Пески Палестины.

Пролог.

Кап‑кап‑кап…

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер задумчиво взирал на упрямую пленницу. Из‑за массивного стола взирал. Из‑под очков в круглой оправе. Из‑под козырька высокой фуражки с нацистским орлом и черепом «Мертвой головы».

На полированной чистой — ни царапинки, ни пылинки — столешнице лежала пухлая папка. Столешница — черная. Папка — белая. Со свастикой в центре. Рядом — настольная лампа. Лампа светила в каменную нишу напротив.

Ниша эта предназначалась для допросов. Не простых — с пристрастием. И ниша не пустовала. Внутри полустояла‑полувисела обнаженная молодая полячка. Распятая, растянутая цепями. Наручники и ножные кандалы крепко держали панночку.

Девушка не шевелилась. Девушка молчала, демонстративно игнорируя вопросы рейхсфюрера. Именно игнорировала — немецкий пленница знала неплохо. По крайней мере, старонемецкий. Она просто не желала отвечать.

Кап‑кап‑кап…

Низкий арочный свод нависал над прелестной русой головкой. Низкий свод давил… Но она была горда, эта полячка. Горда и все еще не сломлена. Пленница, правда, уже не ругалась, как прежде, однако взгляд злых зеленых глаз так и жег из‑под длинных распущенных волос, что спадали на лицо и обнаженную грудь. Меж упругих холмиков с розовыми сосками в свете лампы поблескивал маленький серебряный крестик. Забыли снять… А под левой грудью багровел давний шрамик.

Рейхсфюрер вздохнул. Собственно, с тех пор как девчонку вывели из транса, ее никто и пальцем не тронул. Панночку просто раздели, просто приковали к стене и просто оставили на полчасика в неизвестности. В одиночестве. В кромешной тьме. Оставили слушать настырную сводящую с ума капель. Обычно этого «просто» хватало, чтобы разговорить человека со слабой волей. В этот раз не хватило.

Кап‑кап‑кап…

Капель была искусственной: в центральном хро‑нобункере СС само по себе ничего не текло и не капало. Но звук падающих в звонкую тишину капель начинал раздражать Генриха Гиммлера. Рейхсфюрер сунул руку под стол. Там справа, под кнопкой вызова охраны, выступает податливый кран…

Капнуло еще раз. И два. И третья капля, помедлив немного, — ка‑а‑ап… — сорвалась с потолка в лужицу на бетонном полу. Булькнул в углу водосток — туда смывали кровь из пыточной ниши. Лужа ушла в открытый слив. Теперь тишина стала другой. Глухой, ватной, тяжелой. Словно навалившаяся на уши мохнатая медвежья туша.

* * *

— Значит, по‑прежнему не хотите со мной разговаривать, пани?

Молчание. Сопение…

Он поморщился. Потом улыбнулся. Вот ведь дура! Упрямая польская ду‑ра! Что ж, его вынуждают перейти к более действенным методам дознания. И более болезненным. Рейхсфюрер находил в этом особое удовлетворение, но всегда старался оставить пытки напоследок. Даже избегал их, если представлялась такая возможность. Не из жалости к жертве, не из сопливого гуманизма, нет — чтобы не пресытиться. Слишком много приходилось пытать. И он уже начал охладевать к чужим страданиям. А если вкус жизни не пробуждается даже при виде изощренных экзекуций, как тогда жить дальше?

Ладно, сегодня он себе ни в чем не откажет. И не уйдет из этого каменного мешка, не порадовав себя воплями упрямой панночки. Воплями и признаниями, разумеется. Ведь не ради праздного развлечения он станет измываться над полячкой, а исключительно ради блага великой Германии. И девка ему выложит все. Должна выложить…

Гиммлер поднялся, скрипнув новенькой формой и начищенными до зеркального блеска сапогами. Вышел из‑за стола. Приблизился к пыточной нише. Пленница была перед ним, как на витрине. Как на помосте. Как на эшафоте. Здесь ее так удобно рассматривать…

Да, эта обнаженная полячка прелестна, но женские прелести почти не интересовали Генриха Гиммлера. По крайней мере, когда речь шла о делах Рейха. А в последние годы только об этом речь и шла.

Рейхсфюрер протянул руку в белой перчатке, откинул волосы с лица и груди узницы. Тронул шрамик под левым соском. Скоро, скоро у строптивой упрямицы появится много таких шрамов. Нет, не таких — гораздо страшнее. Жаль портить красоту, но что делать…

— Ты у меня заговоришь, — оскалился он ей в лицо.

Она ему в лицо плюнула. Попала… Не будь очков, угодила б в глаза.

Рейхсфюрер хлестко, наотмашь, ударил мерзавку по щеке.

Голова пленницы мотнулась. Вправо. Влево. Безвольно повисла. Из уголка рта потекло красное. Щека полячки горела. Ладонь Генриха Гиммлера — тоже. Рейхсфюрер утерся. Протер очки. Вот ведь стерва! Сучка!

Он взял полячку за подбородок, приподнял смазливую мордашку… Похоже, укрощать строптивицу придется долго. Закатившиеся было глаза ожили. И вновь смотрели с ненавистью.

— Заговоришь, — пообещал он не то ей, не то себе.

Еще один плевок. На этот раз куда смачнее — с кровью. Прямо на галстук, на воротник. Новый мундир! Надо было переодеться перед допросом. Гиммлер размахнулся. Второй удар. С другой руки. Короткий, резкий, сильный. Голова полячки снова дернулась. Влево, вправо…

Рейхсфюрер зажал пленнице рот — вот теперь пусть плюется сколько влезет! Навалился, зашипел в ухо:

— Заговоришь, дрянь!

Даже через плотную ткань формы он ощущал упругость ее груди. Надо же — эта молодая грудь взволновала и взбудоражила. Наверное, все дело в том, что девчонка сопротивляется. А сопротивление обреченных всегда горячит кровь. Такое приятное, почти забытое чувство… Рейхсфюрер СС хмыкнул: давно ему так не сопротивлялись. Значит, развлечемся, разогреемся для начала.

Не вышло. Полячка, изловчившись, поймала остренькими крепенькими зубами ладонь в белой перчатке.

Генрих Гиммлер вскрикнул. Отдернул руку. Отскочил обратно к столу. Мать твою, как говорят русские! Кто кого тут пытает?! Ох, и дорого же заплатит польская тварь за свою выходку. Сломить пленницу, покорить ее становилось отныне делом чести.

* * *

Когда сзади скрежетнула дверь, рейхсфюрер не счел нужным оборачиваться. Рявкнул через плечо:

— Пшел вон!

Доктора с пыточным инструментом он пока не вызывал, а все остальное может подождать. Теперь пусть подождет даже цайт‑тоннель.

Гиммлер не отводил глаз от раскрасневшегося лица полячки. И от лица и от всего остального тоже. Хороша! До чего ж хороша, стервочка! А девчонка жадно хватала ртом воздух и хлопала глазищами. И хрипло дышала. Обнаженная грудь ходила ходуном. Генрих Гиммлер любовался. Генрих Гиммлер чувствовал, как нарастает возбуждение. А дверь за спиной все не закрывалось. Что за неслыханная наглость?!

— Я же просил меня не беспокоить! — прозвенел металлом голос рейхсфюрера.

В ответ тоже звякнули металлом. И еще. И еще ближе. Гиммлер крутанулся на каблуках. И подавился собственным криком. К нему приближался рослый широкоплечий человек в… О майн готт! В боевых доспехах! В средневековых доспехах!

Глухой ведрообразный шлем‑топхельм закрывал лицо. На шлеме — сбоку, справа, — вмятина. Длинная такая и глубокая борозда. След меча, арбалетного болта или срикошетившей пули. Под топхельмом шумно дышали. На рыцарской перевязи болтались пустые ножны. Шпоры царапали пол. Звенела посеченная кольчуга. Белую накидку‑котту — измазанную, изорванную, изрубленную — украшал черный крест. Такой же крест — на грязном плаще. Слева, у плеча, сочащегося кровью.

«Тевтонский! — отстраненно подумал рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. — Крест тевтонского ордена Святой Марии».

Рука Гиммлера в прокушенной белой перчатке метнулась к кобуре. Не успела — перехватили цепкие пальцы в перчатке железной, латной рукавице. Левую руку тоже сжали стальные клещи.

Целую секунду они молча топтались на месте в танце ненависти, секунду смотрели друг на друга. Один — из‑под козырька фуражки. Другой — из амбразуры рыцарского шлема.

Сквозь смотровую щель топхельма бывший омоновец Василий Бурцев видел двоих. Сзади, в каменной нише, — повисшую на цепях дочь Лешко Белого, гордую малопольскую княжну Агделайду Краковскую. Свою жену. Нагую, с разбитым лицом. И прямо перед собой — рейхсфюрера СС. Круглая физиономия. Маленькие ухоженные усики. Свастика на рукаве. Тотенкопф[1] и орел Третьего рейха на фуражке. Аккуратненький, но забрызганный бурыми пятнами галстучек. Чистоплюйские белые перчатки в кровавых разводах. Начищенные сапоги. Широченные галифе. Очки мирного интеллигента, никак не вязавшиеся с эсэсовской формой.

— Генрих Фон Хохенлох? — выдохнул рейхсфюрер с надеждой. — Магистр? Это вы?

Бурцев не ответил. Ударил. Головой. Целя в переносицу. Боевой средневековый шлем попрочнее фуражки и очков будет. И чистого веса в нем — четыре‑пять кагэ.

Козырек под фашистской кокардой треснул. Фуражка слетела с головы. Брызнули, посыпались стекла очков. Хрустнул носовой хрящ. Из расстегнутой кобуры выпал пистолет. А сам рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер рухнул на стол. На лампу. На папку со свастикой и секретными бумагами. Сполз на пол, опрокидывая стул.

Пелена боли застилала глаза. Кровь из сломанного носа бурлила в глотке, мешала дышать, а он шарил вслепую под столом. Рука достала. Что‑то поддалось, сдвинулось под пальцами. Не то! Кран! А ему нужна была…

Вот она! Кнопка вызова охраны! Рейхсфюрер ткнул, вдавил до упора. И только теперь понял, что бесполезно, что никто уже не поможет. Раз этот тевтонский рыцарь вошел в камеру допросов, значит, охрана мертва.

Звонок, коротко дзинькнувший в пустынном коридоре за открытой дверью, не избавил от кошмара, не призвал автоматчиков, дежуривших у входа.

Рейхсфюрера оторвали от кнопки, приподняли за шкирку. Как котенка! Удар латной рукавицы был страшнее тычка шлемом. Лязгнули и посыпались зубы. Взорвалась невыносимой болью сломанная челюсть.

Как его поднимали во второй раз, Генрих Гиммлер не чувствовал. Сознание прояснилось лишь на мгновение. Чтобы выцепить из кровавого марева каменную кладку, несущуюся навстречу. Потом стена Ударила. А больше не было ничего.

Брошенный головой о камни рейхсфюрер СС лежал лицом вниз. Кровь ленивой струйкой стекала в открытый слив.

Кап‑кап‑кап — снова бились о бетон редкие капли.

Глава 1.

— Ох, и везет же нам, Василий! Давно я не плавал в таких спокойных водах.

Бурцев стоял за штурвалом. Джеймс Банд расхаживал по рубке с видом заправского морского волка. Папский шпион‑брави, стойкий китаец Сыма Цзян, да еще, как ни странно, рыжеволосая Ядвига — супруга добжиньского рыцаря пана Освальда — раньше других привыкли к безумной, по меркам этих времен, скорости и несмолк ающему гулу двигателей под ногами. Остальные пока побаивались трофейной немецкой «ладьи» и передвигались по «раумботу» с осторожностью.

— Да, повезло, — сдержанно ответил Бурцев.

Он тоже был рад, но боялся отпугнуть удачу.

— А во‑о‑он там слева, видишь, берег? — не унимался брави.

Бурцев вгляделся. Ничего, кроме неясной серой дымки на горизонте… Может, в самом деле, берег, а может, и нет.

— Это Крит, Василий! Мы уже огибаем Крит. Адриатику прошли, Ионическое море — тоже. Считай, две трети пути позади!

— Ну и славно!

Бурцев снова смотрел вперед. Садиться на мели или налетать на скалы не хотелось. Но Джеймс действительно порадовал. Жаль вот только, радость та длилась недолго.

Минут через пять в рубку вбежала Ядвига — перепуганная, взволнованная донельзя.

— Птицы!

Полячка тоже указывала куда‑то в сторону Крита.

Птицы? Ну и подумаешь! Странно, с чего такой переполох‑то? Мало, что ли, чаек вокруг носится? Бурцев еще раз скользнул взглядом по далекому, сокрытому туманным маревом берегу. И по небу над ним. Глаз зацепился за две крупные точки в безоблачной синеве. Темные точки быстро приближались. И… и это были не птицы.

Отдаленный гул «мессершмиттов» они не услышали из‑за гудения собственных двигателей. Вот и проворонили противника. Почти проворонили… Стоп машина! Бурцев отключил дизель. Все равно от самолетов не удрать. Быстрее на корму, к пулемету.

Бурцев выскочил на палубу. Катер еще двигался по инерции, чуть покачиваясь на слабой волне. Скоро совсем остановится. А по неподвижной цели так удобно бить с воздуха!

Старые знакомцы Ме‑109 уже заходили в атаку. Первый, второй… Ведущий, ведомый… Значит, знают летчики о венецианских событиях? И о «полковнике Исаеве» знают? И о дерзком захвате атомного «раумбота»? А почему бы и нет? Отчего бы, собственно, и не знать‑то? В тринадцатом столетии теперь имеется радио. У цайткоманды СС — имеется. И не менее надежная связь между магическими платц‑башнями — тоже.

— Вон с палубы! — рявкнул Бурцев. — Все!

Верная дружина с мечами и луками сейчас не помощница.

Правда, оставалась еще слабенькая надежда… На собственную исключительность: до сих пор ведь немцы пытались взять «полковника Исаева» живым. И на важность спецгруза надежда: как‑никак, а в трюме угнанного «раумбота» покоится секретное чудо‑оружие Третьего рейха… Не станут же эсэсовцы топить свою драгоценную «кляйне атоммине». Или… Или все же станут?

А «мессершмитты» совсем близко. Пикируют. Берут на понты? Будут бить на поражение? Бурцев готовился к худшему. Бурцев готовил кормовое орудие к бою.

Двадцатимиллиметровые крыльевые пушки ведущего мессера ударили в воду. Взметнулись, побежали к катеру фонтанчики брызг. Пересекли «раумбот» двумя смертоносными росчерками. Грохот, лязг металла за спиной. Испуганные крики… Немецкий ас, отстрелявшись, ловко вывернул в сторону. Ушел безнаказанно.

Бурцев выматерился. Их все же топили! Здорово задело носовую часть, и по всему выходило: в пленных фашики не нуждались. Или так припекло, что не до пленных теперь?

Ну конечно! Все ведь просто, как дважды два: сами по себе, отдельно друг от друга, и «полковник Исаев», и «атоммине» представляют для немцев ценность. Но вместе — только угрозу. Фрицы понятия не имеют, что намерен делать непредсказуемый «полковник» со своей ядерной добычей. Потому и стараются его остановить. Любой ценой.

С моторамы под двигателем ведомого «мессера» застрочили пулеметы. Прочертили воздух трассирующими пунктирами. И еще две дорожки смерти побежали по воде к «раумботу». Дзинь‑дзинь‑дзинь… Несколько пуль вошло в правый борт. То же — у самого носа. Летчики работали аккуратно: избегали бить в середку, в трюм, в «атоммине». Боялись? Вполне возможно. Кому ж охота пикировать на цель, которая в самый неподходящий момент может обратиться в ядерный гриб?

Снова крики за спиной. И стремительная тень над катером. И крылья. И кресты на крыльях.

В этот раз Бурцев врага не упустил. Развернуть орудие. Поймать в прицел хвост уходящего самолета. Ударить ответной — длинной, но расчетливой очередью. Огрызнуться, отстрельнуться, не жалея патронов. Ствол зенитного МG. С/38 ходит ходуном, ствол изрыгает пламя. Ходил, изрыгал, пока… Щелк, звяк… Минус один магазин и… Есть!

За «мессершмиттом» все же потянулась полоска дыма. Тонюсенькая поначалу, почти незаметная. Но чем дальше удалялась подстреленная машина, тем отчетливее пятнала небо черным клубящимся следом. Зловещий шлейф ширился, расползался. Яркие пляшущие язычки объяли самолет. Вспышка… От пылающей «кометы» отделилось белое пятно. Парашют?

Пятно тоже пыхнуло, задымилось.

Горящий парашют! Лизнуло‑таки жадное пламя вываливающегося из кабины пилота, окропило огненными брызгами уложенный в ранец прочный легкий шелк, подпалило…

Спасительная опора о воздух была потеряна. Парашютист на прожженном, дырявом, полощущемся по ветру бесполезной тряпкой куполе падал камнем. И не остановить, не притормозить уже то смертельное падение. А с такой высоты да с такой скоростью… В общем, что об землю, что об воду — без разницы. Верная смерть, в общем. Не повезло сегодня немцу.

А ведущий мессер, развернувшись, шел в повторную атаку. Надвигался с кормы. С воем заходил в пике. Все правильно: сначала нос, теперь корма. Остальное затонет само собой. Тихо, мирно, спокойно, без ядерных катаклизмов.

Бурцев уже перезарядил орудие. Уже навел на цель. Уже ругнулся по поводу дурацких деревянных щитов на пулемете, от которых в этом поединке пользы не больше, чем от листа ватмана. Точка в прицеле росла. Точка летела, падала на него. Молчаливая пока и страшная — жуть! Бурцев ждал. Чем раньше ударить, тем меньше вероятность попадания. И тем больше шансов без толку высадить весь магазин в белый свет как в копеечку. А удастся ли перезарядить орудие по новой — большой вопрос.

Точка перестала быть точкой. Превратилась в винт. В крылья. В пушки и пулеметы. Пушки и пулеметы смотрели Бурцеву в лицо.

Он вспомнил… Два года назад. Чудское озеро. Вороний камень. Стремительно приближающийся «мессершмитт». Бурцев прячется в коляске трофейного «цундаппа» за живой баррикадой из тел и щитов. Выжидает, вцепившись в пулемет. Чтобы ударить внезапно, нежданно. Тогда, в апреле 1242‑го, его не было видно до последнего момента. Сейчас же немецкий ас видит все, как на ладони. И тщательно выцеливает противника.

Глава 2.

Дрейфующий «раумбот» и ревущий «мессер» будто готовились к самоубийственному столкновению, к тарану без единого выстрела. Но на самом деле друг другу противостояли не катер исамолет, не зенитка и скорострельные авиационные пушки, а два человека. На самом деле шла война нервов. Война, в которой нажать на гашетку следует в самый нужный момент — не раньше, но и не позже. А уж степень нужности этого критического момента каждый определяет по собственному усмотрению.

Противники были еще далеко. Но самим им казалось, будто их отделяет лишь полутораметровый ствол кормового орудия «раумбота» и бешено вращающийся винт «мессершмитта». А что оставалось между дульным срезом и пропеллером — такая малость! То, что оставалось, почти не шло в расчет. Одно мгновение почти не шло, второе почти не шло, третье…

Они нажали одновременно.

Бурцев, ревя ненамного тише МG. С/38, лупил по непрерывным всполохам, в которые обратился вдруг вражеский самолетик в кружочке прицельной рамки. Пилот цайткоманды СС поливал огнем пушек и пулеметов яркую пульсирующую точку непрекращающихся вспышек на корме катера.

Воздух вокруг самолета наполнился свистящей смертью. Вода у кормы «раумбота» взбурлила.

Пули застучали по металлу. Бронебойные снаряды прошили палубу, ушли ниже, разворотили нутро машинного отделения, вспороли обшивку. По всей кормовой части судна немецкий штурмовик прочертил косые следы рваных пробоин.

Бурцев глох и орал. Орал и глох. И стрелял. Когда разлетелись в щепки навесные деревянные щиты — стрелял. Когда смерть ударила спереди — стрелял. И когда ударила сзади — тоже стрелял. И когда справа. И слева когда…

Он тоже попал под выстрелы вражеской пушки. Но попал между ними. Чудом его не задело. Чудом не задело его орудия. И это было то невероятное, немыслимое чудо, которое возможно лишь в мясорубке настоящей бойни.

Задрав ствол, Бурцев сопроводил огнем проносившиеся над головой черные кресты.

Пулемет на подвижном лафете вел цель легко и послушно. И пулемет не подвел. С искореженной, изрешеченной, вставшей дыбом и раком палубы он достал‑таки фрица.

В этот раз черного дымного следа не было. И белого парашюта — тоже. Был взрыв, были разлетевшиеся в стороны крылья и хвост.

И звонкий щелчок.

И минус еще один магазин.

Далеким‑предалеким эхом отозвался второй взрыв: то о поверхность воды расшибся подстреленный ранее «мессер». Темная полоса на безоблачном небе указывала место падения. А одинокого парашютиста с ошметками горящего купола уже не видать…

Бурцев вытер пот со лба.

Неужели все прошло настолько быстро? Неужели один штурмовик он умудрился сбить, пока падал второй? А ведь казалось‑то! Казалось, будто полжизни минуло во всполохе огней, грохоте выстрелов и собственном безумном оре.

В горле першило, саднило. Дышалось тяжело, вдыхалось помногу. А воздух — вонючий, вперемешку с пороховыми газами. Бурцев откашлялся, глянул на пробоины в палубе. Ноги почему‑то отказывались держать — его повалило на пулемет.

— Тонем! Мы то‑о‑онем! — звонкий голос Ядвиги мигом вывел из ступора.

Е‑о‑пс! Так вот что с ногами! Дырявая палуба кренилась. Изрешеченная корма погружалась в воду. Разбитый нос судна задирался вверх. Действительно тонем! Катер ведь прошили насквозь! А на борту никаких спассредств! Они держались на плаву лишь благодаря низкой осадке разгруженного судна. Но это продлится недолго. Если ничего не предпринимать.

Бегом — в машинное отделение. Бурцев прыгнул вниз. Сразу ухнул в воду по пояс. Пока по пояс. Течь тут была везде, всюду. Вода шумела, бурлила. Отсек наполнялся так быстро, что никакая помпа не поможет. А кругом — искореженное железо да разорванные трубы.

Люк! Люк герметичной перегородки! Задраить, замуровать намертво машинное отделение, пока еще можно успеть. Он задраил, замуровал. Успел…

На палубу его — промокшего, нахлебавшегося — вытащили Дмитрий и Збыслав. Рядом сидел на корточках Сыма Цзян. Китаец задумчиво ковырял пальцем пробоины — сравнивал следы от авиапушек «мессера» со ствольным срезом трофейного «шмайсера».

— Птица‑дракона кидалася в наша корабля большая невидимая стрела, — глубокомысленно изрек старик.

Бурцев кивнул на кормовое орудие:

— В том вон самостреле стрелы такого же калиб… ну, размера такого же.

Китаец просветлел:

— Если это така, то моя думается, очень хорошо, что наша ни в чем не уступается ихняя.

Сухонький палец старика уткнулся в небо. Там, в безоблачной синеве, еще не рассеялся дымный след.

— Ни в чем, — согласился Бурцев.

И отвернулся.

Только вот улететь мы отсюда не сможем, друг Сема. Ни улететь, ни уплыть. Движок‑то — вдребезги. Так что прощай, Святая земля.

И Аделаидка тоже прощай.

Глава 3.

Скособоченным поплавком они дрейфовали куда‑то в сторону от Крита. Да не куда‑то — в открытое море дрейфовали. Долго. Нудно. Безнадежно.

Корма полностью ушла под воду. Игривые волны перекатывались через палубу, плескались у зенитного лафета. Вокруг расплывалось радужное маслянистое пятно. Первая экологическая катастрофа на Средиземноморье…

Разбитая полузатопленная посудина едва‑едва держалась на плаву. Чуть испортится погода, чуть усилится ветер, чуть повыше станет волна — и они гарантированно пойдут ко дну.

Спасение пришло в том обличье, в котором его тут ну никак не ждали.

