность в эмоциональной встряске воплотиться в жизнь! Отсюда и страшные истории, которыми кишат и страницы, и экраны. Некоторые по качеству не отличаются от рассказов бойскаута у костра (а также рассказов пионеров, не склонных отходить ко сну сразу после отбоя и грозного оклика вожатой): в черном-черном городе, на черной-черной улице из черного-черного канализационного люка вылез черный-черный сантехник… И как заорет: «ВЫПИТЬ ЕСТЬ?!!» Тут, конечно, прибегает вожатая и, нецензурно выражаясь, лупит и рассказчика, и аудиторию по головам ручкой от швабры (бейсбольной битой). Встряска что надо: кошмарную историю выслушали, много новых нехороших слов узнали, по башке от взбешенной телки получили. День прожит не зря и можно с чистой совестью заваливаться спать.

Существует и более взыскательная публика. Ей мало историй про черное-черное. Им оттенки подавай, нюансы, правдоподобие и наукообразность. Чтобы удовлетворить изысканные вкусы избранного контингента, собратья по бойкому перу используют старый, но действенный прием: не меняя сути действия, придают ему более презентабельный вид. То есть «общестрашилковая концепция» какой была, такой и остается. Но антураж меняется в сторону наукообразия: о неизбежно грядущей (примерно через пять миллиардов лет) гибели нашей планеты рассказывается с таким энтузиазмом, будто она назначена на будущий четверг; о трансгенных продуктах (вредоносность которых вовсе не доказана, в отличие от их конкурентоспособности) сообщаются поистине апокалиптические сведения; об интернете легкомысленно заявляют, что это, мол, и есть чудовище, которое однажды проглотит нас всех, с потрохами и банковскими счетами. Будь эти сведения бесспорными, они бы не привлекали такого внимания со стороны СМИ.

Когда научное предположение доказано, принято и работает, о нем уже не поведаешь у костра и не возбудишь вожатых на жестокое обращение с детьми.

Все давно в курсе этого изобретения, привычно пользуются его плодами и не видят в том никакой пугающей таинственности. Итак, если журналист хочет удовлетворить жажду публики побояться с пользой для внутренней жизни, ему надо ухватить открытие за хвост, пока оно еще в свободном полете, а не прикноплено булавкой к стене под ярлыком «Запатентовано».

Есть и другой прием, даже более популярный, чем надругательство над бабушкой-наукой: без лишних изысков до боли знакомый образ несколькими мазками умелой кисти (или несколькими кляксами опытного пера?) превращается в чудо-юдо заморское о трех головах и трех щитовидных железах. И кто же это у нас непостижимый такой? Неужто… Уй-й-й!!! Вот и с интернетом проделали нечто подобное: нашли (якобы) и описали (детально) кошмарные ловушки, притаившиеся в его виртуальных безднах. Воспользовались тем, что интернет в очередной раз провел демаркацию[71], и теперь благодаря ей то ли старшее и младшее поколение проживают в разных государствах, то ли старшее поколение отныне представляет собой омертвевшую плоть, а младшее — здоровую… Словом, масс-медиа постарались примкнуть к воюющим из профессионального интереса. И сразу же принялись подкидывать топливо в горнило популярных фобий. Старшее поколение удалось поймать на живца практически сразу.

Родители, а тем более дедушки и бабушки юной поросли интернетоголиков не слишком-то любят Всемирную паутину. А тех, кто в этой паутине увяз накрепко, жалеют, словно жертву, принесенную кровожадному богу тьмы и отчаяния. И уже не спрашивают, по ком звонит колокол, понимая: рано или поздно та же беда посетит всякий дом, озаренный адским светом мониторов. Это, дескать, вопрос времени. К тому же немалая часть общества побаивается компьютерных премудростей. Боязливые маскируют свои страхи рассуждениями, что ручная работа (в том числе и на пишущей машинке), мол, выше качеством, ибо стимулирует тщательность, вдумчивость и методичность. Или все теми же ужастиками на тему «Вот мой знакомый сорок лет материалы для книги собирал, ввел их в компьютер — и вдруг бац! Вирус! Все сожрал. А знакомый теперь в депрессии, пьет горькую». Ну что тут скажешь? Бывает. И вирус, и депрессия, и горькая. Только неча на компьютерные технологии пенять, ежели технику безопасности не соблюли и дубликатов не сохранили. Александрийская библиотека, небось, не от компьютерного вируса погибла.

Да, нам неохота на старости лет учиться новому методу коммуникации. Мы прикрываемся триллерами про мемуаристов, ставших в одночасье алкоголиками, тем не менее понимая: меняться все-таки придется.

Приблизительно то же терпели наши предки, когда изобразительные источники информации сменились письменными и наступило время повальной борьбы с неграмотностью.

Пришлось переходить на новые технологии и осваивать новые методики. И нам, и нашим предкам было ради чего учиться, учиться и учиться. Хотя бы для того, чтобы потом не работать, не работать и не работать, пока приличную сумму не предложат.

Вообще-то человечество за информацией и за три моря ходило, а не только на курсы для юзеров. Кстати, «юзер» переводится как «пользователь». Как видите, ничего постыдного в этой характеристике нет, хотя старшим все равно не нравится оттенок снисходительности, в ней проскальзывающий: это что же, какой-то сопляк/соплячка будет ко мне снисходителен?!! И будет меня учить обращению с этой железякой? Да я, между прочим, радиоприемник в кружке с завязанными глазами на скорость собирал, когда его мама с папой еще переживали первую любовь — каждый свою! И с чего дяденьку, спрашивается, пучит? Все из-за скрытой неловкости: взрослый человек, а у мальчишки/девчонки спрашивает, как эта штука работает…

Многим так называемым взрослым людям неизвестно, что авторитет среди молодежи завоевывается не игрой на понижение с откровенным привкусом садизма (цыц! к ноге! сидеть! в глаза смотреть, в глаза-а!), а, наоборот, равноправными и взаимовыгодными партнерскими отношениями.

Ведь молодость отнюдь не является признаком глупости, как старость не является признаком мудрости.

К тому же некоторым людям на протяжении всей жизни не удается справиться с собственной ригидностью. До чего доводит людей эта верность себе «в болезни и в здравии», мы уже писали — там, где речь шла об эпилептоидах.

Итак, вернемся к демаркационной линии между поколениями. Хотя она, конечно же, условна: и среди людей преклонного возраста (преклонного согласно меркам молодежи) встречаются фанаты виртуальности и отчаянные компьютерные серферы, летучие голландцы, бесконечно дрейфующие по всемирной сети. Таким пиратам виртуального моря внедрение интернета в нашу жизнь отнюдь не кажется катастрофой. А заплутавшие и утопшие… Что ж! Волков бояться — в лес не ходить, вирусов бояться — информации не получить. Как было сказано, в жертву познанию (ну, и гипотетической выгоде тоже) приносились целые народы. Например, про времена великих географических открытий и великих религиозных войн. По большому счету ничего не изменилось: бывает полезная (или даже бесценная) информация, бывает несвоевременная, неиспользованная, недооцененная. А вот вредной или бессмысленной информации нет. Это идеологические уловки могут быть вредными или бессмысленными. Реальному знанию всегда найдется применение — рано или поздно, так или иначе.

Почему же старшее поколение в массе своей придерживается традиционных идеологических уловок? Даже не придерживается, а откровенно цепляется за них: получать информацию из книг наших уважаемых классиков (или хотя бы западных уважаемых классиков) не просто позволительно — престижно; а вот сидеть, уставившись в монитор и время от времени изрекая нечленораздельные фразы на сленге, недоступном для «чайников» — это просто бытовое безобразие. В интернете нельзя найти ничего стоящего, никаких интересных мыслей, никаких достоверных данных, никаких ценных идей! Немедленно выключи свою пикалку и помоги своей тяжко работающей матери приготовить ужин, а то прокляну!

К подобному «цеплянию» относятся также попытки демонизировать компьютер и виртуальный мир вообще: он, дескать, сожрет твою душу сырой и без соли, по всем правилам нганасанской кулинарии[72]. А вышедшие из-под контроля высокие технологии приведут к тому, что конец этого света состоится в конце этого года.

Некоторые люди относятся к компьютеру, словно перед ними адский дух, заключенный в пластиковую тюрьму древним заклятьем.

Сам факт, что их ближайший родственник по два-три-четыре часа в день стучит по клавишам и щелкает мышью, будто одержимый, наводит на скверные ассоциации. А вдруг он выпустит из монитора джинна, взбешенного многовековой гиподинамией? Между прочим, в арабских сказках джинны, сидящие в заточении, имели дурную привычку клясться не только в том, что облагодетельствуют своего освободителя, но и в том, что убьют его сразу после освобождения. За что? А за то, что не прибыл раньше! И нечего возмущаться! Вот если бы пожарные приехали даже не через три тысячи лет, а через три тысячи минут после возгорания (если кто сам не сосчитал — учтите, это пятьдесят часов), погорельцы бы их на пожарном шланге повесили!

В общем, всем слоям населения, склонным к мистике и чрезмерным обобщениям, обеспечена опаска, плавно переходящая в паранойю. И между прочим, это довольно широкие слои, а не только сумасшедшие мамаши, ограничивающие общение ребенка с компьютером одним часом в неделю. Матерей, конечно, можно понять: когда по телевизору время от времени показывают бедных интернетоманов, которых психиатры лечат по индивидуально разработанным методикам, пытаясь вернуть к реальной жизни и доказать, что жить хорошо и жизнь хороша… Поневоле переносишь незавидную участь пациента на собственное чадо. И симптомов полным-полно: ни обедать, ни ужинать не дозовешься, вечно жует бутерброды, не отрываясь от монитора; и футболка на нем, кажется, вчерашняя, да и джинсы страшно сказать какого дня; бывало, друзей домой водил и даже девчонок, а теперь все где-то на стороне тусуется; говорить стал отрывисто, и слова все какие-то непонятные… Я боюсь за его будущее!

Бояться за будущее ребенка — не самое продуктивное поведение. Потому что этот страх легко превращается в… игрушку. Вернее, в игру. Хорошо, если дети отнесутся к «матери играющей» с пониманием, и отношения между ними не рухнут. А если нет? Не у всех же такие снисходительные дети, как у одной нашей знакомой.

У Елены Владимировны было две дочери. Она работала, вела домашнее хозяйство, а детьми занималась по мере поступления проблем. Но это вовсе не значит, что Елена Владимировна манкировала своими родительскими обязанностями. Никто, кстати, на нее не жаловался. Когда Елена Владимировна, напахавшись за день на работе и дома, укладывала спать маленькую Дашку, сил у нее уже не было ни на что. А тут еще сказки рассказывай! И Елена Владимировна начинала жалиться: «Доченька, кисонька, ты же знаешь, единственная сказка, которую я помню, это «Курочка Ряба», но я ее тебе сто раз рассказывала, тебе будет неинтересно!» — «Ладно!» — хмуро бурчала в ответ Дашка, потом сама рассказывала матери сказку, поворачивалась на бок и засыпала. Есть проблемы? Нет проблем. Когда старшая Анька решила поступать в престижный вуз, она сама выяснила, с какими репетиторами надо заниматься и кому из преподавателей взятку давать, чтоб поступить наверняка. Деньги нашли, кому надо — заплатили. А с Анькой никаких проблем. Учится, сессии сдает. Таких историй Елена Владимировна могла рассказать миллион, это был своеобычный сценарий ее общения с дочерьми. Ну, не было в ее жизни проблем с детьми страшнее коклюша, ветрянки и прочих детских болезней.

Но она знала от коллег по работе, от соседок и подруг, что с детьми забот ой как много: неуспеваемость, комплексы, дурное влияние, лень, разгильдяйство, да мало ли! Вот, например, ее лучшая подруга Лида практически каждый день ругала сына Борьку за плохие оценки и отсутствие цели в жизни. Борька, правда, все равно лучше учиться не начал, активной жизненной позицией не обзавелся, зато Лидка была, что называется, «в теме»: у Лидки был сын, у сына были проблемы, и Лидка боролась с проблемами сына. И когда, измученная разборками с собственным чадом, Лидия Александровна говорила своей подруге: «Счастливая ты, Ленка, у тебя две золотые девки. А мой — балбес!», Елена Владимировна ощущала не удовлетворение, а тревогу: «Золотые-то, золотые, а вдруг что вскроется? И что тогда? Хорошо, когда врага знаешь в лицо, а если он в партизанах?» Она считала, что как мать обязана контролировать своих детей, но как их контролировать? Где искать слабое звено? Елена Владимировна изводилась в непонятках. А потому, когда старшая Анька пришла со дня рождения подруги «под мухой», мать набросилась на нее со всем пылом накопленных страхов. Она кричала на дочь, обещала, что та из-за своего пьянства вылетит из института, станет алкоголичкой, объясняла, что в присутствии мужчин пьют только «сама знаешь кто — проститутки». Изумленная Анька пялилась на мать, а потом только и смогла из себя выдавить:

- Ма, ты чего?

- Как чего? Как чего? Неужели тебе непонятно? Я боюсь за твое будущее!

Итак, свершилось. Враг был обнаружен, и Елена Владимировна была полна решимости неустанно с ним бороться. Но поскольку обе ее дочери не проявляли особой тяги к спиртным напиткам, то получали замечания или порцию нотаций за каждый выпитый в присутствии матери бокал вина. В этом случае Елена Владимировна буравила одну из дочерей тяжелым взглядом, стучала пальцем по столу и громогласно изрекала: «Я боюсь за твое будущее!».

Создавалась нелепая, дурацкая ситуация. Выходило, что стоит двум молоденьким девушкам сделать пару глотков, как они уже не смогут удержаться и пустятся во все тяжкие. И Аня, и Даша пытались неоднократно разговаривать с матерью, объясняли, что никто из них не имеет привычки напиваться до беспамятства, что они себя контролируют, что выступления ее при посторонних людях ставят их в глупое положение, что она выставляет их по пустом месте алкоголичками со стажем, что в семье у них алкоголиков не было и нет — и т. д., и т. п. Но на Елену Владимировну не действовали никакие доводы: «Я мать! И я должна!» Да и какие здравые мысли могут подействовать на человека, у которого хотят отобрать любимую игрушку? Ведь тогда придется искать и выдумывать других врагов. И как тогда доказать окружающим, а прежде всего себе любимой, что ты в курсе проблем собственных детей и держишь их под контролем? Елена Владимировна не собиралась поддаваться уговорам и занимать соглашательскую позицию.

Со временем дочери просто приноровились к поведению матери и не пили вина в ее присутствии, но не отказывали себе в этом на стороне. Никто из девушек так и не ступил на торную тропу алкоголизма. Обе выучились, получили профессии, обзавелись семьями и по-прежнему старались не грузить маму своими проблемами. Так исторически сложилось. Встречаясь, уже взрослые сестры обменивались рассказами о жизни.

— Ой, Дашка, и нарвалась я тут на днях! — смеялась сорокалетняя Аня, — Игорю моему дали повышение, ты как раз в командировке была, ну, и все спонтанно собрались у нас: его друзья, мои, родители приехали. Ну, натурально, сидим за столом, чествуем новоиспеченного коммерческого директора, пьем за его здоровье, и вдруг маман со своего места давай костяшками пальцев стучать и на весь стол звонким голосом: «Анна, я боюсь за твое будущее!» И далее по нотам, полчаса утихомирить не могли. Вот ведь не вовремя расслабилась.

— Мои соболезнования! — хохотала в ответ тридцатипятилетняя Даша, — Но хочу предупредить. У матери появились новые примочки. Мы с ней позавчера искали отцу подарок на день рождения и по пути зашли в магазин косметики. Я решила там себе губную помаду купить. Ты не представляешь, какой скандал она мне закатила: «Ты красишь губы?! Не смей красить губы! Это так пошло!» Насилу ее оттуда вывела, она долго не унималась. Так что за мое будущее она тоже до сих пор боится.

Знаете, мамаша, что это напоминает? Чтение медицинской энциклопедии! У себя и у родных при желании все можно обнаружить: у грудного ребенка — болезнь Альцгеймера, а у столетней прабабушки — климактерический синдром. Чтобы не делать подобных ошибок и не бить в колокол не поглядевши в святцы, надо ситуацию детализировать, а свое представление о недуге (и заодно о предполагаемом больном) — расширить. И в первую очередь перестать мифологизировать и демонизировать все, что под руку попадется.

Человеку свойственно мифологизировать и демонизировать любые явления, механизм которых ему непонятен.

В некоторых случаях этот прием помогает восстановить структуру мироздания, несмотря на многочисленные белые пятна в географии и астрономии. Принять как тезис определенную логику, которой оно (мироздание) якобы следует, и подстраиваться под нее — и в одиночку, и целыми цивилизациями. Как-то на душе спокойнее! Взять хотя бы ацтеков, регулярно поивших небо человеческой кровью, дабы солнце каждые сутки побеждало тьму, а не манкировало своими естественными обязанностями: пока у них хватало несчастных, но полных энтузиазма смертников, готовых лечь под нож, ацтеки и в ус не дули. Мировая гармония худо-бедно держалась на их хирургически точных обрядах. Современному человечеству, откровенно говоря, хотелось бы так же регулировать свои взаимоотношения со стихиями: пусть интуитивно, бездоказательно, примитивно, но ведь работает же! Магия. Честное слово, магия. И помните, еретики: всякий возразивший жрецу будет наказан в безобразии своем. Так-то.

Лишний человек нашего времени — компьютерный аддикт.

Не стоит воспринимать Систему в качестве мистического зверя Апокалипсиса. Лучше уж спросить специалиста: как, собственно, он выглядит, стопроцентный интернет-зависимый индивид? Есть у него отличительные признаки? По мнению психологов, основными признаками того, что «случилось стра-ашное», становятся:

1) нежелание отвлечься от работы или игры на компьютере;

2) раздражение при вынужденном отвлечении;

3) неспособность спланировать окончание сеанса работы или игры на компьютере;

4) расходование больших денег на постоянное обновление как программного обеспечения, так и компьютерных устройств;

5) забывание о домашних делах, служебных обязанностях, учебе, встречах и договоренностях в ходе работы или игры на компьютере;

6) пренебрежение собственным здоровьем, гигиеной и сном в пользу проведения большего количества времени за компьютером;

7) злоупотребление кофе и другими психостимуляторами;

8) готовность удовлетворяться нерегулярной, случайной и однообразной пищей, не отрываясь от компьютера;

9) ощущение эмоционального подъема во время работы или игры на компьютере;

10) обсуждение компьютерной тематики со всеми людьми, мало-мальски сведущими в этой области[73].

Правда, и специалистам не всегда можно верить. Как ни странно, две трети указанных симптомов органично вписываются в картину банального цейтнота. Кто не сдавал экзаменов, курсовиков, годовых отчетов и срочных статей в номер, тому, может, подобное поведение и покажется аддиктивным. Все остальные пожмут плечами и спросят: ну и чё? Плавали, знаем. Если это — аддикция, наш мир держится на самоотверженных аддиктах, способных в последнюю декаду месяца сделать все, над чем полагалось работать весь год. Как говорится, аддикт аддикту друг, товарищ и брат! Вероятно, 70 % процентов симптомов описывают достаточные причины. А вот оставшиеся 30 % обозначают тот самый необходимый фактор, без которого картина аддиктивного расстройства неполна.

Увы. Оставшаяся треть ужасных изменений — эмоциональный подъем, наступающий по мере загрузки компьютера, трата больших средств на компьютерные прибамбасы и бесконечный треп по этому поводу с кем попало — тоже не производит впечатление психического отклонения. Всякий новичок, осваивающий незнакомое, но интересное дело, ведет себя подобным образом: приступая к самостоятельному заданию, волнуется, как на свидании; пытается задобрить непокорную аппаратуру щедрыми подношениями и умилительными прозвищами; изображает из себя крутого спеца перед всяким, кто при виде этого зрелища не ржет в голос, и даже перед тем, кто ржет. Так что все вышеупомянутые недобрые признаки необходимо дополнить еще одним условием — сроком действия.

Сутки-двое, неделя-другая, месяц или три, в конце концов, — вполне позволительное время «загула». Если человек ведет себя подобным образом не только перед сессией, в конце квартала или еще перед какой-нибудь памятной датой, а постоянно — это действительно нехорошо. Психологи считают, что зависимость от компьютера формируется намного быстрее, нежели традиционная аддикция — алкоголизм, наркомания, игромания. Полгода-год — и перед вами уже компьютерный маньяк. Позвольте с ними не согласиться.

И алкоголизм, и наркомания, и игромания овладевают человеком в соответствии с его сопротивляемостью. Пропорционально этому свойству и толерантность растет, и доза увеличивается, и организм перестраивается.

Есть наркотики, превращающие здорового человека в аддикта за один-два приема. Какая компьютерная игра на это способна?

Если учитывать не только физическую, но и психологическую готовность к аддикции, становится понятно, почему одни проявляют устойчивость, а другие не просто погружаются — они ныряют в зависимость, как будто нормальная жизнь их убивает. Во всяком случае, им так кажется. Виртуальный мир предоставляет им то, что можно назвать «Патентованные чары — грезы наяву»: «Одно простое заклинание, и вы погружаетесь в высококачественную, сверхреалистическую грезу наяву продолжительностью тридцать минут, что позволяет удобно уместить ее в стандартный школьный урок практически незаметно для сторонних наблюдателей (возможные побочные эффекты — отсутствующее выражение лица и незначительное слюнотечение)»[74]. Верно сказала Гермиона: «на самом деле это потрясающий уровень магии»! Тем более, что продолжительность грезы при желании можно и увеличить…

Перед нами — образец готовой фантазии, резко отличающейся от индивидуальной мечты, которую приходится бесконечно строить и перестраивать по мере накопления жизненного опыта. Виртуальность предоставляет широкий выбор патентованных грез в любом жанре. Те, кто тяготеет к азартной игре, получают игру; кому милее романтика, ударяются в приключения; те, кто склонен к агрессии, могут разделаться с целой армией виртуальных врагов. Разработчики программных продуктов заинтересованы в максимальном погружении клиента в «высококачественную, сверхреалистическую грезу». Динамичный процесс, создающий эффект непосредственного участия, мешает игроку прерваться, даже если тому очень надо выпасть из виртуальности в действительность. Ведь нормальные люди также не могут сказать окружающему миру: извините, мне надо выйти. На минуточку.

Существует еще один важный фактор, рожденный и вошедший в силу благодаря смене традиционного общества на индустриальное. Если в традиционном социуме о человеке все известно буквально в момент рождения — каков его статус, чем он станет заниматься, повзрослев, в какой среде будет выбирать брачного партнера, каких воззрений будет придерживаться всю жизнь, то в индустриальном обществе судьба человека больше зависит от него самого, чем от его происхождения. Это сильно затрудняет процесс общения между людьми. Приходится учиться равенству, хотя оно, строго говоря, такая же фикция, как и благородство по праву рождения. Но это полезная фикция, она заставляет соблюдать «презумпцию уважения»: пока собеседник не доказал, что не достоин уважительного обращения, надо блюсти приличия и считать его равным себе.

Общение на равных — не совсем искусство. Скорее уж паттерн поведения, довольно сложный и редкий. Людям свойственно инстинктивное желание самоутвердиться на собеседнике, разрядить агрессивные аффекты, получить психологическое поглаживание в виде признания и восхищения. Притом каждый побаивается, что соперник окажется сильнее и займет доминирующую позицию.

Все люди испытывают страх перед близкими контактами, предпочитая контакты опосредованные: тогда проигрыш не столь болезненно отражается на самооценке.

Чем больше расстояние между субъектами общения, тем легче прервать процесс, прекратить знакомство и вообще сделать вид, что ничего не было. А через интернет это проще всего. С одной стороны, выбор собеседников намного шире, чем в реальной жизни. С другой стороны, никаких обязательств, никаких личных связей. Ты кому-то не понравился? А это вообще был не ты. Это был ник[75]. Тот, кто не понравился, звался zaraza. В следующий раз назовешься padla — и завоюешь всеобщую симпатию. Вторая попытка не удалась — предпримешь третью, под именем, скажем, gopnick. Глядишь, со временем и научишься.

Человек, живущий в информационном обществе (то есть в таком обществе, в котором информация является и силой, и товаром, и врагом, и другом, и болезнью, и лекарством), обречен на небывалые (по крайней мере, небывалые для его предков) ощущения: его тотальное одиночество обильно разбавлено возможностями контакта с кем и с чем угодно в любой момент времени, лишь бы денег на карточке хватило. В интернете есть шанс избавиться от зажима, победить стеснительность, стать раскованным и обаятельным.

Между прочим, некоторые психологи, помогая своим пациентам победить застенчивость и связанные с ней навязчивые идеи, применяют аналогичный прием: больной получает новое имя и новый имидж. Например, чрезмерно пугливая девушка, у которой во время свиданий регулярно случались приступы медвежьей болезни, получила от врача временную психологическую маску развеселой особы. Другой сущности была несвойственна застенчивость и даже просто воспитанность. Личность, созданная «в лечебных целях», не стеснялась никаких естественных потребностей и биологических реакций своего организма. Постепенно сживаясь с маской, девушка избавилась от вечного страха «опозориться». Конечно, если бы пациентка страдала раздвоением личности, психолог не стал бы усугублять ее психическое расстройство. Вот почему игра в прятки с компьютерным псевдонимом не всегда полезна: она также может дестабилизировать восприятие и мышление человека.

Эмпатия, возникающая в ходе личного общения, отнимает слишком много душевных сил. Чувствительность, свойственная некоторым психотипам, ограничивает их возможности и вызывает приступы паники.

Даже экстраверты неохотно идут на близкий контакт. Их интерес заключается в приятном времяпрепровождении, а вовсе не в сближении. Поэтому общение заменяется психологическими играми.

Мы неоднократно упоминали игры как средство, помогающее структурировать время, дать выход негативным ощущениям, быстро отреагировать в трудной ситуации. Хотя стандартная реакция, навязанная играми, выключает индивидуальность из процесса решения проблем, делает принятие выбора формальностью, мешает приобрести полезный опыт и научиться важным навыкам общения. Отрицательный результат, как говорится, тоже результат. Если вы не преуспели в контактах с тем или иным человеком, есть два выхода — испугаться неудачи и удрать, понять свои ошибки и попробовать еще раз. Второе, конечно, предпочтительнее. Именно так человек учится всему, что требуется в жизни. В том числе и психологическим играм.

Количество ходов в игре ограничено — в отличие от реальности. Поэтому и учиться проще. Конечно, если стать хорошим игроком, можно многого достичь: добиться социального одобрения, разрядить эмоциональное напряжение, снизить уровень тревоги. А вот близкое общение, рассчитанное именно на эмпатию участников, куда менее предсказуемо. И оно опасно. В частности, сближение часто приводит к тому, что один из собеседников подчиняет себе другого и принимается играть на струнах его души, как на гитаре. Или на балалайке — в зависимости от количества струн.

Интернет-общение дает целый список преимуществ неопытному «контактеру»:

1) высокий уровень анонимности резко снижает вероятность манипуляции;

2) интернет разрешает любые игры с выдуманной или реальной идентичностью: выбирай сам, кем быть, хоть мультяшкой с розовым надувным молотком наперевес;

3) возможность исправления ошибки и отсутствие негативных последствий избавляют от тревожности и зажима;

4) выбор знакомств огромен, в реальном круге общения такого количества партнеров попросту не бывает;

5) потребность начать или завершить общение никак не ограничена ресурсами свободного времени: разговор можно продолжить с последней реплики и сутки, и месяц спустя — и не надо никуда ехать или дозваниваться;

6) любые дефекты внешности, речи, социального положения легко скрываются при знакомстве или на протяжении всего процесса;

7) в интернете можно практически все: заниматься сексом или даже вступить в брак, притом без всяких обязательств и последствий.

Признайтесь, прочие технологии до такого уровня экспериментирования не дотягивают. Вот почему люди «уплывают» в интернет, будто в страну Аваллон, часто упоминаемую в мифах и чем-то похожую на заставку для экрана монитора. Да, во время этого плавания можно утопить все, что имеешь: и свою карьеру, и отношения с близкими людьми, и даже собственную личность. Но не следует винить интернет. Если человек хочет сбежать из серой повседневности в сине-зелено-серебристую картинку, он сбежит. Может, не через интернет, так через шоппингоманию, графоманию, наркоманию, ипохондрию…

Компьютер — всего-навсего еще одна дорога в облака для тех, кому невыносимо торчать здесь, на земле.

Если вовремя вылечить подростковый страх перед реальностью, обойдется без репрессий: не потребуется отлучать молодежь от чатов и игр, объявлять анафему интернету, бить подрастающее поколение многотомным собранием классиков по бестолковой голове и взывать к давно остывшим сыновним/дочерним чувствам: дитя мое, любишь ли ты меня? Отвечай, дебил, сволочь, интернетоман! Ну хоть отвлекись от монитора!

Глава 6. Исправляя ошибки фортуны.

Игроку тяжелее всего не проигрыш, а то, что нельзя продолжать игру.

Жермена Де Сталь.

It’s just a game[76]

Конечно, обеспокоенные родители и заинтересованные психологи непременно возразят: предположим, нам следует смириться с тем, что молодежь посредством интернета удовлетворяет свой информационный голод, стремление к общению, чрезмерные амбиции и все в таком роде. Но как быть с игрой? Никогда у человека не будет такой памяти и такой способности к научению, как в детстве и в юности. Никогда уже он не будет таким мобильным, понятливым и открытым для мира. Он должен учиться, работать… Ну, в крайнем случае любить — причем желательно нас, его богоданных родителей и его умудренных наставников. А он мнет этот джойстик, щелкает мышкой, по клавиатуре шебуршит, глаза безумные… Если оставить в покое, играет сутками. Экзамен сдать или собеседование пройти — не допросишься. Как же, ведь придется отвлечься от очередной аркады, стрелялки, головоломки! Во что он там играет? Не знаете? А зря.

Есть существенная разница, во что играет ваш предполагаемый аддикт. По жанру игры можно понять не только чего ему по жизни не хватает, но и саму вероятность формирования аддикции.

Существуют неролевые игры, не создающие стойкой зависимости — например, аркадные игры (стрелялки, бегалки с примитивным сюжетом) или головоломки (компьютерный вариант настольных игр — шашек, шахмат, нардов и пр.). Главная мотивация здесь: набрать как можно больше очков, собрать все возможные призы, обыграть компьютер и с выражением произнести «Й-й-йес-с-с!». Потребность не настолько мощная, чтобы качественно подавлять чувство пресыщения. Наступит момент, когда игроку надоест очередная (примерно десятитысячная) попытка, и он возвратится к делам своим скорбным. А вот игры на быстроту реакции, достаточно абстрактные и бессюжетные, основаны на азарте. К той же стороне натуры апеллируют и всяческие компьютерные рулетки, карточные игры, игровые автоматы и прочие аксессуары казино. Эти две разновидности могут серьезно зацепить игрока. Подхлестываемый азартом, он втягивается все основательнее и тонет на глазах — далекий и беспомощный, как «Титаник» во льдах. Тут лучше действовать не откладывая.

Кроме неролевых есть и ролевые игры. Это их пространство вытесняет собою действительность. Отождествляя себя с определенным компьютерным персонажем — героем битвы или так называемым «руководителем» (командиром отряда спецназа, главнокомандующим армией, главой государства или даже господом богом виртуального мира) — человек удовлетворяет потребность в доминировании, во власти, в могуществе. Эти особенности индивидуального выбора используются в психологической диагностике: благодаря им легче понять, какие именно стремления личности подвергаются фрустрации. И, соответственно, отыскать возможности для удовлетворения этих нужд в реальном мире.

Потенциальный игровой аддикт проходит несколько стадий вовлеченности — причем на последней стадии его потребность в игре может угаснуть.

1. Стадия легкой увлеченности: человек обнаруживает, что почувствовал вкус игры. Ему начинает нравиться графика, звуковое сопровождение, сюжеты, он переживает новые, интересные ощущения, которых вряд ли сможет достичь в действительности — сидит за штурвалом истребителя или спасает принцесс в заколдованном замке. Начинает формироваться неосознанная потребность в принятии роли; стремление к игре постепенно обретает целенаправленность, хотя игра носит скорее ситуационный, нежели регулярный характер — постоянной тяги к игре еще не существует.

2. Стадия увлеченности: фактором, свидетельствующим о переходе человека на эту стадию, является внедрение в иерархию потребностей нового компонента — потребности в игре. Притом это стремление состоит из многих индивидуальных особенностей личности, как было сказано выше, но структура потребности в игре непременно включает в себя желание подредактировать действительность, а в острой форме — и вовсе от нее отказаться, заменив виртуальным миром «по личному выбору». Игра на этом этапе принимает систематический характер. Если постоянного доступа к компьютеру нет, потребность фрустрируется. Возможны депрессивные проявления или достаточно активные действия, направленные на устранение препятствий.

3. Стадия зависимости: по данным Шпанхеля, всего 10–14 % игроков являются фанатами игр и предположительно достигают стадии зависимости от компьютерных игр. Потребность в игре у них приобретает характер одной из основных. Лишение игры вызывает депрессию или даже абстинентный синдром — по крайней мере, в психологическом плане. Ведь у компьютерного аддикта происходит изменение самосознания и самооценки. Состояние зависимости от компьютерных игр может осуществляться по двум сценариям: в социализированной или индивидуализированной формах. Социализированная форма предполагает поддержание контактов с социумом (хотя в основном с такими же фанатами), совместные игры, игры в сети с реальным партнером. Игровая мотивация носит в основном соревновательный характер. Эта форма зависимости менее губительна для психики и соматики игрока: общение с другими людьми не дает ему оторваться от реальности и уйти в выдуманный мир. Но индивидуализированная форма предполагает именно такой «отрыв». Психика начинает отражать не воздействие объективного мира, а виртуальные события. Такие аддикты часто и подолгу играют в одиночку, а потребность в игре у них находится на положении базовой потребности — то есть стоит на одном уровне с потребностями физиологическими. Существуют два выхода из этой стадии: патологическая зависимость или постепенное охлаждение пристрастия к играм.

4. Стадия привязанности: характеризуется угасанием игровой активности человека, сдвигом в сторону нормы. Человек еще не полностью освободился от психологической привязанности к компьютеру, но уже в состоянии «держать дистанцию». Стремление играть идет на спад и фиксируется на более низком уровне. Сами игроки, выбранные среди молодежи 18–23 лет, расценивают это изменение своего состояния как последствия процесса взросления. Переоценка ценностей, свойственная этому возрастному рубежу, заставляет игрока все чаще и на все более длительный срок возвращаться в реальный мир из виртуального. У действительности, в свою очередь, тоже есть привлекательные стороны, способные заинтересовать молодого человека. К тому же уровень тревожности, негативизма, уязвимости снижается по мере перехода из статуса «еще ребенка» в статус «уже взрослого». Эти улучшения не могут не отразиться на мироощущении и самооценке взрослеющего индивида. Обнаружив, что мир «больших» не настолько страшен, как когда-то казалось с позиции «маленького», вчерашний подросток поневоле меняет свое мнение о жизни вообще к лучшему.

Уровень конечной привязанности к компьютерным играм не одинаков: все зависит от интенсивности спада интереса к играм и от уровня фиксации, достигнутого в конце этого «спуска». Он может оказаться довольно высоким и оставаться таким долгое время.

Но это больше напоминает гипертрофированное увлечение: коллекционеры, посвящающие все свое свободное время и средства пополнению своего собрания, ведут себя аналогичным образом. В дальнейшем интерес к игре может еще больше понизиться — или наоборот. Существует вероятность новых «пиков привязанности» — например, в связи с выходом на рынок новой увлекательной игры, способной вызвать вспышку интереса со стороны игроков, или в тот момент, когда игрок обращается к привычному релаксанту из-за проблем с карьерой или личной жизнью.

И все-таки динамика развития зависимости от компьютерных игр отличается от параметров «доказанных» зависимостей: например, наркомания с течением времени усиливается равномерно, без спадов. При отсутствии специального вмешательства в поведение наркомана психологическая тяга к наркотику неуклонно растет. Сами игроки, рассказывая о роли игр в собственной жизни, упоминают не только возможности виртуального мира как убежища, но и его полезность в качестве релаксанта, снимающего напряжение и усталость после рабочего дня, переключающего мысли с «рабочего режима» на другие вещи. И наконец, состояние «в игре» используется как временный отрыв от реальности: некоторые играют оттого, что, как и большинство молодежи, чувствуют потребность в острых ощущения, в развлечениях, в безумствах и даже в глупостях. Но, к сожалению (а может, и к счастью), у них нет ни денег, ни времени, ни безбашенности для того, чтобы вести подобный образ жизни.

Игра отвлекает от неисполненных и неисполнимых желаний, помогает переживать трудности и разочарования, не прибегая ни к алкоголю, ни к наркотикам.

Конечно, не бывает правил без исключений. Как мы уже говорили, если аннулировать цель или сделать главной целью получение удовольствия, можно превратить в предмет психологической зависимость любое действие. То же и с «компьютерной разрядкой»: если игра перестает исполнять функции разрядка, а превращается в заменитель реальности, то рано или поздно игрок предпочтет удалиться в эту новую реальность и будет посещать «невиртуальную» действительность только под особо жестоким давлением обстоятельств. Для столь неблагоприятного исхода требуется соблюдение нескольких условий (в индивидуальной пропорции):

1) появляется одна или несколько трудноразрешимых проблем;

2) стрессоры накапливаются и понемногу разрушают индивидуальный «запас прочности»;

3) обстоятельства выходят из-под контроля;

4) возникает стойкое чувство беспомощности и безнадежности;

5) прессинг со стороны окружения достигает непереносимой отметки;

6) резко возрастает потребность в позитивных ощущениях;

7) источники позитивных ощущений ограничены.

Все эти события неизбежно активизируют систему психологической защиты. В какой-то момент ее деятельность достигает апогея. И человек совершает опасные действия, пытаясь уменьшить прессинг. Почему опасные? Потому, что осознанных шагов в системе реагирования на прессинг совсем немного. Ведь, чтобы выявить и искоренить причины стресса, необходимо предпринять целый комплекс довольно «энергоемких» мер. А в состоянии тревоги или даже паники личность способна исключительно на эмоциональную разрядку. Человек мечется, прячется, срывается на окружающих — нет, чтобы сесть и спокойно разобраться в себе и в обстоятельствах. Но разве в этом «психологическом миксере» можно сохранять спокойствие, ясный ум и твердую память? А значит, разум пасует и в ход идут инстинкты.