Первой алые пятна на горизонте заметила все та же глазастая Ядвига. О, это было что‑то! Поистине, нет для мореходов, терпящих бедствие, зрелища милее. Кричали и махали руками все. Как сумасшедшие. Как буйнопомешанные. Бурцев с трудом удержался от желания дать очередь‑другую из зенитки. Но это, пожалуй, было бы лишним. Стрельба могла отпугнуть спасительные алые паруса.

Их увидели, к ним приближались. Можно уже различить не только паруса цвета надежды, но и пузатый корабельный корпус. Здоровенный какой! А за первым судном, чуть поотстав, следовали второе и третье. Оба шли в кильватере, так что не сразу и приметишь.

Авангардный корабль — грузный, неповоротливый, скуластый, двухпалубный, с округлыми боками и двумя громадными рулевыми веслами — был значительно крупнее двух других. Около тридцати метров в длину, семь‑восемь в ширину. Бросалась в глаза массивная двухъярусная надстройка, уходящая уступами за корму. Две мачты‑однодеревки — фок‑мачта, установленная ближе к носу, и грот‑мачта, возвышавшаяся в центре, — несли на составных, обмотанных канатами реях косые латинские паруса. Верхушки‑топы венчали наблюдательные корзины. А от желто‑золотистых флажков и вымпелов, буквально облепивших судно, рябило в глазах. И на каждой развевающейся тряпице одни и те же геральдические львы. Красные, коронованные, поднявшиеся на задние лапы…

Малые суда сопровождения выглядели попроще, поскромнее. Зато двигались шустрее и, благодаря подвесному рулю на ахтерштевне и румпелю, пропущенному через корму, маневрировали лучше. Да и вид имели более грозный. На каждом по одной мачте и по одному прямоугольному парусу. На носу и корме — боевые площадки в виде деревянных крепостных башенок. Меж зубцов — щиты. Над щитами — вооруженные люди.

Все три корабля жадно ловили парусами слабый попутный ветерок. Ветер толкал суда к «раумботу».

— Похоже на торговое судно и конвой охраны, — заметил Бурцев. — Мы спасены!

Ответил Джеймс Банд. Сухо, без особой радости:

— Да, тот, что идет впереди, действительно, грузовой неф. Судя по флагам и геральдическим знакам, корабль принадлежит Кипрскому Королевскому Дому[2]. И два других в самом деле военные когти. Но только это не охрана. Ни на одном из них я не вижу гербов Кипра. На них вообще нет никаких опознавательных знаков. И мне это не нравится.

Брави хмурил брови.

— В чем дело, Джеймс? Выкладывай, давай.

— Когги прятались за королевским нефом, чтобы не спугнуть нас раньше времени.

— Ты хочешь сказать…

— Это пираты, Василий.

— Не может быть!

— Почему? Их полно в этих водах.

Так‑с… К атомному «раумботу»‑подранку начинают слетаться стервятники! Господа корсары жаждут порыться в трюмах судна цайткоманды СС. И как объяснить этим ребятам, что, окромя груза радиоактивного урана, им здесь ничего не светит?!

— Думаешь, нас хотят перебить, брави?

— Если сдадимся — нет, — криво усмехнулся Джеймс. — Рабы — ценный товар.

Неф‑прикрытие, разукрашенный королевской символикой, замедлил ход, неуклюже отвалил в сторону. Зловещие когги, наоборот, выдвигались вперед, брали жертву в клещи. Один заходил на абордаж с правого борта. Другой ложился в дрейф неподалеку. Этот поддержит атаку стрелами, если добыча вдруг вздумает сопротивляться.

А «добыча» сдаваться не собиралась. Джеймс уже держал в руках свой нож‑кольтелло. Гаврила поигрывал булавой. Освальд тянул из ножен меч. Нож, булава, меч… Нет, в данной ситуации лучше использовать другое оружие.

— Сыма Цзян, хватай!

Бурцев протянул китайцу трофейный «шмайсер».

— Будешь стрелять, когда я скажу, понял?

— Моя все‑все понимайся, — закивал старик.

— Гаврила, а ты, не сочти за труд, присмотри пока за этим…. Только осторожней. Как понадобится — отдашь.

Алексич без возражений навесил на плечо ремень фаустпатрона. Тяжелая гранотометная труба для богатыря была что соломинка. Единственную имевшуюся в их распоряжении кумулятивную гранату новгородец положил себе под ноги — так подать воеводе можно сразу, без заминки.

Сам Бурцев встал к кормовому орудию. Снял с борта мокрый набухший щит. Кое‑как навесил на зенитку взамен разнесенного мессеровскими пушками. Что ни говори, но немцы с этими щитами хорошо придумали. А то вон когг поддержки так и норовит зайти с фланга. Если успеют дать залп… В общем, лишняя защита от стрел не помешает. Ни ему, ни тем, кто будет стоять рядом.

Он зарядил пулемет…

Вода мочила ноги, но до того ли сейчас? Бурцев навел двадцатимиллиметровку на когг, готовившийся к абордажу. Боеприпасов после отражения воздушной атаки оставалось — кот наплакал. Но чтоб отпугнуть от «раумбота» средневековых пиратов, пожалуй, хватит. Хотя…

Стоп! Он убрал руку с гашетки. А к чему отпугивать? Собственное‑то спасение? Других кораблей они ведь могут и не дождаться.

— Всем сложить оружие! — приказал Бурцев.

Пару секунд на него смотрели как на умалишенного.

— Что?! – первым взбунтовался Освальд. — Хочешь провести остаток дней гребцом на галере?

— Нет, Освальд, я просто хочу сменить корабль. Лоханка Хранителей вот‑вот пойдет ко дну, а когг… Если бы нам удалось захватить пиратский когг…

Дошло наконец! Дружинники один за другим клали оружие на палубу. Не слишком далеко, правда, чтоб под рукой было. Правильно…

— Джеймс, ты вроде разбираешься в морском деле? — спросил Бурцев.

— Угу, — утвердительно кивнул папский шпион‑убийца.

— Как думаешь, мы управимся с коггом?

Джеймс пожал плечами:

— Ну‑у… Коггом управлять, конечно, проще, чем нефом. Если все правильно будут выполнять мои команды. Жаль, конечно, что вы не моряки…

Новгородцы восприняли последние слова как личное оскорбление.

— Да ты! Паршивый британец! Лазутчик латинянский! Не ходил ты в непогоду по Нево‑озеру![3] — взъярился Гаврила. — По Варяжскому морю не плавал на наших ладьях!

— А когг твой хваленый — та же ладья, только побольше чуток! — скрежетнул зубами Дмитрий.

— А вот моя много‑много плавалась в морская вода даже на легкая джонка‑лодка, — не преминул вставить свое веское слово Сыма Цзян.

Джеймс примирительно поднял руки:

— Все‑все‑все! Ваша взяла. Вижу, что не потонем.

— Но как ты собираешься захватить корабль, Вацлав? — поинтересовался Бурангул. ‑Там же народу уйма! На малых судах — десятка четыре, да на большом никак не меньше полусотни.

— У них нет невидимых стрел, Бурангулка. А у нас есть…

— И много их осталось, тех стрел‑то?

Да, татарский юзбаши знал, о чем спрашивать. Пара магазинов к зенитному пулемету, да «шмайсер» Сыма Цзяна, да фаустпатрон. Против трех пиратских кораблей.

— Нет. Не очень много. Но для этого боя хватит. Нужно только напугать пиратов посильнее. Дальше — дело за вами. За всеми нами. Хватаем оружие — и вперед. Успеем использовать страх врага — победим. Не успеем — погибнем.

Бурангул кивнул. Объяснение воеводы степняка устраивало. Остальных — тоже.

— Когда ж нам оружие хватать? — уточнил Освальд.

— Как только я открою огонь…

— Откроешь огонь? — изумился Гаврила. — Как откроешь? Какой огонь?

— Когда начну пускать невидимые стрелы, — пояснил Бурцев. — А произойдет это не раньше, чем нас возьмут на абордаж. До тех пор никто не должен притрагиваться к оружию. Даже смотреть на него, ясно?

Теперь им было ясно все.

Глава 4.

Угнанный из Венеции «раумбот» в открытое море вышел впервые, и с таким противником средиземноморским пиратам раньше иметь дела еще не приходилось. А потому разбойнички вели себя весьма самонадеянно. Лучники и арбалетчики не стреляли. Зато глумливые насмешки сыпались градом. На хреновой уйме языков: в пиратской команде собрался такой же интернационал, как и в дружине Бурцева. О, пираты ржали от души! От немногочисленного экипажа странного полузатонувшего судна без парусов и весел морские стервятники не ожидали ни сопротивления, ни подвоха. Какое сопротивление, какой подвох, если враг уже сложил оружие. Ну, а нелепую кормовую конструкцию, похожую на обрубок колодезного журавля с навесным щитом, нападавшие и вовсе не принимали в расчет.

Стрелки бестолково толпились на боевых площадках. Больше для виду толпились. Абордажная команда — без щитов, с мечами, короткими копьями и длинными крюкастыми шестами — выстраивалась меж кормовой и носовой надстройками. Рулевой ворочал румпель, направляя высокобортный когг к задранному носу катера. Здесь перейти на терпящее бедствие судно было проще всего.

Пиратский парусник приблизился. Мелькнули в воздухе цепкие «кошки». Частыми струнами натянулись веревки и канаты. Царапнули по металлу крючья на длинных древках. Лязгнул о нос катера абордажный мостик. Тяжелый окованный клюв на конце узкого трапа засел в развороченной «мессершмиттом» палубе. Теперь два судна находились в единой связке, и расцепить их ой как не просто.

С воплями, молодецким гиканьем и посвистом пираты ломанулись на «раумбот». Кто‑то — по тесному мостику, а кто‑то сигал с нетерпячки через борт.

Первый, второй…

Тяжелые сапоги загрохотали по накренившейся палубе. Зазвучали удивленные возгласы, веселая брань, боевые кличи.

Третий, четвертый…

С носа катера пираты неторопливо спускались на притопленную корму, где понуро ожидала своей участи сдавшаяся без боя команда. У двадцатимиллиметрового пулемета ожидала.

Пятый, шестой…

Стрелки покидали боевые площадки, тоже проталкивались к абордажному мостику.

Седьмой, восьмой…

И девятый, и де…

Ну, хватит разбойничать, ребятки. Пора и честь знать!

Рев, которым отозвался МG. С/38 на тяжелую поступь абордажной команды, был сродни иерихонским трубам. Неминуемое возмездие и неотвратимая гибель слышались морской братве в том реве.

Первую очередь Бурцев выпустил по увешанной щитами кормовой надстройке когга, откуда еще нависали глумливые лица стрелков. Короткую, но действенную очередь. Один щит упал. Лица исчезли…

Бурцев поворотил ствол. И сразу — вторая очередь. Такая же короткая. В носовую башенку пиратского судна. Потом протянул третью — подлиннее — вдоль правого борта. По верхнему краю. На уровне груди тех, кто лез к абордажному мостику.

Летели, сыпались, падали щепки и люди. Пули насквозь прошивали и дерево, и человеческие тела. Ор стоял несусветный. На когге царила паника. На катере тоже. Уже перебравшиеся на «раумбот» пираты разделились. Трое, может, четверо в испуге юркнули за рубку. Остальные ломанулись обратно. Толпа, давка… Бурцев саданул еще раз.

Разбойники повалились, попрыгали в воду. Абордажный мостик мгновенно опустел. Кто‑то вскинулся было над бортом когга с натянутым луком. Но пустить стрелу не успел. Бурцев уложил смельчака.

Двое пиратов судорожно рубили канаты, стянувшие судна. Еще один возился у перекидного трапа. Бурцев успокоил и эту троицу.

Магазин опустел. Нужно ставить другой — последний. Нужно перезаряжать пулемет. Что ж, сделаем паузу…

— Они ваши! — рявкнул Бурцев своей малость ошалевшей команде.

И словно на незримую кнопочку нажал. Дружина ожила, похватала оружие, ринулась в атаку.

— А‑а‑а! — вопил Дмитрий.

— У‑у‑у! — взбесившимся паровозом гудел Гаврила.

— Ура‑а‑а! — надрывался Бурангул.

— О‑о‑о! Э‑э‑э! Ы‑ы‑ы! — Поляк Освальд, литвин Збыслав и прусс дядька Адам тоже демонстрировали силу легких.

— И‑и‑и! — злобно, обиженно визжали в унисон Ядвига и Сыма Цзян. Пан Освальд Добжиньский совсем не по‑рыцарски впихнул свою даму в рубку катера — правильно, там сейчас безопаснее всего. Низкорослый же китаец, со «шмайсером» в руках, ярился оттого, что никак не мог протиснуться вперед. А достать противника «невидимыми стрелами» из‑за спин дородных соратников у Семы не получалось.

Только Джеймс лез в драку молча, без лишнего шума. Сказывалась привычка тайного убийцы.

Щит, прикрывавший пулемет и пулеметчика, вдруг вздрогнул, треснул. Из пробитой доски высунулся тупорылый наконечник. То арбалетный болт целил в висок Бурцеву, да увяз, застрял в отяжелевшем, набухшем от воды дереве. И еще одна короткая толстая стрела ударила в щит. Еще один наконечник чуток не дотянулся до Бурцева. Ага, в бой вступал второй пиратский когг! Лучники и арбалетчики целили в умолкшее кормовое орудие. Стрелы и болты мощных корабельных арбалетов шлепались в воду, звякали о металл, втыкались в щит… Но ведь и двадцатимиллиметровка уже заряжена по новой!

Корабль, взявший «раумбот» на абордаж, Бурцев все же щадил. Когг поддержки — нет. Это судно им было не нужно. Совсем.

Сначала он ударил по боевым башенкам‑надстройкам на носу и корме. Затем кучно всадил длинную, щедрую очередь под ватерлинию. Выпустил все, до последнего патрона. Следовало занять пиратскую команду более важным делом, нежели пулеметно‑арбалетная дуэль.

Обстрел катера прекратился. В воздухе больше не свистело, в воду не плюхалось. Утыканный стрелами щит не вздрагивал. Понятное дело. Двадцатимиллиметровые зенитные снаряды — это не шутка. А герметичных перегородок, повышающих живучесть судна, в тринадцатом веке строить еще не научились. Пиратский корабль тонул, а значит — полундра! спасайся, кто может. Уже не до боя, значит. Будь ты хоть трижды отчаянный корсар.

Глава 5.

А вот Сыма Цзяну так и не дали пострелять. В считанные секунды Освальд, Збыслав и дядька Адам сбросили в воду остатки немногочисленного, вяло сопротивлявшегося пиратского десанта. Дмитрий, Гаврила, Бурангул и Джеймс перебежали по узкому трапу на вражескую палубу.

На когге валялись трупы и несколько тяжелораненых. Остальная команда попрыгала за борт. Лишь полдюжины самых отчаянных головорезов сгрудились у мачты, прикрывшись легкими щитами, подняв мечи и копья. Эта шестерка была готова к последней битве. Но полноценной битвы не получилось. Бурангул помешал. Татарский юзбаши подхватил у абордажного мостика чей‑то оброненный лук и колчан. Пустил стрелу навскидку. Пригвоздил одного из разбойников к мачте. Вторая и третья стрелы тоже не пролетели мимо цели.

Пассивная оборона была подобна смерти, причем смерти бессмысленной. И три уцелевших пирата с дикими воплями ринулись в бой. Хиленькая атака, однако, захлебнулась, не успев начаться. Один из горе‑корсаров попал под секиру Дмитрия, другого смела за борт булава Гаврилы. Последний, целивший копьем в грудь Бурангула, вдруг споткнулся на ровном месте, грохнулся о палубные доски: чьи‑то цепкие пальцы, поднявшиеся над решеткой трюмного люка, держали копейщика за ноги.

Прыжок Джеймса, точный добивающий удар смертоносного кольтелло — и морской разбойник затих. Когда Сыма Цзян протолкался наконец вперед, для «шмайсера» дела уже не нашлось. А на барахтавшихся в воде беглецов мудрый китаец решил «невидимые стрелы» не тратить.

— Отчаливаем! — приказал Бурцев. — Быстро!

Помогли Ядвиге перебраться на когг. Отцепили абордажные крючья. Обрубили веревки и канаты. Поднимать абордажный мостик оказалось сложнее — его Гаврила попросту сбил булавой.

Оттолкнулись, отвалили от катера. А на притопленную корму «раумбота» уже вползали пираты. Спасались. Хотя сомнительное это было спасение… Так, небольшая отсрочка перед неизбежной гибелью.

Джеймс профессионально и хладнокровно добивал раненых. Самая та работенка для наемного убийцы.

— Все правильно, Вацлав, — будто угадав мысли Бурцева, негромко произнес Освальд. — Кормить эту пиратскую братию нам смысла нет. Да и все равно долго они не протянут. А возиться с ними — только продлевать их страдания и осложнять собственную жизнь. Я бы на их месте тоже предпочел, чтоб кинжалом в сердце или ножом по горлу. Все лучше, чем валяться с выпущенными кишками. Уж ты мне поверь.

Бурцев верил. В конце концов, Освальд — сам из бывших разбойников, хоть и сухопутных, хоть и благородных.

— Готово! — подошел Джеймс. Быстро управился. И не притомился. И почти не испачкался. Профи…

Дмитрий, Гаврила, Бурангул и Збыслав уже кидали трупы за борт. Дядька Адам и Сыма Цзян собирали оружие. Ядвига держалась в сторонке.

— Все мертвы, брави? — поморщился Бурцев.

— Ага, как же, все! — хмыкнул тот. — Тут, между прочим, полный трюм народа. Пленники пиратские… Кстати, кто‑то из них нам здорово помог. Если б не они, нанизали бы Бурангула на копье. Только что теперь делать с трюмным людом — ума не приложу!

— Ну, выпустить, наверное, для начала, — предложил Бурцев.

Ключа не было. Замок с люка сбили все той же булавой Алексича.

Вообще‑то пленников оказалось вовсе не «полный трюм народа». Из открытого люка вылезло человек пятнадцать.

— Мерси, мсье! Мерси боку!

Говорил самый старший, самый статный и самый усатый. Здоровенный такой мордастый дядька с огромной шишарой на лбу. Видимо, мужика сначала вырубили и лишь после полонили.

Освобожденный узник еще что‑то бормотал с типичным французским прононсом. Бурцев развел руками: не понимаю. Увы, французов у него в роду, как и итальянцев, не водилось: генная память молчала.

«Шпрехен зи дойч?» в этот раз не помог. Теперь уже усач растерянно мерил руками воздух.

— Дэзоле, же нэ компран па.[4].

Бурцев обернулся к спутникам. Спросил без особой надежды:

— Кто‑нибудь знает французский?

— Я, — выступил Джеймс. — Мне довелось пожить на юге Франции, где поднимала голову альбигойская ересь. Я выполнял там некоторые… м‑м‑м… поручения Его Святейшества Папы.

— Понятно. Бедные еретики… Ладно, брави, будешь у нас за толмача.

По‑французски тайный убийца в самом деле шпарил так же уверенно, как по‑итальянски и по‑немецки.

— Это капитан нефа, — переводил Джеймс. — Зовут Жюль. Утверждает, что вез королеву Кипра Алису Шампанскую[5], бежавшую от Хранителей Гроба и братьев ордена Святой Марии Иерусалимской.

О‑пс! Опять Хранители! Опять тевтоны!

А Жюль говорил и говорил, не останавливаясь. Судя по сбивчивому рассказу капитана, два пиратских когга атаковали королевский неф неожиданно — из‑за островного мыса, поэтому уйти от погони или выброситься на берег не удалось. Команда приготовилась к схватке, но королева не желала бессмысленного кровопролития и приказала сложить оружие. Ослушаться Ее Величества никто не посмел. Алиса Шампанская вступила с морскими разбойниками в переговоры, предложила встать под знамена кипрского льва и посулила немалую награду. Увы, пираты предпочли не связывать себя королевской службой, а просто захватить богатую добычу. Неф взяли на абордаж. Команду частью перебили, частью пленили и распихали по трюмам. Моряков разбойники намеревались продать в рабство, а за королеву и прочих благородных пленников рассчитывали получить выкуп.

— Жюль благодарит нас за спасение, но на всякий случай интересуется, не являемся ли и мы тоже пиратами, — закончил Джеймс синхронный перевод.

— Мы? — Бурцев хмыкнул. — Да нет уж, мы скорее антипираты. Ну, те, кто против… Хотя, с другой стороны… Нам требовался корабль на плаву, и мы его взяли. Взяли силой. Так что пусть этот Жюль думает что хочет.

— Вы совершили благородное и богоугодное дело, покарав разбойников, осмелившихся напасть на корабль Ее Величества, — убежденно заговорил Жуль. — Сам Господь вершил свою волю вашими руками…

Джеймс переводил.

— …Ибо небеса выступили на вашей стороне, обрушив на головы пиратов громы и молнии. — Капитан завороженно смотрел на пробитые борта и дырявый парус. — Мы все слышали! И мы там, внизу, молились за вашу победу!

Джеймс, объясни ему, что это не гром и не молнии, — устало попросил Бурцев. — Скажи, что это просто оружие Хранителей Гроба.

Джеймс сказал. Усач в ужасе отшатнулся.

Похоже, бравый кипрский капитан раньше не видел и не слышал автоматов и пулеметов цайтко‑манды в деле. Однако о существовании некоего колдовского арсенала Хранителей Гроба с чужих слов он знал. Жюля кое‑как убедили, что к немцам никто из присутствующих отношения не имеет и речь идет всего лишь о трофеях. С трудом, правда, убедили, и с немалым. Поверить в небесные громы средь ясного неба королевскому капитану оказалось проще, чем в то, что магическое оружие Хранителей попало в чужие руки. Жюль в изумлении таращил глаза и не мог выдавить ни слова. Пришлось помочь…

— Джеймс, спроси капитана, куда подевалась его драгоценная королева?

Джеймс спросил. Капитан спохватился, завертел головой, разволновался.

— Он говорит, что пираты разделили пленников во избежание бунта, — переводил брави. — Королева и ее свита должны сейчас находиться либо на другом когге, либо на нефе.

Из груди капитана вдруг вырвался горестный вопль: усач заметил тонущий когг. Судно с пробоинами под ватерлинией уже изрядно осело и завалилось набок. Экипаж давно попрыгал за борт. А вот пленники…

Жюль насел на Джеймса, замахал руками, запричитал. В голосе капитана слышались то просительные, то требовательные нотки.

— Силь ву плэ! Силь ву плэ![6] — без умолку твердил Жюль.

— Умоляет помочь, — объяснил брави. — Просит не губить невинные души, запертые в трюме.

— Да уж, ситуация! Расстреливая корабль, Бурцев как‑то не подумал, что на борту могут оказаться не только пираты.

— Если ребята Жюля управятся с этой, — Бурцев притопнул ногой о палубу, — посудиной — пусть действуют. Мы поможем, чем сможем.

Капитан медлить не стал. Голос усача обрел властность и зычность, зазвенел, загудел. Встрепенулись, забегали матросы. Без лишних церемоний морской волк взял в оборот и собственных спасителей. Джеймс едва успевал переводить команды с французского. Дырок в простреленном парусе было немного, и на скоростных качествах судна эти небольшие прорехи не отразились.

Успели… Едва‑едва.

На корме тонущего когга валялось трое убитых арбалетчиков, еще один лежал на носовой боевой площадке. И больше — ни единого пирата. А из трюма в самом деле доносились призывы о помощи. Причем отчаянные «о сэкуры»[7] уже сливались с характерным бульканьем…

Люк взломали булавой Гаврилы, взрубили боевым топором Дмитрия. Люди в трюме плавали под самой палубой. Внизу оставалась лишь небольшая воздушная прослойка — ровно столько, чтобы высунуть лицо и попытаться перед смертью надышаться вдоволь.

Людей вытаскивали, выдергивали, как морковьиз грядки. А вода все прибывала. Собственно, корабль с простреленными бортами давно бы уже пошел на дно, если б моряки Жюля не пытались заделать бреши. В ход пошло награбленное пиратами и сваленное в трюм добро с нефа Алисы Шампанской. Сундуки, парча, шелк, бархат, восточные ковры, расшитые золотом камзолы, меха и даже длиннющая королевская мантия, подбитая горностаем. В общем, утопающие, как могли, спасали себя сами. И спасли.

Правда, повезло не всем: по трюму вместе с живыми плавало два трупа. Один — с развороченной грудной клеткой. Другой — с пробитым черепом. Оба попали под пулеметную очередь. Случайные жертвы… Бурцев отвел глаза. На войне как на войне…

Глава 6.

Королевы среди освобожденных не оказалось. Наверное, поэтому капитан никак не желал успокаиваться. Усач что‑то кричал, указывая на удаляющийся неф, настойчиво тряс сначала Джеймса, потом Бурцева. Опять звучали бесконечные «силь ву плэ!». И без перевода понятно: верный вассал ее величества жаждет погони и нового боя. Похвальное, в общем‑то, желание, да только затяжная парусная регата с непредсказуемым результатом и еще одна абордажная схватка не входили в планы Бурцева. И без того, блин, задержались в средиземноморских водах! А до полнолуния времени оставалось немного. В общем, выбирая между спасением Аделаиды и кипрской королевы, Бурцев отдавал предпочтение первой.

Но настырный капитан не отцеплялся и все тараторил‑тараторил …

— Жюль говорит, что королева сполна вознаградит своих спасителей, — переводил Джеймс сбивчивую французскую речь.

Бурцев промолчал. Награда его не интересовала. Его интересовало лишь время, которое они безнадежно теряли.

— …а еще обещает, что нам помогут доплыть, куда мы пожелаем, в самые кратчайшие сроки.

Стоп! А вот это совсем другое дело! Бурцев видел, как лихо команда Жюля управляет пиратским судном. С такими помощниками на борту они доберутся до Святой земли гораздо быстрее. К тому же ребята Жюля, похоже, горло готовы грызть за свою королеву. Если с ними не договориться миром, будет драка. Если договориться — дружба до гроба.

— Ладно, Жюль, будь по‑твоему.

Усач за малым не захлебывался от собственных приказов. Команда, численность которой возросла вдвое, носилась по палубе с удвоенной же скоростью. Услуги дружинников Бурцева больше не требовались. Скучковавшись вокруг воеводы, они отошли в сторонку. Чего под ногами‑то зря путаться.

— Как думаешь, Джеймс, долго будем гоняться за королевой? — спросил Бурцев.

Брави прикинул. Оценил силу и направление ветра. Скептически глянул на грузный неф с кормовыми веслами вместо руля. Одобрительно — на расторопную команду Жюля.

— Меньше чем через полчаса пойдем на абордаж. Когг легче и идет увереннее нефа.

— Хорошо. Ядвига, спустись, пожалуйста, в трюм. Не упрямься, девочка, иначе тебя спустит туда твой разлюбезный пан Освальд. А ты, Сема, отдай‑ка мне громомет. Молодец, что не потратил «невидимые стрелы», — хвалю.

Со вздохом сожаления китаец протянул ему «шмайсер».

— Кес ке се? — поинтересовался пробегавший мимо Жюль.

— Спрашивает, что это такое? — перевел Джеймс.

— Оружие Хранителей.

Жюль отошел подальше.

Да, брави не ошибся. Уже минут через двадцать команда Жюля, похватав пиратское оружие, готовилась к абордажной схватке. Бурцев с соратниками тоже заняли места на носовой башенке судна.

Корабли сближались. На палубе королевского нефа суетились пираты. Из корзин на топах мачт, с кормовой надстройки навстречу преследователям полетели стрелы. С полдесятка вонзились в нос когга, в многострадальном парусе появились новые дырки. Беззвучно упал один из матросов Жюля. Вскрикнул, схватившись за плечо, другой.

Стрелки с когга ответили. Но, кажется, попали в мечущиеся фигурки на чужом корабле только Бурангул и дядька Адам. Все‑таки расстояние еще приличное, а палуба под ногами пошатывается. Волна усиливалась, и при такой качке трудно бить наверняка. Бурцев ждал. «Невидимых стрел» в «шмайсере» не так много, чтобы расходовать их понапрасну.

А пираты… Да, пираты прекратили бегство и готовились к бою.

Сто метров. Восемьдесят…

Стрелы с обеих сторон летели гуще. Вскрики раненых и умирающих слышались чаще. На нефе замелькали абордажные крючья. Кажется, разбойники, удалившись от «раумбота» и не слыша более раскатов смертоносного грома, пришли в себя, приободрились. Ребятки намеревались отбить свой когг. Бородатый здоровяк — по всей видимости, пиратский капитан или какой‑нибудь авторитет этой разношерстой морской братвы — размахивал кривым мечом, что‑то орал зычным голосом.

Семьдесят метров. Шестьдесят. Пятьдесят… Пора. С такого расстояния захочешь — не промахнешься. Отрывистый лай «шмайсера» разнесся над водой.

Бил Бурцев коротко и точно. Начал с громилы‑бородача.

Вопли ужаса…

Корсарский «пахан» выронил меч, упал сам. Дальше Бурцев валил пиратов без разбору. Но целил только по верхней палубе, в кормовую надстройку да в топы мачт. Не хватало еще случайно зацепить королеву, как тех двух бедолаг из трюма затонувшего когга.

Сухой щелчок… Бурцев отбросил опустевший магазин. Вставил новый. Запасной. Последний. Опять открыл огонь. И вновь среди пиратов царила паника. А команда Жюля цепенела в благоговейном трепете. Матросы и сам капитан, крестясь, бормотали душеспасительные молитвы. Когг сближался с нефом под звуки выстрелов. Обезумевшие пираты затеяли драку за шлюпки. Три лодки имелось на борту нефа. Три кучи‑малы возникли на палубе корабля. Хорошие мишени… Очередь. Очередь.

Еще щелчок. Патроны кончились. Как всегда, не вовремя. «Шмайсер» умолк. А команда Жюля все молилась. Бурцев глянул на Гаврилу. У Алексича на спине — труба фаустпатрона. За поясом — блин, додумался же! — граната. Бабахнуть, что ли, из гранатомета? Да нет, не стоит, пожалуй. Близко слишком: осколками своих покосит, да и пленникам в трюме достанется.

— Джеймс, скажи этим болванам, пусть действуют!

Джеймс сказал. Рявкнул, точнее. Французский, оказывается, при определенных обстоятельствах тоже может быть весьма грубым языком.

Картавая грубость брави возымела действие. Жюль и его команда вышли из оцепенения. Как раз вовремя! Нос когга с треском вламывался в корму нефа. Толчок. Жуткий скрежет дерева о дерева. К счастью, удар пришелся вскользь, по касательной. Корабли не развалились, не пошли на дно.

С когга полетели «кошки». Подданные Алисы Шампанской, впрочем, не тратили много времени на абордажную связку. Ребята Жюля прыгали на неф с ходу. Высота бортов у парусников оказалась примерно одинаковой, так что это был сейчас самый простой и быстрый способ атаки. Двое или трое моряков не рассчитали — упали в воду. Пришлось кидать канаты. Еще одного спасти не удалось — затерло бортами.

Капитан Жюль лез в драку первым, дико вопя, вдохновляя остальных. У пиратов же достойных лидеров не оставалось. И сопротивления не было. Вообще.

Большая часть разбойников сиганула за борт. На воду успели спустить лишь одну шлюпку. Наиболее удачливые беглецы облепили лодку, отпихивая плывущих следом товарищей. Отпихиваться, однако, никто не желал. В итоге шлюпка перевернулась.

Немногие оставшиеся на корабле — рассеянные и деморализованные — сдавались без боя. То там, то тут раздавались мольбы о пощаде. Только капитан Жюль не щадил никого. И его матросы не щадили.

Все кончилось в считанные секунды. Последнего пирата извлекли откуда‑то из каюты на корме и вышвырнули за борт с перерезанным горлом.

Глава 7.

Бурцев следовал за кипрским капитаном по утыканной стрелами шаткой палубе нефа. Шли к трюмовому люку. Ничего ж себе, путь‑дорожка! Палуба — скользкая от крови. Всюду трупы, брошенное оружие, размотанные, будто гигантские силки, канаты, прочий корабельный инвентарь.

Бурцев обратил внимание на две запасные мачты. Обе лежали посередке, деля палубу надвое. Видать, ломались мачты частенько, раз приходится возить с собой запас. Имелись на борту также запасные рулевые весла. И с полтора десятка — никак не меньше — тяжеленных якорей. Огромных, железных, двурогих, с деревянными поперечными штоками. Одним‑двумя здоровенный неф, конечно, не удержишь, но пятнадцать штук! Это уж явный перебор. Тоже, видать, про запас взяты? Наверное, якоря набирали с таким расчетом, чтоб не жалко было оставлять на дне, ежели зацепится. Вручную‑то поднимать такую тяжесть — замаешься, а механических, якорных шпилей и воротов пока не изобрели. Трюм открывали втроем — Бурцев, Жюль и Гаврила со своей универсальной отмычкой. Удар булавы — и сбитый замок летит в сторону. Люк откинут. Затихли все. Что ж, ваше величество, на выход… И в самом деле, королева вышла первой. Алиса Шампанская оказалась хрупкой женщиной средних лет и довольно привлекательной внешности. Худенькое скуластое лицо. Огромные карие глаза. Грустные‑прегрустные, правда. Волнистые темные волосы. Брови, изогнутые тонкой дугой. Только ранняя седина немного портила эту печальную красоту. И скорбно изогнутые губы. М‑да, улыбалась титулованная особа нечасто. По крайней мере, в последнее время. Зато держалась Алиса Шампанская с поистине королевским достоинством. Даже в перепачканном трюмной грязью платье.

Жюль и его матросы приветствовали госпожу, дружно опустившись на колено. В глазах капитана светились восторг и обожание. У Бурцева даже мелькнула мысль, что отнюдь не только верноподданический пыл заставлял Жюля рисковать своей и чужими жизнями. Блин! Да ведь этот усач влюблен в королеву без памяти! За ее величеством следовала скромная свита: пара испуганных придворных дам, мальчик‑паж, еще несколько моряков из команды Жюля и трое хмурых израненных мужчин. Судя по наряду — знатные рыцари или бароны, до конца защищавшие свою госпожу и представлявшие интерес для пиратов с точки зрения получения выкупа. Последним вышел крепкий коренастый араб.

— О! — удивленно выдохнул пан Освальд. — Сарацин!

Сарацин носил просторный халат, широкие штаны и добротные сапоги. Араб был уже в летах: благородная седина просвечивала в иссине‑черной курчавой бороде, густо серебрила виски. На щеке виднелся старый шрам. Умные глаза смотрели прямо. Горделивая осанка выдавала человека, не привыкшего угодливо гнуть спину. Даже перед королевой.

Вот к этому‑то сарацину и бросился вдруг Сыма Цзян. Бурангул, чуть помедлив, тоже шагнул к незнакомцу. Подошел и Дмитрий.

— Хабибулла! Твоя моя не узнавай! — Китаец по давней своей привычке коверкал уже не русский — татарский. Вот только с чего он взял, что арабу знаком этот язык?

А араб язык степных кочевников знал. Араб улыбался. В густой бороде виднелись крупные крепкие зубы.

— Вай! Сыма Цзян?! Садык![8] Иптэш![9] И ты, Бурангул, тоже здесь?! И ты, Димитрий?! Вот так встреча! Салям алейкум!

— Алекума‑саляма! Алекума‑саляма! — Маленький сухонький китаец аж подпрыгивал от радости и потешно, будто крыльями, размахивал руками. Бурангул скалился во весь рот. Дмитрий же попросту сгреб Хабибуллу в охапку и троекратно расцеловал по русскому обычаю.

Все присутствующие, включая королеву, ошарашенно пялились на происходящее. Бурцев тоже ну ни хрена не понимал.

— Какого, Сема?!

— Васлав, это та самая арабская мудреца, про которая моя твоя говорилась в Силезская княжества. Вспоминайся! Хабибулла — создателя большая порока хойхойпао.

Бурцев «вспоминался». Хабибулла… Хабибулла… Действительно, в самом начале их знакомства, еще в Польше, в лагере Кхайдухана, Сыма Цзян рассказывал о строителе мощной метательной машины — требюше‑хойхойпао. Китаец говорил, будто этот арабский ученый муж, как и он сам, отправился в поход с татаро‑монгольскими туменами, надеясь отыскать магическую башню перехода. Но ведь тот Хабибулла погиб. Так, по крайней мере, утверждал Сыма Цзян.

— Как твоя живая? Твоя должна быть мертвая! — жизнерадостно хихикал китаец.

— Ля‑а[10], – покачал головой Хабибулла. — Разве ты видел меня мертвым, Сыма Цзян?

— Нет, но многая другая говорила, что польский стрела попалась в твоя голова…

— Никогда не верь другим, верь лишь своим глазам, садык. В Малой Польше возле Кракова убили моего коня. А стрела, что пустил в меня польский лучник, лишь оцарапала мне щеку, — Хабибулла тронул шрам, уходивший под бороду. — Я отстал, остался один. А потом… потом, слава Аллаху, мне улыбнулась удача. Я вышел к колдовской башне ариев, Сыма Цзян!

Китаец так и охнул:

— Твоя добралась до Куявия? Твоя нашла Взгужевежа‑крепостя?

Хабибулла удивленно вскинул брови:

— Я нашел башню в Силезии. И никакой крепости, ни города, ни селения там не было и в помине. Меж двух холмов у небольшой реки вдоль дороги, ведущей к городу Вроцлаву и проложенной беженскими повозками, валялись глыбы, которые не под силу поднять человеку. Среди этих глыб я и обнаружил основание башни. Древние манускрипты не обманули. В башне ариев действительно таится великая магия колдовских врат. Жаль, не было у меня времени и возможности изучить ее досконально. Но я тогда чудом выбрался из силезских лесов. Сгинул бы, наверное, на чужбине, если бы вновь не повстречал воинов Кхайду‑хана, возвращающегося после Легницкой битвы. Велик Аллах в милости своей! Всевышнему не угодна была моя смерть. Но и от заветной башни Он отвел меня, едва явив ее. Может быть, потом… Может быть, в другой раз…

Сыма Цзян прицокивал языком и качал головой, подобно китайскому болванчику. Бурцев чесал репу. Судя по словам араба, Хабибулла вышел к развалинам той самой башни, откуда начался его, Василия Бурцева, путь в тринадцатом веке.

— А теперь скажи, мудрый Сыма Цзян, кому мы обязаны своим спасением? ‑спохватился Хабибулла.

— Ну, моя, конечно, — важно надулся китаец. — И моя многая друга. А больше вся вот…

Старик указал на Бурцева:

— Мэ хэза[11]? Кто это? Ваш военачальник‑каид?

Сыма Цзян кивнул. Хабибулла подошел ближе:

— Эсмик э? Как твое имя, о благородный воин?

Хабибулла говорил по‑татарски. Бурцев ответил на том же языке:

— Ну, Василий. Вацлав…

Хабибулла приложил руку ко лбу, потом — к устам, к сердцу. Чуть склонил голову:

— Салям алейкум! И шукран[12]. Благодарю тебя за помощь, о Ну‑Василий‑Вацлав.

— Алейкум ассалям! — вежливо отозвался Бурцев. Тоже отвесил уважительный поклон. — Только без «ну», пожалуйста. А твое имя Хабибулла, так?

Эсми[13] Хабибулла ибн Мохаммед ибн Рашид ибн Усама ибн…

Бурцев торопливо вскинул руку:

— Прошу, уважаемый, позволь называть тебя просто Хабибулла.

Всех «ибнов» ему все равно не запомнить.

— Кваэс. Хорошо. Я твой вечный должник, о благородный Василий‑Вацлав. И мой меч — твой меч.

— Да ладно, чего уж там. Земля круглая. Сочтемся как‑нибудь.

— Земля плоская, — серьезно возразил Хабибулла. — И расстелена Аллахом подобно ковру. И укреплена горными твердынями, дабы не колебалась. И еще земля удерживается на рогах быка, а бык — на рыбе, а рыба — на воде, а вода — на воздухе, а воздух — на влажности, а на влажности обрывается знание знающих. Но, клянусь Аллахом, отныне я буду сопровождать тебя по этой земле, сотворенной Им, всюду, каид Василий‑Вацлав.

— Всюду? А может, все‑таки не надо? — осторожно спросил Бурцев.

— Надо! — упрямо сказал Хабибулла. — Я уже поклялся именем Аллаха.

Бурцев вздохнул. Кажется, еще одним человеком в его дружине станет больше, хочет он того или нет. А впрочем… Преданный сарацин в Палестине им пригодится. Да и еще один меч лишним никогда не будет.

Глава 8.

— Что ж, я с благодарностью приму от тебя любую помощь, мудрый Хабибулла, — сказал Бурцев. — Но объясни, ради Аллаха, как ты оказался на этом судне?

— Вернувшись в Эль Кудс[14], я стал свидетелем великих перемен. И перемен не в лучшую сторону.

Бурцев навострил уши:

— Что так?

— После кровавых лет, что принесли на наши земли крестоносцы, мусульмане и христиане долго учились жить среди общих святынь без войн и насилия. Но едва в Иерусалимском королевстве установилось царство мира и гармонии, невесть откуда появились могущественные маги, что говорят по‑немецки, именуют себя Хранителями Гроба и носят знамена сломанного креста. Эти чародеи, коим подвластны стихии огня, металла и колдовского грома, вступили в союз с тевтонскими рыцарями. Устроили резню. Захватили Святой Город, а захватив, превратили Эль Кудс в логово шайтана. И миру на многострадальной земле моих предков пришел конец. Наблюдать за такими переменами, стоя в стороне, я не мог.

— И теперь ты служишь королеве Алисе? — изумился Бурцев.

— Я никому не служу, кроме Всемогущего Аллаха, — с холодком ответил Хабибулла. — Я лишь выбираю, кому помогать и против кого драться. Нынче мой враг — зарвавшиеся немецкие рыцари с черными крестами на белых плащах и колдуны‑германцы, поклоняющиеся кресту с поломанными краями. Кто считает тех и других своими врагами, всегда может полагаться на Хабибуллу.

«Что ж, тогда и мы с тобой поладим», — решил про себя Бурцев.

— А врагами Хранителей Гроба и тевтонов считают многие, — продолжал араб. — Даже иоанниты‑госпитальеры, тамплиеры‑храмовники и прочие франки не желают мириться с владычеством немцев. Франки ищут союза с нами.

«Франками», насколько понял Бурцев, сарацин называл всех европейцев‑негерманцев, обосновавшихся в Палестине. Но вот что значит «с нами»?

— С кем ищут союза франки? Кто еще выступает против Хранителей Гроба и немецких рыцарей? Какую силу ты представляешь, Хабибулла?

— Силу джихада! Я говорю о правоверных мусульманах, объединяющихся с франкскими рыцарями‑христианами ради общей победы над германцами.

Бурцев поскреб в затылке. Да… О таком джихаде слышать ему еще не доводилось.

— В палестинских землях остались еще бесстрашные воины, готовые нанести молниеносный удар и скрыться в городских кварталах, песках пустыни и безлюдных скалах. Есть и лазутчики, умеющие слышать и видеть то, что врагу очень хотелось бы скрыть.

— Хм, лазутчики?

— Один из них стоит сейчас перед тобой, каид Василий‑Вацлав.

Так‑так‑так… Рыцарско‑бедуинские отряды Иерусалимского сопротивления? Партизанская война во славу Аллаха и Господа нашего Иисуса Христа? Мусульманское подполье, поддерживающее отношения с братствами тамплиеров и госпитальеров? Плюс собственная разведсеть? И Хабибулла — ее тайный агент? Сарацинский Штирлиц, блин! Очень‑очень интересно.

— И насколько же велико ваше христианско‑мусульманское воинство? — поинтересовался Бурцев.

Араб погрустнел.

— Под Аккрой наши силы были разбиты и рассеяны смертоносной магией Хранителей Гроба, но скоро, — в глазах Хабибуллы вспыхнул огонек надежды, — скоро они возрастут многократно. Султан Египта ал‑Малик ас‑Салих Наджм‑ад‑дин Аййуб — да хранит его Аллах! — уже спешит к нам на помощь.

Ладно, будем считать, диковинный палестинский расклад более‑менее прояснился. Но вот каким боком здесь замешана королева Кипра? Ей‑то отчего приходится бежать из своего островного государства?

— Вдова Алиса Шампанская и особенно ее сын Генрих Лузиньян не только властители Кипра, но и претенденты на трон Иерусалимского королевства, — пояснил сарацин, — а значит, оба стоят у немцев костью в горле. Вот в чем их беда. Пока Лузиньяны живы, германский король Фридрих, коего Хранители и тевтоны желают видеть на престоле Эль Кудса, не сможет носить иерусалимскую корону, не опасаясь претензий со стороны кипрского семейства. Впрочем, Генриха немцы уже устранили. Сын Алисы Шампанской погиб.

— Погиб? — переспросил Бурцев. А ведь действительно, в пиратских трюмах никаких королевичей не было.

— Давно, еще в битве под Аккрой. Несмотря на свой юный возраст, Генрих с небольшой дружиной дрался под командованием доблестного франкского каида Жана д'Ибелена. И пал от магического грома немецких колдунов. Королева с тех пор ненавидит немцев лютой ненавистью и готова ради мести на все.

— Что ж, женская месть бывает страшна и слепа, — заметил Бурцев.

— Это так, — согласился араб. — Но, чтобы вершить ее, нужны реальные силы и возможности. У Алисы Шампанской нет ни того ни другого. А между тем Хранители Гроба и тевтоны начали подготовку к нападению на Кипр. Только вот скрыть переброску войск к портовым городам не смогли. Нам стало известно о тайных планах германцев. И поскольку я был вхож во двор Ее Величества, всегда благоволившей к опытным путешественникам и знатокам наук, то вовремя предупредил повелительницу Кипра об опасности. Я говорил уже, что любой противник немцев — мой друг, а друзьям следует помогать. Особенно если эта помощь вредит врагу.

Алиса Шампанская отплыла с острова в сопровождении верных слуг, рыцарей и солдат. Королевский эмир ль‑бахри[15]. Жюль повел судно. Сначала он должен был высадить меня в Александрии, после чего ее величество намеревалась отправиться в Европу и уже там искать союзников для дальнейшей борьбы с германцами.

Их прервали. Ее Величество Алиса Шампанская напомнила о себе. Вернее, за королеву это сделали «эмир аль‑бахри» и тайный убийца. Жюль что‑то тихонько шепнул брави. Тот, в свою очередь, склонился к уху Бурцева:

— Невежливо говорить в присутствии королевы на языке, которого она не понимает. К тому же ее величество изъявила желание познакомиться со своими спасителями.

Да, в самом деле. Неучтиво как‑то получается.

— Хорошо, давай знакомиться. Ты вот первый и начинай.

Папский шпион начал. Выступил вперед и…

— Банд, — церемониально поклонился брави Алисе Шампанской. — Джеймс Банд.

Бурцев едва сдержал улыбку.

Тем же манером представился и китаец.

— Цзян. Сыма Цзян.

Почтительно‑дружелюбный оскал на желтом морщинистом лице, по‑восточному низкий поклон… Джеймс что‑то шептал Жюлю. Тот — королеве. Вводили в курс дела, видать.

— Алексич, — растерянным басом подхватил эстафету богатырь‑новгородец. — Гаврила Алексич.

— Освальд. Пан Освальд.

— Адам. Дядька Адам…

— Вася. Просто Вася.

Бурцев все еще с трудом сохранял на физиономии приличествующее случаю торжественно‑железобетонное выражение. Сохранил, справился.

Представились все. Жюль закончил объяснения кто есть кто. Алиса Шампанская шагнула к Бурцеву. Улыбнулась приветливо и очаровательно, однако спрятать затаенную грусть так и не смогла:

— Бонжур, мсье Вася!

Голос у ее величества оказался с нежной — на грани интима — хрипотцой.

— Здрасьте, — Бурцев немного обалдел. Надо же! «Мсье Вася»! А сам виноват. Надо было не поясничать, а представляться нормально.

— Д'у венэ ву?

— Спрашивает, откуда ты родом, — подсказал Джеймс.