Представьте себе животное, которое забивается в угол клетки и рычит, огрызаясь на ветеринара, а заодно и на любящего хозяина. Зверь хочет одного: пусть его оставят наедине с клеткой, подстилкой, поилкой и… его болью. Может быть, все само собой рассосется, если свернуться калачиком и постараться уснуть. Приблизительно то же чувствует и проделывает напуганный подросток или молодой человек, если окружающее давит на психику слишком сильно: он зарывается в подстилку и пытается забыться сном. Не всегда натуральным. Чаще искусственным. Компьютерным, например. Подсознание потенциального аддикта прибегает к стандартной формуле: если как следует «разбавить» неприятную действительность регулярными «командировками» в гораздо более приятную воображаемую реальность, то и на Марсе смогут яблони цвести. Такова среднестатистическая защитная реакция на превышение уровня сопротивляемости сознания.

Из всех защитных приемов, перечисленных в первой главе нашей книги, только сублимацию можно считать конструктивным методом преодоления «черной полосы». Реализация в действии, отрицание реальности, фиксация, рационализация, проекция, регрессия, аннулирование — словом, все механизмы защиты, особо актуальные при психологической зависимости, — только усугубляют расстройство психики и разрушение социальных связей. Но сублимация, благодаря направленности на конечную цель, а не только на процесс защитыкак таковой, представляет меньшую опасность в плане развития болезни. К сожалению, для того, чтобы прибегнуть к сублимации, личность должна обладать (или хотя бы воображать, что обладает) творческими способностями. При наличии отсутствия оных индивид поневоле идет другим путем. Но каким именно?

Это зависит от субъективного «образа врага». Предположим, в качестве самого мощного стрессора сознание выбирает семейные скандалы. Тогда в качестве врага выступают участники скандалов и в первую очередь инициаторы домашних разборок — супруги, тещи, свекрови, сестры, братья, родители, дяди, тети — словом, ближайшее окружение. Если бы личность больше интересовалась своей карьерой, роль главного стрессора играли бы неприятности на работе, а в стане врагов оказались бы коллеги-интриганы и начальник-дебил. Но все на свете относительно. И плохие отношения с родней, мешающие нормальной работе и карьере, тоже могут восприниматься как «опосредованный» стрессор: из-за этой семейки я не знаю покоя ни днем ни ночью, они мне все нервы вымотали, однажды я просто сбегу — хуже, чем с ними, мне уж точно нигде не будет! А вдруг будет?

Надо учитывать, что переходный период между молодостью и зрелостью не имеет аналогов в плане остроты конфликта между возникающими потребностями и возможностью их удовлетворения. Хочется буквально всего — славы, богатства, внимания, любви. Притом, что возможностей получения желаемого практически никаких. Социальный статус, профессиональные достижения, жизненный опыт и даже личное обаяние — все эти качества человек обретает в процессе научения, в процессе формирования паттернов поведения, в процессе преобразования себя. Из-за отсутствия необходимых навыков юность чрезвычайно уязвима: социальная среда предлагает личности решать вполне «взрослые» задачи и подвергает немилосердному прессингу в случае промаха.

Раны победителя не болят.

Большинству молодых людей свойственны высокая социотропность, когда человеку крайне важно общественное одобрение, и автономность, когда главным критерием для самооценки служит успех. При такой направленности сознания легко, надавив на человека, превысить его уровень сопротивляемости и заставить поверить в то, что он ничтожество, неудачник, бездарность и т. п.

Вполне вероятно, что некоторые из упомянутых характеристик имеют под собой серьезные основания. Во всяком случае сейчас. Но кто в молодости не делал глупостей, не предавался лени, не упускал шансов и не совершал промахов? И чем жестче реакция окружающих на ошибки молодости, тем выше вероятность формирования «экзаменатора» у объекта этой реакции. Кто же такой этот «экзаменатор»?

Поскольку «экзаменатор» является финальным образованием довольно долгого психического процесса, рассмотрим это явление не с конца, а с начала. Влияние критических высказываний на сознание подростка может быть разным — в том числе и конструктивным. Дети, которым никто никогда не делал замечаний, приходят в мир неподготовленными к требованиям, к отказам и вообще к какой бы то ни было негативной реакции на свои действия. Им приходится спешно учиться технике приспособления к окружающему миру — притом, что до сих пор они пользовались исключительно тактикой предъявления претензий. И соответственно, их психологическая мобильность явно недостаточна для формирования комфортного самоощущения. Следовательно, детей можно и нужно критиковать. Хотя бы для развития в них мобильности.

Но разве близкие люди, достающие своего подопечного согласно принципу «Не мытьем, так катаньем», преследуют цель улучшения его приспособляемости? Скорее всего, нет. У них свои цели и свои игры. И одной из самых распространенных является психологическая игра под названием «Недостаток». Исходной точкой для нее становится депрессивное состояние Ребенка в сознании «нападающего» игрока. Эта психологическая структура выдает тезис «Я ни на что не гожусь». Но защитный механизм преображает самопорицание в позицию Родителя: «Они ни на что не годятся». Задача игры состоит в доказательстве защитного утверждения. Участники «Недостатка» не успокоятся, пока не обнаружат в своем знакомом или родственнике какой-нибудь изъян — от поверхностных («что за дурацкая прическа») до финансовых («зарабатывает гроши»), эзотерических («не читает Кафку»), сексуальных («вот потаскуха») или рефлексирующих («что он/она хочет этим доказать?»). То, что мы нередко принимаем за бескорыстную любовь к сплетням, на самом деле есть попытка защититься от собственного разбушевавшегося Ребенка.

Видимо, в душе каждого из нас живет капитулянт, ищущий оправдания своему провалу — еще до начала мероприятия. Кому-то удается его загасить, кому-то — нет.

Потребности «капитулянта» реализует психологическая составляющая, которую Э. Берн называет Родителем. Он, как мы уже говорили, зануда и паникер. Родитель бесконечно читает мораль и взращивает страхи, словно собирается разбогатеть на урожае фобий. Те, кто не сумел справиться с паникой, вызванной Родителем, рано или поздно дают волю своему Ребенку. А тот, следуя привычкам шкодливой малолетки, как всегда, затевает пакость и одновременно измышляет отговорки — на случай, если поймают на месте преступления. Подобная игра Ребенка с Родителем длится бесконечно. Вот откуда у человечества столь богатый ассортимент отговорок.

Таким образом формируется и закрепляется порочный круг неблаговидных действий, совершаемых под благовидными предлогами. Незачем и говорить, что подобное поведение не понижает, а лишь усиливает депрессивное состояние. К тому же ответом на прессинг со стороны любителей поиграть в «Недостаток» в большинстве случаев становится агрессия. И зачастую предмет «благожелательной» критики изрядно превышает порог «самообороны». Проще говоря, молодежь в ответ на сетования старшего поколения может такое сказануть, что у критика разом все хронические заболевания обострятся. Агрессивный отпор вызывает тревогу, тревога перерастает в панику, паника порождает метания, метания усугубляют панику. Психологи называют эту бесконечную череду однородных событий «генерационным циклом тревоги».

Самозащита вынуждает людей становиться невнимательными и жестокими. Они как-то не думают о том эмоциональном прессинге, который по их милости переживает подросток или молодой человек. И не считают нужным разбираться в собственных побуждениях. Любая «отмазка» вроде «Мы им добра хотим», «Это для их же пользы», «Надо же учить молодежь уму-разуму» и т. п. сгодится в качестве «официального обоснования» для того, чтобы сплетничать о ком угодно.

Люди вообще охотно выдумывают сверхзадачи и сверхцели, которые одной своей небывалой чистотой и продвинутостью смогут (якобы) оправдать любые ошибки, глупости и гадости, совершенные по ходу достижения задуманного. В том числе и те, которые мы причиняем себе, переводя стрелки на некондиционную окружающую среду — природную, социальную и психологическую — и тем самым убеждаем себя в ее непригодности для жизни. Естественно, подобное предубеждение вызывает внутренний дискомфорт, а дискомфорт — тревогу и позыв к бегству. Куда угодно, лишь бы отсюда. И очень кстати приходятся новейшие технологии, предлагающие эскаписту широкий выбор «искусственных миров».

Специфика нашего, сегодняшнего мира заключена в том, что извечный вопрос «Быть или не быть?» теперь звучит совершенно иначе: где быть? В какой реальности осесть и пустить корни?

Современная молодежь начинает познание этого мира с пребывания в иных мирах, вложенных в давно знакомую действительность, словно драгоценные безделушки — в старую, ободранную шкатулку. А любая (в том числе и психологическая) игра затем и затевается, чтобы дезориентированная, напуганная личность смогла отказаться от контроля за собственной жизнью и превратиться в фаталиста, живущего сегодняшним днем.

Это основное предназначение игры. Закрепляясь в человеческой психике, она постепенно разрастается в характерную деформацию. Психологи описывают ее как «нарушение временных предпочтений (неумение отказать себе в чем-то сейчас ради более важных целей в будущем), отсутствие стратегии, что проявилось у разных групп населения… феномен гипертрофированного нарушения пространственно-временных характеристик адаптации к внешнему миру, а именно: крайнее сужение временной перспективы и выведение локуса[77] контроля в зону рабства (делегирование ответственности за свою жизнь, здоровье, благополучие)»[78]. Проще говоря, по мере погружения в игру человек превращается в избалованного ребенка, одновременно порабощенного игрой и свято убежденного в том, что «здесь все от мене зависит». Уверенность в своем всемогуществе избавляет игрока от необходимости внутреннего развития и приспособления к внешним условиям.

Английский историк Джон Актон, сказавший «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно», описал только один полюс могущества. Положение дел на другом полюсе изложил американский политик Эдлай Стивенсон: «Власть развращает, а отсутствие власти развращает абсолютно».

Бывает так, что личность передает управление своей особой весьма безжалостному «руководителю». Это и есть «экзаменатор» — психологическая структура, в которой концентрируются все негативные реакции на поступки порабощенной личности. Любой поступок, любое ощущение, любое состояние индивида немедленно подвергается критике. В роли «экзаменатора» могут выступать и реальные люди — например, строгий, а точнее авторитарный родственник или насмешливый старший приятель. Постепенно высказывания, интонации и даже тембр внешнего «экзаменатора» передаются «экзаменатору» внутреннему. По мере формирования этого внутреннего голоса, непрерывно распекающего личность за все ее пристрастия, ожидания и стремления. Нечего и надеяться угодить «экзаменатору». У него диаметрально противоположная цель.

Он, как и участники «Недостатка» просто играет на понижение. Чем скромнее выглядят достижения индивида, чем глупее он себя чувствует, чем ниже его самооценка, тем успешнее «экзаменатор». После того, как он преобразуется в стойкую психологическую формацию, можно сказать, что ее обладатель станет играть в «Недостаток» сам с собой: его Ребенок вечно будет пребывать в депрессии, а его Родитель будет его непрерывно доканывать своим сарказмом или нотациями. Обстановочка, прямо скажем, не самая благоприятная.

Неудивительно, если подобные обстоятельства вызовут у индивида какое-нибудь психологическое расстройство. В частности, расстройство личности. Их структура непосредственно зависит от доминирующего психологического радикала — одного из тех, что описаны в третьей главе. Расстройства личности подразделяются на несколько групп, сходных по симптоматике и проявлениям.

1. Категория A.

Параноидное — подозрительность и недоверчивость по отношению к окружающим, склонность считать себя безупречным; настороженность в связи с мнимыми нападениями со стороны других людей.

Шизоидное — нарушенные социальные отношения; неспособность и нежелание формировать чувство привязанности к другим людям.

Шизотипичное — эксцентричность; странности восприятия и речи, препятствующие коммуникации и социальному функционированию.

2. Категория B.

Истероидное — сверхозабоченность своей привлекательностью; склонность к раздражительности и приступам гнева, если поиски стороннего внимания не приводят к успеху.

Нарциссическое — претенциозность; переоценка собственных достижений и способностей и недооценка чужих; поглощенность привлечением внимания к своей особе; самореклама; отсутствие эмпатии.

Асоциальное — недостаточное морально-этическое развитие; неспособность следовать одобренным моделям поведения; лживость; беззастенчивое манипулирование другими; в анамнезе — нарушения поведения в детстве.

Пограничное — импульсивность, неадекватный гнев; резкие изменения настроения; хроническое чувство тоски; попытки совершения суицида или членовредительства.

3. Категория C.

Избегающее — гиперсензитивность к отвержению или социальному пренебрежению; робость; неуверенность при социальном взаимодействии и попытках завязать отношения.

Зависимое — трудности при обособлении в отношениях; непереносимость одиночества; подчинение другим с целью сохранить отношения; нерешительность.

Обсессивно-компульсивное — чрезмерная забота о мелочах и соблюдении порядка и правил; невыразительность и холодность эмоций; неумение расслабляться и развлекаться.

4. Условные категории.

Пассивно-агрессивное — негативистские установки, пассивное сопротивление выполнению дел, применение обходных средств; нытье, мрачный настрой и желание спорить; обида и зависть к более удачливым людям.

Депрессивное — глубоко проникающие депрессивные когниции; постоянное уныние, чувство себя несчастным; ощущение собственной неполноценности, вины; самокритичность.

Как видите, категорию A отличает стремление отгородиться от окружения, выстроить между собой и другими стену из эксцентричных, а зачастую и необъяснимых представлений и норм. Категория B, наоборот, упорно стремится привлечь внимание и занять положение центра вселенной, используя сомнительные, непристойные или даже криминальные способы. Категория C жаждет эмоциональной поддержки, но не дает развиться собственной эмоциональной сфере, поэтому получение позитивных ощущений для нее либо ограничено, либо связано с внешним «эмоциональным донором». И наконец, условные категории, которые попросту отказались от поиска душевного комфорта, похоронив свое «Я» под завалами негатива. Ни одна из этих психологических стратегий не может считаться конструктивной. Разумеется, если в реальном мире личность превращается в такое, да еще выслушивает на сей счет неприятные замечания «экзаменатора», наилучшим выходом кажется… игра.

Здесь все иначе. И социотропность, и автономность незрелой личности здесь могут, наконец, обрести удовлетворение в виртуальных победах. Да, победителей не судят. Но не только. «У победителей раны не болят», — верно заметил римский поэт Публилий Сир. А значит, душевная боль исчезнет, растворится в ощущении достигнутого успеха, пусть даже игрушечного.

В общем, сфера и стратегия влияния психологических игр на жизнь и личность человека такова, что образуется обратная связь: человек становится игроком — игра становится судьбой. Здесь важно вовремя остановиться. Иначе все выйдет так, как предупреждал английский писатель Эдуард Булвер-Литтон, сказавший: «Содержание воздушных замков обходится очень дорого». И не просто дорого: придется пожертвовать всем своим имуществом — не только финансами, но и молодостью, силой, талантами и перспективами — ради нигде и никогда не существовавшей фата-морганы. А чем она, спрашивается, лучше действительности? Может, и ничем не лучше. Просто именно она попалась под руку «юноше, обдумывающему житье» или девушке, занятой тем же.

Благодаря этим «виртуальным отдушинам» можно отдохнуть от реальности, но можно и отгородиться от нее. В юности легко принять как данность то, что твой «локус контроля» помещается «в зоне рабства»: в конце концов, ребенок осознает свою зависимость и подчиненность взрослым примерно в четырех-пятилетнем возрасте, а потом следует десять (или все двадцать) лет послушания (или сопротивления). Подростку легко принять эту «детскую» тактику и продолжать ее применение. Буквально до седых волос.

Вот почему сознание людей взрослых (взрослых согласно паспортным данным) часто возвращается к инфантильным стереотипам: а чего я-то суечусь? Да разве ж за всем уследишь? Вот приедет барин, барин нас рассудит. И даже у людей совершенно одиноких вполне может сыскаться такой вот специальный своевременный «барин», готовый рассудить, помочь, кофейку сварить и носик вытереть.

Отче наш, комфорт наш душевный даждь нам днесь…

Тем, у кого имеется «барин», он же «моя прекрасная няня» (верный друг или любящий родственник, заботливый менеджер или нежный продюсер), инфантилизм представляет весьма удобным состоянием. Проблема инфантильного индивида в том, что приходится соблюдать меру: время от времени делать самостоятельный выбор, принимать довольно важные решения, нести ответственность за свои поступки, удовлетворять собственные потребности за свой, так сказать, счет — моральный и материальный. И не всегда есть возможность повиснуть на чьей-то шее, болтая ногами от избытка чувств. Если не давать чужим шеям отдохнуть от бремени ваших проблем, однажды разбегутся все: не то что продюсер, родная мама растворится в синих далях, чтобы вовек не возвращаться. Все-таки люди — существа ненадежные.

Поэтому некоторые индивиды, особо нуждающиеся в «волшебном помощнике», переключаются с людей на неодушевленные предметы и вещества. А другие, наоборот, выбирают сущности сверходушевленные. И их поведение вскоре начинает походить на компьютерную игру, в которой «все по правилам»: и действия, и противодействия, и обещанное, и исполненное. Это замечательное состояние предсказуемости и определенности в реальном мире, конечно же, недостижимо. Но в указанной игре реальность исполняет подчиненную, второстепенную роль (как и во всех играх). А управляет ею сверхреальность. Или надреальность. Или ирреальность. Как хотите, так и называйте. Потому что речь идет о религии.

Вероятно, сейчас многих читателей охватит возмущение: что, опять атеистическая пропаганда? Поверьте, никто не собирается обращать вас в атеизм. Просто авторам довелось видеть самые разные формы религиозности, и это зрелище привело нас к парадоксальному выводу: множество людей не столько верят в бога, сколько пытаются им манипулировать. Примерно так же, как если бы он был любящим родителем или доброй тетей, у которых так просто выцыганить суперкалорийный шоколадный торт или внеочередную поездку в зоопарк. В обмен на эти послабления верующий-манипулятор обещает планомерно исполнять положенные обряды, регулярно и откровенно докладывать о своих шалостях, пардон, грехах, а также возложить ответственность за свою судьбу и за свое поведение… на божественную сущность. Все, дескать, отныне я ничего не решаю и ни за что не отвечаю. Примите мою единственную и неповторимую жизнь и распишитесь внизу страницы. Трогательно, правда?

Упоминания А. Маслоу об «опыте мистических и духовных переживаний, и не обязательно религиозных» соседствует с «демократизмом ценностей и отношений». Но для многих религиозных людей демократизм недосягаем. Именно потому, что их личность тяготеет к иерархической структуре, условия всеобщего равенства вызывают дискомфорт, а взаимоотношения они предпочитают уснащать сложными ритуалами. Подобный образ мышления и поведения присущ эпилептоидам, но и другие психотипы не пренебрегают ритуалами. А с возрастом, как правило, ригидность мышления увеличивается, и ритуалы могут приобрести первостепенную важность. Это состояние легко приобретает видимость набожного поведения. Хотя, в сущности, так и остается девиантным.

Знакомые за глаза называли Люсю «девушка трудной судьбы» без какого бы то ни было сочувствия, иронически. Люся всегда была недовольна. Не чем-то конкретно (на мелочи она не разменивалась), а всей своей жизнью. Из-за глобального недовольства собственной судьбой горькая обида на «мирозданье вообще» намертво засела в маленькой Люсиной головке и, как раскисшая чернильная печать на потрепанном бланке, проступила на кисленьком Люсином личике. С этим выражением она смотрела на кусок мяса, который ей взвешивали в гастрономе, на свою дочь, приходившую домой из школы, на мужа, с которым ежевечерне ложилась в постель, на любовника, таксиста Юру, с которым встречалась раз в неделю. Люсино жизненное кредо уместилось в коротенькую незамысловатую формулу: «Я заслуживаю лучшего». Нет, у самой Люси не было никаких особых талантов и достоинств, как, впрочем, и запредельной внешности, и темперамента, не было ума, артистизма, живости и многого другого, что может украсить жизнь женщины по окончании молодости.

По своим объективным данным Люся ни на что претендовать не могла, а потому украшала себя запросами. К тому же претензии избавляли Люсю от ответственности за свои поступки. Да, она изменяет мужу. А что ей остается делать? Вот был бы он лучше — не изменяла бы. Да, она не занимается дочерью. Но если бы девчонка не была такой посредственностью, и Люсе не было бы с ней так скучно, она бы уделяла ей больше времени, может, гордилась бы ею. Да, она плохо готовит. Но если бы сами продукты были качественней, то с ними и возиться не надо было бы. И любовник у нее — быдло. Но если бы приличные мужчины запросто приставали бы к приличным женщинам на улице и в транспорте… В общем, вся эта жизнь, как ни крути, ее не достойна, а потому и стараться не стоит. А то плохо кончишь. Взять хотя бы мадам Бовари…

Но, если честно, Люся ощущала некоторую ущербность своей позиции, хотя бы потому, что она не находила ни восхищения, ни сочувствия у окружающих. Вокруг нее находились, право слово, странные люди, которые почему-то предпочитали позитив. А позитив у Люси находился где-то в пределах нулевой отметки. Она и сама чувствовала, что ей необходима хорошая основа, попрочней марксистского базиса и «посильней, чем «Фауст» Гёте». Какие-нибудь респектабельные моральные ценности или любовь… Только объект должен быть совершенным и необременительным, чтобы не оскорблял Люсин взгляд и слух фактом своего существования.

Ну, а раз «девочка созрела», то на ловца и зверь бежит. Как-то Люсина мать, которая, к слову, тоже могла бы быть получше, чем есть, попросила сводить приехавшую в гости двоюродную тетку в церковь на службу. Люся согласилась, так как развлечься в тот момент ей было нечем. Стоя на литургии, Люся сначала скучала, а потом согрелась и вовлеклась в происходящее. Слушая размеренное пение священника и надтреснутые голоса хористов, скользя глазами по фрескам на стенах, она вдруг поняла, чего ей в жизни не хватало. Над ней парил распятый Христос, совершенный сын совершенного родителя, так пострадавший в мирской жизни за людское убожество. Да и папашу его еще раньше довела до тяжелейшего отвращения всего одна парочка молодых засранцев — Адам и Ева. Выходит, Бог всемогущий — и тот не справился. Значит, все-таки существует в этом мире что-то близкое ей по духу и достойное ее любви. И она, Люся, как высшее существо, страдает за несовершенство жизни. От этих мыслей Люся расплакалась, молиться она не могла (молитв не помнила), но сбивчиво и суетливо начала о чем-то договариваться с Богом, часто и торопливо крестясь. Из церкви Люся вышла на ватных ногах убежденной христианкой и побрела, не разбирая дороги. Но минуты через три ей пришлось вернуться: Люся вспомнила, что забыла там тетку.

С этого дня Люся начала меняться. Выраженье недовольства на ее лице сменила мина просветленного укора. Теперь Люся соглашалась терпеть то, что посылает Бог, и всячески это подчеркивала. Она стала замечать у окружающих вспышку интереса в глазах и удивленное внимание, когда произносила фразы вроде: «Я не могу судить об этом, я человек очень религиозный» — и замолкала с таинственной улыбкой. Сослуживец Петр Васильевич даже глубокомысленно заметил: «А Люська вроде не такая дура, как казалась на первый взгляд». Отношение к дочери у Люси тоже улучшилось: в конце концов у других людей тоже есть дети, ничем не лучше. Теперь она говорила девочке: «Бог даст, ты окончишь школу и поступишь в институт. Я буду молиться за тебя». Люся полюбила соблюдать обряды, они как-то разнообразили жизнь и разряжали обстановку. Она предложила мужу обвенчаться, чтобы изгнать грех из их отношений. Муж был настолько ошарашен, что согласился. Он в простоте душевной думал, что в их совместной жизни есть привычка как эрзац здоровья, скука — от времени и лени, но о таких безднах, как грех, он даже и не помышлял. Надо же, оказывается, жил бурной жизнью, из которой еще что-то можно изгнать. И они обвенчались. Даже любовник, таксист Юра — и тот стал проявлять к Люсе больше уважения как к женщине верующей. Теперь они не встречались по постным дням, и в Люсином присутствии Юра больше не сквернословил, а только мычал, как от зубной боли — там, где по обыкновению привык разражаться матом.

Так Люся как могла гармонизировала свою жизнь. Еще она часто посещает церковь. Люся ходит туда на свидания с Богом, с тем единственным совершенством в этом мире, которое достойно ее любви. А, уходя со всенощной, ощущает себя таинственной незнакомкой, почти инопланетянкой, и с улыбкой слушает, как стучат ее каблучки по московским переулкам.

Изменений Люсин характер не претерпел, христианка из нее вышла так себе, но зато она сменила «выраженье на лице». Не став при этом ни на йоту человечнее. Религия просто-напросто структурирует Люсино время. А раньше это делало недовольство, бывшее, кстати, банальным проявлением нарциссического расстройства личности. Если бы Люсю вовремя (то есть, вероятно, еще в детстве) повели к психологу, ее мировоззрение стало более позитивным. Люсин Ребенок перестал бы предъявлять завышенные требования к Люсиной личности, а та не прикрывалась бы от нападок Ребенка стереотипными приемами Родителя, который, как обычно, переадресовал упомянутые завышенные требования и принялся донимать своей «деструктивной критикой» весь окружающий Люсю мир.

Религиозное мировоззрение ничуть эту схему не изменило — разве что укрепило и ужесточило. И хотя на первый взгляд Люсины взаимоотношения с миром приобрели более комфортную форму, а оценка действительности — большую свежесть, все эти улучшения — кажущиеся. Люся может играть во всепрощение и очищение много лет. Но ее индивидуальность, деформированная серьезной патологией, так и останется закрытой и высокомерной, ее точка зрения — стандартной и зависимой, ее поведение — ханжеским и раздражающим. Да, повод для прессинга, который Люся оказывает на близких, сменился на более благовидный: так, раньше она была всего-навсего зануда, а сейчас — сама любовь. Тем не менее укоризненное отношение к действительности отнюдь не сменилось ни благодарным, ни внимательным, ни снисходительным. Просто Люся стала изливать свои чувства в той форме, которую допускает ее «игра» — игра в глубоко верующего человека.

Все действия, совершенные индивидом исключительно ради получения очередной порции эмоций, то есть без интереса к поставленной задаче (помните о признаке самоактуализированной личности — о центрированности (сосредоточенности) на задаче, которая отличается от центрированности на себе?) и без желания получить результат — все это можно назвать игрой. Четкое исполнение религиозных обрядов вкупе с привычкой объяснять свои действия «божьей волей» — маска, которая позволяет не нести ответственность за совершенный поступок или выбор. А то и не делать выбора вовсе. Можно, в конце концов, пойти и спросить у батюшки: вот я с дочерью намедни поругалась — и кто из нас прав?

Да, вот тоже проблема! Проблема Люсиной дочери. Девочка может вырасти неуверенной в себе, инфантильной, закомплексованной и склонной к аддикции. Эти «дурные наклонности», в частности, беспомощность и неприятие действительности, достанутся ей от мамы по наследству. Как и формирование в ее сознании «экзаменатора». Ведь Люся (и большинство ей подобных), несмотря на декларацию кротости и смирения, генерирует в своем окружении тревогу и растерянность. Причем мучительные, трудноискоренимые формы тревоги — такие, при которых очень сложно осознать, в чем причина дискомфортного состояния.

Хотя следует признать, что у некоторых разновидностей тревоги нет отчетливых объективных причин. З. Фрейд различал три типа тревоги или душевной боли, от которой страдают люди: 1) реалистическую тревогу, возникающую в силу действительных опасностей или угроз, исходящих из внешнего мира; 2) невротическую тревогу, вызванную импульсами бессознательного, которые угрожают прорваться сквозь контроль сознания и проявиться в поведении, приводящем к наказанию и осуждению; 3) моральную тревогу, возникающую из-за реального или предполагаемого действия, которое находится в конфликте со «сверх-Я» индивида и возбуждает чувство вины. Чтобы уменьшить любое из описываемых болезненных переживаний, личность предпринимает корректирующие меры. В том числе и к формированию альтернативной реальности, вызываемой «на помощь» сознанию при посредстве аддиктивного агента.

На самом деле выяснить, что первично — тревожное, депрессивное состояние или тяга к применению «релаксанта» — без вмешательства специалиста невозможно. А тем более в случаях порочного круга, который, как правило, складывается в процессе развития психологической зависимости. Ведь растущее чувство тревоги — один из симптомов синдрома отмены (он же ломка, он же абстиненция). К тому же так называемая «беспричинная» тревога воздействует на сознание гораздо сильнее, нежели рациональная объяснимая форма тревожного состояния.

Когда уровень смутного беспокойства превышает определенный рубеж (для каждого из нас этот показатель индивидуален и зависит от нашего уровня сопротивляемости), на помощь личности приходят всевозможные игры. Мы с детства привыкаем выпускать пар с помощью игр. Но они не только помогают получить психологическую разрядку.

Игры — азартные, компьютерные, психологические, любые — одно из самых распространенных средств «преобразования» невротический или моральной тревоги в реалистическую.

Этим она так же «держит» игрока, как и прочие свойства игры — например, азарт или эйфория. Притом, что для устранения или, по крайней мере, уменьшения тревоги есть менее опасные средства. Например, помощь психоаналитика.

И невротическая, и моральная тревога (не говоря уже о реалистической тревоге) не беспредметна. Она обусловлена конкретными обстоятельствами, предпосылками, потребностями… Но к помощи психоаналитика прибегают немногие. Кто-то пребывает в убеждении, что «это только для психов, а я не псих». Кто-то экономит на своем душевном здоровье, считая эту услугу обременительной для бюджета. Кто-то беспечно надеется на то, что «все само рассосется». Но, несмотря на разницу отговорок, главная причина одна: нежелание сознавать, что для некоторых особо чувствительных или существенно деформированный натур психоаналитик так же необходим и нормален, как зубная щетка или крем для рук.

Да простят меня специалисты соответствующего профиля, их деятельность в чем-то походит на гигиенические процедуры: человеческое сознание время от времени нуждается в «генеральной уборке». Если пренебрегать «гигиеной сознания», стрессы, страхи, депрессия наведут в психике свой собственный «порядок»: населят темные углы домовыми, кухонные шкафы — вампирами, под кроватью разместят полчища барабашек, а в санузле запрут Вия. И наступит у вас в мозгу полный Гоголь. Согласитесь, лучше уж поддерживать здесь порядок — хотя бы относительный. Для чего необходимо решать психологические проблемы по мере поступления, а не в процессе ликвидации последствий очередной катастрофы, как это у нас принято.

Проиграешь, как ни меть.

Китайский мудрец Конфуций говорил: «Малоподвижное — легко удержать в руках. Еще не проявившееся — легко направить. Хрупкое — легко разбить. Мелкое — легко рассеять. Действовать надо там, где ничего еще нет. Наводить порядок надо тогда, когда еще нет смуты. Дерево в обхват рождается из крошечного ростка, башня в девять ярусов вырастает из кучки земли, путь в тысячу ли начинается под ногами». В том смысле, что пока ситуация не окончательно запущена, следует действовать, исправлять положение, учиться на ошибках. Словом, строить, развивать, улучшать. Бесспорно полезный совет. Только уж очень… китайский.

Кропотливость, терпение, последовательность жителей Поднебесной — классический образец стойкости. Именно поэтому наши соотечественники вряд ли станут выполнять заветы Конфуция. Для подобного поведения нам не хватает выносливости и приземленности. Речь, конечно, не о духовной приземленности, а о поведенческой. По-китайски продвигаться вперед — пусть даже со скоростью простуженной улитки, но все-таки продвигаться, тратя очень много времени и сил, но не пытаясь перепрыгнуть с шестом Великий каньон — для русского неуемного темперамента скучно. Неромантично. Пресно. Шапкозакидательство и рукомашество в процентном отношении менее эффективны, нежели движение упрямствующей улитки, но что нам проценты! Душа просит риска, а победителей не судят!

Между тем риск — один из самых мощных аддиктивных агентов.

А основанная на нем игромания — крайне опасная форма психологической зависимости. Это, можно сказать, Синг-Синг для человеческого сознания. Окруженное со всех сторон измененной действительностью, оно теряет способность к осмыслению происходящего. Да игроку и не требуется осмысление. Ему куда важнее интуиция, наитие, предвидение и проч. Рациональная сторона личности может брать бессрочный отпуск за свой счет.

Вот почему в среде заядлых игроков искаженное восприятие действительности — обычное дело. Вот почему их поведение так раздражает. Вот почему их систему ценностей невозможно понять. Как будто перед вами какая-то другая раса или даже другой биологический вид. Масс-медиа, о которых мы уже неоднократно упоминали, старательно увеличивают эту пропасть между «нами» и «ими», не объясняя, ни кто такие «мы», ни кто такие «они». Как правило, в передачах, фильмах и статьях о породе игроков с разной степенью нервозности перечисляются преступления игроманов: женщина заняла деньги на зимнюю обувь для маленького сына, но не дошла до обувного, а все проиграла на автоматах в салоне; служащий обокрал компанию на кругленькую сумму — да только ни себе, ни людям, потому что все спустил на бирже; миллиардер стал миллионером, пристрастившись к посещению казино… И мелькают на экране заплаканные лица босых детей, обездоленных гендиректоров, обнищавших миллиардеровых жен, залитых слезами и бриллиантами… Вначале зритель повторяет, как заведенный: «Вот ужас-то! Как же так можно! Что творят, а? Нет, что творят!» — а потом выключает телик и заваливается спать. Потому что скукота. И вообще завтра на работу.

Принцип действия СМИ понятен: чтобы до публики дошло, надо, как советовал Маяковский, «выставить в музее плачущего большевика», пардон, бывшего миллиардера. Увы, но это зрелище тоже приедается — так же, как и любое другое. И в частности потому, что причины формирования игромании, ее протекания и последствий, так и остаются незатронутыми. Публика не понимает даже различий между игроманом и просто азартным человеком, вполне способным контролировать свою страсть. А чем, действительно, игроман отличается от карточного шулера или биржевого брокера? Почему одни губят себя, спуская деньги, попавшие к ним в руки, на автоматах, скачках, бирже, играют сутками, неделями, без роздыху, а другие преспокойно встают из-за карточного стола, взглянув на часы, а не в кошелек? Что такое патологический азарт — сильно разросшийся инфантилизм или просто сумасшествие?

Вообще-то не только инфантильные, но и весьма зрелые натуры любят пораскладывать пасьянсы или в картишки перекинуться. Этот способ структурирования времени (если не сказать «убийства времени») освящен веками и лично проверен многими классиками. Причем некоторые, как Пушкин и Достоевский, будучи пленниками зеленого сукна, даже ухитрились извлечь из своих психологических проблем немалый профит для мировой культуры, создав произведения на тему всемогущества игры. Значит, и «Парамоша азартный» может рассчитывать на то, чтобы в перерыве между партиями принести пользу человечеству?

Конечно, может. Но в меньшей степени, нежели индивид, не подверженный аддикции. Патологический азарт не просто гипертрофированное увлечение (вроде коллекционирования или любви к телесериалам) и не предполагаемая аддикция (вроде той же интернет-зависимости). Это серьезное заболевание, стоящее в одном ряду с наркоманией и алкоголизмом.

Один из критериев, «благодаря» которому игромания считается опаснее других маний — например, графомании, — это готовность к асоциальному или даже криминальному поведению.

Игрок тратит последние деньги, влезает в долги, обездоливает домочадцев, опускается до воровства и постепенно из человека превращается в «игровую приставку». И речь уже идет не только об интернетомании. Ведь компьютерные игры отнимают в основном время игрока. Разве что он начинает играть на бирже или на бегах посредством компьютера. Тогда начинается игра на деньги, которая гораздо, гораздо опаснее игры «на интерес».

Компьютерные миры могут служить всего лишь средством разрядки, а вот игра на деньги очень быстро превращается в цель жизни — в тот момент, когда для заядлого игрока уже… не важен выигрыш. Вероятно, читателя удивит это заявление. Принято считать, что игрок мечтает лишь о том, как бы выиграть. Но это стереотип или, если хотите, миф. Психологи, исследуя поведение игроманов, пришли к выводу, что наибольшее огорчение лицам, подверженным патологическому азарту, причиняет не проигрыш, а невозможность продолжать игру. Если есть возможность играть «в кредит», игрок не остановится. Именно таким образом игроманы просаживали за один прием дома, имения, заводы, состояния… Все во имя продолжения игры.

Итак, игроману важна не выгода, а сам процесс игры — как можно более продолжительный, как можно более острый, как можно более динамичный. Выигрыш интересует шулера, афериста, профессионала. Уж он-то знает, как исправить ошибки фортуны. Как ни странно, эта сомнительная публика доставляет казино (мы имеем в виду почтенные, легальные заведения, заботящиеся о своей репутации и о комфорте своих клиентов) меньше хлопот, нежели одержимые патологическим азартом. Крупье рассказывают об аферистах, ставящих перед собой четкие задачи — например, урвать в ходе тщательно спланированной аферы десять-двадцать (сто-двести) тысяч долларов — и домой, баиньки; о людях, создающих невероятной сложности математические комбинации, благодаря которым они ежедневно (!) выигрывают в казино небольшие суммы в сто-двести долларов; словом, о специалистах, посещающих игровые заведения с пунктуальностью банковского клерка, который ходит на работу каждый день и получает за это установленный оклад… Но истории об игроманах больше напоминают репортаж с поля боя: смерть, боль и ужас. Инфаркты, инсульты, нервные срыва и прилюдные самоубийства, героические усилия работников казино, предпринятые для охлаждения разгоряченных игроков — и зачастую напрасные попытки. Вот почему работники казино не только не должны провоцировать патологический азарт — наоборот, им строго-настрого приказано, как говорят медики, купировать[79] приступы игромании.