— Так это… Сам же знаешь — с Руси…

— Же сюи рюс[16] — приблизительно так прозвучал его ответ по‑французски.

Народ благоговейно внимал. Никто не смел вмешиваться в беседу.

— Кель аж авэ ву?

А вот это уже был вопрос личного характера. Как пояснил брави, ее величество изволит интересоваться возрастом собеседника.

— Э‑э‑э…

Ну, и на кой это сдалось королеве? Бурцев замялся, не зная, что и сказать. Минус семьсот с хвостиком лет — вот он, возраст… Именно столько ведь прошло с ненаступившей еще даты его рождения. А королева опять что‑то нежно курлыкала.

— Слышь, Джеймс, спроси, может, она того… по‑немецки понимает?

Джеймс спросил. Королева понимала!

Разговор сразу пошел бойчее.

В общем‑то, все было очень мило, да только обстоятельства не располагали к продолжительной беседе… Бурцев намекнул ее величеству, что время поджимает и он был бы рад поскорее добраться до Палестины.

— Зачем вы направляетесь в Святые земли, мсье Вася? — неожиданно серьезно спросила королева.

Напряженный взгляд немигающих глаз… Алиса Шампанская хотела знать правду и вовремя распознать обман, если собеседник пожелает солгать.

Бурцев всей правды не сказал — долго слишком. Но и лгать не стал.

— У меня… у меня там дела, — уклончиво ответил он, — и кое‑какие личные счеты к Хранителям Гроба.

— Значит, вы следуете не в паломничество, а на битву?

— Да, ваше величество. Можно сказать и так.

— Тогда прошу вас пройти в мою каюту, мсье Вася. Поговорим там. С глазу на глаз. Без свидетелей.

Глава 9.

Каютой, тем более королевской, это тесное, низенькое, обитое голой доской помещеньице в кормовой надстройке можно было назвать с большущей натяжкой. Массивный сундук, два грубо сбитых табурета да кусок парусины в полтора метра шириной, подвешенный к балкам наподобие гамака, — вот и весь комфорт. Впрочем, как пояснила Алиса Шампанская, на корабле и это считается неслыханной роскошью. Отдельная каюта, отдельный гамак…

Оказалось, что остальные пассажиры и члены экипажа, включая капитана, ютятся в общих каютах и спят по двое на одном подвесном спальном месте. По крайней мере, так обстояло дело до встречи с пиратами, когда на судне было более многолюдно.

Бурцев посочувствовал мореходам, но поспешил сменить тему. Время действительно дорого, и тратить его на пустопорожнюю болтовню — жаль. Бурцев теперь сам старался задавать тон беседе. И легко преуспел в этом. То, что интересовало сейчас его, королеву также волновало до глубины души. А потому говорила ее величество охотно и по делу. Только вот часто прикладывала к уголкам глаз шелковый платочек.

После смерти мужа Гуго де Лузиньяна — наследника Амори де Лузиньяна, обладателя громких титулов короля Кипра, графа Аскалона, графа Яффы и коннетабля Иерусалима, — Алиса Шампанская осталась в окружении немногих, но верных вассалов. Тихо, мирно и спокойно жила венценосная вдова с сыном Генрихом на острове‑королевстве, не помышляя ни о большой политике, ни о великих свершениях, пока Иерусалим не попал под власть Хранителей Гроба и ордена Святой Марии.

Вот тогда выяснилось, что королева с королевичем стоят на дороге фашистско‑тевтонской машины, стремительно набиравшей обороты. Кроме того, юный Генрих — набожный и в то же время честолюбивый наследный принц — загорелся желанием биться за святыни, попираемые колдунами «поломанного креста». Вопреки воле матери Генрих отправился на бессмысленную войну и сгинул под Аккрой. Потом было предупреждение Хабибуллы, бегство, пираты, освобождение…

— Теперь я хочу плыть в Рим, затем во Францию. Хочу поднять европейское рыцарство в новый крестовый поход, — страстно закончила королева недолгий рассказ. — В поход против Хранителей Гроба и тевтонского братства! И Господь да поможет нам!

Безысходная печаль в красивых глазах Ее Величества уступила место гневу. К щекам королевы прилила кровь. Бурцев аж залюбовался. Алиса Шампанская бурлила. Ну точно, прямо как шампанское в бокале. Пузырики зарождающейся ярости, однако, пришлось пригасить.

— Крестовый поход против немецких крестоносцев — по‑моему, это весьма сомнительное мероприятие, Ваше Величество. И совершенно бесперспективное, если уповать на одну лишь помощь свыше.

— Его Святейшество Папа Григорий Девятый выступит на моей стороне, — убежденно заявила королева.

— Я тоже думаю, что в Риме вы найдете поддержку, — согласился Бурцев. — Возможно, вам даже удастся собрать небольшое войско. Однако Хранители Гроба разобьют его еще на подходе к Святой земле. А если ваши крестоносцы отправятся морем, немцы потопят весь флот.

Она молчала и ждала… Он вздохнул:

— Открою вам секрет, ваше величество. В бою с пиратами я использовал оружие Хранителей, и лишь благодаря ему мы победили.

— Это для меня уже не секрет, — кивнула Алиса Шампанская. — Жюль мне обо всем поведал. До сих пор я и надеяться не смела, что кто‑нибудь, кроме самих немецких колдунов, в состоянии овладеть смертоносными громами. Но сегодня Господь послал мне вас, мсье Вася. Я поняла, это знамение! Благоволение Божие, от которого грешно отказываться. И я решилась…

— На что?!

— Об этом, собственно, я и хотела поговорить наедине.

Ее глаза смотрели серьезно и внимательно. «А теперь о главном», — читалось в этих глазах. Отказать им Бурцев не смог.

— Хорошо. Что именно вас интересует, ваше величество?

— Мне не важно, где и каким образом вы получили доступ к тайным знаниям Хранителей Гроба и как завладели их оружием, ибо я вижу в ваших очах и помыслах божественный свет, а не отблески адова огня. Сейчас у меня к вам только один иопрос. Один‑единственный. Согласны ли вы выступить во главе войска, которое я намерена собрать во Франции?

— Я? — Бурцев вытаращил глаза. — Во главе войска?

— Вы ведь сами сказали, что у вас тоже имеются счеты к немецким колдунам?

О, да, имеются, и еще какие. Бурцев скрипнул зубами. В принципе, он, конечно, не против заявиться под стены Иерусалима не с дружиной в десяток человек, а с армией побольше. Было бы время, действительно сгонял бы во Францию с мадам Алисой, навербовал рыцарей‑волонтеров и… Да вот с ним‑то, родимым, со временем, — напряженка. Полнолуние близится, Аделаидка томится в плену, «кляйне атоммине» ждет своего часа. М‑да… Но как бы этак поделикатнее отказать венценосной особе?

— Ваше величество, — он кашлянул. — Я не думаю, что благородные рыцари Франции согласятся подчиниться княжескому дружиннику вроде меня. Мой род не настолько знатен и…

— Согласятся, — заверила Алиса Шампанская. — Если, встав во главе войска, вы станете еще и мужем королевы.

— Му… му… му…

Оба‑на! А вот такого оборота он ну никак не ожидал! Совсем сбрендила ее величество!

— …жем?

— Да, вы не ослышались, мсье Вася.

— Но я?! Но вы?! – Язык отказывался повиноваться.

Блин! Одно дело, когда купеческая женушка, притесняемая муженьком‑тираном, виснет на шее, но королева!

Теперь деликатного отказа не получится. Но он все же попытался:

— Благодарю за столь высокую честь, ваше величество, однако…

Ее величество Алиса Шампанская поднялась со своего табурета, так мало напоминавшего трон. И ее величество Алиса Шампанская медленно опустилась на колени. Перед бывшим омоновцем Василием Бурцевым.

Глава 10.

Он обалдело молчал. Она говорила — пылко, страстно:

— Я, королева без королевства, умоляю вас о помощи, мсье Вася! С тех пор как умер мой добрый супруг Гуго, я, слабая женщина, слишком долго старалась быть сильной. Но больше не могу. Мой сын погиб, мои враги торжествуют, мои силы на исходе, а мое сердце сохнет от неутоленной жажды мести. И рядом нет надежного плеча, нет достойной опоры…

Королева без королевства шуршала пышным подолом о ноги Бурцева. Глаза, полные слез и мольбы, были устремлены к нему. Последняя надежда, само отчаяние с отблеском безумного исступления смотрели на него из этих бездонных карих глубин. Бурцев совсем растерялся.

— Но можно найти более достойную кандидатуру, Ваше Величество. Тот же Жюль, например. Ваш капитан с радостью отдаст за вас жизнь и вообще…

— О, мой добрый, верный, бедный Жюль! — королева слабо улыбнулась. — Да, конечно, он не первый год смотрит на меня влюбленными глазами и уже не в состоянии скрыть этого. И не он один. Есть благородные рыцари, готовые по одному моему слову ринуться в бой хоть с самим Князем Тьмы. Но мне вовсе не нужно, чтобы за меня отдавали жизнь. Мне даже не нужна корона. Ни Кипрская, ни Иерусалимская. Я готова все отдать тому, кто отомстит за моего несчастного сына, кто смешает Хранителей и тевтонов с песком и пылью Святой земли. Увы, ни Жюлю, ни кому‑либо из моих баронов и рыцарей такой подвиг не под силу.

— Но я…

— А вы с этим справитесь, мсье Вася. И только вы. Вы владеете колдовским оружием Хранителей Гроба. Вы способны обучить этому искусству других.

Ну как, как ей объяснить, насколько это непросто? И как дать понять, что за каждый ствол, отбитый у цайткоманды СС, придется расплачиваться десятками жизней? И как рассказать, что боеприпасы к эсэсовским автоматам и пулеметам на дорогах тринадцатого века не валяются? И еще… Как бы намекнуть Алисе Шампанской, что ему нужно срочно спасать близкого человека? Гораздо более близкого, чем королева Кипра.

— Что? Почему же вы молчите? От вас ведь зависит… — она осеклась, всхлипнула.

— А может, все‑таки не только от меня, ваше величество? В моей дружине есть мудрый китаец и сообразительная полячка. Они тоже немного разбираются в оружии Хранителей Гроба. Они могли бы…

Бурцев прикусил язык. Да что он несет, в конце концов?! Не могли бы, ни хрена не могли! Все это отмазки гнилые. Речь‑то идет о браке с королевой. Он представил старика Сыма Цзяна в качестве супруга Алисы Шампанской. Вот уж славная получилась бы парочка — хоть плачь, хоть смейся. Не‑е, Сема не вариант. Вряд ли синьору с такой бусурманской физиономией присягнет на верность хотя бы один рыцарь‑христианин. И Ядвига тут ну никаким боком.

— Вы отказываете мне, мсье? — Королева выглядела удивленной и уязвленной.

— Мне необходимо попасть в Святую землю прежде, чем взойдет полная луна, — виновато развел руками Бурцев.

— Господи, да при чем тут это?! Вы попадете туда после полнолуния. С целой армией попадете. Вступите как король Кипра и Иерусалима! Разбейте немцев, и я… я буду вашей женой, служанкой, рабой…

Снова всхлип. Еще…

Н‑да… Соблазнительное, конечно, предложение — иметь в рабынях королеву. Но… Он покачал головой. Отрезал:

— Нет. Рабы мне не нужны. А после полнолуния будет поздно. Слишком поздно. Простите меня, ваше величество.

Она все еще смотрела на него снизу вверх. Она все еще плакала. Очень хотелось утешить, успокоить Алису. Бурцев протянул руку, погладил несчастную изгнанницу по волосам, которых касалась корона. Понял, что сморозил глупость, что позволил себе неслыханную дерзость. Отдернул руку. Но ничего страшного не произошло. Все было по‑прежнему. От него еще ждали ответа. Другого ответа. Того, дать который он никак не мог.

— И потом, ваше величество, у меня ведь уже есть супруга. Аделаида. Агделайда. Краковская.

Она поняла его неправильно.

— Это не важно! Совсем не важно! — в отчаянии шептала королева. И все сильнее прижималась к ногам Бурцева. — Брак можно расторгнуть. Я знаю! Я дойду до Святого Рима! Его Святейшество не откажет мне!

— Но я вовсе не хочу расторгать брак. Я люблю жену. И должен разыскать ее в Святой земле, пока не случилось непоправимое. Агделаиду похитили Хранители и…

— Любите жену… — задумчиво перебила Алиса Шампанская. — Похитили Хранители…

Королева улыбнулась — невесело, через силу. Только одной половинкой рта улыбнулась — вымученной, нервной улыбкой.

— Любите жену… — Кажется, этот довод задел ее величество больше всего. — Я так и знала, что здесь замешана женщина. Но я ведь не прошу у вас взаимной любви, мсье Вася, я не выдвигаю никаких требований, я не связываю вас обязательствами. У нас будет всего лишь политический марьяж. Считайте его, если хотите, временным союзом.

— Извините, ваше величество, но марьяжа не будет.

Тишина…

— Мне нужно попасть в Святую землю до полнолуния, — упрямо повторил Бурцев.

Королева порывисто поднялась. Встала сама, отведя его руку. Сейчас в помощи она не нуждалась. Алиса Шампанская стояла прямо и гордо. Такая несгибаемая, сильная, преисполненная строгого величия и прирожденного монаршего достоинства.

Глаза отверженной королевы были холодны и смотрели поверх головы Бурцева. Только блестевшая под ресницами влага напоминала о недавней минутной слабости ее величества.

— Хорошо, мсье.

Тихий хрип… Говорить ей сейчас было трудно, очень трудно.

— Забудьте о нашей беседе. Все забудьте. Нам с вами следует расстаться. Желательно поскорее. Вы помогли мне, я помогу вам. Возьмете пиратский когг. С вами отправятся помощник Жюля и два десятка опытных моряков из его команды. Хабибулла тоже изъявил желание сопровождать вас, и я не вправе его задерживать. Да поможет вам Бог. О ревуар, мсье Вася…

Она отвернулась.

С тяжелым сердцем Бурцев оставлял в убогой каюте одинокую несчастную женщину. Королеву без королевства, без надежды. И к тому же теряющую от горя рассудок. Ее Величество едва сдерживала вновь подступавшие слезы и изо всех сил старалась казаться снежной, ледяной, стальной королевой. Только вот плохая была из Алисы Шампанской актриса. Бурцев поплотнее прикрыл дверь. Это было то немногое, что он мог сейчас для нее сделать.

Эх, мсье Вася, мсье Вася… Вот так вот, блин, динамить королев. Совсем не веселое это дело, оказывается.

Бурцев шагнул на скрипучую палубу нефа.

Глава 11.

Ветер переменился. Теперь задувало с севера. Два корабля ловили парусами один и тот же воздушный поток. Но руль на ахтерштевне когга и рулевые весла нефа разводили суда прочь друг от друга. Команда когга правила на юго‑восток. Неф Алисы Шампанской забирал западнее — к немецкому катеру. Левый галс, правый галс… Расстояние между судами быстро увеличивалось.

Бурцев стоял на пробитой пулями носовой башенке‑надстройке, ее величества на палубе нефа видно не было. Обиделась… Оно и понятно: королевам, делающим предложение, редко отказывают.

Фаустпатрон с неиспользованным зарядом Гаврила молча положил у ног воеводы. Бесполезный «шмайсер» с пустым рожком полетел в воду. Бурцев в задумчивости взирал на морские просторы.

Пиратский когг с простреленным днищем давным‑давно ушел на дно. Притопленный «раумбот» еще маячил задранным носом на пути нефа. Волна усилилась, но катер пока держался наплаву. По накренившейся палубе бегали и кричали спасшиеся пираты. Человек двадцать — двадцать пять. Кажется, корсары‑неудачники уже в полной мере осознали свое плачевное положение и вымаливали пощаду у бывших пленников. А королевский неф безучастно проплывал мимо. Случайно ли парусник, облепленный геральдическими львами, шел так близко от катера или это была изощренная месть — Бурцев не знал.

В принципе, Алиса Шампанская могла бы приказать команде засыпать морских разбойников стрелами. Но не стала. Однако и брать на борт эту банду ее величество не собиралась. Подразнив пиратов призрачной надеждой на спасение, королева бросала их всех на волю провидения. А провидение в открытом море жестоко и неумолимо. На дрейфующем островке, в который превратился неуправляемый «раумбот», разношерстую гопоту не ожидало ничего, кроме смерти. Смерти долгой и мучительной, если катер по‑прежнему будет держаться на плаву. Смерти быстрой и неизбежной, если пучина все‑таки утянет его ва дно.

А ведь утянет! Бурцев‑то в этом не сомневался ни на йоту. Еще чуть побольше, посильнее волна — и пираты с атомным грузом — буль‑буль… Собственно, «раумбот», захлестываемый белыми барашками, уже тонул. Кормовая зенитка наполовину скрылась под водой. Нос поднялся выше, чем прежде. Оставалось недолго. Совсем недолго…

Королевский неф удалялся. Обреченные пираты бесновались и сыпали проклятиями вслед кораблю. Немногие в этот момент смотрели в противоположную сторону.

— О, Матка Бозка! Что это?!

Матка Бозка? При чем тут Богоматерь? Крик Освальда вывел Бурцева из задумчивости. И не только его. Загалдели, зашумели перепуганные матросы. Встревожилась дружина. Неужто опять пираты?

Нет. Это оказалось хуже, гораздо хуже пиратов.

С высокой боевой площадки на носу когга было хорошо видно, как по волнам, вспучивая воду и оставляя позади длинный пенный след, неслось нечто. Рыбы с такой скоростью точно не плавают…

Торпеда! Бурцева прошиб холодный пот. Откуда?! Какого лешего?! Водяного какого?!

Моряки уже вопили от ужаса. Команда впала в ступор. Лавировать, уклоняться с такой командой — дохлый номер. Да и не спастись, нипочем не спастись неповоротливому паруснику от торпедной атаки.

Они замерли все. Как кролик перед удавом замерли. А удав этот — коротенький, толстенький, пряменький, с винтом вместо хвоста рубил воду тупорылой головкой. И приближался.

Но нет — сейчас по волнам мчалась не их смерть. Не по их душу неслась набитая взрывчаткой болванка с моторчиком. Это Бурцев понял, когда плавучий снаряд зло, походя, брызнул водой в левый борт когга. И устремился дальше. Направлялась торпеда… направлялась… К «раумботу» она направлялась!

Пронесло! — первая мысль. Вторая — твою мать!

Атомный гроб в трюме немецкого катера — вот о чем думал Бурцев в эти бесконечно долгие доли секунды. Когда море вспучится от ядерного взрыва, ничего живого не останется в радиусе… в приличном, в общем, радиусе. Трофейному пиратскому коггу со всеми его пассажирами и морячками так точно хана!

Бурцев молился вместе со всеми. Неумело, торопливо. Слова последней молитвы возникали в мозгу сами собой. Вперемежку с матом. Было ли это кощунством? Или мозг на краю смерти жил уже своей, отличной от отлетающей души, жизнью? Жил и бранился, не желая смиряться, не желая умирать.

Но и тем, кто пустил торпеду, наверное, тоже не очень хотелось сгинуть в клубах атомного огня и пара. Те, кто пустил торпеду, действовали так же осторожно, как и летчики «мессершмиттов». Те, кто пустил торпеду, целили не в грузовой отсек «раумбота».

Вытянутая продолговатая болванка ударила по многострадальной корме катера.

На борту тонущего судна к тому времени не было уже никого: пираты, попрыгав в воду, отчаянно загребали руками. Смешно… Грустно… Уплыть от своей смерти не дано никому из смертных.

Громыхнул взрыв — слава богу, без атомного гриба. Выворотило, срезало подчистую всю заднюю часть «раумбота» вместе с машинным отсеком, взломало герметичную перегородку. Кувыркаясь, полетел сорванный с лафета зенитный пулемет. Задранная носовая часть катера поднялась еще выше, подскочила, подброшенная взрывной волной, крутанулась над водой, словно гигантская рыба, перекушенная напополам, рухнула вниз. А за мгновение до того в снопе брызг и огня Бурцев отчетливо увидел вываливающуюся из разбитого трюма «атомми‑не». Целую и невредимую!

Гробообразный контейнер с урановым зарядом мгновенно ушел на дно. За ним так же быстро последовал и катер. Да, те, кто пустил торпеду, сработали чисто: в средиземноморских водах не будет даже радиоактивного заражения. В ближайшие века, по крайней мере.

Волна, поднятая взрывом, докатилась до когга. Качнуло — прилично так, ощутимо. Но это еще что: тяжеленный неф, который оказался гораздо ближе к эпицентру, отпихнуло, отбросило в сторону, едва не перевернуло.

К Бурцеву вернулась способность мыслить. Кто?! – билось в мозгу. Кто пустил торпеду?! Не было ж ни единого суденышка на водной глади. Не гудели в небе самолеты. И сейчас вот тоже: ни самолетов вокруг, ни кораблей. Или… Он прикинул траекторию плавучего снаряда. Или все‑таки есть?

Все‑таки есть!

Небольшой бурунчик возник неподалеку. Рядом совсем — из лука достать можно. Не риф и не акула, привлеченная запахом смерти. Бурунчик быстро рос, ширился…

— Левиафан![17] — вскричал Освальд. — Змей водный!

— Кракен![18] — орали моряки Жюля.

— Чудо‑юдо морское! — ахнул Гаврила.

«Юдо» выставляло шип. Шип поблескивал металлом.

— Пе‑рис‑коп… — побледневшими губами прошептал Бурцев.

И не расслышал звука собственного голоса.

Глава 12.

А «юдо» уже поднимало над водой вытянутую стальную морду. «Юдо» сбавляло скорость. Ни хрена ж себе! Средиземноморскую акваторию патрулирует субмарина цайткоманды! Субмариночка, точнее. Не подводный гигант, как показалось сначала, с перепугу. На чудовищного левиафана немецкая подлодка никак не тянула. Судно принадлежало к классу так называемых лодок‑малюток. Знаменитый подводный штурмовик «Зеехунд». «Тюлень». Шустрый, неуловимый, беспощадный. Длина обтекаемого корпуса всего каких‑то дюжина метров. Ширина — полтора‑два. Сзади — рули и винт в защитном «стаканчике», вверху — задраенный люк. Три отсека — жилой, машинный и шлюзовой, дизель и электромотор, два члена экипажа и две забортные торпеды калибра 533 мм в бугельных аппаратах.

Со стороны немецкий «Тюлень» и сам больше смахивал на торпеду. Этакую здоровенную торпедищу, несущую в боковых клешнеобразных захватах две малые торпедки. Вернее, одну уже — вторая только что потопила «раумбот».

— Что это, Вацлав? Что?! – наседал пан Освальд. Бурцев ответил как есть:

— Подводная лодка.

— Но это невозможно! Лодки не плавают под водой! Под водой лодки идут ко дну!

— Не все, Освальд, не все…

Он лихорадочно соображал. Он понимал, что произошло.

«Мессершмитты» успели передать координаты «раумбота» с атомным грузом на борту. Возможно, даже сообщили, что катер противника оказывает отчаянное сопротивление. И в указанную точку отправилась подмога.

Пока Бурцев со своей дружиной дрейфовал на простреленной посудине, пока разбирался с морскими разбойниками, пока освобождал пиратских пленников, пока, как распоследний идиот, разговоры разговаривал с королевой Кипра, шустрая лодчонка спешила сюда на всех парах. А они… Блин, они даже не удосужились убраться из района воздушного налета. Разумеется, их обнаружили.

Немецкие подводники тем временем проверяли результаты своей работы. Высматривали, небось, не бултыхается ли где чудом уцелевший «полковник Исаев». В открытую высматривали… А почему бы и нет? Атака удалась. Катер с вооружением, представлявшим гипотетическую опасность для подлодки, пошел ко дну. А таиться от двух парусных судов, что стали случайными свидетелями торпедирования, фашики не считали необходимым.

Впрочем, и свидетелей оставлять эти ребята, похоже, не собирались. Субмарина изменила направление движения, подплыла еще ближе к коггу. Но пиратский корабль немцев пока не интересовал. Вторая торпеда «Тюленя» смотрела в корму удаляющемуся нефу Алисы Шампанской. Вот она, новая цель! Прямо по курсу, метрах в четырехстах. Чуть покачивающаяся на волнах. Крупная, неповоротливая. Обреченная.

Пустить торпеду вдогонку нефу– секундное дело. Убийственный плевок «мини‑кракена» был едва заметен. Темное продолговатое тело выскользнуло из разжавшихся клешней. Чуть взбрызнула вода перед фашистской «чудо‑юдой» — и плавучая смерть помчалась, понеслась к королевскому судну. Бегущая по волнам, мля!

— Боже, храни королеву, — выдохнул Джеймс.

Грянул взрыв. Корма нефа развалилась. Рулевые весла разлетелись в стороны. Обломки мачт, клочья парусов, обрывки спутанных снастей, части человеческих тел, разбитые шлюпки — все разом поднялось в воздух. И ухнуло вниз.

Торпеда расколола корабль надвое. Вдоль. Как топор дровосека колет сухое полено. И развороченное нутро корабля открылось воде и свету.

А вот теперь субмарина разворачивалась к коггу. Она была в каких‑то полутора сотнях метрах в надводном положении. Матросы едва не стонали от ужаса. Ни на секунду не стихали слова молитв.

Бурцев же был озадачен. Странное дело! Ведь оба торпедных аппарата мини‑субмарины пусты. Что же теперь предпримут фашики? С разгону да на таран, как какой‑нибудь «Наутилус»? Но «Тюлень»‑малютка и сам вряд ли уцелеет после такого столкновения. А камикадзе среди немцев встречаются редко.

Все оказалось проще. Люк боевой рубки дрогнул, сдвинулся, открываясь… Над люком возник ствол укороченного «шмайсера». Ясно! Их когг не станут взрывать торпедой. И таранить тоже не будут. Из их когга сделают решето.

Бурангул пустил стрелу. Увы, даже меткий степной лучник не мог сейчас достать немецкого подводника. Откинутая крышка люка служила надежным укрытием. Не высовываясь, фриц дал короткую очередь. Мимо. Качка все‑таки. И бьют почти вслепую. Но ведь это только начало!

Матросы молились. Подлодка неторопливо приближалась.

Вторая стрела чиркнула о край люка. А толку‑то!

Вторая очередь… Две или три пули ударили в борт где‑то на уровне ватерлинии.

Кто‑то что‑то закричал — громко, истошно. На французском. И без перевода ясно: течь в трюме.

Бурангул в третий раз спустил тетиву лука. И вновь ничего не добился. Нет, стрелы тут бессильны. А что еще они могли противопоставить немецкому «Тюленю»?

Идиот! Бурцев обругал себя последними словами. Могли ведь, еще как могли! Было у них одно верное средство. Офигительное! Безотказное!

Валяющийся под ногами фаустпатрон он заряжал не быстро — очень быстро. Зарядил.

Поднялся над носовой надстройкой. Замер, целясь. Ноги широко расставлены, труба гранатомета лежит на плече. Деревянное забрало корабельной башенки служит дополнительным упором. Конус гранаты смотрит под открытый люк субмарины.

Быстрый взгляд назад. Сзади — никого. И ничего. Огненная струя реактивной гранаты людей не заденет. Да и на парус попасть не должна — мимо пройдет, не опалит…

Бурцев отрешился от всего. Один выстрел, только один! Больше гранат нет. И ничего — ни истошные крики матросов, ни усиливающаяся качка, ни собственное неистово колотящееся о ребра сердце — не должно сейчас помешать.

Глава 13.

Вероятно, Бурцева заметили. И угрозу распознали. Следующая автоматная очередь ударила уже не в борт корабля, а в боевую носовую надстройку.

А ни фига! А мимо! Одно дело — бить из‑за люка по здоровенному корпусу когга. И совсем другое — по одиночной фигуре с фаустпатроном. Автоматчик попытался выглянуть, прицелиться. Стрела Бурангула царапнула фрица по макушке, загнала обратно. И нервы у эсэсовцев сдали. Стрельба прекратилась. Ствол «шмайсера» исчез. Раненый автоматчик скользнул вниз. Люк задраивался. Заполнялась носовая балластная цистерна: лодка начинала погружение. Бурцев целился… Наверняка! Бить надо наверняка.

Малютка‑«Зеехунд» ‑непревзойденный рекордсмен по скоростному нырянию. Если обычной субмарине, чтобы уйти под воду, требуется никак не меньше полминуты, то шустрый немецкий «Тюлень» справляется с этой задачей за пять секунд. А если очень постарается — хватит и четырех. Эти фрицы старались, очень старались. Но даже четыре секунды — слишком долгий срок, когда «фаустпатрон» заряжен и наведен на цель, а палец лежит на спусковом крючке. Даже три секунды…

Бурцев задержал дыхание. Вообще‑то о случаях использования гранатомета в качестве орудия противолодочной борьбы ему известно не было. Но если альтернатива фаустпатрону ‑только стрелы, мечи и копья, ничего иного не остается. Бурцев нажал на спуск.

Нос лодки уже скрылся под водой. Зато корма с бешено вращающимся винтом чуть приподнялась над волной. В нее‑то — в хвост испуганного «Тюленя» — и ударила противотанковая граната.

Грохот, осколки, брызги воды и металла… Наверное, сегодня день разбитых корм.

Кумулятивная струя прожгла дыру в машинном отсеке. Там, внутри, рвануло еще раз. Еще больше брызг и осколков… Снесло и отбросило прочь рули и винт. Обрубок субмарины пыхнул пламенем разбитых дизелей. Миг — и лодка с шумным плюхом исчезла из виду.

Лишь пузыри. Да радужное пятно на бурлящей поверхности. Да эсэсовская фуражка…

Там, где ко дну пошел королевский неф, плавало куда больше корабельного хлама. И именно оттуда донесся едва слышный крик.

— О сэку‑у‑ур! — взывали о помощи уцелевшие члены экипажа.

Бурцев присмотрелся. Да, погибли не все. Обломок мачты с паутиной снастей облепил добрый десяток человек. Белым пятном среди спасшихся выделялось платье Алисы Шампанской. Что ж, надо помочь. Тем более что…

— Королева за бортом! — гаркнул Бурцев.

Перевода не потребовалось. Все всё видели. Все всё поняли.

Минут через двадцать королева была на борту. Жалкая, промокшая, испуганная. Рядом — верный Жюль. Тонуть, бросив венценосную особу на произвол судьбы, капитану, видимо, не полагалось.

— Ох, рано мы с вами распрощались, ваше величество, — хмыкнул Бурцев.

— Мерси… мерси… мерси… ‑Алиса Шампанская выбивала зубами частую дробь. Жюль укутывал величество в сухой плащ.

— Мерси… мерси… мерси… — на большее она была не способна. Шок.

— Да ладно вам, ваше величество, не за что.

Пока Алиса Шампанская приходила в себя, Бурцев прикидывал, как быть дальше. Этой беглянке следует держаться от палестинских берегов подальше. Ему же, наоборот, нужно попасть туда как можно скорее. А корабль у них теперь один. Распилить надвое — потонет.

Проблему решила сама королева. По‑королевски благородно.

— Вы уже дважды спасаете меня, мсье Вася. И я желаю отплатить за ваше благородство, дабы впредь не чувствовать себя обязанной. Мы доставим вас и ваших друзей в Святую землю. Высадим в порту Яффы и сразу отчалим. Вы отправитесь разыскивать свою… — Алиса Шампанская вздохнула сокрушенно, — свою возлюбленную супругу. Я отправлюсь во Францию.

Он поблагодарил — искренне и пылко. Но напомнил, на всякий случай, для очистки совести:

— Это опасно, ваше величество. Если тевтоны или Хранители Гроба узнают…

— Тогда вы спасете меня в третий раз, — перебила она.

Сказала сухо, серьезно, без тени дешевого кокетства. Это была не просьба и не приказ. Просто констатация факта.

Бурцев склонил голову. Раз уж сама королева верит в его возможности так безоглядно…

— Жюль! — позвала Алиса Шампанская.

Вскоре капитан гонял своих матросов по коггу.

Пулевые отверстия у ватерлинии законопатили и замазали растопленной смолистой массой из пиратских запасов. Да так, что захочешь — не разглядишь. Течь ликвидировали, воду из трюма вычерпали. Ровненькие, кругленькие — явно не от наконечников стрел — дыры в парусе залатали широкими бесформенными заплатами. Изрешеченные огнем крупнокалиберного пулемета надстройки на корме и носу сбросили за борт. Без грозных башенок боевой корабль обрел мирный вид. Правда, видок портили разномастные пиратские щиты — их вывесили вдоль бортов на варяжско‑новгородскии манер. Но иначе нельзя: щиты закрывали следы обстрела из двадцатимиллиметрового орудия «раумбота».

Все складывалось замечательно. Парус ловил попутный ветер. Когг уверенно скользил по волнам.

— Василий, — Джеймс тронул его за плечо. Лицо папского шпиона выглядело озабоченным.

— В чем дело, брави?

— Глянь‑ка на мачту.

— Ну? И что? Мачта как мачта. Ничего особенного я на ней не вижу.

— В том‑то и дело! Ни одного флажка. Мы ведь сами теперь как пираты! И на таком корабле ты хочешь войти в порт Яффы?

Хм… Действительно, непорядок. Проблемка, блин! И под рукой, как назло, нет ни одного мало‑мальски подходящего вымпела. Или… или есть?

Бурцев подошел к Гавриле:

— Алексич, выручай. Нужен твой платок с венецианским львом.

— Зачем?

— К мачте прицепим вместо флага.

Новгородец посмурнел. Платочек‑то не простой. Подарок несчастной Дездемоны — зазнобушки Гаврилы, павшей от «вальтеровской» пули.

— Сотник, мы ведь не на гулянку плывем, — добавил Бурцев, — ас немцами квитаться. И за Дездемону твою — в том числе. Без флага нам никак нельзя.

С тяжким вздохом и без явной охоты Гаврила вынул из‑за пазухи подарок возлюбленной. Развернул…

— Подойдет? — Бурцев глянул на Джеймса.

— О, разумеется, — обрадовался брави. — Венеция — союзник братства Святой Марии и Хранителей Гроба. А платок достаточно велик для флага. По крайней мере, это лучше, чем ничего. И намного лучше кипрского герба Алисы Шампанской.

Ветер дул попутный. Венецианский крылатый лев бился на привязи. Бывший пиратский когг рассекал волны. Так, под чужим флагом, на чужом корабле, они и вошли в воды, омывающие Святую землю.

Глава 14.

Порт Яффы встречал неприветливо. И притом весьма. Катером береговой охраны, вынырнувшим из‑за парусных судов, встречал их порт.

Катерок был так себе — раза в четыре меньше потопленного «раумбота». На носу — ручной пулемет МG‑42 и два пулеметчика в касках. Над рубкой — вымпел со свастикой.

— Хранители, — пробормотал Хабибулла. — Хранители Гроба…

Кроме пулеметного расчета, на борту катера находились шесть автоматчиков в желто‑коричневой тропической форме и кепи. Плюс офицер. Итого девять человек. Фигово… Разряженный фаустпатрон, как и бесполезный трофейный «шмайсер», давно уже покоится на морском дне. Так что, если начнется заварушка, на пули придется переть с мечами и стрелами.

Небольшое юркое суденышко цайткоманды ловко лавировало между коггами, нефами и арабскими торговыми дхау. Катер приближался к кораблю под венецианским флагом.

— Ваше величество, вам лучше укрыться в трюме, — посоветовал Бурцев.

Алиса Шампанская не возражала. Ее величество спустилась вниз. Бурцев остался на палубе. Нехорошо было на душе, тревожно. Беглянка‑королева в трюме — это ведь еще полбеды. Вся их маскировка, скрывавшая следы пулеметного обстрела, рассчитана на беглый поверхностный осмотр когга со стороны. Если немцы поднимутся на судно — пиши пропало. А именно это, по всей видимости, и намеревались сделать люди на катере.

Нехитрый план — скромно, не привлекая внимания, подойти к берегу, быстренько высадиться и отправить королеву со всей командой прочь — теперь не сработает. Разворачивать корабль тоже поздно: эсэсовский катер скоро будет под бортом.

— Таможня тут, блин, лютует, что ли? — пробормотал Бурцев.

— Раньше такого не было, — заметил Хабибулла.

— Что ж, раньше было раньше. Видимо, потеря связи с двумя самолетами и исчезновение подлодки не прошли даром. Порядки менялись…

Катер подплыл ближе. Высокий офицер проорал в рупор. По‑немецки:

— Эй, на когге! Бросай якорь!

Приказ был продублирован на итальянском, французском, английском и даже вроде бы на арабском. На русском не прозвучало ни слова. Уже лучше. Их пока не подозревают в нелегальной перевозке «полковника Исаева» — и на том спасибо.

— В чем дело, уважаемый? — вежливо возмутился Бурцев. Тоже, разумеется, по‑немецки. — У нас мирный торговый корабль и никогда еще…

— Бросай якорь, я говорю! — гаркнул офицер. — Приказано проверять все суда, входящие в порт. Не подчинитесь — пустим посудину на дно.

Так… Когг попал под общую раздачу и закосить под дурачка не удастся. Ствол немецкого пулемета в самом деле смотрит им в борт. Чуть пониже ватерлинии.

Жюль в растерянности взглянул на Бурцева.

— Выполняй, — кивнул тот. — Брось якорь, но стой рядом. Возможно, придется рубить канат.

Джеймс перевел. Жюль сделал как было велено. Матросы скинули за борт тяжеленную двурогую дуру с деревянной поперечиной‑штоком, капитан застыл возле натянувшегося каната, положив руку на эфес меча. Этот широкий кривой клинок — пиратский трофей — годился и для абордажной схватки, и для разрубания корабельных снастей.

— Гаврила, Дмитрий, Збыслав, ко мне. — Пока подруливал патрульный катер, Бурцев отдавал последние распоряжения. — Если начнется драка — прыгаете к Хранителям в лодку и валите всех подряд, чтоб никто даже пискнуть не успел. Бурангул, дядька Адам, возьмите луки, встаньте на корме — прикроете в случае чего. Сема, Халлибулла — на нос. Вы — иноземные купцы. Зафрахтовали венецианское судно. Ясно? Раздувайте щеки, лопочите что угодно, главное, чтоб непонятно было. Джеймс, пока Жюль дежурит у якоря, ты у нас за капитана.

Венеция тебе знакома, так что на слове немцы тебя не поймают. Освальд, присмотри за трюмом — там королева. Если кто полезет… В общем, знаешь, что делать. Только без шума.

Фашистам бросили два каната. С борта, обращенного к морю, не к порту. Маленькая хитрость: так массивный корпус когга полностью закрывал катерок от любопытных глаз.

Крепкими морскими узлами эсэсовцы привязали брошенные концы к своей посудине. Два судна в одной связке терлись теперь друг о друга. Хорошо — абордажные крючья не понадобятся.

Взбираться на высокобортный когг фашистам тоже пришлось с помощью веревок. Начищенные сапоги скользили по мокрой обшивке. Мундиры пачкались о просмоленное дерево. Фрицы ругались. Наверное, им самим осточертели все эти бессмысленные проверки. Но — служба… Ее гитлеровцы несли исправно.

На палубу поднялись два автоматчика. Один, судя по нашивкам, сержант‑шарфюрер. Другой — рядовой. Крепкие ребята. И вымуштрованные. Оба лезли на корабль, забросив «шмайсеры» за спину. Но едва нога коснулась палубы, оружие снова было в руках.

Немецкий десант перебрался на когг ловко, даже не потревожив щитов, закрывавших простреленный борт. Может, пронесет?

Фрицы обратили угрюмые лица к Бурцеву. С ним они перекрикивались при сближении и его же принимали за главного.

Заговорил тот, что с сержантскими нашивками:

— Чей корабль?

— Венецианский, — Бурцев указал на флаг со львом.

Немцы и бровью не повели. Союзникам тут поблажек не полагалось.

— Что за азиаты на борту?

Шарфюрер неприязненно глянул на Сыма Цзяна и Бурангула. Покосился на Хабибуллу.

— Нас нанял китайский купец со своим слугой, — выкручивался Бурцев. — И сарацин этот. Он тоже купец, партнер и проводник. А также знаток местных рынков, цен и обычаев…

— Что везете? — перебил сержант.

— Товар из Китая. Тюки с шелком.

— Хм, через Европу? Через Венецию?

— Так выгоднее, уважаемый. Новый шелковый путь недавно открылся — не слыхали? Половину товара мы выгодно продали в Италии. Половину привезли сюда.

— Половину? Что‑то осадка у вашего корабля такая, будто вы все свое добро в Венеции распродали.

— Так шелк — он ведь не тяжелый совсем. А у нас, окромя него, и нет ничего боле. Но зато шелк лучший из лучших! Невесомый, как воздух, на ощупь нежный, как кожа юной девы… — Бурцев расхваливал несуществующий товар, заговаривал зубы.

— Хватит паясничать. Позови купцов, — приказал эсэсовец.

Бурцев позвал.

Сыма Цзян подошел — важный и приветливый одновременно. Хабибулла следовал за ним. Напряженный, насторожённый.

Глава 15.

— Куда направляется корабль? — сержант продолжал допрос. Смотрел на «купцов», а говорил Бурцеву: — Переведи, что я спросил.

Бурцев обратился к попутчикам по‑татарски, благо язык степняков понимали оба:

— Ну‑ка, ребята, покажите этому немцу, что такое восточный базар.

Китаец и араб показали. Затараторили одновременно на двух языках, замахали руками, забрызгали слюной.

Немец сплюнул, рявкнул:

— Молча‑а‑ать!

Снова повернулся к Бурцеву:

— Где товар?

Дело все же стойко пахло керосином!

— В трюме, где ж ему еще быть‑то. Сержант обернулся к подчиненному:

— Проверь. Все обшарь как следует. Короткий кивок. Автоматчик побежал к трюму.

Исполнительный и шустрый типчик. М‑да, похоже, номер не прошел. Будет драка. Ой, бу‑у‑удет!

Бурцев тоже кивнул. Освальду, стоявшему у люка наготове. Начинать заваруху предстоит добжиньскому рыцарю. Пан Освальд осклабился, предвкушая кровавую потеху.

Освальд откинул крышку трюмового люка, с деланным радушием пропустил немца вперед. Шагнул следом. Придерживая меч на поясе…

— Сколько миль вы прошли? Каким курсом следовали? — сержант вновь обращался к Бурцеву.

— Сколько миль? Каким курсом? Э‑э‑э…

Он заставил себя оторвать взгляд от распахнутого люка.

— Ты капитан или кто? — немец грозно сдвинул брови. Ткнул Бурцева «шмайсером» в грудь. А бо‑о‑ольно!

— Это мой помощник и толмач, — выступил вперед Джеймс. — Капитан — я. Что вас интересует, синьор?

Брави смотрел прямо, безбоязно и немного насмешливо. Это, наверное, не очень понравилось шарфюреру СС.

— Для начала твое имя, капитан.

Фриц отцепился от «шмайсера», расстегнул правый нагрудный карман под светло‑голубым, с коричневым подбоем, орлом Третьего рейха, извлек записную книжку, карандаш. Вот дела! Оказывается, здесь зарождается немецкая бюрократия!

— Имя? — Джеймс улыбнулся. Бурцев заметил, как чуть оттопырился правый рукав брави: нож‑кольтелло уже готов к бою. — Мое имя Джезмонд.

Джезмонд Одноглазый.

Бурцев напрягся.

И ничего не произошло.

Ну, то есть ни‑че‑го‑шень‑ки! Или сержант был тугодумом, каких поискать. Или напрочь забыл о знаменитом наемном убийце, прирезавшем венецианского монаха‑штандартенфюрера. Или, что наиболее вероятно, эсэсовское командование не спешило информировать о подобных вещах солдат и младших офицеров цайткоманды. Немец лишь с сомнением глянул в ясные наглые очи брави. Целые и невредимые очи.

— Одноглазый? По тебе и не скажешь.

— Одноглазый‑одноглазый, — заверил Джеймс. — Так уж вышло. Прозвище такое.

Эсэсовец хмыкнул:

— Ладно, пусть. Объясни своим купцам, одноглазый, что за право стоянки в порту Яффы, за торговлю на местном рынке и за провоз товара по городским улицам им надлежит заплатить пошлину…

Ух ты! Бурцев обалдел. Да, фашики тут не только бюрократию развели, но и денежки считать научились. Такими темпами освоения прошлого цайткоманда скоро выйдет на полную самоокупаемость.

Эсэсовец хмурил лоб…

— Что там у вас за товар? Шелк? Так, значит… пошлину… пошлину…

Он сосредоточенно листал блокнот, сверялся с чем‑то, высчитывал и потому не сразу заметил, что из трюма, куда спустились двое, поднялся только один. С обнаженным окровавленным клинком, с встопорщенными усами.

Освальд улыбался довольно и плотоядно.

— Пошлину в размере…

Сержант‑шарфюрер наконец узрел добжиньца. Раззявил рот, бросил блокнот с карандашом, схватился за «шмайсер». Ан поздно! Нож брави ударил под дых. Снизу вверх. С проворотом.

Остальные тоже действовали. Без команды. Без приказа. Но четко и слаженно.

Звякнули две тетивы на корме. Шелестнули в воздухе две стрелы. Без вскрика, без всхрипа уткнулись носами в палубу катера оба пулеметчика. Ствол МG‑42 задрался кверху. А Бурангул и дядька Адам уже повторно натягивали тетиву. А на низенький катерок береговой охраны с высокобортного парусника уже сыпалась группа захвата: сам Бурцев, Гаврила, Дмитрий и Збыслав. Джеймс тоже не остался в стороне. И Сыма Цзян. И Хабибулла. Только Освальд так и не успел принять участия в скоротечной схватке. Хотя очень спешил…

Збыславу тоже не повезло — помешал щит на борту. Литвин споткнулся, рухнул в воду. Зато остальные упали ошарашенным эсэсовцам как снег на голову. Нет, не как снег — как тяжеленные глыбы, сворачивающие к едрене фене шеи, что оказываются на пути.

Стрелы, кулаки, мечи и ножи сделали все как надо. Сделали быстро. Выстрелов не было. Криков тоже.

Бурцев не тратил время на драку с солдатней. Даже меч из ножен не вынул. Зато первым ввалился в рубку катера. К офицеру, что давеча орал им в рупор. Офицер тянулся к красной кнопке на панели управления. Сирена?!

Но, честное слово, лучше бы этот фриц использовал руки иначе. Ударом ноги Бурцев отбросил эсэсовца к стене. Уже сползая вниз, противник вцепился в «вальтер». Потащил пистолет из кобуры. Бурцев схватил гитлеровца за шиворот, крутанул, вырвав с мясом воротник и петлицу, отшвырнул немца в сторону.

«Вальтер» вылетел из ослабевшей руки, мелькнул в открытой двери рубки, плюхнулся в воду. Фашист приложился виском о край металлической скамьи. Хрустнуло. Офицер цайткоманды затих. Ибо человеческие черепа на такое не рассчитаны…

Глава 16.

Дерзкого и стремительного захвата патрульного катера не заметили. Ни с берега, ни с безлюдных палуб кораблей, стоящих на якоре в бухточке Яффы.

Бурцев был доволен. Они разжились вторым судном, и коггу с Ее Величеством Алисой Шампанской на борту теперь нет нужды заходить в порт. Впрочем, Бурцеву и его дружине там тоже делать нечего. Уж слишком негостеприимная эта Яффа.

— В город не пойдем, — распорядился Бурцев. — Пусть Жюль увозит отсюда королеву, а мы поплывем вдоль берега. Найдем какое‑нибудь укромное местечко. Там и высадимся.

— А ты сможешь совладать с этой лодкой Хранителей? — спросил Гаврила.

— Да уж управлюсь, Алексич.

По сути, катер береговой охраны был всего лишь навороченной и вместительной моторкой. Разобраться с этой посудиной — куда как проще, чем с «раумботом».