Мы говорим о казино, хотя существуют также бега и скачки, тотализатор и настольные игры, лотерея и биржа. Компьютерные игры на этом фоне выглядят далеко не самой обширной «территорией аддикции». Но они вызывают множество нареканий хотя бы потому, что втягивают в сферу аддикции детей и подростков, поглощая, как мы уже говорили, бездну времени, необходимого для образования, развития, получения жизненного опыта. Надо признать: компьютерные игры могут существенно приостановить развитие юного игрока, не дав ничего взамен, кроме сомнительных достижений вроде выхода на пятый уровень бродилки-стрелялки, которая уже в продажу поступила, как говорят геймеры, «колотой» — то есть кем-то когда-то пройденной. И даже после того, как наступит спад интереса, компьютерный игроман вынужден будет приложить немало усилий, чтобы компенсировать потерянное время.

Но патологический азарт не удовлетворится временем. Он сожрет свою жертву целиком, используя весь свой арсенал приманок, соблазнов и подстав. Приведенный ниже «определитель для игрока» построен на том, перешагнул человек роковой рубеж безответственности и вовлеченности в игру, или нет. Спросите потенциального аддикта:

1. Тратили ли вы когда-нибудь на игру рабочее время или время, отведенное на домашние дела?

2. Случалось ли вам конфликтовать с родными и близкими людьми из-за игры, страдала ли от игры ваша семейная жизнь?

3. Портила ли игра вашу репутацию?

4. Доводилось ли вам испытывать после игры чувство вины?

5. Вам приходилось когда-нибудь играть для того, чтобы решить свои денежные проблемы? Например, чтобы отдать долг или добыть деньги на текущие расходы?

6. Оказывает ли игра негативное воздействие на уровень ваших амбиций или качество вашей работы?

7. После проигрыша возникает ли у вас ощущение, что вы должны как можно скорее вернуться и отыграться?

8. Возникает ли у вас после выигрыша желание играть еще и еще, пока удача от вас не отвернулась?

9. Вы часто играете до тех пор, пока не кончаться все деньги, что вы имеете при себе?

10. Случалось ли вам брать взаймы деньги на игру?

11. Вам приходилось что-либо продавать или закладывать в ломбард, чтобы получить деньги на игру?

12. Вы неохотно тратите на повседневные расходы выигранные деньги или деньги, отложенные на игру?

13. В состоянии азарта вы способны забыть о своем благосостоянии или благосостоянии своей семьи?

14. Приходилось ли вам тратить на игру больше запланированного времени?

15. Служит ли для вас игра средством разрядки? Способна ли игра отвлечь вас от забот или неприятностей?

16. Случалось ли вам нарушать закон или подумывать о чем-то в этом роде, когда вы искали деньги на игру?

17. Мысли об игре мешают вам засыпать?

18. Вы сердитесь на своих родных и близких, если они критикуют ваше желание пойти поиграть? Посещает ли вас в такие минуты чувство разочарования или отчуждения?

19. Возникает ли у вас желание отметить какую-нибудь удачу или неожиданно появившиеся деньги, проведя несколько часов за игрой?

20. Посещали ли вас после игры мысли о самоубийстве?

Если опрашиваемый ответил положительно хотя бы на семь вопросом — следует обратиться к специалисту.

Патологический азарт родился задолго до изобретения не только бирж и компьютеров, но и письменности как таковой. И воплощался самыми разными средствами в культуре самых разных цивилизаций. Сегодня психологи отмечают три главных особенности сознания игромана. Во-первых, он не желает или даже не может трезво воспринимать и оценивать реальность, предпочитая мир игры, созданный его воображением. Во-вторых, в обыденной жизни он постоянно чувствует эмоциональную незащищенность, а комфорт и уверенность — лишь во время игры. В-третьих, он инфантилен. Как и всем прочим аддиктам, патологическим игрокам хочется иметь все и сразу, не прикладывая никаких усилий[80]. Как видите, все базовые признаки аддиктивной личности присутствуют: эскапизм, беспомощность, тревожность, завышенные требования по отношению к реальности и к себе самому.

Среди игроманов много людей, ненавидящих правила. Их приводит к патологическому азарту асоциальное расстройство личности.

Нереалистичное мышление и тяга к острым ощущениям в сочетании с подобным «нонконформизмом» вызывают конфликты с законом: игроки часто идут на преступления, как экономические, так и уголовные. Особенно этому подвержены обладатели импульсивного психологического типа: в их натуре заложены все перечисленные отличительные свойства игрока. Вся надежда на то, что в раннем возрасте бушующий в подсознании Ребенок не возьмет верх и не утащит личность в темные леса аддикции. Этому могут помешать только внутренние психологические регуляторы, останавливающие разыгравшееся воображение и укрепляющие ослабевшие социальные рамки.

Научение зависимости.

Психологи трактуют игроманию как стойкий, неослабевающий заученный паттерн. На практике «обучение патологическому азарту» происходит весьма нехитрым способом. Новичкам, как известно, везет. Сделав ставку впервые, неофит вполне может выиграть некую сумму, раза в два-три превышающую размер ставки. Не спрашивайте, почему это происходит. Высшая математика и мировая философия неустанно ищут ответа на данный вопрос, но еще не пришли к определенному выводу. Итак, новичок выиграл, а совершенное им действие получило подтверждение в виде приятных ощущений. Но каким образом эта несложная последовательность действий и стимулов отразится на психике, если повторить ее многократно?

Цепочка «игра-выигрыш-игра-проигрыш-игра-проигрыш-игра-проигрыш-игра-проигрыш-игра-проигрыш-игра-выигрыш-игра-проигрыш» и далее в том же духе представляет собой процесс, который в психологии носит название инструментального (или оперантного) обусловливания. Этот психологический механизм производит своего рода «строительный материал», из которого постепенно складывается фундамент нашего поведения и восприятия. А на фундаменте, как вы понимаете, со временем воздвигнется личность — структура сложная и динамичная, словно гигантский небоскреб. Так вот, для создания схемы (она же паттерн) поведения или восприятия достаточно нескольких повторений по типу «реакция-стимул». Но если стимул, то есть вознаграждение, не всегда следует за реакцией, личность обучается весьма важной вещи: она обучается ожиданию вознаграждения от реакции.

Между тем человеческая психика устроена так, что редкое, ненадежное или даже вовсе непредсказуемое появление стимула заставляет нас повторять свои действия снова и снова, надеясь: а вдруг получится? До сих пор до конца не выяснено, почему так происходит: то ли удовольствие после ожидания острее, то элемент борьбы с реальностью делает нас упрямыми… Но то, что реакция оказывается особенно устойчивой и возникает особенно часто, если стимуляция носит прерывистый характер — это вполне установленный факт.

Подобная система научения вырабатывает в человеке упорство, твердость характера и целеустремленность — ничего не скажешь, весьма полезные качества. Это если цели выбраны достойные и похвальные — а если нет? Если система ценностей у индивида сомнительная или даже асоциальная? Если его намерения далеки от одобряемых? Если он слишком нетерпелив и эгоистичен, чтобы разработать планы и стратегии, предполагающие большие затраты времени и сил? Словом, если мы имеем дело с личностью, полностью подчиненной одинокому, озлобленному Ребенку, которого подстегивает неприязненно настроенный, жестокий Родитель — но зато голос объективного, здравомыслящего Взрослого попросту не слышен за воплями первых двух структур, перекрикивающих друг друга? Представляете, какая огромная сила будет вложена в саморазрушительную тактику и в самоубийственные реакции?

Надо добавить: лишь в том случае, если стимул больше не возникает, реакция постепенно угаснет. Подсознание усвоит информацию: все, этот источник удовольствий исчерпан, надо переключаться на другой. Некоторое время (продолжительность зависит от личности) человек еще попробует перебороть судьбу, но в конце концов откажется от бесполезного занятия, от которого награды не жди. К сожалению, даже самые отъявленные неудачники периодически выигрывают. Да, следующие партии заставляют их расстаться и с выигрышем, и со всем содержимым кошелька, но ведь стимул-то проявился! И снова вспыхивает надежда, и снова работает подсознательное ожидание вознаграждения, и снова индивид повторяет цепочку заветных действий.

В результате научения патологическому азарту список потребностей и ощущений, типичных для незрелой, инфантильной личности, которая склонная предъявлять себе и действительности завышенные требования дополняется еще одним пунктом. А именно стремлением отыграться. И в качестве бонуса к указанному стремлению прилагается иллюзия, что такое возможно. Как ни странно, стремление отыграться и жажда выиграть — не одно и то же.

Желание выиграть у патологического игрока принимает форму «волшебной страны» из фильма «Золушка». Да, надолго в ней не задержишься, но зато, как говорил министр бальных танцев, маркиз де Па-де-труа: «Какой успех я там имел!» Так вот для игрока джек-пот — не столько возможность обогащения, сколько символ успеха. Все равно игроман просадит все, что удастся получить, в следующей партии. А значит, выигрыш не играет никакой роли в качестве материального подспорья. И в то же время он незаменим как средство для самоутверждения, для повышения самооценки. С его помощью неуправляемый игрок видит себя в другом свете, воспринимая себя как неординарную личность, как упорного борца с безденежьем, идущего к успеху неторными тропами. Да, сейчас положение хуже, чем у Муму на середине реки. Но умелые действия и острый ум (в наличие которых игрок свято верит) приведут к благополучному исходу. Надо только чуть-чуть потерпеть!

Игроман вообще склонен к тому, чтобы, как говорил Ф.М. Достоевский, «самосочиняться». Отсюда и деформированное восприятие собственного поведения. Обычно люди рассматривают азартные игры как занятие неэтичное и деструктивное, но сами патологические игроки кажутся себе идущими на «рассчитанный риск» с целью создания доходного бизнеса. И сильно возмущаются тем, что другие люди не желают им верить.

Например, если для окружающих гигантские траты на игру — всего лишь дань болезненному увлечению игромана, то сам Парамоша азартный воспринимает эти расходы иначе. Игрок считает их вложениями в доходное предприятие, а себя — расчетливым бизнесменом, умело планирующим бюджет упомянутого предприятия. Его возмущает недальновидность близких, заранее предрекающих проигрыш и крушение очередной «бизнес-иллюзии». Он просто неспособен увидеть в хрустящих (или замызганных) купюрах, которые с таким трудом удалось наскрести по сусекам, одолжить или даже украсть, не иллюзию успеха, а неизбежные потери — так уж устроено его сознание.

Ведь люди, одержимые патологическим азартом, не готовы принять себя такими, как они есть. Поэтому любят разыгрывать перед окружающими важную персону, преувеличивая свою удачливость, власть и могущество. В своих фантазиях они рисуют картины небывалых выигрышей, позволяющих им вести роскошную жизнь, благодетельствовать, меценатствовать и попросту сорить деньгами. Их «личное воображаемое казино» — прекрасное место, где жизнь легка, необременительна, приятна. Родные в восторге от их поведения, прочие игроки не дотягивают до их уровня, а угрызения совести никогда не врываются в их сны со своими кошмарными пророчествами. Вторая «базовая фантазия» — отказ от адекватного восприятия роли игры. Игроман всерьез полагает, что игра, конечно, портит ему жизнь, но она же в силах ее улучшить: стоит один-единственный раз сорвать куш — и ликуйте, кредиторы! Всем все отдам, с процентами!

Но игрок, как бы ни был он щедр, добр и обаятелен в своих фантазиях, в действительности скуп, как Гарпагон. Все средства, которые удается достать, уходят на игру.

«Раздвоение» между реальным и воображаемым преследует патологически азартную личность во всех решениях и выборах.

В то же время стремление отыграться, то есть вернуть хотя бы часть проигранного, — куда более прагматичное чувство (если в случае патологического азарта вообще можно говорить о прагматизме), нежели стремление выиграть крупную сумму. Это часть намерения продолжать игру во что бы то ни стало, вопреки объективным условиям. Ведь если средства иссякнут, придется все-таки прервать процесс и отправиться домой (или не домой, а в какое-то другое место, расположенное в реальном мире), где игроку не очень-то рады. Поэтому патологически азартная личность упорно тешит себя надеждой на то, что удастся отыграться и появится шанс не покидать свою «волшебную страну». Но, как говорил польский афорист Славиан Троцкий: «Надежда питается людьми». И своеобразный «оптимизм игромана» неизбежно губит своего хозяина.

Подстегиваемый этими чувствами — и стремлением продолжить игру, и желанием достичь гипотетического «большого успеха» — патологически азартная личность начинает увеличивать ставки, тратит последнее, занимает деньги у всех подряд и однажды непременно «займет» из чужого сейфа, кармана, копилки. Если не сможет вернуть — потеряет работу, доверие, репутацию. А главное, утратит источник средств, необходимых для продолжения игры. И тогда придется грабить и воровать, потому что без денег нет игры.

В исследовании поведения игроков с патологическим азартом, психиатр Ростен открыл, что натуры, склонные к этой форме зависимости, отличаются непокорным нравом, чуждым условностям. Они не до конца осознают общественные этические нормы. Половина группы азартных игроков, участвовавших в исследовании, описала себя как «людей, ненавидящих правила». Из 30 мужчин, ставших объектами изучения, 12 отсидели срок за растрату и другие преступления, напрямую связанные с азартными играми. Ростен обнаружил, что все эти мужчины отличались нереалистичным мышлением и тяготели к поиску острых ощущений. По собственным словам игроманов, им «нравилось возбуждение», они «стремились совершить неординарный поступок». Несмотря на понимание (!) объективной практически полной невозможности достичь успеха в игре, игроки не связывали эти соображения с собой. У них часто возникало непоколебимое чувство, что «сегодня мой день»; они также попадались на так называемую уловку Монте-Карло — надежду на везение, которое непременно наступит после многочисленных неудач. Многие игроки рассказывали о фантазиях, до которых они доходили, обманывая себя тщательно выстроенной рационализацией[81].

Потенциальному игроману необходимо обзавестись «стоп-краном» — сформировать нечто, возвращающее его к реальности каждый раз, когда он соберется погостить в мире иллюзий.

Но даже если игроман согласится сотрудничать с психологом и посещать группу анонимных игроков, он вряд ли откажется от уловок, свойственных всем аддиктам. Специалисты описывают стереотипы поведения игромана, решившегося на лечение: он охотно рассказывает о своих переживаниях в ходе игры, о своих семейных конфликтах, о проблемах на работе, выражает готовность к конструктивным изменениям… Но при первом же послаблении срывается и бежит в казино или в салон игровых автоматов. Потом снова возвращается в группу, кается, рассказывает про свои переживания… Этот процесс может циркулировать довольно долго. Игрок использует психологическую игру «Алкоголик» (другое ее название — «Убогий»), добиваясь сочувствия и послаблений ввиду аддиктивного расстройства.

При всем своем энтузиазме (скорее всего мнимом), игроман отнюдь не стремится вылечиться, да и мотивации для излечения у него отсутствуют. Он не видит достойной замены игре. Отношения с близкими, как правило, уже разрушены или дышат на ладан, и игрок только радуется распаду семьи — некому будет зудеть про ответственность перед родней. Ситуация с карьерой — сами понимаете… Зато игра! С одной стороны, игра предоставляет патологически азартным людям столь яркие, упоительные ощущения, которых они, по их признаниям, не ощущали даже во время сексуального оргазма. А эти переживания, в свою очередь, формируют стойкую тягу к эмоциональному наркотику.

Организм игромана уже испытал на себе все «прелести» оперантного обусловливания и толерантности. А значит, потребность в частоте и количестве удовольствия непрерывно возрастает. То есть идет процесс формирования наркотической зависимости. И, несмотря на отсутствие химического компонента, игромания — одна из самых опасных форм аддикции. Если этот процесс не остановить, личность рано или поздно перейдет от стадии крушения с ее финансовыми и семейными проблемами, а также изменениями в моральном и этическом поведении к стадии разрушения физического и психического здоровья.

Но, чтобы найти достойную альтернативу, игроману придется испробовать не более сильный стимул, а совершенно другой способ получения удовольствия. Более мощный раздражитель вызовет переключение с одного аддиктивного агента на другой — так же, как наркоман переходит с легкого наркотика на тяжелый в надежде усилить ощущения. И, чтобы не придти к тому же разрушению, но с другим «проводником», индивиду придется искать другой путь. И путь самореализации кажется оптимальным. Хотя бы потому, что личность аддикта либо изначально «недостроена», либо «полуразрушена» в ходе развития психологической зависимости.

Проблема состоит в том, что многим людям трудно совершить переход от словесного раскаяния к реальному изменению паттернов поведения и восприятия. Поэтому они воспринимают психотерапевтические сеансы как беседу «не без приятности», как возможность похвалиться остротой испытанных ощущений и — в скрытой форме — глубиной своего падения. Эту особенность поведения психологически зависимых личностей отмечают психологи в своих исследованиях. Но однажды аддикту надоедает болтать на тему «Я такой плохой, что аж клевый — сам тащусь». Тогда он просто уходит и больше не возвращается. Ростен писал о том, что через несколько месяцев после завершения его исследования 13 из 30 игроманов либо вновь окунулись в игру, либо начали пить, либо не давали о себе никаких известий психотерапевту, что указывает на их возвращение к прежнему образу жизни. Возникает впечатление, что одними разговорами патологический азарт не вылечишь.

Тем не менее, метод когнитивно-поведенческой терапии Бека дает значительный положительный сдвиг. Конечно, около половины пациентов выбывают в начале сеансов и по ходу лечения, но у тех, кому удается пройти весь курс, через год наблюдения отмечается снижение уровня психологической зависимости с патологического до девиантного. Для столь сильного аддиктивного расстройства пятидесятипроцентный показатель считается высоким. Суть подхода Бека заключается в конструктивных, систематических попытках научить людей последовательно оценивать свои убеждения и отсеивать негативные автоматические мысли. Их учат исправлять искажения при обработке информации, а также оспаривать свои скрытые депрессогенные схемы. Иными словами, думать о себе хорошо. Этому, как выяснилось, тоже надо учиться.

Даже не касаясь глубоких, трудно определимых причинных факторов, вызвавших расстройство, когнитивно-поведенческая терапия исправляет многие деформации, возникшие в ходе развития личности. Хотя, безусловно, не все. Ее цель — в первую очередь повысить уровень удовлетворенности и собой, и окружающей действительностью, а также уровень приспособляемости, чтобы уменьшить количество факторов, вызывающих депрессивное, тревожное состояние, вызывающее потребность в релаксанте.

Некоторые специалисты предпочитают более радикальные методы. Они прямо предлагают психологически зависимой личности новый релаксант — в основном его роль исполняет спортивный экстрим. Аддикту на его собственной шкуре показывают, что жить хорошо и жизнь хороша: «остросюжетные» приключения должны вызвать у человека ощущения, аналогичные возбуждению и удовлетворению, получаемому в ходе игры. Вдобавок игроману создают условия, в которых у него нет ни малейшего шанса вернуться к игре — в лесу, в горах, в степи, словом, на лоне дикой природы. Попрыгав с парашютом, поплутав в лесах, поспав на голой земле, аддикт начинает сознавать… страх. Только это уже совсем другое чувство. Теперь он боится не социальных проблем (с чего, собственно, и начиналось когда-то его бегство от действительности). Он боится смерти, травмы, болезни.

Выживание — не худший способ прочистить мозги. Когда человек понимает: реальность не ограничивается зоной зеленого сукна, есть шанс, что он переключится на работу ради удовлетворения простых и здоровых потребностей. Просто для того, чтобы остаться в живых. К сожалению, подобный метод отстранения от привычного существования и взгляда на жизнь «извне» по карману только весьма состоятельным людям. Среди них мало закоренелых игроков — разве что начинающие. Личности безвольные, инфантильные, всегда готовые к бегству в мир иллюзий — не та категория населения, которая способна округлить свое благосостояние и поднять его на соответствующую высоту. Хотя… богатые тоже плачут. Из-за непутевых деток. Вероятно, указанные дети и становятся главными клиентами терапевтов-экстремалов.

И все же многие специалисты сомневаются, что это расстройство вообще поддается излечению. Хотя и надеются, что развитие зависимости можно приостановить, а полуразрушенную личность аддикта — реставрировать. Но, к сожалению, индивидуальность аддикта не удастся восстановить в первоначальном виде. Для психологически зависимой личности не существует жизни вне игры. А значит, вне ее нет и игрока. Это — последний рубеж между девиантным поведением и аддиктивным: обратного пути нет. Личность безвозвратно сменил аддикт. Зависимость придется лечить, а личность строить заново. Былой образ жизни и «прошлая» индивидуальность невозвратно утеряны.

Самые мощные формы зависимости оказывают такое влияние на организм и психику, что человек меняется необратимо. Чтобы узнать степень вероятности возникновения эмоциональной аддикции, можно пройти небольшой тест.

Благоразумный ли вы человек?

Ответьте на предлагаемые вопросы «ДА» или «НЕТ».

1. Выходите ли вы из себя по малейшему поводу?

2. Боитесь ли вы разозлить человека, который заведомо физически сильнее вас?

3. Начинаете ли вы скандалить, чтобы на вас обратили внимание?

4. Любите ли вы ездить на большой скорости, даже если это связано с риском для жизни?

5. Увлекаетесь ли вы лекарствами, когда заболеете?

6. Пойдете ли вы на все, чтобы получить то, что вам очень хочется?

7. Любите ли вы больших собак?

8. Любите ли вы сидеть часами на солнце?

9. Уверены ли вы, что когда-нибудь станете знаменитостью?

10. Умеете ли вы вовремя остановиться, если чувствуете, что начинаете проигрывать?

11. Привыкли ли вы много есть, даже если не голодны?

12. Любите ли вы знать заранее, что вам подарят?

Подсчет баллов.

Поставьте себе по одному баллу за положительный ответ на вопросы 2 и 10, по одному баллу за каждый отрицательный ответ на вопросы 1, 3, 4, 5, 6, 8, 9, 11, 12.

Меньше 4 очков. Вы совершенно безрассудный человек. Вам всегда всего мало. Вы постоянно чувствуете себя несчастным из-за этой неудовлетворенности — и скорее всего, мнимой. Научитесь радоваться приятным мелочам, которых в жизни не так уж мало. Это поможет вам стать спокойнее и рассудительнее.

От 4 до 8 очков. Золотая середина. У вас прекрасное чувство меры. Вы точно знаете свои возможности и не пытаетесь поймать журавля в небе. Хотя в вас есть и немного сумасбродства, которое делает вас обаятельным.

Больше 8 очков. Вы — сама мудрость. Вы благоразумны, потребности ваши умеренны. Вас не ждут разочарования. Но, наверное, вы могли бы быть немного динамичнее. Раскованность облегчает общение с людьми и делает жизнь намного проще.

Глава 7. Послушаем, что скажет эхо.

Нельзя возлюбить другого, как себя, но можно невзлюбить себя, как другого.

Михаил Гаспаров.

Анестезия для операции под названием жизнь.

Немногие предпочитают глядеть прямо в несимпатичное лицо действительности, не украшая его ни макияжем, ни вуальками. Хотя… Представляете себе Медузу Горгону в парике? Кажется, это зрелище еще ужаснее, чем ее природный хаер из ядовитых змей.

Между тем стресс способен не только повреждать, но и закалять личность. Психологи отмечают: люди, преодолевшие сильный дистресс, считают это переживание своей победой и расценивают как положительное ощущение. На такой «отрицательно-положительный» допинг можно даже подсесть. То есть не на сам стресс, а на те положительные эмоции, которые, как ни странно, сопровождают стрессовое состояние. Прежде чем дать волю удивлению и недоверию, представьте в деталях хотя бы начало этого процесса: опасность стимулирует выработку адреналина, преодоление опасности сопровождается волной серотонина, и все эти ощущения фиксируются мозгом как прямая связь. Так и становятся экстремалами. И не только в духе Индианы Джонса, вечного неудачника, искателя приключений. Некоторые ищут сильных эмоций не в горах и не в джунглях, а в повседневной жизни. Но также используют дистресс в качестве предварительной, «возбуждающей» стадии получения эустресса — мощного, опустошающего чувства удовлетворения.

Эта последовательность действий построена по тому же принципу, что и цепочка «игра-выигрыш-игра-проигрыш-игра», формирующая психологическую зависимость от азартных игр. И она тоже формирует зависимость, которая носит название «эмоциоголизм». Некоторые специалисты не уверены в том, что это именно аддиктивное расстройство. Его скорее относят к расстройствам настроения или к расстройствам личности. И все-таки многие симптомы этого состояния свидетельствуют о гипертрофированном влечении к получению определенных ощущений определенным способом — что, собственно, и является отличительным признаком аддиктивной личности. Во всяком случае, отрицать сам факт зависимости человека от эмоций не приходится.

Зависимость от эмоций — самая древняя зависимость. Периодически она формируется не только у людей, но даже у животных. Притом, что представителей дикой природы не беспокоит чувство тревоги, низкая самооценка или неуверенность в завтрашнем дне. И тем не менее животные так же привыкают к определенным веществам и действиям, вызывающим приятные ощущения, как и мы с вами. Хотя никто и не пытается целенаправленно повлиять на сознание зверушек: им не подсовывает наркотиков преступная социальная среда, не предлагает табачных и спиртосодержакщих изделий навязчивая реклама, не кормят антидепрессантами психоаналитики. И все равно кошки подсаживаются на валериану, ежики жуют окурки, а мартышки воруют в открытых кафе спиртные напитки. Эти пристрастия не спишешь на хронический или единичный стресс, случившийся у ежика, кошки или мартышки, на их недовольство своим окружением или обстановкой на работе, пардон, в лесу, в саду и в поле. Тогда что же это?

Это естественное желание испытать приятное чувство, каких бы трудов оно ни стоило. И цена блаженства тоже, в принципе, не важна. Ни для животного, ни для человека. Вот дикую природу эволюция хранит от зависимости как может: животные в основном испытывают удовольствие от веществ и действий, приносящих пользу. Например, от «косметических процедур»: морские обитатели сами плывут туда, где водятся рыбы-чистильщики; обезьян бананами не корми, дай только предаться гроумингу[82]; вороны окуривают перья дымом и ради этой нехитрой процедуры поджигают прелестные деревенские домики с обширными замусоренными чердаками, где так легко устроить небольшой костерок с помощью тлеющей сигареты… Вдобавок многие из природных наркотиков нормализуют, кроме настроения, и пищеварение животных. В общем, фауна не привычна к жестким наркотикам, поскольку флора их не производит. Их производит человек. И он же их употребляет, не делясь, слава богу, ни с кем из своих собратьев. Или почти ни с кем. Лабораторные крысы не считаются.

Но, к счастью для себя, хомо сапиенс может не только химически стимулировать выброс серотонина или адреналина. Он может поступить, как представитель дикой природы: испытать приятное ощущение и логически связать его с некими действиями/условиями. А потом возвращаться в благоприятную обстановку — снова, и снова, и снова… Наплевать на всякие там священные и отнюдь не священные долги, миссии, предназначения, избавиться от семьи, работы, амбиций, уз и оков, расслабиться до невменяемости, запутаться до неподвижности ума и тела, расстаться с собственной личностью и вздохнуть с облегчением. Напоследок. Вероятно, это и есть земной аналог нирваны, идея которой, честно говоря, не слишком-то привлекательна для состоявшегося человека.

Видимо, для самоотверженных поисков нирваны надо быть состоявшимся лузером. Хотя бы в душе.

Позволим себе сделать еще одно предположение: растерянный, напуганный, уставший от окружающей действительности человек однажды непременно махнет искать нирвану — и найдет ее. Пусть нетрадиционную, не имеющую отношения к буддизму, пусть временную, протяженностью в несколько часов или даже минут, пусть неглубокую, без выхода из материального тела и без выпадения из окружающей реальности. Для земного существа и такая сгодится.

Потенциальный аддикт далеко не всегда превращается в наркомана или алкоголика с химической зависимостью. У него может возникнуть и закрепиться зависимость определенных душевных состояний. Это именно психологическая зависимость, нирвана земного происхождения. Потребность в этом чувстве закладывает основу для целой системы действий — и довольно опасных действий. В их число входит гневоголизм, сексоголизм, трудоголизм, шоппингомания и прочие странные (с точки зрения неаддиктов) пристрастия.

Обычному человеку, чья система ценностей далека от системы аддикта, трудно понять поведение психологически зависимой личности. В качестве объяснения нередко используется следующий прием: аддикт представляется как творческая, романтическая натура. Ему, дескать, чистая радость и полнота жизни дороже презренной карьеры и не менее презренного счета в банке. А поскольку романтическим натурам, действительно, свои чувства дороже внешнего социального одобрения, то прием срабатывает. К тому же романтиков у нас традиционно любят и почитают. Аддикт, затесавшись в толпу романтических натур, имеет шанс какое-то время косить под креатив. Даже если его поведение не выдерживает никакой проверки.

Сергей Довлатов в романе «Наши» вывел удивительный персонаж — из тех, кого стимулирует невыносимость окружающего, кому несовместимые с жизнью условия нравятся. Его герой на пике карьеры и благополучия неизменно срывается: «И снова что-то произошло. Хотя не сразу, а постепенно. Начались какие-то странные перебои. Как будто торжественное звучание «Аппассионаты» нарушилось режущими воплями саксофона. Мой брат по-прежнему делал карьеру. Произносил на собраниях речи. Ездил в командировки. Но параллельно стал выпивать. И ухаживать за женщинами. Причем с неожиданным энтузиазмом. Его стали замечать в подозрительных компаниях. Его окружали пьяницы, фарцовщики, какие-то неясные ветераны Халхин-Гола». Перед нами — типичный экстремал, только не спортивный, а социальный: он получает удовольствие от впечатляющих изменений своего общественного положения. Перемещения на вершину от самого подножия — вот кладезь адреналина.

Плавное течение карьеры и сытое существование таких людей не устраивает. Они предпочитают выживать на пределе возможностей. Они вообще живут исключительно в момент острой борьбы за жизнь. В остальное время они восстанавливают силы, готовясь к очередной схватке. Вы, может быть, и сами встречали субъектов, способных неплохо устроиться где угодно — даже в концлагере. Причем остальные бешено завидуют «ловкачам и везункам»: вот, мол, умеют же люди! Фартит же некоторым! А на самом деле подобные таланты — как и любые другие таланты — чреваты всякими побочными эффектами. В частности, чтобы начать обустраиваться, им буквально необходимо попасть если не в концлагерь, то в зону. В зону невезения. Но, поскольку эта установка сильно противоречит общественным стандартам «хорошей жизни», любители выживания прячут ее кто как может. И не только от окружающих, но и от себя. Кто-то полагает, что ему попросту не везет, что какие-то внешние силы и обстоятельства мешают его нормальному существованию; кто-то валит вину на таинственных недругов, мешающих ему подняться как минимум в поднебесье; кто-то утверждает, что успех — это всего-навсего вопрос времени, надо лишь чуть-чуть подождать, и все наладится…

В общем, оправданий много. А причина одна — эмоциоголизм. Стремление получить психологическое и социальное удовлетворение тем способом, который не приветствуется обществом. Да, этот способ не столь криминален и не столь заметен, как, например, употребление химического допинга. Но он все-таки не радует близких экстремала: они бы предпочли видеть его на высоком посту с толстой чековой книжкой в руке, нежели вечным оппозиционером, маргиналом, аутсайдером и как там еще называются отбросы и отстои общества. Если еще учесть, что представления близких об успехе беспредельны, будто сама вселенная…

Верно говорил римский писатель Петроний: «Никто ничем никогда не довольствуется». Чего бы вы ни достигли, они найдут, что с вас еще спросить: поста добился? И сколько платят? А когда прибавки попросишь? Начальство хвалит, грамоту дало? Грамотами, значит, стены обклеивать будешь? Ты повышения проси! А как семья? Жена/муж уважает? Дети слушаются? Мало! Ты их редко строишь! Знаешь, как надо? Рявкни: «А ну молчать, сидеть, бояться!» — и плеткой-семихвосткой — бац! После нескольких подобных инструктажей махнуть на рукой на удовлетворение чужих амбиций и погрузиться в экстремальный поиск собственного удовлетворения — вот решение, логически оправданное. Но зачастую… неосознанное.

Потом конечно, начинаешь сетовать — и вполне справедливо: ах, как же меня угораздило? И почему такое происходит со мной? Между прочим, последняя фраза — не что иное, как название психологической игры, где игроки, как всегда, стараются достичь лидирующего положения. И что, вы полагаете, они используют в качестве «козырей»? Вот именно — выпадающие на их долю несчастья. И, разумеется, каждый игрок доказывает, что остальные неудачники не в силах с ним сравниться. Поелику считает себя самым несчастным и неудачливым человеком в мире. Ну, по крайней мере, на обозримом участке мира. И, конечно же, требует соответственного внимания и сочувствия. Возможно, сейчас вам захочется сказать: с чего это я стану такого жалеть? Сам виноват! Это же аддикт! Человек слабовольный, эгоистичный, лживый, безнравственный.

Возможно, вы правы, но лишь частично. Определенная часть индивидуальности аддикта — скопище довольно скверных черт. И все-таки повторяем: игра может происходить без участия всей личности водящего.

Один из самых опасных мифов на тему психологической зависимости — это вера в то, что обладатель сильной воли никогда аддиктом не станет. Му-ра! Освященная мнением дилетантов му-ра.

Надеемся, из всего написанного выше читатель уже понял: к аддикции человека подводит множество факторов, как внутренних, так и внешних. Среди них есть такие, которым невозможно сопротивляться, а можно только пережить и переждать: например, тяжелейший стресс — вроде участия в военных действиях или смерти близкого человека. Или такие, которые действуют исподволь, накапливаясь незаметно для сознания: в частности, долгий уход за больным родственником, требующим постоянного внимания. Генетической предрасположенности к аддикции также трудно противостоять. А если вдобавок человек растет в соответствующей обстановке и постоянно наблюдает аддиктивное поведение в собственной семье…

Основоположник теории стресса Ганс Селье, как вы помните, сказал, что «есть два способа выживания: борьба и аддикция».

И если в вашем окружении привычным способом взаимодействия со средой является аддикция — меняйте среду.

Окружение психологически зависимого индивида довольно быстро усваивает паттерны соаддикции — то есть намертво связывает и свою жизнь, и свою систему ценностей, и свое будущее с аддиктом. И так же, как аддикт сконцентрирован на своем аддиктивном агента, соаддикт фиксируется на аддикте. Вот почему созависимые личности манипулируют своим окружением, стараются контролировать ситуацию, покрывают проступки и даже преступления «своего» аддикта, спасают его от осуждения и наказания. И тем самым лишают всякой ответственности за свое поведение.

Хотя соаддикты и создают видимость желания вылечить близкого человека, избавить его от психологической зависимости, но их поведение лишь усугубляет проблему. В конечном итоге стратегии соаддикта дают обратный эффект: вместо нормализации состояния аддикта тот приходит к выводу, что его здесь всегда «прикроют». Значит, можно прямо на глазах у родного семейства смело разложиться на элементы. Притом, что впечатление от ежедневных (или еженедельных — неважно, здесь важна не столько частота, сколько регулярность) «бенефисных выступлений» аддикта перед домашними оказывает не самое благотворное воздействие на подрастающее поколение.

Мать/отец, воспитывая детей рядом с аддиктом, закладывает в них незащищенность и предрасположенность к психологической зависимости. Такие семьи растят индивидов двух категорий — аддиктов и тех, кто заботится об аддиктах. А как же иначе, если ребенок с детских лет обучается психологическому языку зависимости — ведь эта «языковая среда» окружает и формирует его? Поэтому с возрастом он бессознательно выбирает тех, кто ему понятен и, соответственно, понимает его. То есть людей, так или иначе связанных с аддиктивной средой. И тогда уже сам начинает выбирать пути аддикции.

Эти же принципы действуют и в психологических играх, дополняющих и оправдывающих аддикцию. Кабы игрок знал, что ему предложат в качестве выигрыша… Но, повторяем, игрок действует по плану, взятому из подсознания. Его представление о правильных психологических стратегиях сформировалось в возрасте от двух до семи лет, когда человек склонен подражать окружающим. Способности к критическому отношению возникнут позже, намного позже. Поэтому не следует обвинять в безволии и глупости детский опыт, заложенный в подсознание. Это базовые структуры, корректировать которые невероятно сложно. К тому же большинство игроков попросту реализует сценарии, унаследованные от родителей. Или оказываются втянуты в игру окружением. В общем, у многих из них создается неутешительное впечатление: это не моя игра. И что тогда я здесь делаю?

Становится ясно, отчего страдалец беспрестанно ищет выход из сложившейся ситуации. И что же ему предлагает современный рынок полезной информации? Другую психологическую игру. Вы с ней уже знакомы. Ее название «Я только хочу помочь вам». Первый ход — за прессой: журналы и консультанты засыплют игрока незатейливыми советами вроде «принимайте активные добавки», «обратитесь душой к богу», «немедленно займитесь йогой», «поменяйте образ жизни на более подвижный (здоровый, духовный)». Исполнение рекомендаций отнимет годы, но не поможет ни на йоту. И даже может ухудшить ситуацию. Все зависит от того, какие «отвлечения» советчики предложат аддикту.

Человек, имеющий склонность к аддиктивному поведению, — система нестабильная. Ему постоянно требуется психологическая подпорка — то есть «волшебный помощник». Но переключение с одной разновидности «подпорки» на другую ничего, в принципе, не дает. Отказавшись от привычного средства аддикции, психологически зависимый индивид может использовать свое отвлечение как увлечение, извините за каламбур.

Подумайте: не приходилось ли вам встречать людей, занятых благородным и полезным делом как-то так, что создавалось впечатление странности, неправильности происходящего? Видели ли вы когда-нибудь религиозность, доходящую до истерии; здоровый образ жизни на грани паранойи; благотворительность в стадии бредового расстройства и тому подобные «перегибы»? Согласитесь: люди, в подобном состоянии пребывающие, — не самое приятное зрелище и не самое желательное общество, несмотря на отвлеченное благородство целей и средств. А почему? Да потому, что мы все-таки ощущаем это несоответствие — разницу между реальными намерениями адекватной личности и демонстративными намерениями эмоциоголика. Аддикт, нашедший свое удовлетворение, воспринимается как пьяный (одурманенный, закосевший, улетевший и словивший кайф). И для тех, кто не является его подобием, единомышленником и собутыльником, он довольно несимпатичен. Патологическое состояние аддикта проглядывает даже сквозь общественно одобряемые пристрастия. Выдает бессмысленное выражение лица и расторможенное поведение. А также многочисленные отговорки и отмазки.