Из воды тем временем вытащили Збыслава. Хорошо, оруженосец пана Освальда шел на абордажную схватку без доспехов — не утоп. С когга в катер спустился и сам добжиньский рыцарь. За ним — Ядвига. Алиса Шампанская предлагала полячке остаться на корабле, однако легницко‑кульмская красотка отказалась. Настаивать королева не стала. В конце концов, долгий путь во Францию тоже приключение не из безопасных. Да и Освальд не желал надолго разлучаться с женой.

— Как же, как же, оставишь тебя, а потом Бог весть где искать! — проворчал Освальд, но заткнулся, встретившись взглядом с Бурцевым.

Добжинец отвел глаза. Бурцев вздохнул. Все правильно… Он‑то как раз и оставил свою Аделаидку наедине с отцом Бенедиктом. Теперь вот хоть все локти себе пообкусывай!

А в катерок уже спрыгнул Хабибулла. Ну да, конечно, араб ведь обещался всюду следовать за «каидом Василием‑Вацлавом». А божба Аллахом для правоверного мусульманина — не шутка. Дружина потеснилась, освобождая место новому члену команды.

— Ну а этот‑то куда лезет? — ругнулся Бурцев, когда по натянутому канату с палубы когга ловко соскользнул Жюль. — Джеймс, спроси, наш капитан случайно не ошибся кораблем?

Джеймс спросил. Жюль ответил…

— Королева велела ему сопровождать и по возможности оберегать нас, — переводил брави. — Он не только толковый моряк, но и хороший воин. К тому же капитан лично знаком с рыцарями Иерусалимского королевства, выступившими против Хранителей Гроба и тевтонских братьев. Он может оказаться полезным нам.

— И кто же тогда поведет корабль ее величества во Францию?

— Новым капитаном назначен помощник Жюля. А сам Жюль уже поклялся честью, что выполнит волю своей королевы…

— Вот те на! — один клянется Аллахом, другой — честью! Бурцев поскреб затылок. И каждый при этом норовит пристать к его дружине. Этак, глядишь, обрастем по пути целой армией хвостопадов.

— Если Жюлю не будет позволено остаться на лодке Хранителей, он отправится за нами вплавь, — предупредил Джеймс. — Так он говорит.

Только этого им не хватало!

— Ладно, нехай остается.

В конце концов, Жюль — славный малый. Да и ее величество обижать не хотелось. И без того венценосная бедняжка обижена судьбой. А то, что Алиса Шампанская отправила им в помощь верного слугу и капитана, свидетельствовало об окончательном примирении после того неприятного разговора в каюте нефа. Бурцев, Освальд, Жюль, Дмитрий и Гаврила стянули с убитых эсэсовскую форму. В кровище все, а что делать — не в кольчугах же и камзолах плыть вдоль вражеского берега на катере цайткоманды. Наскоро выполоскали, переоделись. Издали следов колото‑рублено‑дробленых ран не видать, и то ладно. Даже Хабибулла, Сыма Цзян, Бурангул и длинноволосая Ядвига, с внешностью которых немецкие мундиры ну никак не вязались, кое‑как натянули поверх одежды песочные бриджи и рубашки. Сарацин, китаец и татарин чуть ли не до носа опустили козырьки кепи — прикрыли лица. Кульмская красавица упрятала волосы под каску, а пышную грудь — под гимнастерку. Впрочем, этих четверых Бурцев сразу загнал в рубку. От греха подальше.

Трупы привязали к маленькому, но увесистому якорю, добавили для веса охапку «шмайсеров» и ящик с боеприпасами, обмотали якорной цепью, парой пустых пулеметных лент и автоматными ремнями. Сбросили в воду. Связка мертвецов и железа медленно, нехотя ушла на дно.

Из трофейного оружия Бурцев оставил лишь «шмайсер», пару снаряженных магазинов, ручной пулемет да три барабанных коробки к нему. Каждая на полсотни патронов.

— Ну что ж, дело сделано. Пора было расставаться с королевской командой.

— Эй! Там же платок Дездемоны! — спохватился Гаврила.

— Оставь, Алексич, — попросил Бурцев.

— Так ведь…

— Ничего. Дездемона бы тебя не осудила. Королева направляется во Францию собирать войско в поход на немцев. А без флага ее корабль не примет ни один порт.

— А ты бы на моем месте отдал плат Аделаиды, а, воевода?

Хороший вопрос. Бурцев отвечать не стал.

— Пусть бережет этот платок твоя Алиса пуще зеницы ока, — хмуро проговорил Гаврила. — И коли даст Бог свидеться, пусть вернет его в целости и сохранности. Иначе придушу — и не посмотрю, что баба. И что королева, не посмотрю.

— Вернет, — поручился Бурцев.

Хотя вряд ли их пути с Алисой Шампанской когда‑нибудь вновь пересекутся. Да Гаврила и сам все понимал прекрасно.

Алиса Шампанская стояла на носу когга, утирая предательские слезы. О ком, о чем плакала ее величество? Бурцев старался не думать. Джеймс с Жюлем отвязывали канатные концы, а расторопные кипрские моряки под руководством нового капитана поднимали якорь.

— Ищите доблестного магистра тамлиеров Армана де Перигора и властителя Бейурата Жана д'Ибелена, сына славного Бальана, — посоветовала Алиса Шампанская. — Это мои друзья. Они станут друзьями и вам. И да пребудет с вами Господь! Бон шанс[19], мсье Вася!

— Что ж, вам того же, ваше величество.

— О ревуар, мадам, — почтительно склонил голову Бурцев.

Все‑таки они расставались по‑доброму.

— Отомстите за свою супругу и за меня, за мое королевство, за моего несчастного сына, мсье Вася!

Бурцев кивнул. Вошел в рубку. Управлять сторожевиком Хранителей в самом деле оказалось несложно.

Взревел двигатель катера.

Когг поймал залатанным парусом попутный ветер.

Вскоре пиратское судно с флагом Венецианской республики на мачте и с женской фигурой на носу осталось далеко позади.

Глава 17.

Задача патрульного катера — патрулировать морские подходы к порту. Этим они сейчас и занимались. Демонстративно, спокойно, уверенно…

Получилось. Никакой тревоги на берегу, никаких выстрелов, никакой погони. Катер беспрепятственно и неторопливо покинул уютную бухточку. А уж скрывшись с глаз долой, выдал все, на что был способен.

Мчались с ветерком. Гнали по водной глади так, что Ядвига повизгивала от ужаса и восторга. А к берегу повернули, когда среди пустынных песчаных и каменистых пляжей замаячили скалы. Бурцев сбросил скорость, но останавливаться не стал. Направил катер в бурлящий поток прибоя.

— Вацлав! Безумец! Погубить нас хочешь?! – встревожился пан Освальд.

— Помолчи, а? — процедил Бурцев сквозь зубы. — Не болтай под руку, если жить не надоело.

Добжинец заткнулся. Вся остальная команда соревновалась в скоростном чтении молитв.

А прямо по курсу — острые каменные клыки и покатые, обтесанные водой валуны. И рваные пенные клочья. Ветер был не сильный, однако в прибрежных скалах волна за малым не ревела. Да, приближаться здесь к берегу — безрассудство на грани самоубийства. И именно поэтому Бурцев вел катер сюда.

Проскочат — будет, где спрятать немецкую посудину и укрыться самим. Искать их тут фашистско‑тевтонские ВМС вряд ли станут. А станут — так лучшей позиции для обороны не придумать. Но вот если не проскочат… Что‑то подсказывало Бурцеву, что вплавь тогда до берега доберутся не все. Значит, нужно проскочить.

Шли бы под парусами или на веслах да при хорошей осадке — хрен совладали бы с бушующей стихией. Давно б расшиблись, потонули, на фиг. Однако мощный движок на легоньком суденышке позволял лихо маневрировать в каменном лабиринте.

И все же… Бум! Бум! Бум! Трижды их долбануло о камни, да так, что народ едва не посыпался в воду. На правом борту появилась приличных размеров вмятина. Левый дал небольшую течь. Мелочи… Пока они держатся на плаву, все это — мелочи.

Бурцев рулил, заставляя взрыкивающий мотор нервными короткими рывками бросать катер из стороны в сторону — в обход, в объезд, в обплыв камней. И немного вперед. И снова в сторону. И опять чуть вперед. Чуть‑чуть. Таких чуть‑чуть становилось все больше. Берег приближался. И наконец…

Хр‑р‑рмс‑с‑с! Катер дернулся. Люди — вповалку. А днище скрежещет о камни так, что вянут уши и ноют зубы. И это был добрый скрежет — не о хищный подводный зуб, не о коварную мель — о береговую гальку выступавшей меж скал косы. Бурцев заглушил мотор. Ну, приплыли, что ли?

Жюль прыгнул за борт первым. По пояс в воде, захлебываясь в фонтанах неистовствующего прибоя, дернул за носовой швартовочный канат. Через секунду королевскому капитану помогали Дмитрий, Гаврила и Збыслав. Дело пошло споро. Катер стащили с галечного выступа, поволокли вдоль косы. Еще пара секунд — и на борту осталась только Ядвига. Мужики — все до единого — впряглись в бурлацкую упряжку, и тут уж стихия сдалась окончательно. Даже помогла напоследок — подтолкнула вслед настырным человечкам поднадоевшую плавучую игрушку. Волна выпихнула побитый, покоцанный катерок к берегу, отхлынула…

Прежде чем подоспела новая, Жюль дотянулся до глыбы — большой кусок скалы с отколотой середкой. Камень идеально подходил для швартовки, и капитан ее величества в два счета закрепил канат. Упал, обессилев. Остальные распластались рядом. Откашливаясь, отфыркиваясь.

Жюль что‑то восторженно прокричал.

— Чего ему надо? — устало поинтересовался Бурцев.

— Говорит, что ты величайший из мореплавателей и сердце твое полно отваги, — хмыкнул Джеймс.

— А‑а‑а, ну пусть себе говорит.

Бурцев глянул назад. Бр‑р‑р! Скалы, скалы, сплошные скалы… И бурлящая вода меж ними. Пройти по извилистому фарватеру смерти второй раз он, наверное, не решился бы. Потом Бурцев поднялся над камнем, посмотрел вперед. И обомлел…

На берегу между каменными завалами прихотливо извивалась узенькая тропка. И тропа эта не пустовала. Нет, эсэсовцев на ней не было. Не было и тевтонов. Но и воинственный вид невесть откуда явившейся парочки Бурцеву тоже не очень понравился.

Да уж, парочка… Всадник на рослом пепельно‑сером коняге. Судя по вооружению — рыцарь не из бедных. Кольчуга добротная — двойного плетения, длинная, с рукавами и подолом. С крепким нагрудником. Лицо закрыто горшкообразным шлемом. Правда, не с привычно плоской, а с округлой верхушкой. И нижняя часть шлема явно подвижна. Забрало, что ли? Любопытная новинка для этих времен…

На шлеме отсутствовали устрашающие рога, декоративные крылья, деревянные ладони и прочие привычные Бурцеву рыцарские навороты. Зато имелся трогательный такой ободок‑венчик. Бурлет — нашеломный обруч из плетеного конского волоса, перевитый шелковыми нитями, удерживал поверх металла длинную белую тряпицу, ниспадающую на плечи и спину воина. Ламбрекен или намет — так именовалась эта накидка, похожая одновременно и на арабскую куфью, и на свадебную фату. О предназначении намета гадать не приходилось. Защищать упакованные в железо мозги рыцаря от перегрева под жарким палестинским солнцем — вот его предназначение.

В левой руке всадник держал треугольный, с округлыми краями щит без герба. В правой — меч. Уже извлеченный из ножен, между прочим.

Не так уж чтоб очень гармонично смотрелся подле конного европейского рыцаря здоровенный одногорбый верблюд‑дромадер. Массивное тело грязно‑песочного цвета возвышалось на тонюсеньких, но жилистых и крепких ногах. С выгнутой шеи взирала радменная морда пожизненного пофигиста. К мохнатому горбу тремя упорами — спереди и по бокам жестко крепилась нехитрая конструкция. Широкая, прочная и при этом легкая плетеная станина выступала вперед, а на станине той… Бурцев сморгнул пару раз. Заряженный самострел‑аркабалиста нависал над головой животного. Вместо стрелы — округлая пулька: то ли железный, то ли свинцовый шарик.

Седло стрелка служило своеобразным противовесом и было смещено чуть назад. В седле замер араб, обмотанный в светлую ткань с ног до головы, отчего сарацин напоминал чересчур упитанную мумию. Только глаза и поблескивали меж тряпичных полос. Недобро так поблескивали.

Глава 18.

А из‑за камней к этим двоим подтягивались все новые и новые наездники. На лошадях, на верблюдах… Большей частью — арабы, но кое‑где мелькало и европейское вооружение. Наверху, в скалах, появились лучники и арбалетчики, что было совсем уж паршиво.

Бурцев не шевелился. Вернуться на катер, где осталось все их оружие, теперь не представлялось возможным. Выйдешь из‑за укрытия — неминуемо подставишься под стрелу.

— Сидеть тихо, мы тут не одни, — одними губами произнес он.

Дружина напряглась.

Стрелок на верблюде спустил тетиву.

Метательный снарядик с отвратительным свистом пронесся над ухом Бурцева и звонко вдарил в катер. Прилично так долбанул: в борту появилась пробоина. Словно из крупного калибра бабахнули. Одиночным. От такой пульки никакой доспех не спасет!

Падая за спасительный валун, Бурцев отметил, что «мумия» на верблюде уперлась ногами в рога аркабалисты и, не слезая с горба, перезаряжает убойное оружие.

— Я помогу! Сейчас!

В катере — за иллюминатором рубки — мелькнуло лицо Ядвиги. Лицо и руки. В руках полячки — «шмайсер». Чего она там задумала? На подвиги рыжую потянуло? Вспомнила, блин, новгородские занятия по стрелковому делу?!

— Ядвига, прячься! — дико заорал Освальд. Спрятаться ее заставил не крик пана, а камень, пущенный из пращи. Ядвига убрала голову за долю секунды до того, как булыжник разнес вдребезги стекло иллюминатора. В разбитый проем тут же влетела стрела. Другая…

Еще парочка вонзилась в палубу. Следующие три чиркнули о гальку между катером и валуном, за которым залегла безоружная дружина. Нападавшие давали понять, что высовываться не следует. Никому.

Ядвига и не высовывалась. Выставив только ствол немецкого пистолета‑пулемета, дала очередь через иллюминатор. Вслепую. В небеса над Святой землей.

Если полячка рассчитывала напугать противника, то это ей не удалось. Ребятки на лошадях и верблюдах, в отличие от пиратов, видимо, не в первый раз слышали «шмайсеровский» стрекот. Привычные — е‑мое! — обстрелянные… А потому и действовали смелее, решительнее. Не побежали, сломя голову, а дали ответный залп.

В считанные секунды стрелы утыкали катерок. Над валуном тоже свистело — головы не поднять. Стукнул о гальку и отскочил в сторону еще один увесистый пращевой снаряд. Еще два или три оперенных древка со стальными жалами влетели в иллюминатор. Вторая пулька из нагорбного супер‑арбалета ударила в рубку. Брони на катерке не было, так что маленький кругленький шарик прошил ее легко. Может быть, даже насквозь.

— Ядвига, отставить! Лежи тихо и не дергайся! — выкрикнул Бурцев. Пока еще не поздно. Пока еще есть надежда, что девчонка жива…

На катере стало тихо. На катере не дергались, не стреляли. Или полячка вняла совету, или затихла совсем уж по другой причине.

— Да я их! — ярился, брызжа слюной и слезами, Освальд. — Я их всех! Без меча! Да за Ядвигу я их голыми руками!

Гаврила, Дмитрий и Збыслав навалились на рыцаря. Уткнули мордой в мокрую гальку, втроем удерживая добжиньца от бессмысленной смерти.

— Кто там?! – Джеймс тряхнул Бурцева. — Ты успел разглядеть?

— Кто‑кто… верблюд в пальто! Рыцари какие‑то и целая толпа горячих ребят вроде нашего Хабибуллы.

— Сарацины?

— Да уж, наверное, не эскимосы!

— Не кто?

— Отстань, а, брави? Дай подумать, что делать.

Один отстал — другой пристал. Теперь уже Хабибулла, услышав свое имя, наседал с расспросами.

— Василий‑Вацлав, кто? Кто это? — требовал Хабибулла по‑татарски.

— Дружки твои, — буркнул Бурцев. — Сарацины. Ты это… спроси, чего им от нас надо.

Массированный обстрел из луков, арбалетов, пращи и самострела‑шарикомета тем временем прекратился. Послышались воинственные крики, топот копыт. Лошади и верблюды противника приближались к валуну‑укрытию. Начиналась атака…

— Айза э?![20] — заорал из‑за камня Хабибулла.

Наверное, услышать арабскую речь от людей с немецкого катера здесь никак не ожидали. Крики и топот стихли. Хабибулле ответили.

— Мэ хэза?![21] — расслышал Бурцев.

— Эсми Хабибулла ибн Мохаммед ибн Рашид ибн Усама ибн… — громко и торжественно затянул араб.

Когда он наконец закончил, воцарилась тишина. Только море за спиной по‑прежнему шумливо боролось со скалами. Да совсем‑совсем близко всхрапывали кони. И топтались верблюды.

— Валлахи?[22] — недоверчиво поинтересовался кто‑то из нападавших.

— Валахи! — Хабибулла бесстрашно поднялся над камнем.

Стрелы в него не летели. Камни и убийственные шарики — тоже. И грозных воинственных кличей больше не звучало. Зато воздух содрогнулся от многоголосого радостного вопля.

Елки‑палки! Похоже, Хабибулла ибн… ибн… ибн… в этой буйной компании — свой человек.

Глава 19.

Полный триумф! Причальный камень, до сих пор служивший им укрытием и имевший неплохие шансы стать надгробием, обратился в трибуну. Хабибулла стоял на валуне в позе кандидата, победившего, как минимум, на президентских выборах. Бородатое лицо со шрамом — воплощение харизмы, обе руки воздеты над толпой. И разрубленная эсэсовская рубашка с нацистским орлом на груди… Да уж!

Шумливые соплеменники обступили араба тесным кольцом. Хабибулла говорил со всеми сразу и с каждым в отдельности.

Освальд обнимал Ядвигу — целую, невредимую. Это было похоже на чудо: снарядик сарацинской аркабаллисты, влетевший в рубку катера, шарахнул по «шмайсеру». В результате пистолет‑пулемет превратился в бесполезную железяку, а державшая оружие кульмская красавица отделалась легким испугом. Бывает… Бурцев молча чесал в затылке. Дружинники хлопали глазами, недоуменно озираясь вокруг. Ну, разве что Сыма Цзян не хлопал. Китаец кивал каждому встречному‑поперечному и твердил без умолку:

— Саляма‑алекума, саляма‑алекума…

Странно, но арабы ему отвечали. Как положено — «Алейкум ассалям».

С полсотни европейских рыцарей, незнамо как затесавшихся в сарацинскую рать, тоже, кажется, не совсем понимали сути происходящего и не спешили прятать клинки. Обстановка, впрочем, разрядилась, как только предводитель рыцарского отряда — давешний всадник в шлеме с забралом и «фатой»‑наметом — разглядел в общей суматохе Жюля.

«Фата» дернулась, «невеста» бросила меч в ножны, направила коня к капитану Алисы Шампанской.

— Бонжур, Жюль! — глухо рокотнуло из‑под шлема.

Морской волк удивленно поднял глаза.

— Бонжур, мсье… мсье…

«Невеста» откинула забрало, явив заросшую, мясистую и раскрасневшуюся физиономию. Лицо изжаривающегося заживо человека.

— О, сир! — Жюль почтительно склонил голову.

Тот, кого назвали сиром, снял шлем, скинул кольчужный капюшон, сдернул шапочку‑подшлемник. Копна черных волос торчала как иглы у встревоженного дикобраза. Щетина на щеках и подбородке напоминала зверька поменьше — ежа.

— Коман ва тю[23], Жюль?

— Трэ бьян[24], мерси. Э ву[25], сир?

— Комси комса[26], – вздохнул рыцарь.

Бурцев прервал этот содержательный диалог. Подошел к поближе. Подтащил переводчика — Джеймса. Вклинился в разговор. Не очень вежливо, но очень поспешно.

— Жюль, вы знакомы?

— Сэ[27] мсье Жан д'Ибелен, — с подобострастием ответил капитан Алисы Шампанской. И принялся воодушевленно перечислять замысловатые титулы.

— Жан Первый Ибеленский, — коротко перевел Джеймс. — Сир Бейрута.

Надо же! Ибеленский! Повезло, блин, мужику! Хорошо хоть не с «Е» начинается фамильечко. А сир Бейрута — так это вообще песня! Стоп…

— Джеймс, спроси‑ка нашего капитана, не тот ли это Жан, о котором упоминала ее величество королева Кипра?

Жюль энергично закивал. Тот!

— Коман вузапле‑ву[28], мсье? — обратился к Бурцеву сир Бейрута г‑н Ибеленский.

Джеймс перевел. Бурцев представился. Спросил на всякий случай:

— Шпрехен зи дойч?

С королевой этот номер прошел и… И здесь тоже!

— Я! Я! — отозвался Жан д' Ибелен.

По‑немецки он говорил. Однако пошпрехать вволю им так и не дали.

— Василий‑Вацлав! Василий‑Вацлав!

Хабибулла? Герой дня? Он самый! А за ним — двое всадников. Впереди — степенный бородатый сарацин в летах. Араб гордо восседал на невысоком тонконогом белоснежном аргамаке. Дорогой прочный панцирь поскрипывал кожей, позвякивал металлом. Сабля — в ножнах с каменьями, у седла щит, весь в арабской вязи. На голове — изукрашенный серебром и золотом шлем в форме приплюснутого купола. Из‑под шлема смотрят умные настороженные глаза.

Чуть позади — молодой горячий воин на горячем скакуне вороной масти. Этот наездник глядел прямо, жестко. Легкая добротная кольчуга, надежный островерхий шлем, небольшой круглый щит с изображением льва, изогнутая сабля, а вместо лука — праща у седла. Простенький, без изысков, ремешок с утолщением посередке. Так вот, значит, кто кидался камешками…

Странно, на араба молодой всадник похож не был. Скорее уж на монгола, татарина или казаха. Сухая обветренная кожа, узкие глаза, выступающие скулы, маленькие усики. Судя по уверенной посадке и резким точным движениям, парень был рубакой хоть куда. Единственное, что портило джигита, — махонькое, однако приметное бельмо на левом глазу.

— Салям алейкум! — приветствовали Бурцева.

Говорил старший. Голос у него был тихий, вкрадчивый, но по‑военному твердый.

— Алейкум ассалям! — отозвался Бурцев.

— Ахлан васайлан![29] — пожилой всадник величественным жестом обвел рукой скалы.

Бурцев слов не понял, но благодарно кивнул. Гостеприимство — оно в переводе не нуждается, его видно сразу.

— Перед тобой, Василий‑Вацлав, сам старший эмир Айтегин аль‑Бундуктар, мудрый наиб[30] великого султана Египта, чье светлое имя — ал‑Малик ас‑Салих Наджм‑ад‑дин Аййуб, да хранит его Аллах! — торжественно и по‑восточному витиевато представил Хабибулла всадника. Пояснил: — Мы с наибом давние соратники.

Айтегин аль‑Бундуктар что‑то сказал.

— Эмир благодарит тебя за помощь, которую ты оказал мне, и извиняется за то, что, по незнанию, принял друзей за врагов, именующих себя Хранителями Гроба, — перевел Хабибулла.

— Да ладно, чего уж там, немудрено ошибиться‑то, — Бурцев глянул на катер цайткоманды, на свою эсэсовскую форму…

Хабибулла повернулся к молодому джигиту на вороном скакуне:

— А это лучший воин мудрого Айтегина аль‑Бундуктара младший эмир‑сотник Бейбарс, мамлюк достойнейшего государя Наджм‑ад‑дина из рода Аюби‑ров.

Хм, мамлюк, значит. Воин‑наемник. Точнее, не наемник даже, а привилегированный раб, вроде турецких янычар. И Бейбарс к тому же. Уж не будущий ли египетский султан, поднявшийся с самого низа на самый верх? Любопытно‑любопытно посмотреть на легендарного правителя, только‑только начинающего свой путь по длиннющей карьерной лестнице.[31].

Бурцев тоже назвал свое имя. Сначала эмиру Ай‑тегину. И еще раз — эмиру Бейбарсу.

— Василий‑Вацлав. Каид, — на свой лад перевел Хабибулла.

Все, вроде с формальностями покончено. Теперь бы самое время выяснить, чем тут занимается странная компания почтенного сарацинского наиба, тюрка‑мамлюка и бейрутского сира.

Рассказывали Айтегин и Жан Ибеленский. Первый — через переводчика‑Хабибуллу. Второй шпарил по‑немецки. Бейбарс вежливо отмалчивался. Молодой еще — не пришло время будущего султана.

Сир и наиб говорили долго. Бурцев слушал. И мотал на ус.

Глава 20.

После достопамятного поражения объединенных рыцарско‑сарацинских войск под Аккрой в Палестине тлела перманентная партизанская война. Интернациональная повстанческая армия не отличалась, правда, дисциплиной, единоначалием и слаженностью действий, в чем значительно уступала фашистско‑тевтонским силам. Отдельные отряды совершали налеты на немецкие обозы, автоколонны и гарнизоны небольших селений каждый по своему усмотрению, стихийно и, как правило, без подготовки. Немудрено, что провалов таких операций было значительно больше, чем сомнительных успехов. Каждая же новая неудача укрепляла уверенность в непобедимости могущественного противника и множила уныние в сердцах повстанцев.

Вылазки становились все реже, все несущественней, а карательные операции Хранителей Гроба и братьев ордена Святой Марии — все стремительней и безжалостней. Охота за партизанами велась с земли и воздуха — посредством «мессершмиттов» цайткоманды. Кроме того, катера береговой охраны и суда, реквизированные тевтонами в портовых городах, патрулировали побережье, дабы лишить повстанцев поддержки с моря.

Партизанить в таких условиях могли лишь те, кто имел надежные укрытия, кто умел быстро рассредоточиваться и мгновенно собирать силы в единый кулак, кто был храбр как лев, отчаян как загнанная в угол крыса и хитер как лиса. По сути, только два небольших отряда еще портили немцам жизнь на оккупированных территориях.

Первый — жалкие остатки тамплиерского и иоаннитского воинства, собранные с миру по нитке из разрушенных орденских замков и странноприимных госпиталей. Всего неполных полторы сотни рыцарей и стрелков, которые перед каждым боем надевали одежды с красными на белом и белыми на красном крестами.

Крестоносцы объединились под началом магистра ордена Храма Армана де Перигора. В свое время верные оруженосцы вынесли его — контуженного и израненного — из чудовищной Аккрской мясорубки. С тех пор тамплиерский магистр именем Господа поклялся драться против немецких колдунов и их тевтонских союзников, покуда рука держит меч. Тем же обетом по приказу де Перигора сковывал себя каждый воин, встававший под его черно‑белое полосатое знамя.

Непримиримые, но немногочисленные крестоносцы ордена Храма и братства Святого Иоанна Иерусалимского не могли, впрочем, причинить немцам сколь либо серьезного вреда. Куда больше беспокойства оккупантам доставлял другой отряд в полтысячи мечей и сабель. Против общего врага в этой небольшой и неуловимой армии бок о бок сражались светские рыцари Иерусалимского королевства и сарацины.

На первых порах повстанческую группу возглавил мятежный сир Бейрута Жан Ибеленский. В отличие от Армана де Перигора, который уповал исключительно на помощь Господа, верность братьев‑рыцарей и крепость их мечей, Жан д'Ибелен не довольствовался одними лишь засадами и внезапными рейдами по тылам противника. С самого начала этой странной и страшной войны сир Бейрута неустанно искал союзников. Кипрское семейство Лузиньянов, являвшееся потенциальным претендентом на Иерусалимскую корону, оказалось первым, но, увы, и слабейшим из них.

Небольшая королевская дружина киприотов воглаве с юным Генрихом полегла в полном составе еще под Аккрой, а ее величество Алиса Шампанская вскоре вынуждена была бежать с острова. Использовать Кипр в качестве надежного убежища и перевалочной базы для накопления сил, зализывания ран и связи с Европой Жану Ибеленскому не удалось. Удобный островной плацдарм первыми захватили немцы. На башнях Никосии и Лимасола теперь развевались тевтонские и фашистские флаги.

Зато другой союз оказался более перспективным. К сиру Бейрута примкнули эмиссары египетского султана Айтегин и Бейбарс с небольшим мобильным отрядом из числа лучших мамлюков султанской гвардии. Для начала — с небольшим…

Повелитель Египта Ал‑Малик ас‑Салих Наджм‑ад‑дин Аййуб прекрасно понимал, что никто не может гарантировать безопасности его собственных владений, когда Палестина окончательно покорится черным крестам и смертоносной магии Хранителей Гроба. А вести войну с немцами на своей территории султану не хотелось. Воевать ведь всегда удобнее на землях соседа.

И многомудрый Ал‑Малик ас‑Салиха из династии Аюбидов согласился помочь бейрутскому сиру. Даже обещал возвести его на трон Иерусалима в пику императору‑марионетке прогерманской группировки Фридриху II. В принципе, косвенно, даже очень косвенно, ну, очень‑очень косвенно, Жан д'Ибелен все же мог претендовать на Иерусалимский престол как сын Марии Комниной, вдовы Амори Иерусалимского. Просто прежде он не имел ни соответствующих амбиций, ни возможностей. Теперь же, когда, по милости Хранителей Гроба, все вокруг шло кувырком и катилось в тартарары, новый расклад пришелся Жану Ибеленскому по душе.

За свою помощь султан просил немного: привилегии в торговле с Европой и отсутствие каких бы то ни было притеснений правоверных. Сир Бейрута, который и ранее отличался завидной веротерпимостью, легко принял необременительные условия союза.

Ас‑Салих предоставлял в распоряжение Айтегина десятитысячное войско, состоявшее из мамлюков и стремительной хорезмийской конницы, что недавно и так кстати поступила на службу султану. И Айтегин превращался в негласного руководителя дальнейших операций. Жан д'Ибелен не возражал. Да и не мог возразить, если б захотел: его рыцари в отряде были в меньшинстве.

Как доносили гонцы, египетская армия уже направлялась к условленному месту встречи под Вифлеемом. Войска двигались быстро и скрытно. Переходы совершались по ночам, а под утро конница рассеивалась в песках, исчезала бесследно в оазисах, оврагах, руслах высохших рек, в солончаках и скалах Мертвого моря.

Прятаться было нетрудно. Партизанская война велась ближе к Средиземноморскому побережью — на севере и западе Палестины. Там же стояли немецкие гарнизоны на случай десанта европейских крестоносцев, которых уже подзадоривал Папа Григорий Девятый.

На безжизненных же юго‑восточных границах Иерусалимского королевства пока было тихо и спокойно. Эту территорию германцы практически не патрулировали. Не хватало сил, отсутствовала стратегическая необходимость… Таким образом, старшему эмиру и наибу Айтегину аль‑Бундуктару оставалось только встретить армию султана, принять командование и использовать ее надлежащим образом.

В тайном лагере палестинского сопротивления, надежно укрытом прибрежными скалами и с моря, и с суши, Жан Ибеленскии, Айтегин аль‑Бундуктар и будущий властитель Египта Бейбарс обсуждали план дальнейших действий. План был дерзок и грандиозен. Решив не размениваться на мелкие стычки, сир и эмиры намеревались ударить в самое сердце врага — по оккупированному Иерусалиму. Уж слишком манило средоточие общих святынь… И христиан манило, и мусульман.

А шанс был. Десять тысяч всадников — это много, очень много. Значительно больше, чем гарнизон Иерусалима. Больше, чем вся фашистско‑тевтонская армия, рассредоточенная по Палестине и за ее пределами. Да, войско султана шло налегке, без обозов, без стенобитных машин. Конница, одна только конница, не годная для длительных осад. Но если бы этот кавалерийский вал захлестнул город сразу, с наскока, тогда, возможно, немцев не спасла бы даже «боевая магия» Хранителей. Увы, чтобы взять Иерусалим #изгоном, необходимо сначала открыть перед штурмующей армией хотя бы одни городские ворота. А как? Сами по себе ворота Святого Города крепкие, не всякий таран совладает. И возле каждых круглые сутки дежурит стража под началом Хранителей Гроба.

Как?! Над этой проблемой ломали головы Жан Ибеленский, Айтегин аль‑Бундуктар и Бейбарс, когда дозорные сообщили о приближении лодки немецких колдунов. Колдовской лодки, которую вели люди в одеждах Хранителей Гроба. Судно, вопреки ожиданиям, не прошло мимо, а повернуло на скалы. Сир Бейрута и султанские эмиры приказали своим воинам готовиться к бою.

В прибрежных скалах имелся проход — трудный и весьма опасный. Им порой пользовались сами повстанцы, если требовалось принять или отправить небольшие грузы морем, не заходя в порт Яффы. Но пользовались крайне редко. Немцы о проходе не знали, однако лодка Хранителей нашла тайный фарватер и прошла. Несомненно, лишь благодаря шумной магической силе, что подталкивала ее в нужном направлении лучше любого паруса и весел.

— Господь благоволит нам, — расценил происходящее Жан Ибеленский. — Он посылает нам врага, дабы мы пленили его и вызнали все, что потребно для штурма Иерусалима.

— Аллах велик и милостив, — согласились эмиры.

Засада на берегу была устроена мастерски. Хранители Гроба с колдовской лодки, ничего не заподозрив, сошли на берег безоружными. Жан д'Ибелен, Айтегин и Бейбарс повели людей в атаку.

Потом закричал Хабибулла…

Глава 21.

Время слушать кончилось. Настало время говорить. Бурцев обратился к старшему эмиру:

— Почтенный Айтегин, когда должна прибыть конница султана? — Бурцев решил сразу брать быка за рога. Хабибулле досталась роль синхронного толмача. — Когда войско будет готово к штурму Иерусалима?

Наиб Айтегин аль‑Бундуктар смотрел с любопытством. И, как показалось Бурцеву, с подозрением.

— Ты жаждешь славы? Добычи? Награды? Или из рвения перед своим распятым богом стремишься освободить оскверненные христианские святыни? Или просто хочешь умереть за них, спасая бессмертную душу? Или все‑таки у тебя имеются иные причины так рваться в бой, а, каид Василий‑Вацлав?

Бурцев шумно вздохнул:

— Хабибулла, будь другом, объясни этому мудрому наибу, что мне сейчас не до вашего восточного многословия. Я должен попасть в Иерусалим, прежде чем взойдет полная луна. И я попаду туда — с ним или без него.

— Луна? — удивился Айтегин. — Но при чем тут полная луна?

Бурцев начинал терять терпение:

— А хотя бы при том, что она предвещает маленький такой конец света. После полнолуния могущество Хранителей возрастет многократно.

— Вот как? — эмир задумался. — Что ж, полный диск ночного светила действительно пробуждает магические силы — об этом говорили еще мудрецы древности. Но откуда тебе известны секреты немецких колдунов?

— Мне уже доводилось сражаться с ними в северных землях. И сталкиваться в Венеции — тоже.

— И что ты знаешь о Хранителях Гроба?

— Ну, например, что у них имеется м‑м‑м… чудо‑оружие.

— Чудо? Оружие?

— Вундер‑ваффен, если по‑немецки. Страшное, очень страшное оружие…

— Ну, положим, у них много страшного оружия, каид. Громовые самострелы, колдовские лодки, шайтановые железные повозки, летающие джины, что плюются сверху огнем и молниями…

— То, о чем я говорю, гораздо страшнее. «Гроссе магиш атоммине» — так его называют сами Хранители.

— Гроссе… что? И как же выглядит это «гроссе»?

Ну, как бы объяснить подоходчивее?

— Похоже на большой гроб.

— Гроб? — эмир задумался. — Гроб Хранителей Гроба? И уж не его ли стерегут в Эль Кудсе немецкие колдуны?

— Его, наиб. Он способен стереть с лица земли весь Иерусалим. Чем, собственно, и займутся Хранители при полной луне.

— Целый город? С лица земли? Разве такое возможно? — Айтегин смотрел недоверчиво.

А вот у Бейбарса глаза загорелись сразу. Невиданное по мощности оружие явно заинтересовало мамлюка.

— Возможно‑возможно, — вздохнул Бурцев. — Так когда армия султана сможет атаковать Иерусалим?

— Хабибулла? — Наиб глянул на переводчика.

Тот кивнул. «Этому человеку можно доверять», — без слов говорил Хабибулла.

Айтегин помолчал немного. Обдумал, прикинул что‑то. Потом произнес:

— Ладно, я отвечу тебе, каид‑иноземец. Штурм можно начать как раз в ночь полной луны. Прежде, чем минет первая половина ночи. Прежде, чем покинет посты первая стража на городских стенах. Ты доволен?

— Да.

Не очень уверенно, вообще‑то, прозвучал его ответ, но… Если город падет до полуночи — есть шанс! Переброска в хронобункер СС Аделаиды или, как ее называли в своих секретных бумагах гитлеровцы, «шлюссель‑менша» запланирована на полночь, о чем Бурцев узнал еще в Венеции. И только после эксперимента с «человеком‑ключом» немцы взорвут «атоммине» и попытаются открыть «цайт‑тоннель». Если, конечно, планы у фашиков не изменились. А хотелось надеяться на то… Ничего другого все равно не оставалось.

Итак, нужно решить, что делать с городскими воротами. Эмиры и сир Бейрута совершенно правы: хотя бы одни из них должны быть открытыми. Ибо малейшая задержка под стенами приведет к неминуемому поражению. Эсэсовцы просто‑напросто выкосят автоматно‑пулеметным огнем султанское войско, а тех, кто уцелеет, обратят в бегство.

— Сколько ворот в городе? — спросил Бурцев. — Как охраняются? Где наиболее удобные подступы для конницы?

Айтегин смотрел на него долго и пристально:

— Хочешь захватить ворота?

— А разве не об этом у вас шла речь?

— Ты отважен, друг мой, но не забывай об оружии шайтана, коим обладают немецкие колдуны.

— У нас тоже есть хм… оружие шайтана. Там вон лежит.

Бурцев кивнул на катер. Один пулемет и один «шмайсер» — не густо, конечно. Но если напасть внезапно и ударить по привратной страже с тыла…

— Я умею им пользоваться. И не только я.

В его команде имелось еще два стрелка: Сыма Цзян и Ядвига.

— Сколько сотен воинов тебе потребуется для захвата ворот, каид Василий‑Вацлав? — деловито осведомился наиб.

— Сотен? Сотен — нисколько. Большой отряд — большие подозрения. Мне хватит моей дружины, ну и… Хабибулла, ты знаешь город?

— Как свои пять пальцев.

— Значит, пойдут мои люди и Хабибулла. Он не помешает. — Все равно ведь этот сарацин от него уже не отвяжется. Аллахом поклялся как‑никак.

— Но этого мало, слишком мало, чтобы штурмовать ворота в лоб, — нахмурился старший эмир. — Даже с шайтановым оружием.

— А кто говорит о лобовом штурме? Сначала я хочу пройти через ворота, хочу попасть в город, осмотреться хочу, а уже потом…

— Тебя и твоих людей не впустят в город с оружием, — мрачно объявил Айтегин. — Тем более с шайтанскими громометами. Стража обыскивает и разоружает любого входящего за стены Эль Кудса и возвращает изъятое оружие лишь на выходе из города. Того, кто пытается обмануть немцев, ждет виселица.

Хм… вот как? Но Бурцев, собственно, и не рассчитывал пронести стволы в открытую. Неужто неотыщется действенного способа контрабанды?

— Всех ли проверяют с надлежащей тщательностью? — спросил он. — Досматривают ли Хранители Гроба и тевтонские рыцари купеческие повозки? Крестьянские телеги? Поклажу паломников?

— Сами немецкие колдуны и орденские братья этим не занимаются. Да и не смогли бы при всем желании: слишком много народа въезжает в Эль Кудс. Хранители Гроба и рыцари черного креста только охраняют ворота, а в разговор вступают лишь с теми, кто вызывает наибольшие подозрения. Остальных проверяют слуги‑кнехты. Мимо этих не пройдет ни один христианин.

— А мусульманин? Сарацинов привратная стража проверяет? Допрашивает?

Бурцев прикинул, сколько цайткоманде и братству Святой Марии для этого потребовалось бы переводчиков? Много, надо полагать.

Лицо Айтегина посмурнело еще больше:

— Рыцарям черного креста служат не только немецкие кнехты, но и некоторые правоверные мусульмане, коих называть так у меня не поворачивается язык. Мне горько говорить об этом, но некоторые мои братья по вере предпочли купить свое спокойствие и спокойствие своих семей подлым предательством. Немцы дозволяют этим мунафикам[32] молиться Аллаху. Пока дозволяют… Но милость Всевышнего они уже потеряли. И даже могущественные Хранители Гроба не в силах уберечь их от справедливого возмездия.

— Возмездия?

— Рано или поздно кого‑нибудь из предателей находят с перерезанным горлом, — пояснил наиб.

Ага! В городе действуют подпольщики! Не потому ли партизаны Жана Ибеленского, Айтегина и Бейбарса столь хорошо осведомлены об иерусалимских делах?

— Значит, с перерезанным горлом, говоришь?

— Да, — вздохнул старший эмир султана. — Правда, за каждого своего убитого пса немцы казнят по несколько человек. Мужчин, женщин, стариков, детей — всех без разбора. Сами же псы лютуют хуже зверей. Косой взгляд, брошенный в их сторону, или неосторожное слово могут стоить жизни. А в стремлении выслужиться перед новыми хозяевами мунафики, что несут стражу у ворот Эль Кудса, готовы заглядывать не только в повозки и седельные сумки правоверных мусульман, но и под хвосты их лошадей и верблюдов…

Наиб злобно, с отвращением сплюнул.

— Сможешь ли ты обмануть таких сторожевых собак, Василий‑Вацлав? Сможешь ли скрытно пронести мимо их острых глаз и цепких рук запретное оружие?

Перевод Хабибуллы прозвучал нейтрально, но вопрос эмира, как показалось Бурцеву, был задан тоном, уже подразумевающим отрицательный ответ.

Глава 22.

Бурцев задумался.

— А скажи‑ка, почтенный Айтегин, если в Иерусалим пожелает войти не христианин и не мусульманин, кто из стражников станет с ним разговаривать?

— Не христианин и не мусульманин? — нахмурился эмир. — Это как?

— Ну, например…

Бурцев посмотрел на Сыма Цзяна:

— Буддист, например, из далекой страны Китай. Или…

Он перевел взгляд на Бурангула:

— Или какой‑нибудь степной язычник.

Айтегин озадаченно крякнул.

— Вообще‑то такие иноверцы редко появляются в наших землях, — переводил его ответ Хабибулла. — Но если это все же случается, то они, как правило, говорят по‑арабски, и их допрашивают не немцы, а предатели‑мунафики.

— Очень хорошо! Сыма Цзян, ты сможешь говорить по‑арабски?

— Моя немного умеется, — закивал китаец, — Хабибулла моя училась.

Для пущей убедительности мудрец из Поднебесной продемонстрировал свои способности:

— Ана бэта каллима араби. Ана фэхэма. Швайясь‑швайясь. Шукрана — Афуана. Мумкина — миш мумкина. Эсмика э? Эсми Сыма Цзяна. Райха фина? Бекема? Кулю тамэма. Ана бэкэбэка энта. Сэта — Бэнта. Рогеля — Валета[33], – скороговоркой выпалил он.

Подумав немного, китаец поставил жирную точку:

— Саляма алекума… Ну кака?

«Ну кака?» — это уже на древнерусском. Сыма Цзян интересовался произведенным эффектом.

— Сойдет, — хмыкнул Бурцев. — Если что, Хабибулла будет за переводчика.

Он снова повернулся к Айтегину:

— Теперь‑то уж мы как‑нибудь прорвемся, эмир.

— Ты уверен в этом, каид Василий‑Вацлав?

— Мне нужно попасть в Иерусалим до полнолуния, — упрямо процедил Бурцев. — И я пройду через ворота. И способ провезти оружие отыщу. И в ночь полной луны открою ворота.

Айтегин смотрел на него испытующе.

— В твоих глазах горит огонь отваги, — наконец изрек он. — Я не вижу в них лжи. И знаешь, я готов поверить тебе. К тому же ситуация такова, что ничего иного мне не остается.

Краткий приказ — и перед наибом уже лежит громадный свиток. Пухлый, плотный, желтый, здорово смахивающий на картон. Но никак не пергаментная кожа, это точно. Неужели…

— Бумага, что ли? — изумился Бурцев.

— Да, — ему ответил Хабибулла, — лучшая бумага Хатибы[34]. Ее изготовляют из хлопка и тряпок по древним рецептам.

По древним?! Однако же! Похоже, сарацины в плане бумажной промышленности утерли нос даже хитромудрым китайцам. То‑то вон Сыма Цзян пялится на свиток ревниво‑любопытными глазенками.

— Ну, и что тут у вас за писулька? — Бурцев осторожно тронул бумажное чудо тринадцатого века.

Наиб развернул свиток. Придавил концы камешками. Это была не «писулька» — план. Довольно подробный план большой, хорошо укрепленной крепости.

— Эль Кудс, — благоговейно произнес Хабибулла. — Бейт эль‑Макдис[35]. – Вот северная стена, вот — восточная, — заговорил Айтегин.

Длинный тонкий палец наиба на время стал указкой. Хабибулла опять обеспечивал синхронный перевод и для верности тоже тыкал пальцем в рисунок. Оба перста показывали на участок внешних укреплений в правом верхнем углу развернутого свитка. Четкие жирные штрихи и ломаные выступы образовывали острый угол.

Вот башни. Вот ворота. Золотые, Иосафатские, Цветочные… Тут, перед восточной стеной, Кедронский ручей. Здесь — Гефсимания, могила Девы Марии, почитаемая христианами, и Масличная гора. За ней можно укрыть целую армию. Ручей неглубок, преодолеть его будет несложно. А между горой и укреплениями Эль Кудса простирается Иосафатская долина — ровная местность, на которой поляжет пехота, но которую конница проскочит со скоростью ветра. Тут удобнее всего начинать штурм.

— Значит, ворота здесь, здесь и здесь? — задумчиво переспросил Бурцев.

Теоретически из‑за Масличной горы и Кедронского ручья можно штурмовать и одни, и другие, и третьи…

— Да, только о Золотых воротах лучше забудь сразу, каид. Они открываются лишь для Хранителей Гроба. И охраняют их немецкие колдуны. Даже тевтонские рыцари не имеют права приближаться к Золотым воротам.

— Значит, мы не пройдем и подавно, — сделал вывод Бурцев. — Ладно, тогда займемся Иосафатскими или Цветочными.

— Я выставлю наблюдателей на горе, — сказал Айтегин. — Они будут ждать знака.

— Какой нужен знак?

— Знак простой, Василий‑Вацлав, — распахнутые ворота. И упавшие полотнища с черными крестами колдунов и тевтонов. Я пошлю конницу туда, откуда падут флаги.

— Хорошо, флаги падут — мы это устроим, — пообещал Бурцев. — Но, помнится, мудрый наиб говорил, будто в городе есть люди, которые режут предателей. Как с ними связаться? Возможно, нам понадобится их помощь.

— Хм… — Айтегин раздумывал. Айтегин медлил с ответом. — Видишь ли, Василий‑Вацлав… Эти люди очень осторожны.

— Понятное дело… — Бурцев выжидающе смотрел на араба.

Айтегин мялся. Выдавать ниточку, связывавшую партизан с городскими подпольщиками, ему явно не хотелось. Но тут уж ничего не поделаешь — ради успеха решающего удара приходилось рисковать всем.

— Ладно, — наиб тряхнул седеющей головой. — Ищи на Хлебном рынке лекаря, астролога и алхимика Мункыза. Мы поддерживаем связь через него.

— Ха! Очень мило! И главное, до чего просто!

— А как же я его найду, почтенный наиб?

Почтенный наиб указал взглядом на Хабибуллу. Кивнул, дозволяя говорить.

— Я знаком с Мункызом, — ответил тот. — Я проведу вас к нему.