Чего вы ждете от человека с такой наследственностью? Чего вы ждете от человека с таким образованием? Чего вы ждете от человека с таким здоровьем? Чего вы ждете от человека, живущего в такой стране? Все это argumentum ad hominem[83], как говорили римляне. И рассчитан этот argumentum на то, что собеседник сразу же начнет извиняться: да нет, я вас не обвиняю, я, наоборот, понимаю ваши проблемы, но не могли бы вы постараться, сделать усилие, как-то преодолеть… Или, наоборот, начнет ругаться: что это за уловки, люди и побольнее вас трудились, боролись, добились, и между прочим, живется сейчас не хуже, чем при татаро-монгольском иге, а ведь и тогда русские люди… Словом, краткий курс истории с активными патриотическими добавками. Оба варианта реагирования — не что иное, как проявление Родителя: снисходительного, все понимающего, или строгого, жутко требовательного. А вашему собеседнику только того и надо. Он может оставаться Ребенком и сколько угодно ратовать за свободу самовыражения вплоть до криминальных выходок.

Между прочим, эту психологическую игру (она называется «Убогий») подкрепляет мысль: «Если я прекращу совершать асоциальные, не одобряемые поступки, я никогда не узнаю мотивы своего поведения, а значит, никогда не выздоровею окончательно». Стало быть, познание себя вообще полезно. А данная конкретная форма познания еще и приятна. И я не перестану этим заниматься, сколько вы на меня, дяденька/тетенька, ни ругайтесь. В общем, для выхода из игры есть только один антитезис: на вопрос аддикта «Чего вы хотите от меня?» отвечать «Я ничего не хочу. А вы чего хотите от себя?» — то есть занять позицию Взрослого с его объективностью и, что греха таить, равнодушием. Пусть ведущий попробует ответить также с позиций Взрослого, а не Ребенка, хнычущего, дабы вызвать жалость.

Увы, но человек редко углубляется в собственное «Я». И даже в поисках ответа на жизненно важные вопросы он предпочитает шарить по поверхности. Как-то утешительней представлять, что причины всех проблем коренятся в плохих условиях для жизни, работы и любви. Вот почему людям свойственно применять разные «исправительные меры» без оглядки на конкретные задачи, поставленные их собственным телом и мозгом. Намного удобней вернуться в рамки игры «Я только хочу помочь вам» — в роли подопытного кролика, он же Клиент, — и принимать расплывчатые рекомендации Советчика вроде «Попробуй эти травки! Вот я (моя тетя, моя тренерша, моя соседка, моя собака) попробовала — улет!» А расспроси поподробнее, что за улет такой случился с рекомендующей стороной, с пресловутыми соседкой, собакой, теткой и прочими — сразу выяснится: больше «улетности» гнездится в воображении Советчика, нежели в его опыте.

Как говорил Станислав Ежи Лец: «Тот, кто не разбирается ни в чем, может взяться за что угодно». А для игры требуется именно такой участник: чтобы ни за что не отвечал и ни на что не годился. Причем по мере «утяжеления» последствий выход из игры становится все более проблематичным, а окончание игры — все более опасным. Аддиктивное поведение усугубляет обычную психологическую игру, превращая обычные проступки в преступления…

Эхо детских переживаний в каменных джунглях.

Психологически зависимый человек ищет в подобной игре оправдания и основания, каковых у него нет и быть не может. Ведь у аддикта одна цель: следовать своему образу жизни сколько получится. Со своей стороны, партнер аддикта ищет повода, чтобы не разрывать привычных отношений, не менять обстановку, не обращаться за помощью к психотерапевту, не смотреть в глаза реальности. Еще несколько лет игроки будут закрывать глаза на очевидные вещи, пока однажды ситуация «сама собой» не сорвется в пропасть. И тогда бесполезно заламывать руки и глядеть на разбушевавшегося партнера жалобно-преданным взглядом. А также клясться всеми религиозными святынями и всей своей преданной родней, что данный конкретный раз был последний, что никогда больше… Вероятнее всего, последует единственно возможная мера — окончательный разрыв отношений и великий передел имущества. Хотя бывает и по-другому.

Ира считала себя человеком неординарным, наделенным недюжинной харизмой и бездной вкуса. Поводов у нее было предостаточно. Ну, во-первых, она чувствовала себя не такой, как все. Ей было тяжело сходиться с людьми, налаживать отношения, заводить друзей. Окружающие ее люди казались Ире агрессивными, туповатыми, корыстными и эгоистичными. А еще серыми. Как такие самоупоенные чудовища могли отличить Иру и воздать ей должное? У них на это ума не хватит. Во-вторых, Ира считала себя наделенной тонким художественным видением. Во всяком случае, ей не нравились вещи дешевле трехсот долларов. Ирины родители не особенно вникали в рефлексии утонченной натуры своей дочери и тем более не стремились удовлетворять ее потребности целиком и полностью. Нет, они не игнорировали Ирины запросы, но и не желали давать девочке то, что сами считали излишеством. Одевалась Ира в магазинах подростковой одежды, разговаривала не по самому крутому мобильнику, училась не в самой престижной гимназии. Если Ирина семья ездила отдыхать, то останавливалась в добротных трех-четырехзвездочных отелях, а не в «Астории» и не в «Ритце». Обычная девочка не обратила бы на это никакого внимания, но Иру поведение родных страшно уязвляло. Ей казалось: никто не обращает внимание на ее индивидуальность именно потому, что она довольствуется средним продуктом. Ведь даже посредственные девушки считаются законодательницами моды, если их родители вкладывают в них деньги. А у Ириных родителей на все был один ответ: «Вот вырастешь, выйдешь замуж, будешь сама себе хозяйка, станешь покупать, что сочтешь нужным».

Класса с восьмого Ира мечтала вырваться из родительского дома и зажить своим умом. Но, поступив в институт, Ира все равно продолжала жить с родителями. Зарабатывать она не умела. Оставалось последовать родительскому совету — выйти замуж. Мужа себе Ира искала со средствами. И остановила свой выбор на Антоне. Антон был на пятнадцать лет старше, имел свою фирму, ездил на BMW и строил дом в Подмосковье. Оставалось только найти молодую красивую жену, так почему бы и не Иру? Самой Ире Антон нравился. Он относился к ней, как к ребенку, только без родительской строгости, постоянно ее баловал, дарил подарки. Еще в медовый месяц во Франции Ира оттянулась в парижских магазинах и бутиках. А когда вернулись домой, то есть в дом Антона, Ира получила от мужа кредитку на расходы по хозяйству, на то, на се…

До хозяйства как такового у Иры руки не дошли, хотя она была уверена, что прекрасно справляется. Каждый день Ира встречала мужа с работы в новом платье, подавала на ужин деликатесные продукты с бутылкой коллекционного вина. Обставляла дом очаровательными безделушками. К своей роли жены Ира относилась с большим усердием. Она с трудом высиживала занятия в институте, а потом садилась в свою тойоту, подаренную мужем, и отправлялась по магазинам. Для Иры шоппинг представлялся экспедицией в рай. Магазины и бутики образовывали собственную вселенную, отдельную от реальной жизни, воплощение идеального мира. Красивые интерьеры, приятная музыка, услужливый персонал, разнообразные вещи. В магазинах Иру посещало чувство душевного равновесия. Здесь реальность становилась адекватной Ириным представлениям о ней. Ее не обижали, не задирали, ее внимания добивались, разговаривали с ней сладкими голосами, демонстрировали преданность и уважение, выслушивали ее мнение с любезной улыбкой. Никто не смел с ней говорить, как подружки по школе или институту, оборвав на половине фразы: «Ну, Ирка, ты и коза!» А еще Ира могла здесь реализовать свои желания: получить все, что хотела, под восхищенные взгляды продавщиц.

Когда через месяц Ира попросила у Антона пополнить счет — муж от неожиданности аж присвистнул. Последовало разбирательство, требования отчета. Поначалу Ире казалось, что она легко отделалась. Антон повел себя снисходительно: «А ты у меня, Парамоша, азартный, — отшутился он фразой из популярного фильма, — ладно, не реви, я сам виноват. Но теперь аппетит придется умерить. Так что, лапуля, будем мы с тобой, как чеховские герои, мать их за ногу, работать, есть простую грубую пищу и увидим небо в алмазах». Ира согласно кивала, но когда спустя пару дней увидела, сколько муж перевел ей на кредитку, смертельно обиделась. Она думала, что вышла замуж за щедрого, великодушного мужчину, а Антон оказался жадиной и жлобом — как все. Ира пробовала поговорить с мужем, но в ответ натолкнулась на стену глухого непонимания: «Давай лучше ребенка заведем», — предложил Антон, и Ире пришлось пенять на институт, на сессии, на диплом, чтобы хоть как-то отовраться от нежелательной беременности со всеми вытекающими последствиями.

Поначалу Ира попыталась сосредоточиться на учебе, на общении с подругами. Все это не требовало больших затрат. Но ее страшно тянуло в магазины. Подруги стали раздражать, причем раздражать до того, что хотелось запустить в них чем-нибудь тяжелым или от души стукнуть кулаком. Ссориться с девчонками не хотелось, поэтому Ира решила перестроиться. Она стала просто гулять по магазинам, не делая покупок. В начале этих холостых вояжей к Ире вернулось чувство эйфории, которое потом обернулось куда более сильной депрессией, нежели депрессия после насильственного отлучения от магазинов. Однажды Ира сорвалась. Потом она даже не смогла объяснить, как это случилось. Просто встала и ушла с середины лекции, поехала домой, взяла свою шубу, сдала ее в ломбард и рванула по магазинам. В каком-то истерическом припадке она покупала вещи, истратила все вырученные за шубу деньги до копейки и очнулась уже дома рядом с кучей коробок и пакетов. Придя в себя, Ира растерянно перебирала покупки и отчаянно не понимала, зачем она все это приобрела. На следующий день, сгорая от унижения, она возвращала покупки в магазины. Большую часть удалось вернуть. Взяв деньги у родителей, Ира выкупила шубу и дала себе честное-пречестное слово, что никогда больше… Но в следующий раз невероятным усилием воли заставила себя поставить на место китайскую вазу XVIII века, память об антоновом дедушке-дипломате.

Без магазинов семейная жизнь с Антоном не представляла для нее никакого интереса, он становился досадной помехой между Ирой и своими деньгами. Ира начала искать Антону замену. То есть она специально никаких планов не строила, никаких тактик и стратегий не изобретала, просто начала внимательно оглядывать рядом находящихся мужчин и чаще улыбаться в никуда. Судьба в ответ улыбнулась не сразу. На Иру, в основном, клевали молодые люди, которые тусуются то там, то сям, заводя необременительные адюльтеры со скучающими замужними домохозяйками. Ни один из них не выдержал «испытание кошельком»: Ира вместе с кавалером заходила в магазин, выбирала понравившуюся вещь, а потом предлагала ему расплатиться за нее. Молодые люди, проявлявшие небывалую прыть в постели, как-то серели и никли у кассы, а если и расплачивались, то потом никогда в Ириной жизни больше не появлялись. А она и не жалела. Неспособный расплатиться мужчина вызывал у нее отвращение — в том числе и на физиологическом уровне.

С Борисом Ира познакомилась случайно, в магазине. Борис покупал дорогое портмоне. Ира, оценив стоимость покупки и покрой костюма, невзначай бросила фразу, завязался разговор, который продолжился в ближайшем ресторане и закончился весьма посредственным сексом. Но потом Борис произнес волшебную фразу: «Я бы хотел тебе сделать подарок, купи себе что-нибудь». И вложил Ире в руку несколько купюр. Ира испытала один из самых сильных оргазмов в своей жизни. Роман с Борисом ее захватил, Борис щедро оплачивал ее прихоти. Ира забросила институт, перестала скрываться перед Антоном, а когда муж уличил ее в измене, демонстративно собрала свои вещи и переехала к Борису. Тем более что Борис был один: с женой они давно жили раздельно, а с любовницей он расстался незадолго до знакомства с Ирой, застукал ее с тренером по фитнесу и отлупил обоих — мало не показалось.

Жизнь с Борисом казалась Ире раем. Дни она проводила в магазинах, вечерами ходила с Борисом на тусовки. Она даже не поинтересовалась, собирается ли Борис жениться на ней. Правда, однажды Борис устроил ей дикую сцену, когда Ира спустила крупную сумму в магазине элитного белья. Борис надавал молодой сожительнице пощечин, разорвал в клочья покупки, что не смог порвать — порезал ножницами, и устроил форменный допрос с пристрастием. Ира плакала, каялась, зарекалась на всю жизнь, но на самом деле она плохо соображала, что говорила в тот момент. Ей просто хотелось, чтобы этот ужас кончился. На следующий день Борис, как ни в чем не бывало, дал Ире денег и будто бы невзначай произнес: «Я там вчера намусорил. Не бери в голову. Купи себе, что хотела». И Ирина жизнь снова покатилась по наезженной колее. До следующего раза, когда она получила бланш под левым глазом и такую же зверскую разборку за семьдесят вторую пару туфель. Наутро Борис снова был в прекрасном расположении духа и дал денег на семьдесят третью и семьдесят четвертую. Потом был скандал и нож у Ириного горла за сервиз лиможского фарфора, потом выбитый зуб за не ко времени купленную шиншилловую шубу, потом — устанешь перечислять. Зато теперь Ира мастерски умеет прятать синяки и ссадины под толстым слоем матового тона. Но с Борисом они живут душа в душу: Ира транжирит, Борис ее поколачивает. О будущем Ира не задумывается. А зачем? Она счастлива.

Вот пример парадоксальной гармонии — два аддикта, гневоголик и шоппингоман, «сошлись диагнозами». Личностей там, честно говоря, и не наблюдалось: у Иры индивидуальность сформироваться не успела, ограниченная рамками аддиктивного мышления, а Борис… Может, он и был когда-то человечнее, а может, и не был никогда. Без подробностей о таком судить трудно. Во всяком случае эти двое чувствуют себя вполне комфортно, одновременно подстегивая и удовлетворяя аддиктивные потребности друг в друге. Можно сказать, они скованы одной цепью, но стараются этого не замечать. Как долго их усилия будут успешными — предсказать невозможно. Одно мы скажем наверняка: конструктивным такой союз, в котором двое людей планомерно разрушают друг друга и сами себя, не назовешь.

Шоппингоманы представляют два типа транжир: подсознательный и личностный. Их объединяет любовь к мотовству и особенности домашнего воспитания. В детстве ребенок воспринимает потраченные на него деньги в качестве доказательства искренней любви. Все потому, что в семье не хватает денег или не хватает любви. И одно служит заменой другому. Неважно, что чем заменяется: детское сознание уже связало обе эти материи в общую цепочку. Впоследствии ассоциация «деньги = любовь» скрывается под пластами более поздней информации, но, как это всегда происходит с подсознанием, не исчезает бесследно. И при определенных обстоятельствах всплывает в разных проявлениях. Чаще всего в виде ничем не оправданного мотовства.

Дети экономных, скупых, равнодушных или попросту бедных родителей, вырастая, ищут компенсации за все утраты, пережитые в детстве. Особенно девушки ждут от поклонников, женихов, мужей дорогих подношений и знаков внимания. Роскошь нужна им как подтверждение чувства, как пылкое признание. Ну, а если партнер подобру-поздорову не согласится… Тогда ведь можно и самой по магазинам прошвырнуться!

По результатам «прошвыривания», как правило, и можно судить, кто перед вами. Чем более идиотским оказывается результат, тем больше вероятности, что перед вами — подсознательный тип шоппингомана. Скажем, аквариум вместимостью в 10 тонн воды, размером с «Куин Мэри», наполненный тропическими рыбками, непрерывно сетующими на особенности местного климата, — и вся эта благодать приобретается для однокомнатной квартиры емкостью в полтора человеко-кота. Или набор усовершенствованных клюшек для гольфа, покрытых анодированным серебром, с ручками мореного дуба — в качестве подарка для того, кто посуду вытереть не может без члено- и чашковредительства. Это не покупки — это символы. Символы богатства, которое есть материализованная любовь, забота и нежность.

Поэтому явная непрактичность такого приобретения — лишнее доказательство его символической природы. Бесполезная покупка есть свидетельство безмерной любви.

Естественно, родственники и супруги, оплачивающие все эти «эквиваленты нежности и заботы» из своего кармана, реагируют нервно. Их возмущает буквально все: и то, что потрачена очередная заначка, припрятанная от транжиры на черный день, на лечение зубов, на зимнюю обувь — словом, на дело; и то, что потрачена она бездарно и бессмысленно; и то, что ситуация повторяется не в первый и даже не в десятый раз, а хуже всего то, что и не в последний. С каждым инцидентом близкие вскипают все сильнее. В случае подсознательной шоппингомании они тычут провинившемуся в лицо счет и кричат что-нибудь жизнеутверждающее, типа «Ты что купила, а?! Что ты купила?! Да я год мечтал в Египет съездить, хоть на недельку, деньги копил, а тут как раз ты, благодетельница! Обра-адовала, нечего сказать! Мамани своей портрет, в бронзе, верхом на папаше, «Бегемот, оседлавший кентавра» называется! Вон Бубликову в «Служебном романе» на юбилей хоть лошадь подарили, а это, это что?!» — и однажды докричатся либо до инсульта, либо до развода.

Но и другая разновидность раздражает своих близких. Хотя сознательные, вернее, личностные шоппингоманы приобретают вещи более адекватные. Главным образом пополняют свой гардероб и обновляют компьютерный арсенал. В общем, ищут возможности выпендриться перед знакомыми и незнакомыми.

Это, вероятнее всего, противоположный вариант: дети из состоятельных семей, отпрыски вечно занятых родителей. Беспрекословно покупая «сироте при живых родителях» самые навороченные джинсы и мобилы, устраивая детку в крутой колледж, родители как бы извиняются за свой дефицит времени: прости, мы тебя очень любим, просто мы так заняты, так заняты… И ребенок привыкает, что заверение «мы тебя любим» неизменно принимает вид дорогих вещичек, которыми всегда можно похвастать в кругу приятелей.

Если эта привычка всплывет в зрелом возрасте, то именно в форме ребячески-хвастливого поведения: это я, а это тачка моя, угадай, кто круче? Простые мысли: «А супругу/супруге-то за что извиняться? Он/она в воспитании меня участия не принимал/не принимала? Выходит, вины за собой не чует? Зачем же ему/ей мои выходки терпеть?» в голову как-то не приходят. Поскольку транжира не знает, что делает. Он просто ведет себя как всегда. И покупки совершает отнюдь не потому, что в голову вступило. Поэтому его приобретения носят более рациональный характер.

Но все равно оба типа транжирят не только свои деньги, но и доходы своих родных. А человека, разгневанного подобным обращением с его трудовыми-кровными, утихомирить заявлением вроде «Я нуждаюсь в любви, в душевном тепле», мягко говоря, трудно. В лучшем случае он проорет: «Да я и так тебя люблю, ясно!!!» голосом без единой нежной ноты. И его можно понять.

Хотя некоторые люди буквально тянутся к аддиктам, подхлестывают их гибельные увлечения, не контролируют их поведение — все ради того, чтобы самим сыграть в психологические игры «Это вы меня втянули» или «Взгляните, что я из-за вас натворил», в процессе которых легко снять с себя всю ответственность и ощутить себя свободным как никогда. Особенно представители активного и импульсивного психотипов — люди необузданные, агрессивные. Негативная разрядка каждую неделю, а то и два-три раза в неделю, сочувствие знакомых, виноватое лицо аддикта, жалко кивающего повинной головой — ну, разве не прелесть? Эти игры удобны и для законченных зануд эпилептоидного типа: кто еще станет через день выслушивать нотации мужа/жены, покорно созерцать многозначительно поджатый ротик его/ее мамочки, терпеть намеки на тему «Вы же знаете, какое мне сокровище досталось!» за семейным обедом и за дружеским ужином? Только вечно виноватый, изолгавшийся, потерявший самоуважение аддикт! За такое наслаждение человек состоятельный заплатит — и еще раз… вернее, еще не раз заплатит. А супер-аквариум и супер-клюшки передарит друзьям с соответствующими увлечениями, или сам к делу пристроит.

Если стратегия игр «Это вы меня втянули» и «Взгляните, что я из-за вас натворил» сработает в полном объеме, каждая сторона получит свой выигрыш: с одной стороны, аддикт сможет отказаться от ответственности за свое состояние, делегировав ее созависимому лицу — мужу/жене или другому близкому/дальнему, но непременно богатому родственнику; с другой стороны, родственник, не задумываясь о судьбе аддикта, личность которого постепенно разрушается из-за болезненного пристрастия, будет наслаждаться собственной выгодой — агрессивными всплесками, доминирующей позицией и т. п. И, нехорошо улыбаясь, шутить, что эрогенная точка g у женщин находится в конце слова shopping.

Хорошие и истинные мотивы наших поступков.

Время от времени потребность в том, что психологи называют разрядкой агрессивного аффекта, испытывают не только гневоголики, но и психически здоровые люди. Психологическая проблема заключается не в наличии самой потребности, а в ее силе, остроте, частоте. То есть в количестве и, конечно же, в причине негативных разрядок.

В некоторых случаях такое поведение вписывается в социокультурный список ритуальных реакций: например, стенания, рыдания, крики и жалобы во время похорон или других скорбных церемоний играют роль компенсации психологического ущерба. Это внешнее обозначение скорби одновременно работает как отвлекающее действие, требующее больших энергозатрат. Истощая себя воплями и заламыванием рук, плакальщицы и плакальщики добивались разрядки аффекта. А значит, могли избегнуть серьезных травм и заболеваний — психологических и соматических. «Разрешение на истерику», выданное этикетом, помогало людям пережить стресс.

Психологическая разрядка снимает напряжение и позволяет расслабиться. Не зря она считается первичным выигрышем в психологической игре. Но есть целая категория людей, которым следует избегать «шумовой» разрядки. Мы говорим о гневоголиках — людях, легко в падающих в зависимость от истерических проявлений, скандалов и сцен. Первой реакцией на информацию о подобном пристрастии, как правило, бывает недоверие: что это за сомнительное удовольствие — мотать нервы себе и окружающим? Разве только внимание… Истероида, например, хлебом не корми, дай только на публике выступить.

Но для целой категории расстройств личности внимание других людей представляет не просто ценность, а одну из базовых ценностей — такую же, как удовлетворение потребности в еде и сне. Индивид с истероидным, нарциссическим, асоциальным или пограничным расстройством испытывает чрезвычайную озабоченность тем, чтобы оказаться в центре внимания. А средства для этого он черпает в беззастенчивом манипулировании другими людьми. Направление формирующейся аддикции предопределяется недостаточным морально-этическим развитием в сочетании с раздражительностью и приступами гнева. Впрочем, гневоголик не всегда осуществляет разрядку в форме «театрального эксперимента», предназначенного для привлечения внимания публики. Зачастую он не режиссирует своих проявлений и не следит за зрительской реакцией, а действует спонтанно, на волне раздражения. Итак, существует несколько систем ценностей и систем поведения, для которых гневоголизм — вполне органичная манера поведения.

Тем не менее истерику и скандалисту не всегда можно поставить диагноз «гневоголизм». Если человек просто не умеет контролировать свои эмоциональные проявления, он может грешить недостатком воспитания, недостатком воли и недостатком ума. Но если он сознательно или подсознательно использует гнев как средство достичь удовлетворения… Вот это уже зависимость. И зачастую непреодолимая.

Демонстративное, громкое проявление стрессового состояния бывает подчас необходимо: оно помогает человеку избежать внутреннего шока и тяжелой депрессии. Но увлекаться положительным эффектом, достигнутым в ходе разрядки — иллюзией внутренней свободы, небывалой полноты жизни, яркости и новизны ощущений — не стоит. Фиксация на испытанном удовольствии и желание возвращаться вновь и вновь в это «волшебное место» может сформировать зависимость. Притом, что зависимость направляет мозг и тело по одному-единственному пути — по пути привыкания. В свою очередь, последствием привыкания становится увеличение дозы. Когда-нибудь отсутствие аддиктивного агента — в данному случае разрядки — само превратится в причину для депрессии, а то и для абстинентного синдрома, «ломки».

Гневоголик, как и всякий аддикт, испытывает потребность в увеличении дозы. А потому занимается тем, что накручивает себя все основательнее, устраивает сцены все чаще и использует все более криминальные средства. Чем ниже интеллектуальный уровень и эмоциональная управляемость гневоголика, тем страшнее его выходки. Рано или поздно гневоголик начинает искать повода для разрядки или, как в народе говорят, нарываться. Ну, а поскольку выбор жертвы с каждым скандалом становится все уже (люди знающие попросту начинают разбегаться), гневоголик, превратившись в аддикта, перестает себя сдерживать. И однажды гневоголика постигнет ответная агрессия со стороны очередного объекта разрядки. Но так происходит не всегда.

Альбина росла серой мышкой и вечной тенью своих подруг. Ее уделом были вторые роли. Если в классе ставили спектакль «Золушка», Аля оказывалась второй мачехиной дочкой, если капустник — третьим лебедем у пруда. Когда Альку просил о встрече однокашник, это лишь означало, что ему надо узнать: как к нему относится Вера или согласится ли Марина пойти с ним в кино. У Альки в глазах темнело от злости на подруг, хотя по здравому размышлению выходило: они перед ней ни в чем не виноваты. Альбина постоянно перебирала в уме недостатки одноклассниц, и получалось, что она гораздо лучше остальных. Только кроме нее никто этого не замечал. Однажды Аля не сдержалась и сорвалась, когда очередной однокашник Миша попытался у нее узнать, есть ли сейчас парень у ее подруги Нади. Альку будто прорвало: она топала на Мишу ногами, кричала на него, обзывала слепым дураком, эгоистом и безмозглым уродом, вполне подходящим такой кретинке, как Надька. И под конец расплакалась. Эта жуткая сцена произвела на Мишу неизгладимое впечатление и, тем не менее, польстила его самолюбию. Юноша и не подозревал, что кто-то может так в него влюбиться. Кроме того, ему было страшно неловко. Он не понимал, как из этой ситуации выпутаться. Оттого и начал Алю утешать, говорить, что она ему очень нравится, но просто он никогда и т. д., и т. п.

Оторавшись, Альбина почувствовала себя необыкновенно хорошо: она повеселела, в теле появилась странная легкость, ей захотелось петь и танцевать, рядом был Миша, который ее утешал. И Альбина, пребывая в самом воздухоплавательном состоянии, только сбивчиво извинялась перед Мишей и беспрестанно хихикала. Тогда ей казалось: смеется она над своей глупостью, ей так хорошо, потому что совсем неожиданно у нее, у Альки-третьего лебедя, появился собственный парень. Ведь она только хотела посетовать на вселенскую несправедливость, а тут такой сюрприз. Альбина не была влюблена в Мишу: тот просто попался под горячую руку. Но решила, что Миша ей дорог как первый трофей. Чувство эйфории после скандала еще держалось пару-тройку дней. Отношения с «трофеем» сами собой сошли на нет через пару недель. И Миша начал ухаживать за Надей. Увидев их вместе, Алька закатила истерику Наде: обвинила подругу, что та из зависти увела ее парня. Надя расстроилась, оправдывалась, говорила, что не знала и не хотела, а под конец пообещала Але больше с Мишей не встречаться. И снова Алька добилась своего, и снова после скандала почувствовала себя великолепно. Мир опять был прекрасен и она, Аля, в нем прекрасней всех. Альке снова хотелось петь и смеяться, она уверяла Надю в своей неизменной дружбе, говорила, что Надька классная девчонка и замечательная подруга, а все мужики козлы… Еще пару дней после разборки с Надей Альбина ощущала чувство глубокого удовлетворения. Тогда ей казалось — морального. Ведь она добилась своего: Надя приняла ее условия и перестала встречаться с Мишей. Кстати, сама Альбина и не собиралась возвращать Мишу, восстанавливать отношения, играть в любовь… Миша Альке был по барабану, однозначно.

Правда, через неделю, когда Аля с Мишей случайно столкнулись в пустом холле, она совершенно неожиданно для себя вновь устроила скандал: обвиняла парня в черствости, слепоте, эгоизме. Миша брезгливо поморщился, — он злился на Альбину из-за Нади — и ответил на гневную тираду лаконично: «Да пошла ты…» Развернулся и ушел. Аля смотрела вслед Мише и не понимала, что с ней происходит. По идее, ее только что бросили и послали, но это никак не повлияло на Алино самоощущение. Самоощущение было радостным и упоительным. Просто хоть в пляс пускайся. Алька объяснила свое состояние как умела: ей, мол, важен не сам Миша, ей важен слушатель. Получалось, Миша всего лишь дал Альбине шанс высказаться. Утвердившись в своем мнении, Альбина решила: необходимо донести свои мысли и чувства до окружающих в яркой и доходчивой форме. И стала закатывать истерики при каждом удобном случае.

Поначалу Алька убеждала себя в благородстве собственных намерений: хочу себя выразить, ищу возможности для общения, а скандалю только ради эффективности процесса. Люди скорее со мной согласятся, если привести их на крутой берег, под которым плещется бурный поток моих эмоций. Но она, Алька, прекрасно знает, что в любой момент сможет взять себя в руки и держать ситуацию под контролем. Просто в данное время не видит в этом особого смысла. Тем более, что после каждого скандала прекрасно себя чувствует. Алька даже придумала некую теорию: мол, отстаивая свои интересы и неизменно срываясь на крик, она вырабатывает в себе лидерские качества. При таких мощных доводах можно мно-огое себе позволить. Конечно, Альбина сознавала, что становится неприятной окружающим людям, но ее это мало беспокоило. В конце концов, харизматичные личности тоже не вызывали восторга у современников, а она борется за то, чтобы мир стал лучше.

Со временем продуктивность Алькиных гневных излияний практически сошла на нет. Альбине уже было неинтересно разбираться: можно или нельзя в данной ситуации поорать. Ей просто этого хотелось. Альбине не терпелось войти в то прекрасное состояние эйфории, которое появлялось у нее после истерики, но теперь уже не всякий раз. Не получив после очередного эмоционального выброса блаженного чувства легкости, почти невесомости, равно как и счастливого просветления, Алька норовила поругаться с кем-нибудь еще разок — и посильнее. Альбина надеялась: если удастся поддать жару, она непременно добьется своего. Иногда после усиления «истерической дозы» Альке удавалось обрести желанное состояние. Но мыслей о собственной харизме и неустанной борьбе за вселенское совершенство больше не возникало. Теперь Альбина утешала себя другими доводами, гораздо более скромными: «Ну и что, что я кричу? Кричу — и все. Да, я себе это позволила. А если я только так могу почувствовать себя счастливой? Да, я — очень эмоциональная. Я так устроена. Я неравнодушный человек. Я все принимаю близко к сердцу. Почему я должна быть такой же, как все? Я никому ничего не должна!».

Сейчас Альбину чувство эйфории после скандалов уже не посещает. Ей не до того. Если она какое-то время не поорет, внутри у Али возникает неприятное сосущее чувство, нервный зуд, который впивается во все тело с навязчивым тонким комариным писком, мучает душу и раздражает нервы. Без скандалов у Альбины наступает абстиненция. И она закатывает истерики просто для того, чтобы не сойти с ума. У нее всегда плохое настроение. Альбина уже не первый год в депрессии. У нее проблемы на работе. Забавно то, что близкие не осознают: рядом с ними живет больной человек, гневоголик в стадии тяжелой зависимости. Ведь Альбина не пьет, не курит и не ширяется наркотой. Так чего же еще? Такая вот она у нас, своеобразная.

Поведение Альбины хорошо знакомо всем. У каждого из нас есть соответствующие знакомые — сварливые бабы разной степени крикливости и безбашенные горлопаны, имеющие дурную привычку в процессе беседы топором дирижировать. Наверное, убедительности ради. Мы их на дух не переносим, но что поделать? — это наши соседи, сослуживцы, родственники… Время от времени в ответ на свое скандальное поведение такие вот Альбины встречают могучий отпор в форме неприкрытой агрессии. И нет никаких гарантий, что эта встреча на Эльбе не закончится трагически. Или травматически. Но для аддиктов подобные инциденты не редкость. Они — часть аддиктивного образа жизни.

Впрочем, женщины-гневоголики до поры до времени воспринимаются окружающими весьма снисходительно: ну, голосит дурниной, ногами топает, руками машет, головой трясет — натура у девушки чувствительная, импульсивная. Переволновалась небось. Может, ее кто обидел с утра, а может, и с вечера. Или предменструальный синдром случился. А может, климактерический. В общем, не любо — не слушай, а разрядке не мешай. У нее уже так бывало: поорет-поорет — и опять зайка. Она у нас отходчивая.

Отходчивая зайка, не стесняясь, пользуется добротой окружающих, пока не нарвется на такую же, как она, фурию местного значения. Или на укротителя фурий, бесстрашного и безжалостного. В принципе, если личностью руководила обыкновенная распущенность (или даже необыкновенная), у индивида, скорее всего, хватит сил взять себя в руки и исправить некоторые особо вопиющие паттерны поведения. А если положение намного более серьезно? Если человек знает о собственном безобразии, но прекратить эти безобразия не способен? Если приступы ярости дают индивиду то, чего он не способен получить в нормальном состоянии? Например, удовлетворение. Причем вовсе не то удовлетворение, которое приносит разрядка негативного аффекта — нет, совершенно иное, гораздо более мощное.

Мы все время говорим о том, как внутреннее напряжение выливается в агрессивные проявления. А если предположить обратную связь? То есть не внутреннее напряжение вызывает агрессивные проявления — наоборот, агрессивные проявления провоцируют внутреннее напряжение? Странная мысль, не правда ли? А между тем формирование психологической зависимости происходит именно по этой «перевернутой» схеме.

Исследования поведения гневоголиков показали, что во время приступа ярости содержание тестостерона в крови резко повышается (у мужчин — в три-четыре раза), активизируются определенные зоны мозга, происходит прилив крови к органам малого таза… Узнаете? Это же сексуальное возбуждение! Оказывается, гнев обладает эффектом афродизиака[84]. Неудивительно, что большинство гневоголиков — мужчины. Мужчины, у которых имеются большие сложности — и в плане секса, и в плане самоуважения. Домашние тираны, старательно маскирующиеся под отходчивых заек…

Сейчас же прекратите орать на Мадонну!

Сложности атрибуции либидо, то есть сложившихся сексуальных пристрастий, — отдельная и обширная область психологии. Но было бы неправильно рассматривать формирование некоторых форм психологической зависимости в отрыве от самой значимой эмоциональной сферы — сферы любовных и сексуальных переживаний. Ведь она служит источником и удовольствий, и страданий. Чтобы добиться удовлетворения и избежать фрустрации, подсознание создает чрезвычайно сложные и далеко не всегда эффективные обходные пути. А уж если заходит в тупик, то непременно формирует депрессогенные схемы и дисфункциональные убеждения, мешающие личности нормально функционировать и адекватно оценивать себя и обстановку.

Источником гневоголизма служит ситуация, когда любовное влечение направлено на один тип объекта, а сексуальное — на другой. В этом случае возникает раздвоение желаний, которое З. Фрейд называл схизисом. Возникает комплекс «Мадонны — Блудницы» (он же комплекс «Святой — Шлюхи»): мужчина предпочитает заниматься сексом с особами свободного нрава или с платными партнершами, но одновременно состоит в браке с «порядочной» женщиной — сдержанной и отнюдь не гиперсексуальной. У женщин схизис встречается реже и носит название комплекса «Рыцаря — Негодяя». Секс с Мадонной (Рыцарем) все время балансирует на грани целибата[85]: любовное чувство сохраняется, но влечение постепенно снижается, а то и вовсе пропадает. Уровень тестостерона находится на нижней границе нормы, эрекция далека от стопроцентной, а бурный секс представляется бессовестной выдумкой рекламодателей «Виагры».

Удивительно то, что подобное положение дел может сохраняться годами, десятилетиями. Многие так и бредут через сексуальную пустыню, не зная о возможностях собственного организма. Но если один из супругов обнаружит ситуацию, в которой его ощущения приблизятся к тем самым бессовестным выдумкам, он, конечно же, начнет эксплуатировать свой индивидуальный «разогрев». Это нормально, но… при одном условии. Вторая сторона должна хотя бы не испытывать отрицательных ощущений от участия в упомянутой сексуальной игре. Притом, что гневоголизм — совсем не тот случай.

Когда скучноватый супружеский секс надоедает, возникают два пути: измена и… маскарад. Второй путь связан с временным превращением добропорядочного, но сексуально непривлекательного партнера в желанный, но безнравственный предмет страсти. Если партнеры используют элементы любовного театра — переодевание, макияж, исполнение заданных ролей — их поведение остается в рамках нормы и дает хорошие результаты. Но, к сожалению, гипосексуальные (обладающие вялым сексуальным темпераментом) натуры не всегда довольствуются «домашним интимным театром». Им для вящей достоверности требуется «правда жизни». И тогда в ход идет агрессивный всплеск, отдаляющий супругов друг от друга. Проще говоря, скандал. Негативные чувства, вызванные искусственно, могут не иметь никаких реальных оснований. Почему на ужин рыба, а не мясо? Куда делись мои любимые джинсы? Почему этот кот снова орет? Ты портишь мне жизнь! И пошла писать губерния…

В процессе скандала любимая жена обретает вожделенный статус посторонней безнравственной бабы, с которой можно и нужно испытать острые сексуальные ощущения. Причем испытать немедленно. Гневоголик знает: действовать надо быстро, не дожидаясь, пока утихнет агрессия. Поэтому на пике выяснения отношения или спустя некоторое, достаточно короткое время, начинает домогаться партнера, совершает грубый, поспешный половой акт, избегая любовной прелюдии и тем самым нанося серьезную психологическую травму своей половине. Словесные оскорбления, язвительные замечания и унизительные заявления, переходящие в сексуальные действия, превращают половой акт в изнасилование.

Надо сказать, что потребность в совершении насилия испытывает больше людей, чем кажется на первый взгляд. Так же, как раздвоение любовного и сексуального влечений. Проявлением этого состояния не всегда становится гневоголизм, чаще это бывает копролалия — сильное желание произносить бранные и непристойные слова в адрес сексуального объекта. Если объект протестует против такой «непроизводственной характеристики», любитель ненормативной лексики может сдержаться, но его впечатление от половой связи будет весьма блеклым. Копролалия и гневоголизм — чрезвычайно сильные проявления комплекса «Мадонны — Блудницы». Притом, что само по себе произношение непристойностей и рассматривание порнографических изображений — древний и, более того, традиционный способ увеличения содержания тестостерона в крови и подготовки к половому акту. Им увлекался еще император Нерон, отчего подобное поведение получило название «синдром Нерона».

Неуправляемость этого влечения связана с особенностями сексуального «импринтинга»[86] — главным образом с тем, что сексуальное возбуждение приходит лишь в четко обозначенной ситуации и реакция распространяется лишь на объекты с соответствующими атрибутами. Но «объект» может быть не согласен с намерениями субъекта. Он может изъявить свое несогласие или умолчать о нем — все зависит от индивидуальной сопротивляемости предмета влечения. Состоится или не состоится акт насилия — зависит от того, достаточно ли велико влечение сексуально ограниченного индивида, чтобы преодолеть сопротивление потенциальной жертвы, а заодно и обстоятельств. Как видите, интересы жертвы в расчет не принимаются. Вот почему, даже сознавая, насколько разрушительно его поведение, гневоголик не оставит своих привычек. Последовательность «агрессия — возбуждение — секс — удовольствие» для гипосексуального, закомплексованного мужчины — единственный путь к получению настоящего, полноценного, яркого удовлетворения.

В описываемых обстоятельствах жена неизменно остается в проигрыше. Ее самоуважение подвергается серьезным испытаниям. Ее сексуальные потребности подавляются. Ее желания игнорируются. Ее представление о нормальных взаимоотношениях искажается. Она может даже не понимать, что муж-гневоголик безжалостно мстит ей за унижения, перенесенные в далеком детстве, чаще всего за свои разногласия с матерью — слишком равнодушной или чересчур властной, чтобы научить сына любить и уважать женщин. Вместо позитивного представления о противоположном поле мама наделила сына деструктивным образом женщины как «врага вообще»[87] и научила этого врага бояться и ненавидеть. Вот почему гневоголик испытывает трудности при создании партнерских отношений. Он привык подчиняться или подчинять. И предпочитает доминирующую позицию. Его «семейное правление» становится все более жестоким, пока не превратится в тиранию. Свою неприязнь к женскому полу гневоголик пронесет через всю жизнь и сделает несчастным всех женщин, имевших неосторожность вступить с ним в близкие отношения. Впрочем, его собственное душевное состояние никак не назовешь гармоничным и комфортным.

Но гневоголики, как и большинство аддиктов, не признаются в наличии проблемы. Они обвиняют во всем жену: она неправильно себя ведет, она меня достала, она не умеет вести хозяйство… Отрицание проблемы — анозогнозия — симптом, характерный не только для всех зависимостей, но и для всех сексуальных злоупотреблений. У гневоголиков он выражен особенно отчетливо. В крайнем случае скандалист предполагает возможность компенсации: забота, внимание, подарки, участие в воспитании детей. Все эти «блага» действительно имеют место между разборками. Но они лишь усугубляют страдания жертвы. Тот из супругов, кому выпадает роль боксерской груши, надеется на изменения к лучшему: когда-нибудь этот ужас кончится, ссоры прекратятся, мы заживем в любви и согласии…

Увы. Даже в том возрасте, в котором сексуальность домашнего тирана утихнет, вспышки гнева не прекратятся. Они останутся — но в другом качестве. Теперь гневоголику требуется не полнота сексуальных ощущений, а полнота власти. Беспрекословное подчинение тоже приносит «властелину» удовольствие. В личности гневоголика нередко сочетаются гипосексуальность и мизогинизм — стойкое презрение и ненависть ко всему женскому полу. Вот почему даже сознавая, насколько отвратителен для женщины половой акт на пике ссоры, гневоголики продолжают унижать партнерш, настаивая на немедленном выполнении супружеского долга. И вдобавок убеждают себя (а если придется, то и окружающих) в том, что жена, дескать, ничего другого не заслуживает: да любой мужик на моем месте показал бы ей Варфоломеевскую ночь! А я что? Я тихий, мирный. Только иногда срываюсь. Уж очень она меня достала.

Как правило, при совершении сексуального насилия проявляют себя и сексуальные, и агрессивные мотивации. Со временем гневоголик, избегая чувства вины, перекладывает ответственность за происходящее на плечи близких людей. Проекция и рационализация — вот наиболее предпочтительные защитные механизмы, которыми пользуются психологически зависимые индивиды. Они могут убедить в собственной правоте не только себя, но и свою жертву. И ей уже не будет исхода. Хотя «исход», а, выражаясь современным языком, бегство — фактически единственный способ решить проблему семейной жизни с гневоголиком. В данной ситуации можно спасти только себя. Брак обречен. И любая отсрочка лишь усугубляет проблему.

Гипосексуальность практически не поддается лечению. Даже гормональная терапия не помогает: у многих гневоголиков низкая чувствительность к тестостерону, а следовательно, требуется слишком большая доза. Психологический аспект также не поддается улучшению: подсознание давным-давно, задолго до начала полового созревания, сконцентрировала либидо гневоголика на одной-единственной ситуации. Он способен возбудиться и получить удовлетворение исключительно в тех условиях, которые предписывают глубоко укоренившиеся сексуальные паттерны. Для аддикта отказ от единственно значимого удовлетворения представляет невосполнимую потерю. Увещевать гневоголика, объясняя ему, что женская сексуальность — хрупкая и уязвимая структура, а «семейные изнасилования» разрушают ее, да и всю личность жертвы в целом — столь же формальная мера, как плакаты: «Дорогу мирному сексу!» и «Будь ласков, ты, скотина!» в изголовье супружеской кровати.

Что же делать? Ведь поведение гневоголика вызывает у его жены стойкую депрессию. Она живет в ожидании очередной безобразной сцены. Супружеский секс превращается в неприятную обязанность, а то и в тяжкое испытание. Женщина сомневается в собственной полноценности, ей кажется, что семейные проблемы — следствие ее некондиционности. В качестве доказательства служат взаимоотношения мужа с друзьями, коллегами, родственниками: с посторонними людьми он совершенно другой человек. Он добр с детьми, внимателен с тещей, обаятелен с гостями… А немыслимым грубияном бывает только с ней! Видимо, она действительно неудачница, дура, бревно, растяпа, транжира и уродина. И неудивительно, что муж периодически взрывается, словно шахид-самоубийца. Несколько лет подобных угрызений — и жертва становится моральным и физическим инвалидом.

Жены гневоголиков нередко пытаются уйти. Попытки могут следовать одна за другой и кончаться ничем. Уйти с первой попытки не удается никому. Гневоголик немедленно развивает бурную деятельность по возвращению супруги в лоно семьи: клянется и божится, что скандалов больше не будет, не будет и принуждения к сексу, что впереди у них — счастливейший из браков, долгий и упоительный! Заниженная самооценка, подавленное состояние и продолжительная депрессия делают из жены гневоголика идеальный объект для манипуляции. Начинается долгая эпопея уходов и возвращений, еще больше изматывающая жертву. Разумеется, если супруги останутся вместе, все останется как было. Притом, что оптимальный выход из положения заключается, конечно же, не в сохранении брака.

Решение проблемы, как всегда, связано с самопознанием. Гневоголик, признавший проблему, вряд ли сможет избавиться от гипосексуальности и от своих пристрастий в сексе. Но он, по крайней мере, перестанет играть чувствами ни в чем не повинной жертвы. И не будет больше совершать преступлений. Потому что принуждение к сексу, как ни объясняй его физиологическими или глубинными психологическими особенностями, неподвластными коррекции, — это было, есть и будет насилие. Следовательно, гневоголик ничем не лучше сексуального маньяка, который не в силах противостоять навязчивому желанию совершить насильственный половой акт и потому регулярно выходит на охоту, рискуя своей свободой.

Но гневоголик может попытаться избавиться хотя бы от мизогинизма. Если его женоненавистническая позиция сменится более адекватным восприятием противоположного пола, есть вероятность решить и проблемы, связанные с гипосексуальностью. И эта вероятность уже упоминалась нами. Это театр. Плюс дополняющие друг друга пристрастия партнеров. Если «тяжелому» гневоголику необходимо реальное унижение женщины, то после коррекции он вполне способен возбудиться в ходе постановочной любовной игры. Его желания сможет воплотить «игровая» жертва: женщина, чьим пристрастием является сексуальный мазохизм — но не какой попало мазохизм, а лишь определенная форма, при которой личность испытывает возбуждение именно в момент скандала, слушая обвинения и оскорбления в свой адрес. Тогда любая ссора превращается в любовную прелюдию.

Впрочем, психологи утверждают, что «мазохисты обычно не объединяются с сексуальными садистами; для них предпочтительнее индивиды, готовые бить и унижать их в пределах, которые они сами устанавливают»[88]. А чтобы согласовать эти пределы, в наше время можно использовать службу знакомств или интернет. Да, узкоспециальные пристрастия в сексе согласовать гораздо труднее, нежели практически не ограниченные сексуальные допущения двух нормальных партнеров. Но даже у тех, чьи взгляды и желания отличаются широтой, могут возникать проблемы. А проблемы, связанные с сексом, необходимо решать при участии обоих партнеров. Хотя многие стараются пойти другим путем — то есть путем использования своего партнера в качестве реквизита в задуманной ими постановке. Плохой выбор. Недостойный. И глупый. Режиссеру постоянно светит схлопотать по… по первое число. От оскорбленного реквизита.

Зато при умело подобранной паре взаимоотношения могут стать гармоничными и комфортными, несмотря на их нестандартность. Этот совет действенен для всех, чьи пристрастия в сексе жестко ограничены. У такого ограничения — оно называется парафилией — несколько форм:

1) вуайеризм — любовь к подглядыванию;

2) эксгибиционизм — желание демонстрировать собственное обнаженное тело или гениталии;

3) сексуальный садизм — желание причинять боль и страдания;

4) сексуальный мазохизм — желание испытать боль и страдания;

5) педофилия — любовь к детям, не достигшим полового созревания;

6) фетишизм — любовь к неодушевленным объектам, чаще всего к предметам одежды, или к частям тела других людей;

7) трансвестический фетишизм — любовь к ношению предметов одежды лиц противоположного пола;

8) фроттеризм — желание прижиматься или тереться о посторонних людей, преимущественно в людных местах;

9) донжуанизм — стремление к сексуальным связям с как можно большим количеством женщин;

10) порнофилия — привязанность к порнопродукции во всем ее многообразии;

11) пигмалионизм — фиксация на фотографиях, картинах, скульптурах не порнографического содержания;

12) телефонная скатология — телефонные звонки с непристойными высказываниями;

13) некрофилия — сексуальное влечение к трупам;

14) копрофилия — сексуальное влечение к экскрементам;

15) зоофилия — сексуальное влечение к животным.

Последние пять категорий встречаются реже, чем первые девять, и сравнительно мало изучены.

Но все эти категории объединяет стойкость сексуальных паттернов и… нежелание исправлять ошибки, возникшие при выборе эротической мишени много лет назад, в далеком детстве. Те парафилики, которых привело на скамью подсудимых неукротимое желание достичь удовлетворения, немногим отличаются от наркоманов. Они неоткровенны с врачами, они саботируют лечение, они не собираются прекращать свои опасные выходки, наносящие моральный, физический, а нередко и материальный ущерб другим людям. Можно сказать, что поведение парафиликов во многом совпадает с симптомами психологической зависимости. Но в то же время парафилии относятся к другой разновидности расстройства — к сексуальным злоупотреблениям и дисфункциям.

Аналогия усугубляется тем, что искаженные модели удовлетворения потребности приносят чрезвычайно мощные ощущения, не сравнимые с «нормальным» сексом или с нормальными взаимоотношениями. Удовольствие, испытанное парафиликом в процессе следования «дурным привычкам», существенно превышает удовольствие от половой связи в ее общепринятой форме. И ради возобновления этих переживаний парафилик готов даже на преступление. Что еще больше роднит его с другими аддиктами — наркоманами, алкоголиками, патологическими игроками.

Но сходство между «классической» аддикцией и сексуальным расстройством позволяет соотносить эти состояния и успешно применять сходные методы лечения — в частности, когнитивную терапию. Причина такого сходства кроется в том, что парафилия — аналогичная ошибка научения в ходе формирования схем поведения и восприятия. Человек не рождается гетеросексуальным и, если так выразиться, нормальным партнером — эмоциональным, сексуальным, социальным — для своего окружения. Всем этим навыкам он обучается в процессе приспособления к действительности. И так же, как усваивается неверный навык получения удовольствия в несексуальной сфере, формируется и закрепляется ошибочный сексуальный стимул: в этом качестве выступает не другой человеческий индивид во всей полноте его личности, а только некоторые его признаки — одежда, облик, элементы поведения и проч.

При этом «большая часть» партнера оказывается за бортом сексуальных интересов парафилика и не получает должного внимания, уважения, любви. Как все аддикты, парафилик, не будучи уверен в своей способности наладить взаимоотношения с одушевленным объектом, переносит свои чувства на неодушевленный. В крайнем случае, обращается с человеком как с вещью: использует для достижения удовольствия, а после использования выбрасывает.

«Поза нелепая, удовольствие минутное, расход окаянный».

Так лорд Филип Честерфилд, английский дипломат и писатель, охарактеризовал секс. А другой английский писатель, Джулиан Барнс, добавил: «Постель не терпит лжи, секс — не мелодрама». И оба, как водится, оказались неправы. Секс включает в себя самые разные жанры, он может оказаться и мелодрамой, и комедией, и триллером… А что касается нелепости поз, краткости удовольствия и непомерных расходов — качество секса улучшается прямо пропорционально грамотному выбору.

Но, к сожалению, человек не всегда готов выбирать. Он охотнее соглашается на тот вариант, который сам подвернется. Это правило действует не только в отношении сексуальных партнеров, но и в отношении тактики поведения с каждым очередным партнером. Если обстоятельства сложатся так, что в детстве личность оказывается обделена вниманием и любовью со стороны родителей, индивид переживает, но не старается преодолеть последствия этой депривации (так в психологии называется лишение необходимых вещей — от крова и пищи до родительской заботы). Он продолжает безвольно двигаться в том же направлении, в котором его подталкивает опыт негативных детских переживаний.

Психологи по-разному трактуют последствия родительской депривации:

1) она может затормозить развитие у ребенка способности к обмену нежностью и интимностью с другими людьми, и во время близких отношений он уже никогда не освободится от чувства тревоги (Салливан);

2) она может замедлить приобретение необходимых навыков из-за отсутствия подкрепления (Скиннер);

3) она может привести к тому, что ребенок приобретет дисфункциональные схемы и такое представление о себе и о мире, в котором близкие отношения будут охарактеризованы как нестабильные, не заслуживающие доверия и лишенные любви (Бек).

Таким образом формируется личность интимофоба — человека, боящегося близких отношений и брачных уз.

Подавляющее большинство интимофобов — мужчины, которых воспитывали импульсивные, эмоционально неустойчивые матери, подверженные частым перепадам настроения. Ребенком интимофоб испытал на себе все сомнительные прелести эмоционального «контрастного душа», который похож на гадание на ромашке: любит — не любит — плюнет — поцелует — к сердцу прижмет — к черту пошлет… В ответ ребенок, дабы уберечь свою психику от мучительной неизвестности и регулярно возвращающихся депрессивных мыслей на тему «Мама меня не любит, потому что я плохой», вырабатывает отстраненное или, как говорят психологи, дистантное отношение к матери. Он перестает ей доверять — какие бы чувства она ни демонстрировала — перестает насовсем. Теперь он в безопасности: может принимать знаки материнской любви и нежности, но не страдать от периодов охлаждения и невнимания.

С возрастом дистантное отношение переносится с личности матери на весь женский пол в целом. Интимофоб боится за себя и потому избегает чрезмерного сближения. Он подсознательно не верит в существование добрых, заботливых, отзывчивых, а главное, уравновешенных женщин. Если его предубеждение пройдет (годам к сорока), он все-таки заведет семью с той из своих партнерш, которой удалось его «переупрямить». Если же оно останется неприкосновенным, интимофоб… женится. Но уже на совершенно другой женщине — такой, которая напоминает ему незабвенную маму-истеричку. Как видите, интимофобия в принципе излечима. Более того, это не психологическая и тем более не сексуальная, а скорее социальная дисфункция: человек опасается чересчур сближаться с партнером, предпочитая сначала убедиться в его преданности, а потому не женится на своей любовнице и не заводит детей, хотя ведет с нею общее хозяйство и строит планы не только на ближайший уикенд, но и на грядущий отпуск. В таком поведении нельзя усмотреть ничего криминального: прежде чем жениться, следует понять друг друга. И, как говорится, загс вам судья. Ведь если женщина до конца понимает мужчину, это кончается либо браком, либо разводом.

В больших городах тактику повышенной осторожности предпочитают и мужчины, и женщины. Получить достоверную информацию о человеке довольно трудно, даже если это человек твоего круга: в ограниченном (профессионально или имущественно) круге общения все знакомы со всеми, но весьма поверхностно. Мы видим только те маски, которые нам позволяют увидеть. И, раз-другой попавшись в ловушку «неудачных» отношений, начинаем пристально вглядываться в потенциального партнера: а он вообще тот, за кого себя выдает? Иногда личное знакомство ничуть не правдивей контактов в интернете: беспомощный мамсик играет крутого предпринимателя, акулоподобная бизнес-леди строит из себя эфирное созданье, циничный пофигист косит под спасителя голодающих детей и бездомных собак (или голодающих собак и бездомных детей)… Чтобы снять маску с другого человека, требуется время, упорство и жесткость. Вернее, жестокость. Люди страдают, когда мы добираемся до их сути. Ну, а когда не добираемся, предпочитая поверить в маску, тогда страдаем мы. Индустриальное общество в отличие от традиционного не может предоставить досье на каждое интересующее лицо и не ведет тотальных слежек всех за всеми. Потому и приходится полагаться на собственную наблюдательность и сообразительность. Так что в городском жителе всегда сидит интимофоб. Маленький такой, назойливый.

Интимофобия как черта характера обременительна, но не столь разрушительна, как расстройство психики. Хотя интимофобия может заложить фундамент для формирования расстройства (как, в принципе, любая другая черта характера): если она из акцентуации перерастает в деформацию личности, интимофоб превращается в сексоголика. Для подобной патологии требуется не только «дефицит доверия» к женскому полу, но и немалый запас агрессии в адрес женщин. Словом, добрый старый мизогинизм. Коктейль из подозрительности и ненависти отравляет сознание мужчины, заставляя его мстить всем представительницам противоположного пола за прегрешения его непутевой мамаши. Мизогинизм вручает потенциальному сексоголику орудие мщения и средство удовлетворения «в одном флаконе»: подвергая женщину недоброй памяти «контрастному душу» из теплоты и отчуждения, он заставляет ее страдать, а потом бросает. Совсем. Тоже, можно сказать, работает на контрастах.

Ухаживания, комплименты, свидания и сексуальная близость обнадеживают женщину: она полагает, что наконец встретила Его — мужчину своей мечты. К тому же сексоголики проницательны и знают, как понравиться очередной любовнице: обаятельный, вежливый, чувствительный, внимательный, неглупый и психически здоровый (якобы). Большего нашей женщине не требуется. Особенно если она не намерена посредством брака решать свои материальные проблемы. Итак, жертва готова к последнему жертвоприношению. Следующий шаг — за сексоголиком. Он порывает отношения с партнершей. Причем без всяких там глупостей вроде душеспасительных бесед и трогательных извинений. Конечно же, подобная манера расставаться вызывает у женщины массу негативных последствий. Во-первых, растерянность, подавленность и депрессия. Во-вторых, стойкое снижение самооценки. В-третьих, осознание всей унизительности ситуации. В-четвертых, страх перед новыми романами с новыми мужчинами, каждый из которых может оказаться таким же холодным предателем. Но для сексоголика страдания оставленной им любовницы — дополнительный стимул, возможность снова и снова мстить родительнице за «материнскую неверность».

Если агрессивный фактор не имеет первостепенной важности, на первый план выступает потребность в удовольствии. Для сексоголика главная составляющая эмоционального стимула — это фактор новизны. При таком подходе личность партнерши не имеет ни малейшего значения: как только элемент новизны пропадает, отношения прекращаются. Поэтому сексоголики, как правило, имеют в 20–30 раз больше сексуальных партнеров, нежели обладатели «среднестатистических» взглядов в этом вопросе. Когда стремление к сексуальной разрядке принимает тяжелую, аддиктивную форму, растет толерантность: удовольствие от строительства отношений исчезает, в качестве фактора удовлетворения начинает доминировать новизна отношений. Как следствие, продолжительность личностного контакта неуклонно уменьшается, связи становятся все короче, зато увеличивается число партнеров. Счет может идти на сотни.

В какой-то момент проблемы сексоголиков завладевают их существованием, проникают из личной жизни в деловую сферу. Ради очередной добычи и очередной дозы секса аддикт меняет работу: он подыскивает себе место, которое бы обеспечило «приток» новых партнерш, — фитнес-клуб, косметический салон, магазин, ночной клуб, женский журнал… Словом, заведение, где учатся или работают в основном лица женского пола. Зависимость подавляет личность и заставляет ее включиться в погоню за «дозой». Сексоголик, как и все аддикты, легко забывает о важных договоренностях, проектах, обязанностях. И если предприниматель срывает важную сделку ради встречи с любовницей, можно говорит о том, что наступила стадия крушения. Только на этом этапе мужчина начинает понимать, что его жизнь «не в порядке». В том числе и сексуальная.

Как правило, к этой мысли быстрее приходят парафилики. Их «странности» изначально не одобряются обществом. Зато поведение сексоголика хорошо вписывается в архетип героя с его агрессивностью, гиперсексуальностью и охоте к перемене мест. Поэтому в юности сексуальные паттерны сексоголика вызывают восхищение его сверстников. Таким образом, схема подкрепляется и укореняется в сознании индивида. Зачастую не только подростки, испытывающие затруднения при общении с противоположным полом, но и довольно взрослые мужчины (которые, несмотря на паспортные данные, в душе все те же подростки) восторгаются друзьями, способными пить все, что горит, и… ну, продолжение вам известно. А потому сексоголик, сам себя ощущая героем, радостно соглашается с позитивной оценкой своих стратегий.

Конечно, для понимания причин столь героического поведения, а именно: что агрессивность есть последствия детской обиды на эмоционально нелабильную мамочку, что гиперсексуальность вызвана потребностью в «допинге новизны», — человеку необходимо проанализировать собственный выбор, не сливаясь бездумно с бессознательным образом мачо. Но, к сожалению, люди «идут на голос» бессознательного, не задумываясь, куда он их ведет. А главное — откуда он исходит. В сексологии существует понятие «диктатуры члена»: если способ возбуждения или удовлетворения сексуальной потребности вступает в конфликт с моралью, то мужчина чаще всего через мораль переступит, но ограничивать свою сексуальную жизнь не даст! И даже в том случае, если его индивидуальный способ возбуждения и удовлетворения обществом не одобрен — то есть в случае парафилии. Хотя сексоголизм — та же парафилия.

Новая партнерша — генетически обусловленный и наиболее распространенный допинг для мужчины. При первом интиме с нею даже гипосексуальный мужчина может больше и ощущает ярче. При этом сама партнерша играет не более важную роль, чем колготки для трансвестита. Она дарит любовнику возбуждение, но не имеет личностной ценности. Ее всегда можно сменить на другую, как меняют старую, изношенную вещь на новую. Естественно, подобное отношение вызывает негативную реакцию со стороны сексуального партнера, подвергшегося «вещевому использованию». Возмущение и боль оскорбленной личности легко понять. И единственным оправданием сексоголика становится идиотская (а в данном случаем вдвойне идиотская) фраза «Ничего личного!», которая, тем не менее, отражает истинное положение дел. Сексоголик не способен заводить личные любовные связи. Он — человек, психологически зависящий от предметов, которые кажутся ему неодушевленными.

Австрийский писатель Карл Краус утверждал, что «нет более несчастного существа, чем фетишист, который тоскует по женской туфельке, а вынужден иметь дело со всей женщиной». Но сексоголик — тот же фетишист, страсть которого направлена не на трусики-чулочки, а на отдельные свойства очередной любовницы. Чаще всего на ее «неизведанность». Она же «непознанность». Как только «неизведанность и непознанность» благодаря разведке и познанию существенно уменьшатся (а то и вовсе сгинут), допинг перестанет действовать, интерес пропадет и гипосексуальность возьмет свое.

Для сексуального аддикта чрезвычайно важен количественный фактор. Он не воспринимает партнера как личность, а исключительно как очередной объект — под номером таким-то.

В принципе, фактором усиления потенции и оргазма может стать любой сексуальный момент. Притом, что личность разрушают не специфические сексуальные пристрастия, а обезличивание отношений. Переодевание и подглядывание могут быть элементом сексуальной игры. Главное, чтобы эта игра происходила между людьми, а не числами.

Надо отметить, что сексоголик, чья аддикция приняла форму донжуанизма, изрядно отличается от образа Дон Жуана, жизнелюбивого и галантного малого (как, впрочем, и от Кармен с ее свободной любовью, крылатой, словно пташка). Его настроение подвержено резким перепадам, до и после «дозы» это фактически два разных человека. При нарастании напряжения возникает острая потребность в сексуальной разрядке. И вряд ли ради удовлетворения этой, извините за двусмысленность, нужды сексоголик затеет великую кампанию по покорению сердец. Вероятнее всего, он будет действовать проще и грубее — и с каждым разом все грубее и проще. Может быть, примется искать таких же «охотниц за сексом», благо новейшие технологии общения позволяют расширить поиск партнеров почти до бесконечности. Подобная гонка за удовлетворением ведет к банальному исходу: аддикт становится равнодушен ко всему, в том числе и к сотням практически безымянных сексуальных партнеров, марширующих через его спальню. Теперь у него одна задача: добиться эйфории, кратковременного эмоционального подъема после секса. И смириться с дискомфортом и депрессией, неизменно приходящими следом за эйфорией.

Каковы основные признаки сексоголизма? Сексуальный аддикт:

1) поддерживает сексуальные отношения с несколькими партнерами сразу;

2) в присутствии уже имеющегося партнера может склонять к интимной связи новый «объект»;

3) не понимает, почему его поведение вызывает резкую отрицательную реакцию у прежнего партнера;

4) демонстрирует раскаяние, только если ситуация закончится шумным скандалом;

5) то и дело клянется, что будет хранить верность, но способен нарушить данное обещание уже через час;

6) тщательно сортирует свои связи: об одних готов рассказывать знакомым, другие намерен скрывать любой ценой;

7) все время говорит о ребятах, не пропускающих ни одной юбки, причем в его рассказах это на диво обаятельные персонажи;

8) пытается убедить партнера, обнаружившего измену, что партнера и самого «это заводит».

Здесь невооруженным глазом прослеживается несколько приемов психологической защиты: реализация в действии, отрицание, проекция, рационализация… Вместо того, чтобы признаться себе и психологу в своих проблемах, сексоголик упорно старается убедить себя в допустимости образа жизни, подчиненной случайному и небезопасному (во всех отношениях небезопасному) сексу.

«Коварство и любовь». Не Шиллер.

Сексуальные злоупотребления и дисфункции сопровождаются инфантилизмом личности, не сумевшей в процессе взросления научиться навыкам сближения и сосуществования с другими людьми. Сколь ни удивительно, но вышеописанные злоупотребления имеют место не только в сексуальной сфере, но и в самых «эфирных» стремлениях — таких, как любовь. На вопрос: разве можно злоупотреблять любовью? — отвечаем: еще как можно! И повторяем — не сексуальным, а именно эмоциональным аспектом. Кстати, вы неоднократно встречались с примером подобной «передозировки любви» — не только в жизни, но и в искусстве.

Собственно, все направление романтизма было целиком ориентировано на использование эмоций в качестве аддиктивного агента. Это романтики нам обещали: жди — и предчувствие неземной любви сбудется. «Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увести тебя навсегда в свое царство. Ты будешь там жить со мной розовой глубокой долине. У тебя будет все, что ты пожелаешь: жить мы с тобой станем так дружно и весело, что никогда душа твоя не узнает слез и печали». Кто сказал? Александр Грин, небиологический папа психически неблагополучной Ассоли. А герои сериалов повторяют за ним, как нанятые. Хотя почему «как»? Им и в самом деле платят за романтизм! А как обстоят дела в реальной жизни, у обыкновенных женщин? В основном они попадаются в ловушку расстройства, получившего название «любовной зависимости».

Итак, если без сантиментов, то на ожидание праздника в личной жизни ушло, предположим, десять лет: шесть продвинуто-скучных романов, три современно-гражданских брака, четыре экспедиции в труднопроходимую тайгу с романтически настроенными коллегами по предчувствию — но алмазов в небе так и не возникло. И вот сегодня вы узнаете, что вечная любовь к большинству Ассолей так и не приходит, сколько ни торчи на утесе, сколько ни таращи глазки в синюю даль. И зачем только мы ищем любви? Откуда возникает ощущение, что жизнь не удалась, деньги кончились, последний поклонник вообще, как выяснилось, относится к другому биологическому виду, паразит диванный, так что несовместимость между вами пожизненная и непреодолимая? Оттуда же, откуда Родитель может лицезреть изнанку своих достижений — от Ребенка. Именно Ребенок, приняв максималистскую установку «все или ничего», мешает личности воспринимать окружающее позитивно. Потому что гран-при, обозначенный в инфантильной установке словом «все» попросту… не существует.

Как мы уже говорили, земные божества нашей с вами современности — актеры, певцы, финансисты и политики — не свободны ни от депрессии, ни от аддикции, ни от сокрушительных разочарований. Тем не менее их жизнь и они сами служат образцом для подражания миллионам молодых людей. Общественное мнение программирует инфантильную личность сразу на двух уровнях: на официальном уровне программа настраивает индивида на служение обществу; на неофициальном стимулирует потребление индивидом материальных ценностей. За выдающееся служение или за выдающееся потребление можно даже орден схлопотать — или хотя бы грамоту, в которой золотом по триколору написано: предъявитель сего есть выдающийся предъявитель. Не самый плохой исход, но для людей чувствительных — весьма опасный. Получив очередной приз, сензитивные натуры сознают, что не испытывают ни-че-го. Кроме разочарования.

Самые разочарованные люди на свете — люди, получившие то, чего добивались.

Так же и с аддиктивным агентом по имени Любовь. Образ «суперлюбви» постоянно встречается в книгах и фильмах и четко стандартизирован. Нет, его нельзя описать в трех-пяти-десяти словах, но свой образ под названием «мистер Мечта» имеется у каждой женщины и, как правило, похож на киногероя. И точно так же имеется предпочтительный сценарий развития отношений между обладательницей идеала мужчины и самим идеалом. Юные (да и не очень юные) максималистки знать не знают, насколько «мистер Мечта» не соответствует их индивидуальным потребностям. Он и создается не для любовных отношения, а для социального самоутверждения в среде сверстников: если у меня такой потрясающий парень, представляете, насколько классная я сама?

А что, собственно, происходит с реальными любовными и сексуальными влечениями данной особы, пока она фиксируется на упомянутом принце, скачущего на белом коне под алыми парусами? Да то же, что и всегда. Они, будучи не раскрыты и не осознаны, вовсю подавляются и фрустрируются. И, как оно по законам психологии, положено, энергия подавленных желаний перетекает в другую сферу — в какую именно, зависит от личности. Зачастую по мере того, как ожидание пресловутого принца становится все более безнадежным, организм начинает предъявлять все более отчетливые требования, и подсознание производит передислокацию влечения: возникает потребность в любви как таковой. Без образцово-показательного объекта и сценария. Предмет влечения меняется: завышенные требования в виде «голливудского секс-символа» (то есть категория, обозначенная понятием «все») сменяются заниженными «встретился бы нормальный парень» (то есть вариант, приближенный к понятию «ничего»). Этот процесс можно назвать сменой ориентира влечения с объекта на процесс: «мистер Мечта» уже не играет главной роли и отходит на второй план. Отныне бывшей Ассоли важна лишь любовь. Точнее, Любовь с большой буквы.

Влияние этого могучего чувства на сознание и судьбу человека можно смело назвать двойственным. С одной стороны, оно поднимает самооценку (конечно, в случае взаимности), помогает обрести опыт общения, формирует индивидуальные тактики знакомства, ухаживания и проч. С другой стороны, оно же закладывает базу для серьезной проблемы, в психологии обозначаемой терминами «любовная зависимость», «сверхценная компенсация», «эмоциональная сверхзависимость», «романтическое безумие» и др. Некоторые специалисты утверждают, что психологическая зависимость от любви — удел исключительно женского пола. Но авторам кажется, что это дискриминация. О чем же тогда написаны груды викторианских романов? Вот если бы их все написала Джейн Остин[89] или Маргарет Митчелл[90]… Тогда можно было бы считать, что сентиментальный роман как таковой — масштабная попытка писательниц, плодовитых и не очень, убедить человечество: и мужчины умеют любить. Плохо, деструктивно, со всякими поведенческими казусами, но умеют. Ура Ретту Батлеру[91] и мистеру Дарси[92]! Хотя и мужчины-писатели стройными рядами вливались в жанр мелодрамы и вовсю живописали страдания юных Вертеров…

И даже если не принимать культурный продукт в расчет как аргумент недостоверный, в психологии личности также найдутся доказательства «романтического безумия» у мужчин. Согласно теории К. Юнга, в структуре человеческой личности сосуществуют оба сексуальных начала. Юнг называет фемининный архетип в мужчине «анима», а маскулинный архетип в женщине — «анимус». Общаясь на протяжении всей истории рода человеческого, оба пола прониклись ценностями и идеями друг друга. Поэтому никаких «исключительно женских» или «исключительно мужских» паттернов не существует в принципе. Да и массовая культура (сколь бы пренебрежительно ни относились к литературному вымыслу некоторые специалисты) не станет широко использовать сюжет, не обеспеченный эмоциональной базой. Да, вампиры, инопланетяне, мыслящие вирусы и пышноволосые русалки, поющие голосом Шакиры, мягко говоря, не похожи на физически реальные существа. Зато они реальны в другом отношении: все эти монстры ведут себя как люди и испытывают вполне человеческие чувства. Публике не интересны абсолютно невозможные эмоции. А вот слегка преувеличенные — это другое дело! Поэтому развитие целого жанра, основанного на несуществующих чувствах, — феномен, достойный внимания уфологов. Но вернемся на землю, к основам психологии.

Анима и анимус помогают нам понять лиц противоположного пола, сколько бы нас ни убеждали, что мужчины — с Марса, а женщины — с Венеры. Может, это намек на то, что для женщины всего важнее любовь, а для мужчин — война? И все-таки мы периодически натыкаемся на дам, прочно обосновавшихся на Марсе, и на мужчин, никогда не покидавших Венеры. Вероятно, у «марсианок» объем анимуса несколько больше, чем у «венерианок». А у «венериан» анима проявлена сильнее, чем у «марсиан». И те, кого можно назвать «венерианами», страдают из-за несчастной любви сильнее, чем «марсиане».

В полярной ситуации любовные переживания доводят до самоубийства и женщин, и мужчин. Но даже если страдания не провоцируют суицид, они сильно деформируют личность и зачастую приводят к необратимым последствиям. Женщины охотнее рассказывают свои незабвенные любовные истории — родне, знакомым, коллегам, психологу — всем, кому надо и не надо. Женщина практически всегда настроена выговориться. Что касается мужчины, то стандарты маскулинного поведения предписывают демонстрировать сдержанность. Поэтому один юный Вертер умалчивает о своих страданиях, а другой, наоборот, выставляет воспоминания о них. Как щит. Или как мышеловку. Мужчина, если он наблюдателен, довольно быстро понимает: на мелодраматическую историю, рассказанную мужчиной, сразу же клюнут десятки добрых, отзывчивых, чувствительных женщин. А еще за этой историей легко спрятаться от ненужного продолжения отношений: знаешь, я не в силах забыть Ее, прости, мы должны расстаться… Вычислить манипулятора среди несчастных влюбленных (или, наоборот, несчастного влюбленного среди манипуляторов) — непростая задача.

Мужская или женская любовная зависимость — это сексуальный паттерн, причисленный к сексуальным девиациям и к проявлениям мягкой эндогенной депрессии. Подобное состояние связано с целым рядом симптомов, весьма напоминающих аддиктивное поведение:

1) наступает сексуальное и, главное, эмоциональное отчуждение от всего, что не связано с предметом обожания;

2) периодически возникают депрессии разной силы;

3) влюбленного охватывают внезапные приступы возбуждения от свидания или от возможности свидания с объектом страсти;

4) чувство не разрушается под влиянием внешних факторов, на него практически не оказывают влияют ни отсутствие взаимности, ни препятствия, ни от осуждение окружающих;

5) субъект любовной зависимости жертвует собственным достоинством ради мимолетной встречи и терпеливо сносит отказы и даже унижения.

Любовная аддикция не появляется из воздуха, а так же, как и другие формы зависимости, произрастает на почве психологических и биохимических изменений в психике и соматике человека.

В соответствии с этими изменениями перерождается и все наше мироощущение. В организме человека вырабатывается около тысячи гормонов, но науке пока известно не более двухсот. Иначе уже сегодня бы нам смешивали согласно заказу средства для и против любви, по индивидуальному требованию подбирали таланты и пристрастия, ум и храбрость… Впрочем, и в наши дни науке кое-что известно о биохимии чувств. Психологами уже исследована деятельность человеческого мозга в момент вспышки страсти. То есть не собственно в процессе полового контакта, а в момент влюбленности страстной, которая вроде бы не объясняется материальными причинами. Это только романтикам кажется: ну, расшалился паршивец Купидон, любовь проникла в сердце — и при чем тут деятельность мозга?

Оказывается, и такое таинственное чувство, как любовь, поддается современным методам сканирования магнитного резонанса — благо любви тоже соответствуют определенные химические реакции и излучения. 60 разных нейропептидов — аминокислотных цепочек — плавают в нашем организме, свободно прикрепляясь к рецепторам и вызывая эмоции. Влюбленность вызывается главным образом фенилэтиленамином — тем самым, которого так много в шоколаде. Как только этот провокатор любви, легко навевающий сон золотой, овладеет сознанием, человек фактически входит в невменяемое состояние. Это фенилэтиленамин активизировал ваш мозг, состоящий из 100 миллиардов нейронов, в ту минуту, когда вам понравилась брюнетка в мини-юбке (вариант: рыжий байкер в татуировках), а отнюдь не попадание в грудь колюще-режущих предметов.

Последствия душевного состояния «всё в шоколаде» непредсказуемы: вы можете каждую ночь видеть объект вашей мозговой активности во сне, а можете через пару часов напрочь забыть, что встретили сегодня кого-то потрясающего.

Сама любовь делится на несколько стадий, каждая из которых может оказаться последней: вожделение, страстное увлечение, привязанность. Вожделение связано с сексуальным возбуждением, а потому может длиться от нескольких часов до нескольких дней — пока не сменится гормональный фон. Оно сильное, но кратковременное — и потому менее опасно для психики, чем следующий этап. Страстное увлечение длится намного дольше — от 3 до 12 месяцев. Голова влюбленного становится пустой и легкой, и в этом замкнутом пространстве не без удобства располагается предмет страсти. И ведет он себя отнюдь не по-джентльменски, а скорее как оккупант и террорист: разгоняет другие мысли и беспардонно вылезает на первый план. Назвать это состояние «трезвым умом и ясной памятью» никак нельзя.

Вероятность психологической зависимости возрастает, если формируется четкая связь между самооценкой одного из партнеров и тем фактом, что второй партнер его приметил, приветил, отобрал среди других и полюбил, как казалось, на всю жизнь.

С этой функцией любви в психике избранника/избранницы связаны почти все его/ее планы на будущее. Человек, построивший свою самооценку на базе любовных романов, может впадать в разные крайности. Две полярные формы упомянутых крайностей — это частая смена партнеров для экстенсивного (количественного) любовного самоутверждения; или строительство «выдающегося» чувства с постоянным партнером — прием интенсивного (качественного) самоутверждения. Первый вариант есть упомянутый выше сексоголизм, а противоположный полюс этой шкалы — любовная зависимость. С сексоголизмом любовную зависимость роднят своеобычные модели аддиктивного поведения: резкие перепады настроения в зависимости от получения или неполучения дозы стимулятора, лживость, эгоцентризм, неспособность учитывать интересы партнера, неадекватное поведение в случае отказа, готовность преступить этические нормы.

Потенциальные любовные аддикты старательно добиваются гарантий от своих избранников. Тех самых, которых в любви не бывает. Обычная стратегия получения гарантий включает в себя:

1) попытки развести партнера с родными и близкими;

2) холодность в обращении с его родственниками и друзьями;

3) скандал или вранье вместо разумных объяснений;

4) демонстративное перекладывание всего объема ответственности на плечи партнера;

5) психологическое давление, капризы по любому поводу, а отчасти и вообще без повода;

6) шантаж посредством секса — когда близость выступает в роли оплаты за уступки.

Адская смесь. Кто в силах выносить подобное положение дел? Надолго никого не хватает. Разрыв неизбежен.

Когда любовь прошла, поникли и завяли все ромашки-лютики, брошенная половина принимается латать безнадежно обветшавшее чувство, словно побитую молью шубу, которая лезет клоками и взрывается мездрой. Берет на жалость, демонстрирует душевную муку, устраивает сцены, требует объяснений. В качестве «ударного аккорда» использует клятвенные обещания покончить с собой, а напоследок убить его новую подружку (любимую канарейку, престарелую тетушку), а также сжечь машину (их общую дачу, его коллекцию открыток с котятами, новый галстук от Гуччи). Даже после самых категорических отказов от встреч, от совместных обедов, от переговоров по телефону и электронной почте находит для этого форс-мажорные обстоятельства. Здесь присутствует другой механизм психологической защиты — фиксация.

Аддиктивная «суперверность» опасно проявляется в момент, когда человек расстается со своим «живым наркотиком»: после разрыва отношений зависимая личность оказывается в очень тяжелом состоянии. Пустота в душе и зубная боль в сердце сопровождают своего рода абстинентный синдром.

Некоторые не в силах перенести эту ломку и делают все, чтобы вернуть ушедшего партнера. На западе подобное преследование нередко становится предметом не только осуждения, но и суда с последующим принятием юридического запрета на звонки, визиты, попытки общения и т. п. И тем не менее аддикт продолжает строить планы на грядущее воссоединение «в любови» и придумывает объяснения, отчего сейчас это невозможно. Или делает кардинальный вывод: ушедший партнер в данный момент находится в состоянии временного помешательства. Как только помешательство улетучится, беглец вернется, и они снова будут вместе. Это позволяет не расставаться с иллюзиями, не менять планов, не перестраивать тактику поведения. Лучше сидеть и ждать возврата былого счастья вкупе с воскрешением усопшей любви.

В подобном состоянии можно провести несколько десятилетий. Чтобы сохранить столь «благодатный» настрой, аддикты нередко тратят массу усилий и идут на огромные затраты. Никаких новых знакомств, романов, увлечений и хобби! Самое любимое времяпрепровождение: крепить контакты! Не с объектом влечения, так хотя бы с его знакомыми. Если же избранник (как правило, на «временное отступление» чаще соглашаются мужчины) идет на попятную и соглашается «разок переспать» с осточертевшей партнершей — та охотно соглашается. Каждая свободная минута посвящается памяти усоп… ушедшего. Аддикт может сутками медитировать, расставив вокруг в шахматном порядке фотографии в рамочках, разложив засушенные цветики-семицветики, включив любимый музон избранника/избранницы и поедая его/ее любимый попкорн. В голове крутятся воспоминания, в комнате чудесно пахнет его старыми носками — настоящий музей памяти великой любви. Убежище Сольвейг, чей Пер Гюнт ушел безвозвратно, забрав лыжи, тулуп и частицу девичьей души.

На стадии консервации чувства человек, склонный к любовной зависимости, дополняет свой набор дисфункциональных убеждений и деструктивных стратегий различными паттернами, основанными на ипохондрии.

В частности, психологической игрой «Убогий». Жалость окружающих приятно дополняются отборными воспоминаниями. Аддикт, подсевший на любовь, как на наркотик, не хочет помочь ни собственному сознанию, ни собственному организму, который, по всей вероятности, справился бы с «токсинами любви» и вернулся к жизни. «То не любовь, затем что в ваши годы разгул в крови утих, — он присмирел и связан разумом…» — выговаривал Гамлет своей матушке, беспутной королеве Гертруде, напоминая о человеческом достоинстве и государственных интересах.

Кстати, лекарство от любовной зависимости заключено не в «вечном чувстве», а в умении пережить разрыв и остаться собой. Заниженная самооценка и неверие в себя придают каждому очередному чувству, каждому следующему партнеру некую «сакральность»: это святое. Я не откажусь от священных носков и пожелтелых фоток. У меня ничего не осталось, кроме памятных реликвий. И пожалуйста — вместо нормального существования индивиду остается… реликварий. И сам аддикт в этом реликварии — в качестве мумии.

Сексуальная, любовная, агрессивная разрядка порождают множество версий зависимости. Или, по крайней мере, гипертрофированного увлечения. А страх перед реальной жизнью, которая, по мере погружения индивида в болото аддикции, все меньше походит на человеческое существование, дополняет стремление сбежать из дискомфортной обстановки в уютные виртуальные миры. В каждом из нас живет Ребенок, истероидный компонент, которому требуется внимание и опека. Важнее всего — вовремя осознать, куда он ведет вас и куда вы бы хотели придти. Не оставляйте своего внутреннего Ребенка без присмотра.

Глава 8. Свобода ценой утрат.

Человек всегда лишь эпигон героев собственных фантазий.

Станислав Ежи Лец.

Зависимость от лжи и ложь от зависимости.

Химические способы преображения реальности известны: употребление алкоголя, наркотиков, лекарственных препаратов, курение, переедание, пристрастие к кофеину. С момента изобретения одурманивающих зелий все эти средства активно используются для получения удовольствия от социальных ситуаций. Удовольствие возникает тогда, когда действительность обретает неожиданные черты — яркие, будоражащие, увлекательные. Это связано с воздействием малых доз химического допинга. Таким образом активируются мозговые центры наслаждения, а они высвобождают эндогенные опиаты. Человек вступает в приятный мир, где мучительные реалии отступают на задний план, зеркала отражают чудное мгновенье, оно же гений чистой красоты, и случайные знакомые обожают мимолетное виденье — то есть тебя — всей душой.

В I веке до нашей эры римский поэт Гораций писал о вине: «Тайны раскроет, сбыться надеждам велит, даже труса толкает в сраженье, души от гнева, тревог избавляет и учит искусствам». Но этим надеждам не суждено сбыться. Для раскрытия тайн и обучения искусствам требуется хотя бы небольшое (а чаще довольно большое) время. Но при аддикции неизбежно возникает толерантность, появляется потребность в увеличении дозы. А тот же алкоголь в больших дозах подавляет синтез одного из веществ, активизирующих нейроны, — глютамата. Недостаток глютамата снижает мозговую активность, нарушает способность мозга к научению и пагубно сказывается на аналитических и других мыслительных процессах, также ослабляя самоконтроль.

Хотя человеку по-прежнему может казаться, что он талантливее, обаятельнее, храбрее, спокойнее и одновременно раскованнее, чем в трезвом состоянии. Чувствительность к холоду, боли, неприятным ощущениям и негативным мыслям снижается. Люди, описывавшие себя в состоянии алкогольной интоксикации, сглаживают свои отрицательные черты сильнее, чем делали это, будучи трезвыми.

Именно возможность полюбить себя и окружающую действительность вводит человека в состояние психологической, а не только химической зависимости от алкоголя или наркотиков.

Но этого состояния можно достичь и другими способами. Нам удается менять химический состав крови двумя путями: посредством введения в организм веществ, специально для этого предназначенных; а также посредством внутреннего психологического настроя. Некоторые аддикты выбирают первый вариант. Действительно, дозу «биохимического наслаждения» получить проще: с утра принял свой «любимый агент» — и целый день свободен! Второй вариант — изменение состояния психики с помощью целенаправленной деятельности.

Многие ее виды связаны с вымыслом. На заре времен человечество совершило радикальный, но вполне оправданный переход от биологической защиты ко… лжи. Защищая свои интересы, человек по-прежнему использует маскировку и делает это весьма беспардонно — так же, как его дикие сородичи, не склонные извиняться за введение хищника в заблуждение. Вот только животное абсолютно точно знает, от кого именно придется защищаться — знает если не мозгом, то телом. Эволюция уже определила тактику его защиты, выкрасив поверхность тела в определенные цвета — маскирующие или предупреждающие, придав этому телу определенную форму и поместив это тело в определенные условия. С человеком все эти предварительные заготовки не то что бесполезны, но они в то же время не обеспечивают его потребности в защите.

Не одобряемое общественным мнением вранье — не столь наивный подход, как кажется на первый взгляд. Алкоголь и наркотики, азарт и виртуальность меняют само- и мироощущение куда основательнее. Зачастую они разрывают связи между сознанием и действительностью. Пропадает адекватное восприятие полученной информации. Но природа любых искусственных галлюциногенов — всего-навсего усовершенствованный дубликат естественного психологического механизма — механизма фантазирования.

Каждый человек хотя бы раз испытал его действие на себе. Например, в детстве, когда грань между действительными и вымышленными событиями размыта настолько, что ее трудно установить. Психиатры до сих пор спорят о так называемых «восстановленных воспоминаниях». Можно ли считать достоверным то, что пациенты рассказывают о своем раннем детстве во время сеансов психоанализа? Можно ли использовать эти сведения в суде как правдивую информацию? Может ли ребенок точно изложить детали событий, происходивших у него на глазах несколько дней или несколько недель назад? Как выяснилось, маленькие дети легко поддаются психологическому давлению, охотно дают описания и характеристики, к которым их подталкивают во время расспросов. Если, например, сказать о человеке, что он неуклюжий растяпа, две трети малышей легко подтвердят эти инсинуации выдуманными историями о поломанных игрушках, разорванных книгах и пролитых чернилах. И, что особенно важно, будут упорно придерживаться своей версии. На подобное «беспочвенное вранье» их толкает… эмпатия.

Ребенок чрезвычайно остро чувствует, чего от него хотят. И вдобавок не имеет должного запаса внутренней стойкости, чтобы противостоять прессингу. С возрастом некоторые люди вырабатывают способность к сопротивлению и к формированию собственного мнения, а некоторые так и остаются малышами, которых аудитория вынуждает сочинять феерические истории. В принципе, людям всегда хочется услышать что-нибудь увлекательное, яркое, неожиданное… И всегда найдутся самозабвенные врали-эмпаты, улавливающие желания публики. Но их попытки удовлетворить потребность аудитории в захватывающих сюжетах отнюдь не всегда бывают удачными. Потому что в игру вступают новые факторы: наличие артистизма, чувства меры, жизненного опыта, излюбленной тематики и проч. Те, у кого имеется творческий компонент, могут (хотя бы иногда) остановится вовремя. А вот другие… Другие бывают крайне обременительны.

Тэффи, описывая выходку девочки, на которую «накатил великий дух вранья», верно передает поведение окружающих, выслушавших историю о том, как врунья якобы в двухлетнем возрасте спасла на пожаре мужика, который «лежал и горел со всех сторон. Тогда я приподняла его за плечи и оттащила в соседний лес; там мужик погасился, а я пошла опять на пожар». Так же и описание чувств самой девочки отличается большой психологической точностью: «Рассказывая свою повесть, я вся так горела душой в никогда еще не испытанном экстазе, что долго не могла вернуться к прерванной жизни там, на второй скамейке у окна. Все кругом были очень сконфужены. Учитель тоже. Он был хороший человек, и поэтому ему было так совестно, что он даже уличить меня не мог… Чувствовала себя недурно только я одна. Мне было весело, как-то тепло, и, главное, чувствовалось, что я одна права во всей этой скверной истории»[93]. Ну как, ничего не напоминает? Великий дух вранья на удивление схож с великим духом горячительного.

Правда, впоследствии то ли этот великий дух покидает своих подданных, то ли наступает привыкание, но вдохновенное вранье нередко сменяется безнадежным, как бы по обязанности. Вот, в противоположность описанной девочке, один очень степенный господин, производящий вранье унылое, подавленное: «Я этого Зелим-хана еще ребенком знал. Придет, бывало, к нам, весь дом разграбит — мальчишка шести лет. Уж я его сколько раз стыдил в 1875 году. «Ну что из тебя, — говорю, выйдет!» Нет, ни за что не слушался». И перестать не мог, «точно он необдуманно подписал с каким-то чертом контракт и вот теперь, выбиваясь из сил, выполняет договор»[94]. Это уже зависимость, мифомания.

Нина родилась и выросла в то самое время, когда все мало-мальски грамотное население ее необъятной родины бредило классическим балетом. Балерины все без исключения считались утонченными красавицами, достойными преклонения и восхищения. Постоянно показывались фильмы, где положительные герои, чистые и прекрасные юноши, с замиранием сердца смотрели на девушек в балетных пачках, изображавших лебедей. Создавалось впечатление, что стоит только встать на пуанты, скрестить руки и сделать кислую мину — и перед тобой никто уже не в силах устоять. Во всяком случае Нинины мама и бабушка считали именно так. Укачивая сопящего в одеяльце младенца, мама и бабушка уже представляли Нину на столичной сцене, грациозно раскланивающуюся, в лучах прожектора, под гром аплодисментов.

Женщины из маленьких провинциальных городков со спокойной, точнее, едва теплящейся жизнью вообще любят пофантазировать, а после воплощать свои мечты со всем непуганым пылом инфантильного ригоризма. Поэтому практически с рождения жизнь девочки была отдана балету. Нине едва исполнилось четыре, когда ее отдали в балетный кружок в родном провинциальном городке. И еще она отдельно занималась с преподавателем. Мама и бабушка поставили задачу — устроить девочку в балетную школу при Большом театре. И начался бесконечный марафон. Нина стойко терпела нагрузки, делала, что велят, и не представляла себе другой жизни. После нескольких лет тяжкого труда девочку взяли в школу при Большом театре. Мама с бабушкой ликовали. Им казалось, что полдела уже сделано, а там бы только день простоять да ночь продержаться. Женщинам и в голову не приходило, что это даже не начало пути, а всего лишь подготовительный этап. Все потому, что слишком много сил было потрачено на дело. Правда, мама и бабушка с лихвой получили компенсацию в глазах местной общественности. Родные и знакомые теперь говорили про их Нину, что она не простая девочка, она в балетной школе при Большом театре… А тем временем Нине приходилось просыпаться до рассвета, по пять часов в день проводить в общественном транспорте, терпеть двойную нагрузку в школе — словом, осуществлять на практике героику будней.

Через несколько лет ее усилия были вознаграждены: после училища девушку взяли в Большой театр. Мама и бабушка были вне себя от счастья. Но для Нины жизнь мало изменилась. Пределом желаний стала сьемная комната в Москве: Нину достали электрички. Хотя выражение пиетета, возникавшее на лицах на при сообщении, что она балерина и танцует в Большом, — это было забавно и, что говорить, приятно. Увы, на работе все было по-другому: Нина оказалась не самой успешной танцовщицей, ни восторга, ни пиетета по поводу ее «достижений» никто не испытывал. Здесь все были балетные и все танцевали в Большом. Зато у Нины вскоре появился молодой человек. Юра закончил училище на три года раньше и считался перспективным. Через год они поженились. Жизнь Нины устоялась: она была замужем, жила в Москве, танцевала в Большом. Правда, дальше кордебалета так и не продвинулась. Зато муж со временем получил звание заслуженного артиста и честно танцевал во втором составе. Юра оказался хорошим партнером, и балерины нередко из-за него ссорились: каждая хотела, чтобы Юра танцевал именно с ней. Нина мужем гордилась.

А потом наступило время не самых радостных перемен. На тринадцатом году совместной жизни Нинин брак распался. Юра полюбил другую женщину и ушел к ней. Супруги расстались тихо-интеллигентно, без взаимных обвинений и битья посуды. Вскоре Юра с новой женой уехал в Америку. А еще через пару лет Нина вышла на пенсию. Из театра ее уволили. Кому нужна танцовщица кордебалета тридцати пяти лет? Пришлось начинать жить заново, осваивать другую профессию. Так Нина оказалась в бухгалтерии. В комнате еще пять женщин, стол у окна с видом на промзону, на подоконнике издыхающий фикус. И всеобщее отношение легкой презрительной недоброжелательности к Нине. Молодой специалист под сорок, мужа нет, богатства нет — уважать незачем. Словом, мрак. Как-то под конец рабочего дня Нина шла по пустому коридору, длинному и широкому. Неожиданно для себя она протанцевала несколько балетных па и хотела было идти дальше по своим делам, как вдруг почувствовала на себе взгляд. В дверях стояла Лиза из соседнего отдела:

— Лихо ты! А чего это?

— Да, так, — смутилась Нина, — я балериной раньше была.

— Да ты чё?! Ну, я вам скажу, ваще-е-е…

Сослуживица пялилась на Нину, будто та была живым динозавром, или Филиппом Киркоровым, или алмазом «50 лет Советской Якутии». В глазах Лизы светилось нечто похоже на пиетет. Это был взгляд из тех далеких времен пребывания в балетном училище, когда мамины и бабушкины знакомые пялились точно так же — просто глаз не могли от Нины оторвать! Вмиг из неопытной бухгалтерши Нина превратилась в диву, в птицу райскую, случайно оказавшуюся в этом замусоренном углу. На душе у нее потеплело. Нина загадочно улыбнулась Лизе и пошла в отдел сбыта.

Пару дней спустя ее начали расспрашивать уже в родной бухгалтерии. И Нина рассказала, что была балериной и танцевала в Большом… Только в своих рассказах она была примой, танцевала ведущие партии, гастролировала по миру, воевала с Григоровичем, главным балетмейстером Большого. Недалекие женщины из бухгалтерии слушали жадно, с восхищением и верили каждому слову. У них на глазах разворачивался сериал покруче бразильского. Нина врала самозабвенно. Ее положение на работе упрочилось. Она стала чем-то вроде местной достопримечательности. Сначала Нине казалось, что она заливает в расчете на уважение коллег. Она даже про себя посмеивалась над сложившейся ситуацией. Но со временем у Нины появилась потребность рассказать сослуживицам о своей жизни. Не реальной, конечно, придуманной. Эти рассказы ее сладко опьяняли. И чем грубее и комичнее была ложь, тем легче она проглатывалась бабами с работы.

И отношения с бывшем мужем тоже получили совершенно иную интерпретацию.

— Мы так любили друг друга, — вдохновенно повествовала Нина, — чем дальше, тем сильнее. Но однажды мы поехали на гастроли в Америку. И Юра решил там остаться. А я должна была вернуться. У меня здесь мама с бабушкой. Но Юра не смог смириться. И он потребовал, чтобы я вышла из самолета. И самолет из-за меня сутки держали в аэропорте. Но я не вышла!

Эту историю тетки-бухгалтерши смутно помнили. Не помнили лишь когда и с кем она происходила[95]. Да это было уже не важно. Теперь они были точно уверены, что это случилось именно с Ниной из «ихнего» отдела.

— Вот она как жись повернула! — сокрушались бухгалтерши, — Был человек — и нет человека!

— Нет-нет, — не унималась Нина, — мы поддерживаем отношения. Он мне пишет, деньги шлет, к себе зовет… в гости. Ему пришлось жениться. Столько лет один! А мужчина не может долго быть один. Вот и пришлось…

Очередная Нинина история явно набирала новый виток. Бабы вокруг сочувственно кивали, вздыхали, шмыгали носами. На подоконнике издыхал фикус. Идиллическая картина.

Американский юрист Джеймс Битти сказал: «Никто не станет врать, если никто не слушает». Выходит, мы лжем потому, что у нас имеется аудитория. В крайнем случае, мы лжем себе, и сами себе служим аудиторией. Причем отличной аудиторией — доверчивой, наивной, сочувствующей. Что же касается других, то с ними никогда не угадаешь: получится, не получится.

Если самооценка падает, а самоощущение становится дискомфортным, человек готов на все, лишь бы его недостатки получили компенсацию. Ну хотя бы кажущуюся. Бегство в мир фантазий или публичное фантазирование (в психологии это явление называется псевдологией) оказывает действие, сходное с опьянением: сознание воспаряет в эмпиреи, а мир кажется вполне уютным и благожелательным. Притом, что свидетели приступа псевдологии не всегда бывают доверчивы и миролюбиво настроены. Но со временем мифоман перестает реагировать на холод, отчуждение, критику и иронию. Потому что фантазирование из средства превращается в цель. Это, собственно, и есть психологическая зависимость.

Но на первых порах и дети, и мифоманы используют фантазирование, чтобы компенсировать свои недостатки — реальные и мнимые. Они стараются наладить связи с окружением на лучших условиях, от имени более интересной личности, не столь серой и обыденной, как их истинное «Я». Насмешки и осуждение в адрес «врушек» и «трепачей» только усугубляют зависимость, формируя порочный круг: реальный мир становится все более недоброжелательным, а мир фантазий — все более привлекательным. Окруженный всеобщим неодобрением, мифоман попросту убегает от действительности в свою любимую виртуальность. И этот выбор представляется… вполне оправданным. Если в одной реальности вы — неприметный очкарик, погрязший в рутине и ничем не выделяющийся в толпе таких же безнадежных клерков, зато в иной реальности вы — Супермен всюду летающий, всех спасающий, непобедимый и легендарный, то где вы станете проводить свое время? А в очкарика будете перевоплощаться лишь по необходимости. Надо же как-то на синие суперменские плащи зарабатывать.

Близким начинающего Супермена в подобной ситуации необходимо умерить свой гнев и прекратить репрессии. Иначе они самолично загонят фантазера в такие виртуальные дали, что его потом не дозовешься. Аддикцию лучше лечить на ранней стадии, а не на стадии крушения, когда уже возникнут серьезные проблемы. И в первую очередь необходимо выявить скрытые причины «психологического маскарада», после чего с помощью когнитивной терапии создать новые, конструктивные модели поведения и восприятия. Иногда для повышения самооценки и для исправления самоощущения специалисты используют… то же вранье. Но не разрушающее, а, наоборот, восстанавливающее личность.

Если убеждать человека грамотно, профессионально, систематически, то ложные сведения со временем превратятся в истинные. Особенно когда речь заходит о самоощущении. Из этой особенности фантазирования родилась модная в наши дни техника нейролингвистического программирования (НЛП). На нее возлагаются большие надежды, и множество книг по психологии построено на приемах НЛП. Предполагается, что человек может уговорить себя, что он силен, умен, вынослив, обаятелен. Ведь может же он убедить себя, что слаб, несчастлив, неуверен, несимпатичен. Врать тоже надо умеючи. Тогда это уже не ложь, а программирование.

Но к сожалению, приходится признать: повторяя вслух или про себя бесчисленные мантры насчет своей силы, выдержки, ума и проч., некоторые индивиды не столько мобилизуют свой потенциал, сколько теряют адекватность восприятия. Хорошо, если НЛП помогает собраться, успокоить нервную дрожь в руках и слабость в коленках, — и это позволяет ясно и доходчиво изложить свою точку зрения на переговорах, на совещании, на собеседовании. А если оно не столько стимулирует вашу умственную деятельность, сколько добавляет еще один фактор прессинга к уже имеющимся стрессам? Психологи сообщают, что пациенты, страдающие навязчивыми идеями, получив задание подавлять эти мысли, отмечают их учащение и усиление. То же и в случае применения НЛП: некорректное и неконтролируемое их использование только усугубляет и без того тревожное состояние личности. Поэтому рекомендуем читателю не заниматься самолечением, а обратиться за «составлением программы» к психологу.

Но предупреждаем: некоторые специалисты (не говоря о дилетантах) забывают о двусторонней сущности вранья. А также о синдроме привыкания. Если использовать ложь в качестве средства защиты, она, как и всякое средство защиты, может возобладать над адекватностью мышления и способностью действовать. Человек будет нагромождать все новые и новые Джомолунгмы вранья, пытаясь спрятаться за ними от проблемы. Часто небольшой. Но нерешенной. Как уже было сказано, попытки оградить личность от внешнего ущерба не должны останавливать сам процесс решения проблем.

Кстати, аддикты другой «направленности» — алкоголики, наркоманы, игроки — тоже постоянно лгут. Об их изворотливости и бесстыдстве буквально ходят легенды. Близкие ужасаются, знакомые посмеиваются… И лишь немногие всерьез задаются вопросом: почему? Нет, зачем — это понятно. Скрыть глубину своего падения, добыть средства на очередную дозу аддиктивного агента — вот цель такого вранья. Возникает же оно совсем по другой причине, чем у «бескорыстных» вралей.

Аддикт лжет потому, что его личность разрушается, его связи с окружающими распадаются, его положение в мире становится неопределенным, неподконтрольным. Аддикт лжет не ради улучшения своего имиджа, а ради хоть какого-нибудь имиджа, потому что чувствует, как превращается в ничто.

Это состояние требует совсем иных мер, чем навязчивое фантазирование. Здесь надо лечить не саму потребность приврать (она в данном случае всего лишь симптом), а болезнь, связанную с патологическим азартом, с употреблением алкоголя или наркотиков, а также с асоциальным расстройством личности. Обычно на этой стадии разрушения личности у человека исчезает способность испытывать угрызения совести. Они просто пропадают — как, скажем, пропадает слух или зрение. Поэтому взывать к совести аддикта бесполезно. Эта область сознания настолько повреждена, что уже не имеет власти над поведением личности.

Психологически зависимые индивиды вообще обеднены в плане морально-этических сдерживающих факторов. Их не трогают даже соображения собственной безопасности (здоровья, имущества, карьеры и т. д.) — так почему они должны заботиться об интересах других людей? В упрощенной, схематичной вселенной аддикта нет места сантиментам. Его целеустремленность настолько велика, что он не пощадит никого (и себя в том числе) на пути к своей ужасной цели. Впрочем, почему ужасной? Цель может выглядеть вполне пристойно. И даже довольно привлекательно. Ведь существуют же аддиктивные агенты, одобренные обществом. Думаете, это шутка? Тем не менее, все очень серьезно.

То, чего человек делать не обязан.

«Работа — это то, что человек обязан делать, а Игра — это то, чего он делать не обязан. Поэтому делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан — забава», — писал Марк Твен. Но разве покорять Монбланы легче, чем балансировать полным решетом? Вряд ли. Спросите любого шерпа-проводника[96], каждый месяц в паре с любимым яком покоряющего великие горные вершины и хребты: считает ли он это занятие самым лучшим развлечением? Скорее всего и шерп, и его семья, и его як в деталях растолкуют всем не ко времени любопытствующим, что это за работа и почему ее никак нельзя назвать развлечением. Зато альпинисты, мягко говоря, иного мнения о горных перевалах. Это лишь один из примеров того, как легко работа превращается в игру — и обратно. Надо только сменить работника на игрока — и вы получите совершенно иной результат. Плохой или хороший — зависит от обстоятельств.

Поскольку эустресс переносится лучше дистресса, мы часто меняем обязанности, которые воспринимаются негативно, на удовольствия, воспринимаемые позитивно. Этот прием серьезно расширяет границы человеческих возможностей: выносливость, упорство и самоотдача «человека играющего» поражают, его вполне бренное тело с легкостью выносит нагрузки, достойные Бэтмена, а его сознание… Но это — статья особая. Сознание-то и создает проблемы, достойные Бэтмена, — такие, что без участия суперсилы не решишь.

С одной стороны, рушатся психологические барьеры, на пушечный выстрел не подпускавшие индивида к сокровищнице скрытых резервов организма. Теперь из этого хранилища можно черпать и черпать, упиваясь новообретенной мощью: годами не выходить на свежий воздух, не спать по ночам, не есть горячего, не проверять дневник сына/дочери, не видеться с тещей/свекровью. Ну, словом, отказывать себе во всем, в чем давно хотелось себе отказать. И не от бедности, а исключительно ради дела: ради скачущих на мониторе циферок, буковок, графиков и заставок. В тот момент, когда упомянутые психологические барьеры сняты, человек откровенно торжествует: вот, глядите, какой я стал могучий, закаленный, крутой и несгибаемый!

А с другой стороны, не зря эти психологические рамки с детства формируют и поддерживают в человеке привычку к своевременному нытью на тему «Все, кончай пахать, мы устали, нам болестно, есть охота, спать охота, домой охота, ы-ы-ы-ы». И пускай несколько десятилетий назад это самое нытье доводило до белого каления чадолюбивого отца, в кои веки согласившегося отвести дитятко в зоопарк, крокодильчиков посмотреть. Пускай оно раздражало строгую, но справедливую мать, охраняющую крахмально-сияющий праздничный стол от жадных лап членов семьи вплоть до прихода гостей. Пускай оно вызывало и вызывает законное возмущение кроткой, но отнюдь не безгранично терпеливой супруги, вытащившей свою половину из кресла, продавленного под мужнин формат, на культурное мероприятие. Несмотря на отрицательное отношение близких, предупреждение о надвигающемся переутомлении — не такая уж плохая вещь, когда речь заходит о стрессе. Как только естественные механизмы, подающие сигнал о чрезмерности стресса, отключаются, опасность повреждения возрастает многократно. И лучше заблаговременно получить предупреждение, чем стукнуться всем лицом о свершившийся факт: ваш организм действительно перенапрягся, истощил внутренние ресурсы, пострадал и теперь ему болестно.

Но для аддикта, как мы уже сказали, здоровье — не главное. Для него куда важнее получить вожделенную дозу. А для трудоголика, соответственно, важнее всего «упиться делом» — настолько, чтобы уже не чувствовать ни голода, ни жажды, ни усталости, ни личных связей, ни общественных интересов. Стать чистой функцией, деятелем высшей пробы. Ничто да не свершится без санкции твоей, никто да не минует предбанника твоего. Начальство в восторге, графы и князья в передней толкутся и жужжат, как шмели, а как проходишь через департамент — просто землетрясение, все дрожит и трясется, как лист[97].

Не зря мы вспомнили Ивана Александровича Хлестакова с его размашистыми грезами о власти над канцеляриями и департаментами. Мечты о власти и богатстве, навеянные ребяческой тягой к хвастовству и не связанные с реальным положением дел — первое условие для формирования зависимости. Инфантильная, незрелая личность погружается в такие фантазии с головой: в выдуманном мире у нее есть все, чтобы получить внимание и одобрение со стороны окружающих. «Зачем они нужны — внимание с одобрением?» — спросить себя может лишь зрелый человек. Ему подобные блага требуются для определенной цели. Например, для строительства близких отношений с понравившимися людьми, для «глобального потепления» в домашней или служебной обстановке, для получения необходимых льгот и перспектив — да мало ли для чего.

Зато ребенку, точнее Ребенку с большой буквы, то есть психологической структуре, описанной Э. Берном, комплименты и восхищение нужны как самоцель. Ребенок испытывает биологическую потребность в безопасности и защищенности извне, чтобы было кому укрыть его пуховым одеялом от бурь и ветров неуютной вселенной. И если в обозримой вселенной не найдется желающих взять Ребенка под свое крыло, он придумает себе верных друзей и надежную крышу. К сожалению, большинство людей даже не представляет, как много места в их личности занимает Ребенок. И тем более не знает всех функций этого прихотливого, капризного, опасного, но все-таки неотъемлемого компонента нашего «Я». Поэтому и не замечает, как Ребенок подводит личность к психологической зависимости от эмоций. Или от химического стимулятора. Или от работы. Сущность Ребенка такова, что он все превращает в поиск удовольствия, приза, выигрыша — то есть в игру. И главная проблема индивида, порабощенного Ребенком, заключается в том, что любое отвлечение от игры становится наказанием.

Личность, целиком посвятившая себя любимому занятию, нервно реагирует на все попытки отвлечения: сознание отказывается верить, что другие сферы деятельности тоже могут приносить вожделенное удовольствие.

Чем дольше длится научение и закрепление навыков, тем крепче фиксация на знакомом «призе». Власть зависимости становится безраздельной, а личность — подневольной. Бесконечное решение даже не главной, а уже единственной задачи делает из многогранной натуры примитивную марионетку. Власть научения над человеческой психикой огромна. Индивид, подпавший под ее влияние, способен отказаться от всех радостей жизни. А главное — отказаться от себя.

Когда увлекательной игрой становится бизнес, самые яркие впечатления трудоголику приносят «унылые будни», а вовсе не «зажигательные уикенды». Вне своего рабочего места трудоголик вынужден страдать сразу по нескольким причинам. Во-первых, из-за фрустрации своей базовой потребности — ведь работа для него имеет ту же степень важности, что и естественные потребности; во-вторых, ему приходится отказываться от привычных деловых стереотипов поведения и переходить на личные, интимные отношения — этот переход требует очень много сил; в-третьих, трудоголик остается один на один с самим собой — и, с большой долей вероятности, может обнаружить пустоту в зеркале. Как будто превратился в вампира.

Но на самом деле в наши дни понятие «трудоголик» практически не имеет рамок. Масс-медиа трактуют его как попало: называют трудоголиками людей, реализующих себя на выбранном поприще; рабочих лошадок, совершенно безответных, а потому бесчеловечно загруженных; карьеристов, упорно лезущих вверх по служебной лестнице. В трудоголики записывают даже бездарей, которые боятся потерять место. Эта категория «незаменимых» постоянно имитирует трудовой энтузиазм: подолгу задерживается на работе, бурную деятельность демонстрирует. Но никто из вышеперечисленных на самом деле трудоголиком не является. Если человек проводит на работе много времени и под этим предлогом ограничивает свое присутствие в кругу семьи — это не обязательно трудоголизм.

Когда от Яны Александровны ушел муж Валерий Петрович, она восприняла это событие как гром среди ясного неба. Как-никак двадцать лет прожили душа в душу. И если бы Яну Александровну глас небесный разбудил в ночи вопросом: «Что на свете всех прочнее?», она бы без запинки проскандировала: «Моя семья!» и в тот же миг вновь заснула бы крепким сном младенца. Уж в ком в ком, а в своем Валерике Яна была уверена на все сто. И вовсе не потому, что сама Яна Александровна была женщиной особо выдающихся форм и способностей, и не потому, что Валерий Петрович был «последний пылко влюбленный муж», просто для ее Валерика на первом месте всегда была работа. Яна это не просто знала — она все двадцать лет совместной жизни чувствовала это на своей шкуре. Хотя подобная расстановка приоритетов не вызывала у нее протеста.

Они с Валериком поженились на последнем курсе института. У них была дружная студенческая семья, крепко сплоченная регулярным сексом, а родившиеся впоследствии двое сыновей и налаженный быт еще больше упрочили этот союз. Сразу после института Валерик начал делать карьеру, и Яна поощряла здоровые амбиции молодого мужа. Ведь молодой семье так много всего нужно! Правда, Валерик допоздна засиживался на работе и нередко выходной прихватывал — зато и вознаграждения увеличивались. Яна вела дом, занималась детьми, незаметно для себя привыкая к постоянному отсутствию мужа. Если вначале у нее и возникало беспокойство, то умильные излияния свекрови гасили их начисто. «Весь в своего деда! — восхищалась сыном Анна Яковлевна, дочь крупного партийного функционера, — Мы в редкий выходной папу видели, он все время на службе пропадал. Но мы им так гордились, так его уважали!» — «Что ж, — думала про себя Яна, — значит, в этой семье такие традиции, против генов не попрешь!».

Когда Валерик пошел в гору, Яна совсем успокоилась. Все шло своим чередом. Жизнь сначала стала безбедной, потом обеспеченной, потом зажиточной и неуклонным путем двигалась к богатству. Но если в карьере Валерика прослеживалось движение: подъемы, кризисы, пробуксовывания, выход на новый уровень и т. д., то семейная жизнь Яны и Валеры поражала стабильностью и напоминала она тишь да гладь, а точнее, полный штиль. Жили они дружно, виделись мало, сексом занимались по здоровому принципу «два раза в неделю не вредит ни мне, ни тебе». Если у Валерия Петровича выдавался выходной или небольшой отпуск, он проводил это время с семьей в кругу таких же дружных семей. Про то, что жизнь может быть какой-то другой, Яна, конечно, слышала и в кино смотрела, но как это может происходить в натуре — представляла плохо, вернее, совсем не представляла. Например, они с Валериком целую неделю вдвоем на Карибах. Ну, дела бы обсудили, о детях бы поговорили. Пара дней на это ушла бы. А что потом? Да ну, просто нелепость какая-то. Нет. Потом неожиданно наступит черный вторник, Карибский кризис или что у них там еще бывает, и Валерика срочно вызовут на работу. Да-да. А вечером он придет домой смертельно усталый. Все как всегда.

Поэтому, когда муж объявил Яне, что встретил другую женщину и уходит из семьи, она не поверила — решила, что ее разыгрывают. Когда поняла, что это не страшилка, а суровая реальность, внезапно показавшая ей, Яне, свою неприглядную морду, решила собратья с силами и осмыслить ситуацию. Может она и не так страшна? Кто ее соперница? Секретарша-сексапилка? Тогда этот союз продержится недолго. Сейчас, понятно, они много времени проводят вместе — в том числе и на работе. Но если они поженятся, девице придется уйти с работы. И тогда-то начнется самое интересное. Ей наскучит всю жизнь проводить на вторых ролях. Она задолбается ждать его с работы и в конце концов найдет утешение на стороне. Надо просто немного подождать и собрать информацию. Все еще образуется.

Яна порасспрашивала знакомых и очень удивилась. Соперница оказалась женщиной одного с ней возраста. Переводчицей. Валерик с ней познакомился на переговорах, она сопровождала делегацию китайцев. Другая новость оказалась еще более удивительной: Валерик перестал просиживать на работе с утра до ночи и много времени проводил с новой женой. В этом Яна видела хороший знак. Если он перестал целиком отдаваться работе, то скоро либо работа пойдет насмарку, либо сам Валерик. Он всегда был сам не свой без работы! И если столько времени проводит со своей половиной, то явно не по доброй воле. Недолго ждать осталось. Скоро он сорвется с поводка и убежит в офис. Но время шло, Валерик работу не запускал, но и лишний час на ней не задерживался. Оказалось, что он любит длинные пешие прогулки, яхты, отдых в Кении и свободное время предпочитает проводить с новой женой. «Надо же так измениться! Околдовали, не иначе! — недоумевала Яна, — Поразительно, я прожила двадцать лет совсем с другим человеком!».

Да нет, мадам, вы жили сами по себе, а мужу предоставили возможность не столько жить, сколько функционировать. На предмет зарабатывания денег и округления благосостояния семьи. Семьи, которой фактически не существовало. Вот почему при появлении действительно близкого человека мнимый трудоголик Валерик немедленно вспомнил, что у него, помимо карьеры, есть и другие потребности. И, несмотря на крушение семьи, для Валерика безусловно хорошо, что зависимость не стала его натурой. Лучше уж имитация трудоголизма — ради удовольствия начальства и успешной карьеры для, а также корысти ради и волею пославшей куда надо жены.

Такую «ложную зависимость» можно и нужно корректировать. Мнимые трудоголики легко пересматривают приоритеты и возвращаются к нормальному, полноценному существованию. Но, чтобы запустить этот процесс, необходимо очертить «территорию личного» и начать на указанной территории строительные работы. А для начала создать индивидуальные маршруты отвлечения от общественных интересов и перехода к интересам личным.

Правда, сперва придется поплутать в поисках тех самых личных интересов. В запущенных случаях трудоголик (в том числе и мнимый) практически не помнит, что именно его когда-то привлекало вне стен офиса. Его интересы сфокусированы на рабочих проблемах, его восприятие мира сужено, его планы целиком связаны с профессиональной сферой. Честно говоря, он собеседник скучноватый. Некоторым психотипам — например, шизоиду — вообще свойственна сильная концентрация на избранной задаче. Но чем выше степень концентрации, тем слабее взаимосвязи индивида с реальностью. А разрыв с реальностью — вовсе не та цена, которую стоит платить за решение любой задачи. Потому что сохранение себя как личности имеет первостепенную важность. По сравнению с ней бледнеет даже создание шедевра, не говоря уже о богатстве, славе и любви. Судите сами: кто будет радоваться всем перечисленным «прибылям», если разрушитсяличность как таковая?

Настоящий, не воображаемый трудоголизм — это болезнь. Как и любая зависимость, это состояние всегда скрывает проблему — неуверенность в себе, недостаток внимания, низкую самооценку… И трудоголизм возникает не от «влюбленности в свое дело», не от честолюбия и амбиций, а совершенно по другим причинам. Среди них есть внешние, есть внутренние.

Внешние, как правило, вызваны отсутствием достаточных средств: приходится самому следить за всем и за всеми. Человек отождествляет свою личность с собственным бизнесом: если я дам слабину, то и дело мое развалится. Хочешь-не хочешь, а ты отныне и надолго Железный Дровосек. Но однажды наступит момент торжества: бизнес-Терминатор выкарабкается из болота неограниченной ответственности на тот уровень, где «работа сама себя работает», а хорошо налаженная система не рушится от двухнедельной отлучки босса — и личность понемногу придет в норму. Ну, может быть, переживет эпоху скуки и разочарований…

Ведь в мечтах «суперотдых» Дровосека-Терминатора выглядит райскими кущами вдали от суматохи «трудодней»: выберусь на бережок и полежу под древом познания лет сто — без единой мысли в голове. Вот только плеер включу. Но в реальности блаженству постоянно мешает привычное беспокойство: как-то там без меня? Я тут загораю, а они там такого наворотят! Но это состояние поправимо. Надо просто изжить сомнительную привычку чуть что — бежать на помощь своему бизнесу и своему персоналу. А для начала переключиться на другие интересы. Ведь если психологическая зависимость от работы не успела развиться, другие интересы непременно найдутся.

Работа как разновидность невроза.

Более ста лет тому назад английский писатель Оскар Уайльд сказал: «Работа — последнее прибежище тех, кто больше ничего не умеет». А полвека спустя американский писатель Дон Херолд заметил: «Работа — это разновидность невроза». Сегодня можно подвести черту: «Работа — это игра на выживание». И те, кто доходит в этой игре до финала, серьезно рискуют.

Бывает так, что индивидуальность человека претерпевает сильные изменения именно из-за его работы. Как правило, они происходят оттого, что человек яростно добивается компенсации: замещает нелюбимые и непрестижные стороны себя перечнем побед и набором грамот в рамочках. Или, наоборот, пытается сделать их престижными: они достойны восхищения просто потому, что они мои. Мое заикание — музыкально, а хромота — элегантна. Подобный подход называется гиперкомпенсацией. Впрочем, среди трудоголиков встречаются и истероидные натуры. У них, как и у всех людей, имеются слабости, а у слабостей — критики. Чтобы вывести себя «из-под обстрела», необходимо компенсировать свои «утраты и недостачи». В качестве первого рубежа обороны трудоголик создает идеальный образ себя: успешного бизнесмена, предмета всеобщего восхищения, обожания, внимания, зависти и т. п. Словно ребенок, вообразивший себя супергероем, он верит, что усилием воли научится летать, убивать взглядом, спасать мир трижды в неделю, а на досуге — покорять лиц противоположного пола небывалой красотой своего чеканного профиля.

Воодушевленный сверхзадачей, потенциальный трудоголик намеревается одним махом решить все свои проблемы — и целиком уходит в работу. Ему кажется, что после успеха в бизнесе к нему придут не только известность и признание, но и безусловная любовь окружающих. Кстати, согласно теории выдающегося психолога Э. Фромма, безусловную любовь испытывает лишь мать к младенцу: чем бы тот ни пачкал ползунки, мама не в претензии. Но посторонние вряд ли способны испытывать столь всеобъемлющее чувство — даже к своему кумиру. Очередная пеленка, покрытая, выражаясь метафорически, продуктом жизнедеятельности, убивает любовь напрочь. Если постоянно подбрасывать окружающим такие вот «зловонные подношения», их приязненное чувство не выдержит испытаний. И никакие подвиги, регалии, доходы не вернут его к жизни. Хотя все то же массовое сознание упорно пытается убедить личность в обратном.

Образ трудоголика — агрессивного, жесткого, лишенного сентиментальности, да и вообще способности сопереживать — сегодня выступает как воплощение архетипа героя. Именно такие люди, если верить современной идеологии, правят миром. Вероятно, так оно и есть. Но что касается всеобщей любви, которой они якобы пользуются, то это очередной миф. Подобным личностям приходится выдерживать чудовищную негативную нагрузку — зависть, соперничество, интриги, сплетни… Ее выдерживают немногие. Для большинства компенсация, направленная на получение общего одобрения, оборачивается саморазрушением.

Трудоголик упорно копит свои достижения, как будто от них действительно зависят его взаимоотношения с миром. Как ни странно, подарков судьбы трудоголику не хватает даже на то, чтобы заплатить по срочным счетам: наладить отношения с близкими, побыть самим собой, капитально отдохнуть от трудов праведных, да просто осознать, чего ему хочется. С каждой из покоренных вершин открывается новая ослепительная перспектива, и трудоголика хватает лишь на то, чтобы бросить виноватый взгляд в сторону ближних: мол, потерпите, родные. Вот взойду на тот Эверест — и тогда… А когда «тогда»?

Через некоторое время уже и на взгляды не остается ни сил, ни времени. Подобно храброму гному Гимли во время легендарной пешей погони за орками, трудоголик пыхтит: «Главное — не сбить дыхание… не сбить дыхание» — и мужественно перебирает ногами[98]. Увы. Никогда ему не догнать ускользающую цель, никогда не настичь свою добычу, никогда не получить главного приза. Потому что главный приз — он всегда впереди. Какой бы красивой ни казалась эта вечная погоня в изложении масс-медиа, существование белки в колесе непривлекательно. В действительности оно невыносимо. Потому что люди — не белки. Для развития личности требуется не призрачно-беличья, а реально-человеческая цель. А бессмысленное кружение в суете — пустая трата внутренних резервов. Но разве нас об этом предупреждают?

Рассуждения на тему «Трудоголик — хорошо, алкоголик — плохо» представляют дело так, словно маниакальная тяга бывает разная — хорошая и плохая… Нет. Мания — это всегда очень скверно.

И пускай общество нуждается в людях, работающих на износ. Пускай круглосуточная трудовая вахта дает лучшие результаты, чем восьмичасовой рабочий день. Пускай потогонная система создает первоначальный капитал, необходимый для появления и развития отечественного бизнеса. Но человек должен оставаться человеком. Мы рождаемся не только для осуществления социальных функций. Надо уметь отстаивать личные интересы. И в частности, право на слабости и промахи.

К тому же невнятные границы между человеком, который искренне любит свою работу, и трудоголиком, осатаневшим от бесконечной погони за удачей, мешают и нормальной оценке возможности работника. Современный рынок недостоверной информации постоянно смешивает эти категории. Оно и неудивительно: главный ущерб, наносимый трудоголиком, — его собственные потери. Если бы трудоголик действовал на материальную обеспеченность своих знакомых столь же прискорбно, как, скажем, наркоман или игроман, его бы мигом вычислили. Да и трудно не заметить существо, опустошающее твои карманы при дружеской встрече и ворующее серебряные ложки во время официальных визитов.

Но моральный урон, в отличие от материального, трудно поддается выявлению методом простого подсчета купюр и ложек. Трудоголик, обделяющий и своих близких, и себя самого такими важными вещами, как общение, внимание и душевная теплота, тем не менее регулярно оплачивает счета, дарит презенты и говорит комплименты — иными словами, добросовестно отрабатывает стандартную программу милого, щедрого, вежливого… манекена. Со стороны кажется, что процесс общения протекает идеально. Но, к сожалению, участники процесса считают иначе. Бывает, истинное положение дел обнаруживается буквально накануне полного краха отношений: люди расстаются — вроде бы ни с того, ни с сего. И только успевают заметить: отчуждение возникло уже давно и вот, так уж получилось… И никаких страшных разоблачений типа «Он/она игрок, алкоголик, сексоголик и интимофоб» и мемуаров на тему «Моя жизнь с семейным монстром».

Коллегам, как правило, еще труднее распознать, кто перед ними. Но если понаблюдать за объектом не только на рабочем месте, но и в домашней обстановке, можно отличить трудоголика от трудолюбивого специалиста по… синдрому отмены. По крайней мере по одному из симптомов абстиненции: всякой зависимой личности свойственны резкие перепады настроения. Вот на работе вы видите симпатичного человека — оживленного, энергичного, вдохновенного и радостного — в общем, наркомана, получившего дозу. А вот он же вне работы — вялый, подавленный, замкнутый или беспокойный, раздражительный, злобный — типичный абстинент. Сослуживцы искренне считают трудоголика бойким, деловитым малым, а близкие изнемогают под давлением негатива, исходящего от их психологически деформированного родственника. В результате у коллег возникает представление, что трудоголики, в общем, люди полезные и даже приятные, если с ними, разумеется, тесно не общаться.

Начальники всех уровней воображают, что повысят производительность труда, сменив хорошего специалиста, обладателя эмоционально устойчивой личности, на трудоголика, азартного игрока в бизнес.

Трудоголик, по их мнению, станет работать как купленный раб. Достаточно лишь время от времени помахивать перед его носом очередной «конфеткой» — прибавкой, повышением, ответственным заданием. Но эта практика бесперспективна. Ведь трудоголик неадекватен. Как и всякий игрок. Своими действиями он может улучшить систему, а может и развалить ее, будто карточный домик.

Начальству тяжело признать, что их любимый распрекрасный специалист, по сути дела, — больной человек. И, прикрываясь деловыми интересами, общество выдает несмешные шутки типа «Сегодня престижно быть трудоголиком». А люди доверчивые немедленно берут это высказывание на вооружение и втягиваются в психологические игры под названием «Я не виноват» и «Посмотри, как я старался». Вернее, в симбиоз этих игр. Например, человек, работая на износ, понемногу теряет здоровье, но даже не пытается избежать болезни. В глубине души он уверен, что вправе рассчитывать на любовь и уважение окружающих за один свой трудовой энтузиазм. Ну, а если он вдобавок заработает язву желудка или радикулит! То-то все умилятся! Ребенок в сознании игрока злорадствует, понимая: вот оно, идеальное психологическое оружие. Никто не решится критиковать вдребезги больного и притом тяжко трудящегося меня! А кто не спрятался — я не виноват! В этой мизансцене у вас, дорогие мои, роль одна на всех — роль восхищенной публики. Наблюдайте, затаив дыхание, как я показываю класс в моноспектакле «Вечная слава бизнесменам-язвенникам, не покинувшим торги до закрытия биржи». Естественно, вы обязаны простить мне все ошибки, все резкости, все глупости и все пакости — уж такой я героический и болезный.

А между тем описанная картина, возникшая в подсознании страдальца, мягко говоря, подретуширована. Родственникам и знакомым быстро надоест поза преклонения перед героем, и они понемногу вернутся к той позе, которая не надоедает никогда, — к позе судачащих за глаза. Даже любящие супруги понемногу станут сетовать по поводу столь бесцеремонной манипуляции. Вообще-то новая тачка или норковая шубка — куда более честная форма психологического прессинга, «выжимающего» любовь из сердец: дорогой подарок в случае чего можно и вернуть, а как игнорировать опасную болезнь, заработанную во имя семейного благосостояния? Поневоле почувствуешь себя в ловушке — а там и до обиды недалеко. В общем, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. И незачем обвинять человечество в жестокости и неблагодарности, если уж опустился до грубой манипуляции.

Деформации индивидуальности лучше исправлять, а не усугублять в надежде на психологический и социальный выигрыш. Моральных дивидендов зависимость не приносит, человеческую личность не развивает, близким людям жизнь не облегчает.

Поэтому трудоголизм следует лечить. Но, разумеется, без применения заочных мер и рекомендаций. Впрочем, и ставить диагноз «трудоголизм» заочно — всем, кто имеет привычку задерживаться на пару часов после работы — тоже непредусмотрительно.

В качестве «профилактики» многие люди выбирают… хобби. Верят в то, что увлечение чем-то «вне офиса» спасает от трудоголизма самим фактом своего существования. Но, к сожалению, хобби нередко становится для трудоголика еще одной работой. Или наполнением жизненного пространства, не охваченного бизнесом. Ведь у любого хобби есть шанс перерасти в профессию. Для специалиста в соответствующей области дайвинг, филателия, занятия йогой или каким-нибудь тай-чи — занятие серьезное, напряженное, небезопасное. Для них это не форма отдыха, а бизнес, поле битвы за социальный статус.

Профессиональный подход к увлечению — просто подарок для трудоголика, которого понуждают отдыхать, хотя он бы предпочел еще поработать. Но обеспокоенные родственники настаивают, и однажды трудоголик уступает. И начинает заниматься, вероятнее всего, спортом. Почему—то считается, что спорт — наилучший способ отвлечься от работы и поправить здоровье. Возможно, возможно. Хотя для многих трудоголиков и спорт, и прочие варианты досужих увлечений оказываются просто уловками, помогающими прятаться от психологической проблемы. И примериваясь к девятой лунке, и выбираясь из-под снежной лавины, и спускаясь с небес на параплане, они стараются достичь самого высокого уровня, обогнать соперника, добиться приза, диплома, звания и продвижения в следующую категорию. А уж если объектом хобби становится коллекционирование… Представляете, какое здесь раздолье для трудоголика с его пристрастием к конкурентным гонкам? Ведь коллекционирование во многом сродни спорту: мастерство и соревновательность повышают уровень, уровень подтверждается регалиями, регалии создают репутацию, репутация приносит успех и социальное одобрение. Все это трудоголику хорошо знакомо, и он с легким сердцем приступает к новой нехилой задаче. Все как всегда. А надо, чтобы стало иначе.

Излечение психологически зависимой личности всегда начинается с переучивания и изменения разного рода паттернов — и паттернов восприятия, и паттернов поведения. Длительное отвыкание от стратегий и установок, усвоенных в процессе формирования зависимости, не слишком-то похоже на детоксикацию организма. Хотя бы потому, что организм, в сущности, знает, как должна работать здоровая система. Избавившись от токсинов, мешающих нормальному процессу, организм постепенно стабилизируется, пользуясь генетической информацией. А на что ориентироваться сознанию? Оно годами развивалось в направлении, определенном одним-единственным желанием. И теперь все его навыки и представления зажаты в рамках, поставленных психологической зависимостью.

Если эти рамки отменить, разве они разрушатся от заявления: ну все, мол, свободен? Они сохранятся и в облике, и в структуре множества конструкций, выросших в мозгу человека за время «жизни в рамках». Такой мозг, словно лицо Гуинплена, изуродованного компрачикосами[99]: его деформация — не макияж и не гуммоз[100], а внутреннее устройство. Поэтому нечего надеяться, что после хорошего промывания больной мозг сразу станет здоровым. Даже после «детоксикации» личность должна много работать, чтобы создать новое видение мира и проложить новые тропы к удовлетворению и покою, а старые, соответственно, перегородить стеной без единой лазейки.

Это открытие — признаем, вовсе не радостное — нередко становится причиной срыва. Трудоголики (как, впрочем, и игроманы) неохотно идут на сотрудничество с теми, кто пытается им помочь. Они не желают признавать, что больны. Им кажется, что в их жизни все правильно. Хорошо или плохо — другой вопрос. Но ведь это мой мир, доктор? Неужели я не вправе распорядиться собственной судьбой? К тому же я просто люблю свою работу, я всегда мечтал заниматься мерчандайзингом, даже когда не знал, что это такое…

Здравомыслящий доктор, по идее, непременно скажет: вы не работу свою любите, вы жизни боитесь. Поэтому стараетесь делать то, что привыкли. Мерчандайзинг так мерчандайзинг — лишь бы занятие было знакомое. Дадут вам новый участок деятельности — вы и его освоите, благо вам не привыкать. Вы с живыми людьми попробуйте: наладьте связи, только не деловые, а личные; найдите подходы, только не манипулируйте человеком, а попытайтесь его понять; испытайте радость, только не очередной боевой-трудовой экстаз, а обычное удовольствие от хорошо проведенного уикенда. Начинайте понемногу разбирать ваше «лицо Гуинплена»: избавьтесь от привычки соревноваться со всеми подряд за все подряд, от маниакального перфекционизма[101], научитесь идти на компромисс и принимать живых людей такими, какие они есть. Глядишь и поймете: нельзя наладить полноценное существование по остаточному принципу. Жизнь вне офиса тоже требует затрат — в том числе и моральных.

Трудоголик должен понять непростую истину: досуг требует такого же тщательного планирования и структурирования, как и карьера.

Пускать на самотек свой единственный и неповторимый отдых, общаться с первым, кто рядом окажется, подбирать хобби в соответствии с пристрастиями начальства или по меркантильным соображениям (в том смысле, что собирать спичечные коробки — намного дешевле, чем коллекционировать старинное серебро или заниматься виндсерфингом) — неверное решение. Отдых согласно «табели о рангах», без учета собственных потребностей не принесет ничего, кроме новых негативных ощущений. И главное — делая выбор, нужно учитывать хотя бы основные пристрастия, заложенные в вашем психотипе. Например, что экстраверты и интроверты расслабляются диаметрально противоположным образом: интроверту не стоит зажигать в престижных клубах, а экставерту прятаться в горном шале. Но лучше досконально знать, чего вам действительно хочется.

Ситуация усугубляется и тем, что в психологии называется социокультурным фактором. В России этот фактор выражается в том, что наш национальный менталитет не готов отдать должное индивидуальным потребностям человека. Мы привыкли экономить на собственной личности: потерпишь, перетопчешься, подождешь, перезимуешь… И так — десятилетие за десятилетием. Все время находятся какие-то священные долги и высокие миссии, которые всякий гражданин обязан как гражданин, бла-бла-бла… И в результате получается, как говорил в мультфильме «Трое из Простоквашино» дотошный почтальон Печкин: «Не надо меня из ружья щелкать! Я, можно сказать, только жить начинаю: на пенсию перехожу!» — и вот, на седьмом десятке наш человек наконец-то… узнает, что исполнять мечты уже поздно.

Есть и другой вариант — и того хуже. Это, выражаясь философски, аберрация[102] мечты. Истинные потребности конкретной личности подменяются стандартными вожделениями его круга общения, его социальной группы, его духовного вождя и т. п. А это не просто замена одной потребности на другую — это серьезная утрата. Фактически потеря мечты есть потеря себя.

«А все хорошее и есть мечта».

Не далее как в начале этой главы уже рассказывалось о губительных последствиях неумеренного фантазирования — всякая там псевдология, мифомания… А из названия данного раздела что следует? Что мечтать-таки не вредно? Да, мечтать не вредно, а вот фантазировать небезопасно. Разницу между «мечтать» и «фантазировать» вы сейчас сами увидите.

Мечты и фантазии на первый взгляд кажутся одной и той же материей: плоды грез, которые в небе летают, землю не видят и далее по тексту песни в исполнении Валерия Меладзе. Хотя мечта есть прогнозирование возможного, а вот фантазия — не что иное, как замещение реального невозможным. Когда человек мечтает, он в некотором смысле старается отыскать пути, ведущие к исполнению мечты. Скорее всего мечта изменится по мере развития самой личности. И все-таки навыки, полученные в ходе поисков заветной фата-морганы, могут быть чрезвычайно полезными.

Года три назад нам пожаловалась одна наша знакомая, Алла. Убираясь в комнате дочери, она наткнулась на ее дневник. Надо сказать, что тетрадка в прочном дерматиновом переплете не была выужена из анналов шкафа-купе из-под груды отвергнутых джинсов и морально устаревших футболок, а спокойно лежала на письменном столе в открытом виде. Очевидно, легкомысленная Машка сорвалась на тусовку и забыла убрать дневник в ящик. Таким образом вещдок, полный тайных излияний юной души, был обнаружен родительницей. Как она справедливо решила, это были не совсем чужие тайны. То есть это были родственные тайны — а именно дочкины. Думаем, мамы всего мира поймут нашу знакомую: дочь-подросток — лучшее средство от деликатности и ненавязчивости.

Раскрытая страница пестрела разноцветными надписями. «Орландо!!!!», «Орландо, ты мой!», «Орландо, я тебя люблю!». Далее — вариации на ту же тему. Алла покраснела, будто ее застукали врасплох на месте преступления, и машинально перевернула страницу, чтобы убрать этот стыд с глаз долой. К ее ужасу, на другой странице было все то же самое. Вообще, содержание дневника было до отвращения однородным и посвящалось Леголасу всех времен и народов, актеру Орландо Блуму. Помимо надписей тетрадка изобиловала картинками, виньетками и вырезками из журналов «Орландо — Леголас», «Орландо — педераст», «Орландо — пират Карибского моря», «Орландо в обнимку с Кирстен Данст», вокруг шеи которой была нарисована петля, а рядом жирным красным маркером выведено «Сука!». Алла стояла соляным столбом перед дневником дочери и вспоминала, как в последнее время Машка ленилась учиться, забросила чтение и до дыр засматривала одни и те же фильмы. И что теперь, скажите, делать бедной матери? Психологи, между прочим, пишут: если подросток крепко-накрепко увязнет в обожании актера или певца какого, вся личная жизнь может наперекосяк пойти. А вдруг и моя Машка однолюбом окажется? И всю жизнь проведет, сгорая от страсти по какому-то Блюму! И откуда это у нее? В нашей семье фанатов отродясь не было. Да и Машка не дурой одномерной росла: театры, музеи, путешествия, культивирование здорового юношеского снобизма. И вдруг ее так заплющило, словно она «девушка фабричная».

— А еще недавно, — добавила Алла, — Машка попросила ей найти преподавателя по английскому. Якобы хочет язык выучить. Но я-то знаю, что это все из-за него!

— Из-за Блума? — удивились мы.

Оказалось, что несколько страниц дневника были исписаны обещаниями непременно приехать к объекту вожделения и дать ему возможность насладиться Машкиным обществом.

Спустя несколько месяцев мы снова встретились с Аллой. Оказалось, что Машка усиленно занимается английским и собирается поступать в Московский Лингвистический Университет. В своем любовном безумии девушка оказалась страшной реалисткой. Рассуждала она приблизительно так: вот приедет она к любимому-неповторимому, и как они, скажите, будут разговаривать? Блум точно из-за нее русский учить не будет, он вообще, бедняжка, дислексией страдает. Значит, учить английский придется ей. Несправедливо, но ничего не поделаешь. А во-вторых, вот приедет Машка к Блуму, вот познакомятся, и что она ему скажет? Я девочка Машка, мамина-папина дочка, английский выучила, если что, могу в официантки пойти. Как-то не круто. Круто — когда студентка престижного вуза. Ну, там перспектива и все такое… В сочетании с Машкиными ногами и немереным обаянием должно сработать. Во всяком случае, так Машка будет чувствовать себя намного увереннее. И Машка честно пахала, приближая миг достижения заветной цели. Сейчас Машка студентка того самого Московского Лингвистического Университета, а мама Алла беспокоится о ее отношениях с мальчиком со второго курса. Вадимом, кажется, зовут.

Теперь представим, что случилось бы с этой Джульеттой, начни она не мечтать, а фантазировать. Вероятно, вообразила бы целую череду романтических свиданий с актером О. Блумом или прямо уж с эльфом Леголасом — а чего мелочиться-то? Через некоторое время фантазии бы поблекли, Блума-Леголаса сменил бы неотвратимо взрослеющий Г. Поттер, он же Д. Редклифф. Или простой и понятный сокурсник, что более продуктивно: о жизни самого богатого и популярного подростка Великобритании ничего достоверно узнать нельзя, а из жизни Петра Двукопытникова, ботана из параллельной группы, узнать можно все. Какой простор для фантазий!

Но в обоих случаях от субъекта грез — то есть от влюбленной особы — требуются не способности к языкам, а нечто гораздо более опасное. Умение открывать двери в иные миры, как сказал бы специалист в этом вопросе, фантаст Макс Фрай. Если в этом мире романтическое приключение с эльфийским принцем недоступно, можно повторить попытку в другом мире — в виртуальном. А окружающую действительность заклеймить презрением как бесперспективную. Или вообще испугаться холодного равнодушия со стороны вселенной, не желающей менять своих законов ради влюбленных подростков, мечтающих о неземной страсти. Страх вызовет желание спрятаться в свой кокон, закуклиться и ждать волшебного превращения гусеницы в бабочку.

Сами видите, насколько важно вовремя остановиться между «обнаружить и развить» и «испугаться и замкнуться». Игра разума начинается как поиск и эксперимент, а заканчивается как прятки и бегство.

Следовательно, необходимо не идти до конца, что бы тебе ни говорили безбашенные романтически настроенные храбрецы. Им, между прочим, ничего не грозит. В силу наличия чудного природного «средства контрацепции», а именно безбашенности. Это качество, вероятнее всего, сопутствует толстокожести и бесчувственности. Следовательно, и раздражители требуются мощные, чтобы насквозь пронимали. И вот, пожалуйста — носорог дает мимозе советы насчет того, как ей вернее ощутить полноту жизни!

Кстати, чувствительная, яркая и темпераментная натура особенно рискует перейти роковой Рубикон. И даже не заметить. Просто чуть больше страшилок в ряду воображаемых ситуаций, чуть дальше виртуальный мир от реального, чуть выше уровень дезориентации — и все. Скоро между этим миром и тем ляжет пропасть, а не какой-то там плевый Рубикон, в котором воды-то — аккурат лошадке напиться. Таскаться через эту психологическую пропасть туда-обратно уже не получится. Вот почему людям эмоционально неустойчивым, дезориентированным, наделенным, помимо прочего, богатым воображением стоит держаться подальше от дверей в другие миры.

В качестве примера приведем, с некоторыми предварительными пояснениями, цитату из романтического произведения, созданного И.В. Киреевским на одном дыхании в предновогоднем настроении 30 декабря 1830 года. Это монолог удачливого, воинственного, богатого и прославленного правителя, которого хитроумный колдун заставил все бросить и проиграть решающую битву, возмечтав о несбыточном. И вот, потеряв трон, власть и все свои сокровища, бывший правитель и воитель сетует: «Когда дорожил я властию, богатством и славою, умел я быть сильным и богатым. Я лишился сих благ только тогда, когда перестал желать их, и недостойными попечения моего почитаю я то, чему завидуют люди. Суета все блага земли! суета все, что обольщает желания человека, и чем пленительнее, чем менее истинно, тем более суета! Обман все прекрасное, и чем прекраснее, тем обманчивее; ибо лучшее, что есть в мире, это — мечта»[103].

В общем, получается, что в действительности ничего прекрасного не существует, а все, чего стоит хотеть — сплошной обман и непонятки. Если пожелаешь «недостойного», может, и будешь этого «недостойного» иметь вдосталь, до отрыжки и изжоги. Но помни, смертный: счастье твое, вплоть до побочных эффектов, есть не что иное, как суета сует, все суета! Значит, чем ты счастливее, тем ты суетнее, ничтожнее, ординарнее. Ибо глубокие натуры счастья не достигают, поелику им слишком многого хочется. Их мечты, согласно Киреевскому, «чем прекраснее, тем обманчивее». То есть в абсолюте все выдающиеся люди прямо в детстве должны захотеть прогуляться к краю Вселенной и заглянуть в ничто, в зазеркалье, в инобытие или еще в какую-нибудь разверзшуюся бездну. Если же пресловутая бездна поддастся и позволит в себя пялиться кому ни попадя, ее надо с презрением оставить для туристов и искать для себя новых, невиданных рубежей… И так по кругу до бесконечности.

Надо признать, что вся эта брусчатка из желаний и грез, которой дорога жизни вымощена, имеет для личности далеко не последнее значение. Но почему тогда записные фантазеры вместо дороги стараются создать завал, нагромождая целые горы бессмысленно наваленной «брусчатки»? Пытаются переосмыслить и воссоздать произведение политически грамотного скульптора «Булыжник — развлечение идиота»[104]? Или стараются компенсировать общее чувство рутинности, которое, надо признать, периодически охватывает даже весьма успешных людей? Не говоря уже про неуспешных. Для них погружение в фантазии — уже не бегство от реальности, а, наоборот, возвращение к жизни. Своеобразная инверсия, когда отдых и деятельность меняются местами. А что из этого выходит?

Сказочник рубежа XIX–XX веков Н.Д. Телешов чрезвычайно емко описал упоительные ощущения, производимые фантазией — то есть мечтой без примеси действия: «Мечтания для него были сладким отдыхом, они наполняли его душу радостью, бодрили его и волновали кровь. Нередко он фантазировал: случись, например, нашествие врагов на родину, он явился бы перед войском, повел бы его на неприятеля, победил бы его непременно, потом попался бы в плен, где его стали бы мучить, а он убежал бы однажды. Или, случись гонение на веру, — он постоял бы и здесь. Или, случись какой-нибудь суд или следствие, — сколько удовольствия было бы для Терентия Васильевича! Как попало бы от него обвинителю и председателю! Лежа на сене, он весь отдавался любимым мечтаниям, но так как он до сего дня не был замешан ни в каком деле, то приходилось поневоле выдумывать какую-нибудь небывалую историю, воображать себя перед грозным исправником, перед судьями и прокурорами и от души ругаться с ними, забрасывая их текстами из писания. Мечтая, он представлял себя вездесущим героем, таким героем, которого можно убить и замучить, но переспорить которого — невозможно»[105].

Кстати, герои обеих сказок извлекли из своих снов диаметрально противоположную информацию: герой Киреевского так и помер в нищете и безвестности, любуясь заветным зазеркальем; зато герой Телешова, увидев очередной фантастический сон про Страшный суд, обнаружил, что ему совершенно нечего предъявить в качестве позитива — он не только не герой, но еще и бесчувственный эгоист! Благодаря этому неприятному открытию персонаж решил исправиться и изменить свою жизнь и личность к лучшему. Вот что значит конструктивный подход!

Для некоторых людей фантазирование является полноценной заменой самореализации. Но есть люди, которым сфера фантазий с ее непреодолимым притяжением и мнимым всемогуществом не мешает жить земной жизнью. Пусть даже им время от времени кажется: «самосочиняться» куда легче, чем самосовершенствоваться. В момент, когда человек поддается страху, возникает опасность раствориться в чувстве беспомощности: ну что я могу поделать с этой грубой, жесткой, несуразной действительностью? Значит, черт с ней, с жизнью, когда есть виртуальность! Для писателя «сновидческий» подход, может, и есть «дорога в облака», но, тем не менее, дорога эта вполне реальна. И многие прошли по ней с большой пользой для мирового искусства. Между тем отношения с «летающей мечтой» у деятелей иного профиля, не имеющих отношения к искусству, складываются иначе. Им все-таки приходится повышать квалификацию на осязаемом материале, а не на призрачных видениях. Да и творческая натура, замечтавшись насчет грядущего заоблачного житья-бытья, легко переходит из категории деятелей в категорию сновидцев и «самосочинителей». А проще говоря, записных вралей.

Итак, вот мы и обнаружили корень проблемы, он же решающий фактор успеха: мечтай, но не фантазируй! Ура! К счастью (или к сожалению), мы не верим в панацею. Так же, как не верим в благотворный совет, данный заочно всем поголовно и всем помогающий отныне и во веки веков, аминь. А все потому, что ни одна проблема не обходится настолько примитивной «корневой системой»: ей всегда мало одного корня. Даже в природе любые, в том числе и стержневые системы обильно ветвятся, пуская отростки во все стороны. Так же ведут себя и психологические схемы: модели поведения, мышления, восприятия «отпочковываются» от основной идеи, как от центрального стержня — и пронизывают все сознание личности. Поэтому выдернуть одним махом ложное убеждение и жить дальше как ни в чем не бывало — это даже не фантастика, друзья мои. Это утопия. Провести замену всех разрушительных паттернов на конструктивные — все равно, что перебрать «Оку» и сделать из нее гоночный болид. Нехилая работенка?

Словом, не стоит браться за невыполнимые задачи. Лучше уж научиться тому, чему реально научиться: в частности, защите от саморазрушения. Дабы таланты и амбиции не сделали из вашей жизни то, что искусствоведы называют прогрессирующей руиной, их надо уметь направить и ограничить. Например, передоза мечты, как и любая передоза — гибельная вещь. Она заставляет выпасть из действительности в виртуальность и похоронить свои планы и надежды в груде фантазий и грез. Зато мечты, направленные на развитие личности — бесценный стимул. Они помогают выявить реальные потребности человека. Но, отправляясь за этой бесценной информацией, вы наверняка споткнетесь об очередной «корень проблемы»: человек начинает фантазировать именно потому, что еще не научился мечтать.

Вначале эта мысль кажется парадоксальной, если не сказать глупой: что значит «не научился мечтать»? Мечтать умеют все — даже умственно отсталые! Да, безусловно. Разница лишь в качестве мечты. Представьте себе, что мечты — это своего рода приборная панель вашего сознания. Вы держите курс по показаниям приборов. То есть в конечном итоге прибудете именно туда, куда вам укажут мечты. Конечно, хотелось бы иметь максимально достоверные и максимально подробные показания, ведь от них зависит слишком многое, практически все… Чего доброго, ложные мечтания заведут вас на край небес, а оттуда швырнут на край земли — и настанет ваш личный конец света. Исправные, но примитивные приборы заставят изворачиваться, действовать по наитию, доверять интуиции и прочим не слишком надежным материям. Понимаете теперь, каково значение мечты в человеческой судьбе?

Ну, а теперь вообразите себе другую картину, гораздо более умилительную: вот мечтает маленький ребенок, не достигший пятилетнего возраста. З. Фрейд считал, что желания, сформированные на протяжении этой «пятилетки», становятся для личности подсознательным ориентиром на всю оставшуюся жизнь. Удовлетворение или отсутствие удовлетворения базовых потребностей заставляет взрослого индивида совершать те или иные поступки — и часто такие, каких он и сам от себя не ожидал. Но чего может хотеть двух-, трех-, четырехлетний малыш? Разумеется, речь не идет о конкретных «симптомах успеха», принятых в обществе, — о всяких там красных феррари, Нобелевских премиях или запредельных рейтингах. В детском сознании все гораздо проще: счастье складывается из ощущений безопасности, родительской любви, удовлетворенного любопытства и удовлетворенного аппетита. О чем-то в этом роде мечтают все дети. Вот только способы достижения счастья «по младенческим образцам» по мере взросления малышни начинают отличаться друг от друга.

Если человек не поработает над своими мечтами сознательно, он будет искать все тех же невинных детских радостей, хотя средства достижения желаемого будут уже вполне взрослыми и отнюдь не невинными.

Скорее всего, средства, которыми он воспользуется, будут… случайными. Действуя спонтанно, без предварительного осмысления целей и задач, индивид, как правило, хватается за первое, что под руку подвернется. Хорошо, если под руку подвернется конструктивная идея, ориентированная на оптимальный выбор — и в личном, и в профессиональном плане. А если нет? Ведь тут как повезет! Выдали приборы ошибку — и готово: «пилот» уже обламывает свое неповторимое «Я» согласно стандарту успешной, перспективной, благополучной… посредственности; или пытается возлюбить начальство как отца и мать свою в едином лице; или путает личное с общественным так, что только щепки летят; или вообще приходит к выводу, что самый короткий путь к счастью — это искусственный сон, желательно непрерывный.

Первые удовлетворения, первые удачи, первые приятные ощущения формируют основу для дальнейшего научения. Личность привыкает к тому, что счастье есть последовательность определенных действий и событий. Стараясь повторить тот самый первый прилив эйфории, человек снова и снова совершает заветные действия и провоцирует знакомые ситуации. Цепочка закрепляется, маршрут уточняется, пилот превращается в автопилот — то есть, соответственно, перестает реагировать на приближение опасности и просто выполняет заданную программу.

Но однажды сознание наконец-то проснется и примет участие в безумном полете. Вероятнее всего, это будет ужасное пробуждение. Вопросы вроде «Куда это меня занесло?» и «Что я здесь делаю?» не получат ответа и не изменят положение дел, поскольку неверная установка, укоренившись в мозгу, проросла в подсознание всеми своими корнями и закрепилась намертво. Ее уже нельзя выкорчевать целиком, без остатка: часть ее «корневой системы» непременно застрянет в подсознании. Логические объяснения типа «так же нельзя» и «это неправильно» никакого результата не дадут. Человеческая психика — не компьютер, отмена последних действий и возвращение в точку исходной ошибки здесь не предусмотрены. Трудно бывает смириться с тем, что полное исправление ситуации невозможно — так же, как и возврат к себе прежнему. И значит, приходится не «начинать все заново», а пересаживать то, что выросло, на новую почву и с трепетом ждать: приживется, не приживется? Вот в какую переделку можно попасть, пренебрегая совершенствованием техники мечты.

Мечтать качественно, «по-взрослому» мы начинаем по мере накопления опыта. Можно даже сказать, что в первую «пятилетку» своего земного существования человек еще не мечтает, а только хочет. Потом он учится фантазировать, как бы нащупывая особенно привлекательные направления для того, чтобы с возрастом составить маршрут вполне самостоятельной, детализированной, адекватной мечты. Вот она-то и должна служить в качестве стимула и ориентира, а вовсе не младенческое хотение и не подростковое фантазирование. В идеале, конечно. Поскольку множество людей так никогда и не выйдет из пубертатного периода, что бы они себе там ни воображали. Их желания, их стремления, их амбиции навсегда останутся в рамках инфантильного, незрелого сознания. Их жизнь будет крутиться волчком, насаженная на этот стержень, производя больше шума, чем пользы.

Помогут вам лучше козявочки, мои дорогие пиявочки.

Главные достоинства зрелой, полноценной личности заключаются в ее высокой сопротивляемости, в способности здраво оценивать ситуацию и в умении решать проблему, а не прятаться от нее. Казалось бы, при таких козырях самостоятельная натура, избавленная от инфантильных заморочек, должна стать образцом для подражания и предметом восхищения в обществе. Увы. Обществу отнюдь не всегда требуются самостоятельные, зрелые, здравомыслящие граждане. Это плохие потребители и исполнители. Их не разведешь на бабки и не пошлешь на амбразуру под девизами «Так надо!», «Это круто!», «Страна зовет!» и т. п. Им придется что-то объяснять, доказывать, выкручиваться, предоставлять информацию к размышлению — а они, глядишь, поразмыслят-поразмыслят, да и откажутся.

В этом плане инфантил намного проще в использовании и намного уступчивее в прессинге. А уж если он готов вытерпеть совершенно нечеловеческие условия — лишь бы это недолго продлилось, лишь бы сделать, что велят, и убраться подальше от неприветливой действительности в мир сладких грез — чего ж еще желать? Между прочим, зрелая личность в аналогичных обстоятельствах начнет права качать, документы требовать, в высшие инстанции напишет, хипеш поднимет… Оно нам надо? В ответ большинство социальных структур звонкими пионерскими голосами бодро прокричат: «Не-е-е!!!» Люди, которые намерены блюсти собственные интересы, чересчур активны и самостоятельны. И начинают раздражать общество еще в школе. А точнее, в детском саду.

Уже в этом раннем возрасте воспитатели предпочитают бойким сорванцам болезненных тихонь. Установка на послушание, накрепко вбитая в подсознание ребенка, избавляет воспитателей, преподавателей, начальников, да и самих родителей от излишних хлопот. Или им так кажется, что избавляет. Поскольку внутренний Ребенок далеко не всегда соглашается выполнять приказы внешнего или внутреннего Родителя. Он, как мы уже говорили, отнюдь не всегда податлив и внушаем. У некоторых инидивидов Ребенок — злокозненный негативист. Значит, он непременно попытается удовлетворить свои потребности — но не явно, а действуя под прикрытием формальных оправданий. Как говорил кот Бегемот, «недружелюбно насупившись»: «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус и еще считаю долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное»[106]. Так и Ребенок дает понять: я хороший, смирный, но если ты меня поймал, предупреждаю — не дерись! Тебе же хуже.

Кстати, Ребенок не врет. Он может не понимать, чего от него хотят, может изворачиваться, может не говорить всей правды, но он не врет — и когда действительно слушается Родителя, и когда вроде бы не шалит, но предупреждает: если что — я древняя и неприкосновенная психологическая сущность… Попытки «изничтожить» эту структуру приведет лишь к тому, что эмоциональный гейзер превратится в гигантскую скороварку под давлением. Однажды вся система непременно рванет и не оставит от личности камня на камне. Запереть часть своего «Я» и выбросить ключик — опасное решение. Эмоциям необходимо предоставить возможность адекватной реализации. Только тогда они приобретут нормальный, зрелый вид. И бушевать перестанут, потому как упадет давление в «скороварке». Процесс социализации Ребенка похож на строительство плотин и шлюзов на реке: грамотный расчет, много стройматериалов и постоянный присмотр. Зато и депансы[107], как сказал Козьма Прутков, немалые: вы получаете зрелую личность и комфортное мироощущение.

К сожалению, в такую дальнюю даль воспитатели не заглядывают. Их в основном интересуют собственные депансы: минимум затрат, максимум покоя. Вот почему самоактуализация до сих пор так и не стала доброй традицией. Наоборот, идущему этим путем приходится преодолевать не только внутреннее сопротивление, но и внешнее. И вдобавок инфантильными особами (если не сказать «особями») легко манипулировать. Чем больше у человека личных и личностных проблем, тем легче превратить его в марионетку. «Кукловодов» не останавливает даже элементарная жалость к тем, кто стар, беден или болен. Среди разрозненных внешних воздействий выделяется могучая, алчная сила, манипулирующая сознанием людей. Ей можно дать название «корыстные спасатели».

Для обширной социальной категории людские несчастья — хлеб насущный. И не только хлеб, а еще масло, икра, омары и фондю бургиньон с соусом по выбору заказчика. Отказаться от подобной диеты трудно. Даже если подопечный выздоровел и то и дело пускается в пляс, разбрасывая розы, словно ветреная пастушка на сельском празднике. Следовательно, пастушке (или пастушку) необходимо прошептать на ухо неутешительное «Memento mori!»[108] — и тут же назначить повторный курс психотерапии с посещением сеансов ароматерапии и плясотерапии, если уж ему так не терпится потанцевать среди цветов. Также можно предложить «старинные китайские отвары», «суперсовременные западные технологии» и «древнюю бежевую магию госпожи Серпентины», прославленной тем, что чистила карму нашим космонавтам после длительного пребывания на орбите и нашим политикам — после длительного пребывания у власти.

Да, именно так обстоят дела с индустрией помощи при депрессивных состояниях: человек попадает в психологическую ловушку, из которой его спешат не вызволить, а выкупить — но только за его же собственные деньги. Весь свободный рынок строится на том, что на любой товар, на любую услугу, на любую технологию непременно найдется покупатель. Почему бы не взять в оборот такие сферы жизнедеятельности, в которых даже не требуется реклама, где роль рекламных средств выполняет чувство отчаяния? К сожалению, в рядах коммивояжеров, продающих средства от депрессии, вам вряд ли встретятся профессионалы, отвечающие за свои действия. Скорее всего это будут авантюристы и шарлатаны. Первые ведут разведку боем, вторые занимаются мародерством.

Неудивительно, что человек, окруженный психокоммерческими разведчиками и мародерами, не верит ни во что и вместе с тем готов поверить в очевидность невероятного. Он ведет поиск «волшебного помощника» и ожидает чуда. Вдруг сверкнет молния, в небесах мелькнет радужное крыло размером с Крымский полуостров, и прозвучит божественный глас: «Почто скучаешь, сын мой?» Впрочем, к дочерям это тоже относится. И, словно в ответ на ожидания народа, в рекламе периодически появляется отзвук божественного гласа и отблеск божественного оперения. В качестве отзвука выступают психиатры, вещающие а-ля сирены Эгейского моря про «кодирование на счастье» или про какой-нибудь клуб для страдающих анорексией «Счастье есть». А в качестве отблеска недурно функционируют биохимики, норовящие сварить человечеству зелье вечного блаженства. Соответственно, любое предлагаемое средство является (вернее, представляется) панацеей. Сиречь единым лекарством для всех недомоганий и единым избавлением для всех болящих.

Хотя студент-медик вам скажет, не таясь: чем шире и разнообразнее действие лекарства, тем выше вероятность того, что это средство всего лишь облегчает симптомы, но практически не излечивает болезнь. Для лечения необходимы избирательные меры, действующие именно на тот орган, который плохо функционирует и ухудшает общее состояние организма. Так что панацея нереальна, создать ее в принципе невозможно. К сожалению, бизнесмену, продающему свой товар, нет интереса ограничивать круг потребителей одними только обладателями конкретного диагноза, желающими вылечить свою немочь. Есть ведь и другие, кому лекарство окажется полезно, хотя и не исцелит. А в стране, где большая часть населения надеется на чудо, почему бы не поживиться, сняв навар с людей, чьи недуги не имеют к твоему товару никакого отношения? Значительная цель приемлет даже самые ничтожные средства. Если кто-то принимает свой уморительный насморк ценой в тридцать шесть и восемь десятых за птичий грипп и скоротечную чахотку — его проблемы. А поставщик панацеи всегда готов обеспечить ипохондрику любое количество лекарственных препаратов, не гарантирующих ничего, кроме пустой траты времени и денег.

Помимо чудодейственного средства от депрессии, ведутся упорные поиски общей причины этой напасти. Откровенно говоря, бессмысленная затея. Депрессия выступает как симптом разных расстройств. Значит, и причины у нее могут быть совершенно различные. И все-таки многим ужасно хочется, чтобы однажды выяснилось: депрессию провоцирует некий вирус, от которого можно избавиться с помощью вакцины, прививки, щадящего режима и укрепляющего питья — словом, наконец-то у нас есть шанс окончательно победить чуму прошлого и нынешнего века. Хотя, почему только прошлого и нынешнего? В викторианскую эпоху депрессия, получившая статус неврастении, считалась результатом истощения жизненных сил упорной работой, учебой или половой жизнью. Предполагалось, что многие знаменитые деятели науки, культуры и политики страдали «от нервов», в связи с чем лечились опиумом и опиатами — в частности, лауданумом, или препаратами ртути и успокоительными вроде барбитуратов. Также предписывалось ездить на воды, а у кого не хватало средств на воды, тот мог ездить на велосипеде.

Несмотря на малоэффективность подобного лечения, можно считать, что мужчинам викторианской эпохи еще здорово повезло с диагнозом. Женщин вообще считали подверженными нервным расстройствам из-за «маточных нарушений», а точнее, из-за наличия матки как таковой. Да вдобавок, как писал Оппенгейм[109], в силу того, что «женщины не испытывают ни сексуального желания, ни наслаждения и по причине глубокого невежества относительно строения своего тела, фактически проходят по жизни в состоянии сексуальной анестезии». В общем, женская депрессия в отличие от мужской якобы вызывалась не усиленной деятельностью на благо общества или на благо умножения рода человеческого, а исключительно дефектностью женской физиологии и невежеством женского ума — этим проклятием женской природы.

И все равно, вопреки исторической данности, традиционалисты упорно рассказывают про выдающееся здоровье предков: какие те были крепкие (физически), да к чему склонность имели (здоровую), да куда их заводил яркий темперамент и добрые традиции. Вроде как депрессии предки знать не знали. И кабы не революция, дожили бы до миллениума, поражая всех обширностью и глубиной своих физических и психических ресурсов. Вместе с традиционалистами-утопистами некоторые ученые винят в чуме нашего времени наш же испорченный генотип: дескать, плохая экология вызвала опасные мутации, а те вызовут новый Армагеддон. Канун да ладан человечеству. Если не дадут денег на новые исследования, четвертого тысячелетия оно уже не встретит. Но оставим эти рекламные страшилки и поглядим в лицо действительности.

Взять хотя бы уже упоминавшийся мусорный ген: по этому поводу так и хочется произнести фразу, сказанную психиатром, лечившим американского тренера Ларри Брауна: «А может быть, жизнь — занятие не для каждого». Причем не с вопросительной интонацией, а с утвердительной. Потому как единая причина нашего скверного мироощущения найдена — мусорный ген. И средство от него найдено — мусорная еда[110], мусорные напитки, мусорные таблетки… И жизнь, одним махом выброшенная на свалку. Еще бы — с такими-то генами!

Больше всего это настроение напоминает викторианскую неполиткорректную убежденность, что: а) бабы — калеки от рождения, б) мужики становятся калеками, удовлетворяя потребности баб и свои амбиции, в) лечить их всех следует опиатами, барбитуратами и поездками на воды — и притом не надеясь на положительный результат. Честно говоря, непонятно, зачем было двигать прогресс, грызть гранит науки и другие неудобоваримые составляющие познания, совершать сексуальную революцию и бороться за права человека, если представления о человеческом организме и личности какими были полтораста лет назад — такими и остались. То есть упрощенными до идиотизма.

Да, у женщин бывает предменструальный синдром, от которого мужчины избавлены. Но истероидные проявления свойственны представителям обоих полов, так что не в «маточных нарушениях» дело. И депрессия наступает не только из-за переутомления — для нее существует множество причин, не связанных ни с работой, ни с учебой, ни с сексуальной разнузданностью. То же самое и с синдромом дефицита удовлетворенности: генотип — не единственный и тем более не доминантный фактор при возникновении и развитии пристрастий, влечений и потребностей.

Более того: биологическая теория, объясняющая различные отклонения психики физиологическими причинами, является далеко не единственной и даже не самой популярной. Иначе психотерапии попросту не существовало бы: зачем, спрашивается, лечить «уговорами» болезнь, связанную с биологическим дефектом? Здесь требуется биохимия, физио- и химиотерапия, на худой конец хирургия! Конечно, периодически приходится прибегать ко всем перечисленным средствам, но это никак не умаляет значения психотерапевтических методик. К тому же они менее радикальны и опасны, нежели лечение фармацевтическими средствами. Зато намного сложнее. А массовое сознание предпочитает те методы, которые имеют простое объяснение и стопроцентный КПД. Хотя таких и не существует. Точнее, не существует в действительности. Потому что для рекламных роликов и объявлений панацея — обычное дело. От чего хочешь избавит — от психических заболеваний, пятен крови, застывшего жира и надоевшего мужа. Заплати и спи спокойно.

Если спросить медиков, они без тени сомнения скажут: поиски единой причины всех людских несчастий и единого лекарства от них же — это чистой воды профанация. Но, в отличие от специалистов, СМИ никогда не будут столь категоричны. Ведь на трепетной вере в чудо строятся не только однообразные мифы про «изъяны человеческой природы», но и реклама — двигатель прогресса. Благодаря ей капает прибыль от продажи самоновейших средств и эксплуатации читательских интересов.

Мы никоим образом не стремимся доказать, что у психологически зависимой личности нет надежд на выздоровление. Более того: мы, в отличие от прессы, а заодно и от производителей последних ноу-хау, не собираемся никого «опровергать и разоблачать». Ведь мы не участвуем ни в рекламной акции, ни в конкурентной борьбе. Поэтому бестрепетно скажем народу правду. Вот она.

В принципе, от болезни может вылечитьлюбое средство. Даже пустышка, плацебо. Например, весьма внушаемый человек, страдающий легким расстройством настроения (небольшой депрессией), поверил в то, что благодаря каким-нибудь «бодрительным леденцам» непременно пойдет на поправку, мобилизовал внутренние резервы, настроился на цель — и дошел до финиша. Вернее, доплыл. На волне энтузиазма. Считай, повезло. Ну, а если бы этот любитель леденцов страдал бы, скажем, тяжелым расстройством настроения (той же шизофренией)? Исцелился бы он «на голом энтузиазме»? Разница между методиками состоит в процентном соотношении вылеченных и не вылеченных. Скажем, один метод помогает двум пациентам из ста, другой — десяти из ста, третий — семидесяти из ста. Опять же вопрос стойкости эффекта: неизвестно, на какой срок хватит благоприобретенной трезвости и благонадежности. Ведь после выздоровления (причем относительного) личность вернется в ту же социальную среду, в атмосферу недоверия, недоброжелательности, неуважения. Многие аддикты сами в свое время поспособствовали формированию негативного отношения к себе, и теперь оно отольется сторицей. И возможно, спровоцирует срыв, то есть раптус — отказ от лечения и возвращение к аддиктивному поведению.

А между тем природа, которую корыстные спасатели нещадно критикуют, даже аддиктам дает дополнительный шанс на возвращение к нормальной жизни. Мозг — это сложнейший агрегат со множеством дублированных механизмов. Если один отказывает — в запасе остаются несколько вполне исправных «заменителей».

Вот почему состояние психики определяется не единичным биологическим, психологическим или социальным фактором, а целой совокупностью взаимных влияний.

Причем на взаимодействие этих факторов человек способен оказать сознательное влияние. Корректировать можно не только внешние проявления, но и внутренние. Остается только признать: работа над собой, как обещал Ланселот в пьесе Евгения Шварца, «предстоит муторная, хуже вышивания»[111]. Но, если разобраться, убивать драконов (и тем более драконов внутренних, пожирающих личность изнутри) — всегда было занятие не из веселых. К нему прибегают оттого, что альтернативы неприемлемы: если дать драконам волю — мало что от личности останется. А точнее, ничегошеньки не останется.

И все-таки мысль о том, что выход существует, действует на психику намного лучше, чем безнадега, принятая как факт, да к тому же факт неизменный и неисправимый, аминь. А как же мусорный ген? Ведь он существует? — спросите вы. Ну да, существует. Но не как приговор, а как неблагоприятное обстоятельство, не более того. Если его учесть и вовремя начать коррекцию, вероятность формирования аддиктивного расстройства резко понижается.

К сожалению, авторы не могут указать адресов и названий организаций, проводящих соответственный анализ проб ДНК. Вполне вероятно, что в интернете уже вывешены предложения этой услуги. Но, прежде чем ими воспользоваться, все-таки потребуйте показать вам сертификат, лицензию — словом, документ, подтверждающий профессиональную состоятельность данного заведения. Или, если хотите, считайте этот диагноз, согласно которому четверть населения планеты неспособно радоваться жизни без экстремального стимулятора, очередным мифом, вроде викторианского убеждения насчет дефектного женского организма.

Содержание любого мифа зависит от конкретных условий и задач. Но не индивидуальных, а социальных. Или социокультурных. Когда целой нации требуется подыскать правдоподобное объяснение текущим проблемам, создается несколько стереотипных установок, которые намертво врастают в массовое сознание, регулируя индивидуальное мнение и направляя индивидуальное поведение. Недостаток каждой такой установки заключается в том, что со временем проблемы, породившие ее, проходят. Точнее, их сменяют новые проблемы. А стереотипы так и остаются, где были — в мозгу миллионов граждан, чье сознание накрепко сцементировано традиционными установками. Их надежно поддерживает «агентство ОБС (одна баба сказала)».

Разумеется, это идеологическое наследство достанется следующему поколению, а потом перейдет от детей к внукам… Да, оно устарело, но по-прежнему крепко держится в человеческом мозгу. Сознание, будто лесная почва, пронизано могучими корнями старых убеждений. Если пережившие свое время мифы портят человеку жизнь, у него два выхода: пожертвовать собой, сберегая иллюзию, или плюнуть на иллюзию и познакомиться с действительностью. И с самим собой заодно.

А для этого примите некоторые меры.

§ Внимательно вглядитесь в себя, оцените собственные силы и потребности. Или силы и потребности того, за кого вы так волновались.

§ Развивайте свои высшие потребности, не откладывайте их реализацию на гипотетическое «потом».

§ Учитесь переносить фрустрацию, не обвиняя в крушении своих планов ни себя, ни окружающих.

§ Постарайтесь умерить свое нетерпение, а завышенные требования соразмерить с реальными возможностями. Это — первый признак взросления.

§ Будьте снисходительнее и внимательнее к детям и молодежи, переживающим кризис взросления. Не усиливайте внешний прессинг, которому подвергается младшее поколение, не увеличивайте уровень базисной тревоги.

§ Не демонизируйте новейшие технологии, информационные носители, направления в искусстве и вообще новинки. Не старайтесь ограничить контакты своего ребенка с современностью. Поверьте, ему это только повредит.

§ Не стоит чересчур опекать подрастающее поколение. Иначе оно никогда не научится принимать решения и попадет в психологическую зависимость… от собственных родителей. Поэтому предоставляйте детям толику свободы.

§ Мир меняется, примите это как данность и не пытайтесь «найти виноватых» в том, что сегодняшний день мало похож на вчерашний и еще меньше — на позавчерашний. Не впадайте в пассеизм.

§ Налаживайте более эффективное восприятие реальности и более комфортабельные отношения с ней путем самоактуализации.

§ Займитесь созданием независимого мировоззрения, по возможности свободного от стереотипов. Это никогда не поздно сделать.

§ Выше цените собственный опыт. Опыт — противоположность психологической защите и, в отличие от защиты, не скрывает реальность, а раскрывает ее.

§ Расширяйте сферу своих интересов, не фокусируйтесь на одном-единственном пристрастии.

§ Делая что-нибудь, концентрируйтесь на задаче, а не на собственных ощущениях. Если результат ваших действий престанет вас интересовать, целью станет средство. Вам захочется опять и опять повторять действия, доставляющие удовольствие, ради них самих, а не ради решения задачи. Такое поведение разрушительно.

§ Не втягивайтесь в соаддикцию. Если среди ваших близких есть психологически зависимая личность, не подстраивайтесь под нее, не играйте ту роль, которую она вам отводит. Аддиктивные игры губительны для вашей индивидуальности. Не позволяйте манипулировать собой.

§ Не позволяйте манипулировать собой и тем, кто предлагает немедленное, полное и гарантированное исцеление на любой стадии развития зависимости. Не обманывайте себя мечтами о чуде.

§ Вообще будьте осторожнее с мечтами. Не превращайте их в свою «внутреннюю виртуальность», не пытайтесь убежать от жизни в Страну Фантазию. Поверьте, совершить этот переход и остаться в здравом уме никому не удавалось.

§ Окружающая реальность не так плоха, чтобы ее ненавидеть. И не так однообразна, чтобы ее нельзя было исправить. Попробуйте сотрудничать: результат — комфортные взаимоотношения с действительностью — окупает все усилия.

Примечания.

[1] Аддикция — несовершенная адаптация к условиям деятельности и общения, слишком сложным для индивида. Аддиктивное поведение предполагает попытки бегства из окружающего мира в иное смысловое пространство — с помощью химических или информационных наркотиков. Они называются аддиктивными агентами.

[2] Катарсис — введенный Аристотелем термин учения о трагедии, обозначающий возвышенное удовлетворение и просветление, которое испытывает зритель, пережив вместе с героем трагедии страдание и освободившись от него; в психоанализе — метод, благодаря которому пациент избавляется от дурных привычек, ложных страхов и навязчивых идей через глубокие переживания и перемену отношения к собственной личности.

[3] Раптус — буквально «разрыв»: прерывание процесса лечения и возвращение пациента к прежним привычкам, страхам, идеям.

[4] Стрессор или стрессоген — источник стресса.

[5] К.С. Холл, Г. Линдсей. Теории личности.

[6] Социализация — процесс становления личности, усвоения знаний, ценностей и норм, присущих данному обществу или социальной группе.

[7] «Волшебный помощник» — термин предложен Э.Фроммом. Означает потребность субъекта в защите и опоре, в некоей внешней силе, которая бы помогла ему осуществить заветные желания, а также избавить от чувства страха, одиночества, униженности. Это может быть психологический ритуал, или амулет, или живой человек — друг, родитель, врач. Или, наконец, техническое средство, на которое переносится привязанность, предназначенная для живого существа.

[8] Криптозоология — весьма сомнительная отрасль науки, изучающая мифологических чудовищ (сфинксов, русалок, гарпий и проч.) и утверждающая, что следы этих существ или даже живые экземпляры можно отыскать в дикой природе.

[9] Соматикой называют все явления, происходящие не в психике, а в теле человека.

[10] Агорафобия — боязнь открытого пространства.

[11] Аутизм — при этом расстройстве объективная реальность выглядит искаженной, и чем сильнее она затрагивает самооценку больного, тем сильнее искажается в его сознании. При психозах аутизма доходит до полного разрыва контактов с окружающим миром. Э. Блейлер, описавший это заболевание, рассказывал о случае, когда пациентка заявила, что «она — Швейцария, потому что хочет быть свободной». Он же сообщил, что «более тяжелые случаи полностью сводятся к грезам, в которых проходит вся жизнь больных; в более легких случаях мы находим те же явления, выраженные в меньшей степени».

[12] Буквально означает «уличное лекарство» — так в Европе и Америке называют наркотики.

[13] Анамнез — сведения об условиях жизни, а также начале и развитии заболевания, сообщаемые больным (или подвергающимся медицинскому обследованию).

[14] Экстраверсия — согласно концепции К. Юнга, психологическая установка, обращенная вовне, на объект, в отличие от интроверсии, направленной на субъект. Экстравертам важнее ощущать внешнее воздействие, чувствовать ритм жизни, сливаться с ним. Интроверт, наоборот, предпочитает погружение в себя и глубокое осознание собственных ощущений и идей. С возрастом степень соотношения экстраверсии и интроверсии в сознании человека существенно меняется.

[15] Р. Карсон, Дж. Батчер, С. Минека. Анормальная психология.

[16] Сиблинги — родные братья и сестры.

[17] Эндогенная — вызванная внутренними причинами.

[18] Стрессогены — причины, порождающие стрессы.

[19] Кумулятивный — накапливающийся, увеличивающийся со временем (от слова «кумуляция» — увеличение, скопление).

[20] Вспомните веселенькую сцену из фильма «Дневник Бриджет Джонс»: встреча главной героини с ее суженым на семейном обеде — на ней ковровый маменькин костюмчик, на нем свитер с рогатой башкой. Ужас, ужас, ужас.

[21] Л.Г. Леонова, Н.Л. Бочкарева. Вопросы профилактики аддиктивного поведения в подростковом возрасте.

[22] Девиантный — связанный с отклонениями от нормы.

[23] Созависимость или соаддикция — специфический образ жизни, который ведет ближайшее окружение аддикта.

[24] Р. Карсон, Дж. Батчер, С. Минека. Анормальная психология.

[25] Р. Карсон, Дж. Батчер, С. Минека. Анормальная психология.

[26] Дон Аминадо (Аминад Петрович Шполянский). Куриная философия.

[27] Дихотомия — последовательное деление целого на две части.

[28] Селективное — избирательное.

[29] Реакция компенсации — согласно теории А. Адлера, это поведение, направленное на компенсацию истинного или мнимого дефекта, как физического, так и характерологического. Стремление складывается как «реактивное образование», как проявление комплекса неполноценности.

[30] Дисморфофобия — боязнь собственной непривлекательности, выражается в страхе увидеть недостатки собственного отражения в зеркале.

[31] Идентичность — в психологии так обозначается личность или «почти личность» (фрагментарная структура, имеющая определенные черты характера), с которой человек отождествляет себя в данный момент времени.

[32] Лабильность — неустойчивость, изменчивость.

[33] Эмпатия — сочувствие, сопереживание.

[34] Сензитивность — чувствительность.

[35] Архетип — у К. Юнга этим термином обозначаются структурные элементы коллективного бессознательного, лежащие в основе всех психических процессов. Это архаические, первоначальные образы, существующие с древнейших времен в форме мифов, сказок, религиозных учений — например, образ героя или великой матери, соединяющие в себе все модели героического или материнского поведения.

[36] Ригоризм — суровое, непреклонное соблюдение каких-либо принципов и правил.

[37] Конфликтоген — буквально «порождающий конфликт», действие, провоцирующее неприязненную реакцию.

[38] Если помните, это из фильма «Касабланка».

[39] Л. Кэрролл. Охота на Снарка.

[40] Г. Остер. Вредные советы.

[41] Резистентный — способный оказать сопротивление (Е.К., И.Ц.).

[42] Р. Карсон, Дж. Батчер, С. Минека. Анормальная психология.

[43] Сублимация — психический процесс преобразования и переключения энергии влечений на цели социальной деятельности и культурного творчества.

[44] Психологические игры — ключевое понятие в теории трансактивного анализа (анализа общения) Эрика Берна. В играх акты общения протекают по правилам, принятым в каждой из игр. Игры — суррогаты человеческого общения, так же, как ритуалы и так называемые времяпрепровождения (развлечения), но в отличие от них игра более эмоциональна, а также в играх заключены скрытые мотивы и возможность выигрыша.

[45] Времяпрепровождения (развлечения) — формы общения, сходные с психологическими играми. Речь идет о беседе, в которой не затрагиваются темы, значительные для собеседников. Наоборот, выбираются темы нейтральные, чтобы не возникало сильных аффектов. Но бывает, для развлечения берутся темы и достаточно насыщенные. Тогда участники частично разряжают эмоциональную напряженность, изливая в словах свою агрессивность. Психологические функции развлечений состоят в получении психологических поглаживаний, то есть знаков внимания от других людей, а также в структурировании времени, то есть в наполнении своего существования какими-нибудь занятиями.

[46] Ритуалы, в отличие от игр и развлечений, представляют строго формализованные стереотипы общения, в которых личность практически не играет никакой роли. Тем не менее, ритуалы имеют для человека большую важность как средство для подтверждения существования. А также, согласно теории М. Маслоу, ритуализация входит в перечень механизмов психологической защиты: речь идет о подчеркнуто благоговейном, ритуальном отношении к событиям, составляющим основу человеческого бытия, в частности, о комплексе символических действий, которыми в каждой культуре сопровождают рождение, совершеннолетие, брак, смерть. Соблюдение подобных форм поведения снижает уровень эмоционального напряжения, тревоги, страха.

[47] Э. Берн. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры.

[48] Мизантропия — ненависть к людям, отчуждение от них.

[49] Социофобия — патологическая боязнь людей.

[50] «Слеза комсомолки» — один из убийственных коктейлей, упомянутых героем повести Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки». Он состоит из одеколонов «Лаванда», «Вербена», «Лесная вода», лака для ногтей, зубного эликсира и лимонада. Полученную жидкость надо 20 минут помешивать веткой жимолости. Всякого, кто вздумает экспериментировать, предупреждаем: никакой ответственности за последствия эксперимента не несем. И не будьте слишком самонадеянны!

[51] Э. Берн. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры.

[52] И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок.

[53] Л.Г. Леонова, Н.Л. Бочкарева. Вопросы профилактики аддиктивного поведения в подростковом возрасте.

[54] Э. Берн. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры.

[55] Эскапизм — уход от действительности в вымышленный мир.

[56] К.С. Льюис. Лев, Колдунья и платяной шкаф.

[57] Дж. Р.Р. Толкиен. Властелин колец.

[58] Арахнофобия — боязнь пауков.

[59] И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок.

[60] Пандора (от греческого «всем одаренная») — прекрасная женщина, созданная Гефестом по просьбе Зевса, чтобы отомстить Прометею, похитителю небесного огня. Гермес наделил Пандору коварством, хитростью, лживостью и красноречием, а Зевс выдал ее замуж за Эпиметея, брата Прометея. Муж Пандоры, несмотря на предупреждения Прометея, принял в дар от Зевса сосуд, в котором были заключены все людские несчастья, пороки и болезни, а Пандора его открыла и выпустила ораву бед на голову человечества.

[61] Хилиазм (милленаризм) — учение о тысячелетнем земном царствовании Христа, которое наступит перед концом мира. Оно было характерно для раннего христианства и для многих еретических учений в средние века, а позже для иеговистов, адвентистов и др.

[62] Снорри Стурлусон — знаменитый исландский историк и поэт (1178–1241), автор «Эдды» — учебника поэтического искусства скальдов и обзора языческой мифологии.

[63] Ю.Д. Бабаева, А.Е. Войскунский, О.В. Смыслова. Интернет: воздействие на личность.

[64] К. Журенков. Intеrnеtикус заразный.

[65] А.С. Грибоедов. Горе от ума.

[66] Н.А. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма.

[67] Н.М. Зернов. Русское религиозное возрождение XX века.

[68] Вебер М. Избранные произведения.

[69] Пассеизм — пристрастие к прошлому, любование им при внешне безразличном отношении к настоящему, к прогрессу.

[70] М.А. Булгаков. Москва 20-х годов.

[71] Демаркация — установление государственных границ на местности, в медицине — отграничение омертвевших участков от здоровых.

[72] Нганасаны — один из народов севера, в их рационе много мяса и рыбы и совсем мало специй.

[73] П. Мунтян. Вид компьютерной аддикции: зависимость от компьютерных игр.

[74] Дж. К. Ролинг. Гарри Поттер и принц-полукровка.

[75] Ник — компьютерный псевдоним, от английского «nickname» — «прозвище».

[76] «Это только игра» (англ.).

[77] Локус — место расположения.

[78] О.С. Дейнека, Е.В. Боброва. Атрибутивная картина наркотической зависимости в информационном обществе.

[79] Купировать — останавливать, прекращать.

[80] Б. Лабковский. Опасные игры с играми.

[81] Р. Карсон, Дж. Батчер, С. Минека. Анормальная психология.

[82] Гроуминг — процедура взаимного ухаживания за шерстью: вычесывание и избавление от паразитов.

[83] Argumentum ad hominem — доказательство, основанное не на объективных данных, а рассчитанное на чувства убеждаемого.

[84] Афродизиаки — средства для усиления сексуального возбуждения. Среди афродизиаков встречаются естественные продукты (например, устрицы) и лекарственные препараты (в частности, виагра).

[85] Целибат — обет безбрачия, приносимый духовенством.

[86] Импринтинг — запечатление, закрепление в памяти животных на раннем периоде развития отличительных признаков тех внешних объектов, которые для детеныша особенно важны — например, их матери.

[87] Янссон Т. Шляпа волшебника.

[88] Р. Карсон, Дж. Батчер, С. Минека. Анормальная психология.

[89] Джейн Остин (Остен) — английская писательница викторианской эпохи, автор множества сентиментальных романов — «Гордость и предубеждение», «Разум и чувства» и др.

[90] Маргарет Митчелл — американская писательница, автор романа «Унесенные ветром».

[91] Ретт Батлер — персонаж романа «Унесенные ветром», влюбленный в главную героиню, Скарлетт О’Хара.

[92] Мистер Дарси — персонаж романа «Гордость и предубеждение», также долго и безнадежно любивший ехидную особу по имени Элизабет.

[93] Тэффи. Сокровище земли.

[94] Там же.

[95] На самом деле эта история произошла с танцовщиком Большого театра Александром Годуновым и с его женой — танцовщицей Ириной Власовой.

[96] Шерпы — народ, живущий в Гималаях. Шерпы часто работают проводниками для альпинистов.

[97] Н. Гоголь. Ревизор.

[98] Дж. Р.Р. Толкиен. Властелин колец.

[99] Гуинплен — персонаж романа В. Гюго «Человек, который смеется». Компрачикосы — поставщики шутов и акробатов в Европе в XIII–XVII веках. Они похищали или покупали детей и уродовали их, а затем перепродавали в цирки и богатые дома.

[100] Гуммоз — театральный грим, накладки, изменяющие форму носа, щек, подбородка.

[101] Перфекционизм — стремление довести любое дело до идеального завершения.

[102] Аберрация в переносном значении — заблуждение, отклонение от истины.

[103] И. Киреевский. Опал.

[104] Аллюзия на скульптуру И.Шадра «Булыжник — оружие пролетариата».

[105] Н. Телешов. Цветок папоротника.

[106] М. Булгаков. Мастер и Маргарита.

[107] Депансы — доходы (искаж. франц.).

[108] «Помни о смерти!» (лат.).

[109] Нам так и не удалось выяснить, Джеймс это был (писатель) или Пауль (психолог). Кажется, Пауль.

[110] Этим словосочетанием на Западе называют не только фаст-фуд, но и пищу с повышенным содержанием холестерина и углеводов — жирное, жареное, сладкое, соленое. В общем, все, что доставляет удовольствие, а не только, прости господи, вводит в организм питательные вещества, витамины и микроэлементы вместе с минимальным количеством калорий.

[111] Е. Шварц. Дракон.

Инесса Ципоркина.