Ах, да, конечно! Наш Хабибулла тоже ведь боец невидимого фронта!

— Когда мы можем отправляться, почтенный наиб? — спросил Бурцев.

— А когда желает отважный каид?

— Сейчас. Чем раньше мы попадем в Иерусалим, тем больше у нас будет времени для подготовки.

— Разумно. Тогда я, пожалуй, пренебрегу святым долгом гостеприимства и не стану более задерживать тебя и твоих друзей. Езжайте в Эль Кудс. Мой путь лежит в Вифлеем. Если Аллаху будет угодно, встретимся в ночь полнолуния.

Бурцев согласно склонил голову. Как оказалось, поторопился. Айтегин еще не закончил:

— До Эль Кудса вас сопроводят эмир Жан со своими людьми и сотня Бейбарса.

— Зачем?

— Здесь повсюду шныряют разъезды тевтонов и патрули Хранителей. Дорога будет нелегкой, опасной, а потому хорошие провожатые и охрана вам не помешают. Кроме того, благородный эмир франков Жан Ибеленский желает войти в Эль Кудс вместе с вами. Он знает Святой Город не хуже Хабибуллы и как будущий властитель Иерусалимского королевства хочет непременно вступить в бой в числе первых. Вряд ли ты сможешь отговорить его, каид.

Глава 23.

Да, Жан д' Ибелен хотел, страстно хотел, фанатично! Бурцев обреченно вздохнул. Не имея достаточных прав на Иерусалимскую корону, сир Бейрута несколько комплексовал по этому поводу и намеревался оправдать свои претензии личной доблестью. К тому же честолюбивый рыцарь не собирался упускать случая войти в историю как герой‑освободитель Гроба Господня. А славы такого рода можно добиться, лишь сражаясь в авангарде. Айтегин не ошибся: отговаривать Жана было бесполезно.

— Сир, вас же могут узнать! — посетовал Бурцев.

— Не могут, — отрезал д' Ибелен. — Я войду в город без герба и с опущенным забралом.

— А если забрало попросят поднять?

— В лицо меня знают немногие. Немцы к их числу не относятся.

— Хм, но как же вы тогда докажете, что были в первых рядах?

— Об этом поведаете вы и мои верные рыцари. В конце концов, это более важно для меня самого, нежели для других. Усомнившихся же всегда можно вызвать на поединок.

Достойный благородного рыцаря ответ!

— Ну‑ну…

Снова заговорил Айтегин. И снова сюрприз.

— Бейбарс и пять лучших воинов, которых он выберет из своей сотни, тоже последуют с вами в Эль‑Кудс.

Бурцев нахмурился. Слишком уж много лишнего народу ему навязывали.

— Не противься, каид Василий‑Вацлав, — переводил слова Айтегина Хабибулла. — Так будет лучше. Бейбарс и его люди помогут, если в этом возникнет нужда…

Неожиданная пауза, холодный блеск в глазах наиба.

«И они убьют тебя, если заподозрят предательство», — говорили эти глаза.

— Ваша женщина, — эмир мельком глянул на Ядвигу, — останется со мной. Вам не нужна лишняя обуза. Ей же нужна надежная защита…

«А мне нужна заложница», — читалось в жестком взгляде Айтегина.

Бурцев вздохнул. Старший эмир египетского султана выторговывал гарантии безопасности и, по большому счету, имел на это полное право. Ладно, убедить Освальда в том, что его драгоценную возлюбленную не следует тащить в оккупированный Иерусалим, будет нетрудно.

— У меня тоже есть условие, наиб, — хмуро объявил Бурцев. — Главным в этой экспедиции буду я. Все, в том числе и твой Бейбарс, должны подчиняться мне бес‑пре‑кос‑лов‑но. Иначе у нас ничего не выйдет.

Кивок Айтегина был едва заметен. Но он был.

— Хорошо, каид. Бейбарс выполнит все, что ты скажешь, покуда отдаваемые тобой приказы не окажутся на руку немцам.

Хм… Согласие старшего султанского эмира смахивало на предупреждение. И даже на скрытую угрозу. А наиб вновь добродушно улыбался:

— Вам дадут лошадей и все необходимые припасы…

— И вон того верблюда, — потребовал Бурцев.

Айтегин и переводчик‑Хабибулла уставились на него в четыре глаза — молча и недоумевающе. А каид‑воевода смотрел на горбатого арбалетоносца. Поджав ноги‑палки, верблюд улегся на камни и что‑то флегматично жевал. Выдрессированный дромадер на бок не заваливался — ждал, пока освободят горб. Аркабаллисту уже сняли со спины животного, но легкая платформа из упругих веток, оплетенных ремнями и веревками, еще выступала над изогнутой шеей.

— Хорошо, ты получишь самострел, Василий‑Вацлав, — ответил наконец Айтегин.

— Самострел мне не нужен. Мне нужен только верблюд.

— Ладно, тебе дадут верблюда. Не этого — другого, получше и повыносливее. Этот уже стар и глух к тому же.

Глух? Тем лучше!

— Все‑таки, мудрый Айтегин, меня бы больше устроил именно этот верблюд.

— Что ж, бери, — позволил удивленный наиб.

— Зачем тебе верблюд, каид? — шепнул Хабибулла.

— А вот! — буркнул Бурцев. — Чтоб был! Дорога в Иерусалим, как утверждает наиб, будет небезопасной.

— Но верблюд‑то тут при чем?! – никак не мог взять в толк Хабибулла.

— Помоги мне перетащить с лодки Хранителей шайтаново оружие — и сам все увидешь.

Сарацины, рыцари сира Жана Ибеленского и дружинники Бурцева, разинув рты, наблюдали, как каид‑воевода крепил на арбалетную платформу ручной пулемет МG‑42. Это оказалось несложно. Намертво примотать к станине сошки — и упор готов. Прицепить слева барабанный магазин. Поднять до уровня плеча приклад. Прикрепить оружие страховочным ремнем…

Верблюд — сонный, величественный и спокойный — не шелохнулся. Вероятно, животина даже не заметила, что вместо изогнутых рогов громоздкой аркабаллисты над головой уже торчит ствол МG‑42.

А чего замечать‑то? Вряд ли одиннадцатикилограммовый фашистский пулемет тяжелее пулемета сарацинского — того, что метает пульки‑шарики.

Теперь бы испытать горбатую волыну…

Бурцев уселся на место стрелка. Крики верблюд проигнорировал напрочь. Наверное, в самом деле глух как пень. Только палкой погонщика Бурцев заставил эту здоровенную тушу подняться на тонкие ноги. Ох, ни фига ж себе! Высоковато вообще‑то после лошадки‑то, непривычно малость… Да и посадка на верблюжьем горбу особая — ноги вперед, колени раздвинуты. Будто на горшке сидишь. А тут еще крепления платформы торчат — сбоку да промеж ног. Нижняя часть тела словно упрятана в каркас. Ну да ничего, Васек, привыкнешь, никуда не денешься. Зато пулемет на плетеной станине сразу ладно лег в руки, приклад уперся в плечо.

Животное попалось не строптивое. Прекрасно слушаясь повода, продетого меж упоров, верблюд побрел по каменистой тропе. Шел вразвалочку, чуть покачиваясь… Бурцев наподдал палкой. Дромадер зарысил. Хороший ход — можно стрелять не останавливаясь!

За верблюдом тут же устремилась вереница любопытных. Сарацины, рыцари, дружинники в эсэсовской форме. Бурцев дожидаться зрителей не стал. Дал для пробы короткую очередь поверх острых каменных зубцов.

Пулемет грохнул резко, всполошно. Эхо отразилось от скал, вернулось, шарахнуло по барабанным перепонкам. Верблюд и ухом не повел. Дромадер как ни в чем не бывало продолжал свой неторопливый бег.

Хорошо! Да не то слово «хорошо» — здорово! Теперь у них имелся корабль пустыни с серьезным бортовым вооружением. На таком кораблике отплывать к Иерусалиму не страшно.

Глава 24.

— Тебе еще что‑нибудь нужно, каид Василий‑Вацлав? — спросил эмир Айтегин аль‑Бундуктар, едва Бурцев покинул верблюжий горб.

Теперь наиб, казалось, ожидал чего угодно.

— Да, — Бурцев криво усмехнулся. — Нужно. Очень.

— Что же?

— Свинья.

— Что?! – Нет, такого ответа не ждал никто.

Упоминание о нечистом животном перекосило лица обоих арабов. Сначала поморщился Хабибулла. Потом, выслушав перевод, Айтегин.

— Свинья, говорю. Еще лучше — две. А три — так совсем славно будет! Ну, и повозка какая‑нибудь, чтоб мясо везти.

— Мясо? Свинину? Но зачем?

— Мудрый наиб никогда не слышал поучительной истории о том, как итальянцы похитили из Александрии мощи святого Марка? — ответил Бурцев вопросом на вопрос.

Сам‑то он вовек не забудет рассказа венецианского купца Джузеппе.

— Слышал, — нахмурился Айтегин. — Мощи спрятали под свиные туши. Только христиане могли додуматься до такого! Но к чему ты клонишь, каид?

— Я решил, что шайтанову оружию, которое мы повезем в Иерусалим, самое место под пластами сала. Да и прочему оружию тоже. Если повозку с таким грузом подсунуть хм… мунафикам… вставшим на сторону немцев, вряд ли они станут рыться в поклаже.

— Не станут, — согласился наиб, — даже они не станут.

Айтегин все еще брезгливо морщился. То ли из‑за свинины, то ли из‑за предателей. Но по мере того как Бурцев излагал свой план, лицо старшего эмира растягивалось в улыбке.

А план был прост. Сыма Цзян вновь станет заморским купцом. В Яффском порту он с этой ролью справился успешно, так что китайцу не привыкать. Согласно легенде, которой им следовало придерживаться, Сыма Цзян купил свиней по дешевке у беженцев‑христиан и намеревался выгодно толкнуть товар на Хлебном рынке Иерусалима. Бурангулу и кыпчаку‑Бейбарсу, который внешне тоже больше походил на степного кочевника, нежели на правоверного мусульманина, надлежало играть роль телохранителей при старике‑торговце. Хабибуллабыл переводчиком, а воины Бейбарса на время превращались в бедных дехкан, временно поступивших в услужение к купцу. Бурцев же, его дружина, папский брави Джеймс, капитан Жюль и Жан д'Ибелен являлись отныне рыцарями‑паломниками — «случайными» попутчиками «купца» СымаЦзяна.

Так, всей разношерстой толпой, им и предстояло подвалить к воротам Иерусалима, а уж там сделать все возможное, чтобы неблагодарная работенка проверять купеческий возок со свининой досталась мусульманской страже. Если верить Айтегину, это будет нетрудно. Китайская улыбка до ушей на устах Сыма‑Цзяна, «саляма‑алекума» — и вперед.

Правда, в мобильном, лишенном обоза войске султанских эмиров и сира Бейрута не нашлось, конечно, ни свиней, ни телег. Но Жан д'Ибелен подсказал, где можно разжиться свежей поросятинкой и подходящей повозкой.

Лучше всего для этой цели подходил бывший тамплиерский замок Торон‑де‑Шевалье. Точнее, то, что от него осталось. В конце двенадцатого столетия замок разрушил Салах ад‑Дин, но с тех пор минуло немало лет. На развалинах крепости обосновалась христианская обитель, привечавшая паломников. И не только паломников… В руинах и тайных ходах старой цитадели храмовников мог укрыться не один десяток воинов. Рыцари‑партизаны Армана де Перигора частенько спасались там от фашистско‑тевтонских карательных отрядов. Но главное: при обители имелось крепкое хозяйство. И хозяйство это, между прочим, славилось свинарниками, которые, как убеждал Жан д'Ибелен, никогда не пустовали.

— Нам все равно придется сделать остановку в Тороне, — заметил сир Бейрута. — По пути в Иерусалим больше негде напоить коней, запастись водой и провизией. Места‑то вокруг безжизненные, мертвые: песок, камни да сухая земля. Селения разрушены, источники и колодцы засыпаны. Война… Так что не зайдем в Торонский замок — не дойдем до Святого Города.

Эсэсовскую форму — искромсанную, изорванную, обильно перепачканную бурыми пятнами — они сняли. Противно. Да и не ахти какая маскировка. Это на катере, вдали от берега еще можно было обмануть немецких наблюдателей песочными мундирами. А вблизи любой фриц, любой тевтон мигом сообразит, что одежонка стянута с убитых. Такие дыры незаметно не заштопаешь, не прикроешь заплатами. Подозрительно, в общем. Опасно слишком.

Эмир Айтегин и сир Жан выдали более подходящее снаряжение. Просторные халаты, подпоясанные широкими поясами, плотные короткие куртки‑поддоспешники, необременительные кольчужки. Простенькие каски, рыцарские шлемы, небольшие щиты, мечи, сабли… Нашелся даже подходящий кистенек — излюбленное оружие Збыслава.

Бурангул и дядька Адам, помимо прочего, обзавелись приличным запасом стрел и сарацинскими композитными — дерево, кость да воловьи жилы — луками. Тугими, дальнобойными, надежными — не чета пиратским самоделкам.

Бурцев взял себе щит и меч. Это окромя нагорбного пулемета. Боеприпасы к МG‑42 были аккуратно уложены в дорожный мешок. По другую сторону верблюжьего седла пристроился пузатый бурдюк с водой.

Ядвига долго и нудно верещала, не желая оставаться, но в этот раз ее возражения, угрозы и мольбы проигнорировал даже пан Освальд. Выслушав заверения Хабибуллы, что под охраной благородного эмира Айтегина аль‑Бундуктара с его дамы и волосок не упадет, добжинский рыцарь одновременно трогательно и строго попрощался с женой. Нежно так пообещал связать, ежели что. Полячка обиделась. И выдала та‑а‑акую тираду! Ну точь‑в‑точь как Аделаида во время оно. Эх, Аделаидка, Аделаидка, Аделаидка…

Спеша избавиться от накатившей тоски, Бурцев скомандовал:

— По ко‑о‑оням!

Глянул на своего «скакуна». Хмыкнул. Добавилтише:

— И по верблюдам…

Глава 25.

Давно уж скрылся из виду разведчик Бейбарса на молодой легконогой кобылице — самой быстрой и самой неутомимой в их отряде. Разведчику надлежало первому выйти к замку Торону, осмотреться и, вернувшись, доложить обстановку.

Далеко впереди едва различимыми точками в зыбком мареве горячего воздуха виднелись дозорные авангарда. Боевое охранение маячило также по флангам и с тыла.

Сам отряд в полторы сотни всадников вытянулся длинной караванной цепочкой. Шли без знамен, гербов и каких‑либо иных опознавательных знаков. Вместо штандартов — голые копейные наконечники. Да пулемет над головой глухого дромадера.

Чтобы МG‑42 не бросался в глаза, Бурцев прикрыл «шайтаново оружие» одеялом из верблюжьей шерсти — теплым, плотным, предназначавшимся для прохладных ночей пустыни. Получилось похоже на дурацкий паланкин, невесть зачем защищающий от солнца невозмутимую морду животного.

Дмитрий и Гаврила недоверчиво косились на Горбаконя — так они прозвали меж собой дромадера. Время от времени русичи украдкой крестились. Пан Освальд тоже все кружил возле диковинного зверя и не мог надивиться. Сыма Цзян беседовал с Хабибуллой. Капитан Жюль — с Жаном Ибеленским. И у Бурангула неожиданно объявился собеседник. Как выяснилось, неразговорчивый Бейбарс понимал по‑татарски и теперь выпытывал, каким ветром занесло в палестинские земли собрата‑тюрка и откуда родная душа знает язык степных завоевателей. Збыслав и дядька Адам — те больше отмалчивались и поглядывали по сторонам. Не доверяли чужим дозорам, а может, сказывалась давняя разбойная привычка всегда быть начеку.

Бурцев тоже смотрел вокруг. С высоты верблюжьего горба удобно было взирать на окрестности. А окрестности были унылы и безжизненны. Любоваться в Палестине особенно‑то и нечем. Лишь изредка на горизонте появлялись далекие пятна оазисов, холмы, поросшие жесткой травой, да русла пересохших безымянных ручьев и речушек.

Солнце пекло, плавило мозги. Легкая конница Бейбарса чувствовала себя еще более‑менее. А вот на рыцарей Жана Ибеленского Бурцев поглядывал с жалостью. Эти ребята даже в походе не желали расставаться с привычным тяжелым вооружением матушки‑Европы. И сейчас бедолаги, обвешанные железом по самое не хочу, заживо изжаривались в раскаленной скорлупе.

Бурцев тоже начинал понемногу дуреть от жары и монотонной, убаюкивающей верблюжьей поступи. Грань между однообразной реальностью и миражами перегретого сознания постепенно стиралась. Накатывала дрема. Накатывала, накатывала, накатывала…

Из странного состояния полусна‑полубодрствования выдернули яростные крики и сабельный звон.

Бурцев всполошился, едва не свалился вниз, на твердый горячий песок. А падать с Горбоконя пришлось бы ох прилично…

— Тпр‑р‑ру! — рявкнул по привычке. Резко натянул повод.

Поводу глухая горбатая скотина повиновалась, встала послушно.

Бурцев рывком сорвал с пулемета одеяло, завертел головой и стволом.

То была не засада. Рубились Бурангул и Бейбарс. Страшно рубились — насмерть. Вот‑вот, блин, поубивают друг друга! И зачинщика сразу видать: Бейбарс наседал, Бурангул оборонялся.

— Эй‑эй, джигиты! Уймитесь!

Бурцев развернул верблюда, погнал к поединщикам. И не он один: отовсюду уже спешили всадники — сарацины Бейбарса и рыцари Жана Ибеленского.

— Сабли в ножны, кому говорю!

А ни фига! Его не слышали. Изогнутая сталь сверкала, плясала, звенела. Только незаурядное мастерство конно‑сабельного боя спасало обоих фехтовальщиков от верной смерти. Но надолго ли хватит того мастерства в столь бешеном темпе отчаянной рубки? Кто‑то должен уступить, сплоховать, ошибиться…

Нет, криками сейчас делу не поможешь. Бурцев пошел на таран. Здоровенная туша дромадера с разбега вклинилась между всадниками, отбросила в стороны лошадей.

— В чем дело? — рыкнул Бурцев по‑татарски.

— Он татарин! — взвизгнул Бейбарс на том же языке.

— Эка невидаль! Ну и подумаешь! В моих жилах тоже течет татарская кровь и ниче…

Фьюить!

— …го!

Бурцев едва успел уклониться от размашистого сабельного удара.

— Убью, шайтановы дети! Обоих убью!

Звяк‑ш‑ш!

Уж второй удар неминуемо снес бы Бурцеву голову, не окажись на пути сверкающего клинка ствол МG‑42. Третьего выпада, к счастью, не последовало. Воспользовавшись благоприятным моментом, Бурангул что было сил шибанул сверху вниз по эфесу вражеского оружия, выбил саблю из рук эмира, бросил свою, цапнул Бейбарса за пояс.

Дальше пошла татарская народная забава — борьба в седлах да на кушаках. Пыхтели противники недолго: тут уж юзбаши оказался сильнее и опытнее мамлюка. С коней в итоге упали оба, но Бурангул сидел сверху, а Бейбарс под татарином плевался песком и невнятными ругательствами.

Взвыли, загалдели, замахали саблями наголо подоспевшие сарацины. Горячие бойцы Бейбарса, толком не разобравшись, рвались в драку. Дружинники Бурцева — тоже с обнаженной сталью — сгрудились живой стенкой перед воеводой и Бурангулом. Рыцари‑тяжеловесы Жана Ибеленского подзадержались — пылят вон неподалеку. Пока еще доскачут…

А арабы надвигались, не скрывая своих намерений. Блин! Намечалась нешуточная резня с превосходящими силами сарацин.

— Э! Э! Э! Парни! — Бурцев обратил в сторону воинственных союзничков пулемет. На охладительном кожухе ствола красовался глубокий след доброй дамасской стали, но от этого МG‑42 не утратил ни боеспособности, ни грозного вида.

Глава 26.

Всадники придержали коней. В рукопашную сарацины не полезли. Зато лучники в задних рядах торопливо расстегивали саадаки и колчаны.

— Мафиш! Миш мумкин![36] — Между противниками, как шайтан из коробочки, выскочил Хабибулла на пегом жеребце.

То ли своевременный призыв уважаемого аксакала сделал свое дело, то ли лязг пулеметного затвора. А может, арабы поостыли, убедившись, что убивать их драгоценного эмира никто не собирается. И ведь в самом деле… Бурангул уже отпустил Бейбарса. Подобрал обе сабли, отошел подальше. От греха… Мамлюкский предводитель, поднявшись, стряхивал песок и сыпал проклятиями.

Подоспела рыцарская конница. Остановились. Молчали сейчас все — угрюмо и напряженно. Говорили только Бейбарс и Хабибулла. Переругивались, точнее. Видимо, араб, ходивший в друзьях у Айтегина, имел право отчитывать молодого эмира. И Хабибулла этим правом пользовался в полной мере.

Кричали они долго. Потом взяли на полтона ниже. И еще на полтона. И еще… В конце концов вспыльчивый мамлюк утихомирился.

— Кулю тамэм?[37] — поинтересовался напоследок Хабибулла.

— Аюа,[38] — буркнул Бейбарс. И дал отмашку своим воинам.

Сарацины вложили клинки в ножны, убрали луки. Мир‑дружба‑жвачка‑кумыс? Хабибулла повернулся к Бурангулу:

— Отдай саблю эмиру.

Юзбаши вернул трофей.

Бейбарс принял клинок, недовольно бросил в ножны. Вскочил на коня. Стеганул плетью, умчался вперед — к головному дозору. Ну да, обидно, небось, такому гордецу потерпеть поражение при всем честном народе. Хотя, с другой стороны, мамлюк ведь нападал на двух противников сразу. Причем один был с «шайтановым оружием». Это обстоятельство все же должно оправдать Бейбарса в глазах подчиненных.

— Чего он так взбеленился‑то? — поинтересовался Бурцев.

— Татар не любит, — коротко ответил Хабибулла.

— Ну, это я уже понял. А почему?

— Так. Давние счеты…

Непорядок! Бурцев нахмурился. Конфликты в отряде ему не нужны. В самом деле, что за дела такие?! Что за разборки на межнациональной почве?! Не успели до Торона добраться, а бойцы уже рубятся друг с другом! Дуэлянты хреновы…

Бурцев поспешил вслед за Бейбарсом. Догнал. Подъехал вплотную. Окликнул с высоты верблюжьего горба по‑татарски:

— В чем дело, эмир?

Бейбарс насупился, отвернулся.

— Мне казалось, у нас сейчас общий враг. Выясняя отношения между собой, мы только играем ему на руку.

— У меня много врагов, Василий‑Вацлав.

— Охотно верю. Но все‑таки какие претензии к Бурангулу?

— Он татарин.

Опять двадцать пять!

— А поподробнее?

Бейбарс помедлил немного. И ответил. Поподробнее. Затянул — уныло и монотонно, словно какой‑нибудь степной акын…

— Я родился на побережье Атырау, в роду Елбарлы племени Берш, в знатной семье отважного Жамака и верной своему мужу Айнек, — так начал свой рассказ о потерянной юности султанский мамлюк. — Тогда меня звали Махамеддином. Народ мой кочевал между реками Едиль и Жайыка[39] по бескрайним степям великого ханства Дешт‑и‑Кыпчак[40]. Когда в наши земли пришли орды монголов и татар, многие воины моего племени пали в боях. Берши, оставшиеся в живых, с женами, детьми, стариками, с больными и ранеными отступили в Корум[41]. Мы просили булгарского хана Анара дать нам дорогу через Судак. Хан пропустил нас, но лишь для того, чтобы ночью напасть на наши стойбища, лишенные должной защиты. Коварный Анар захватил тогда немало рабов. Среди пленников оказался и я. В тот год мне только‑только минуло четырнадцать.

М‑да… Дикие времена, дикие нравы. Татаро‑монголов, как, впрочем, и булгар Бейбарсу, действительно любить не за что.

— Что с тобой было потом?

— Потом? — Бейбарс невесело усмехнулся. — Потом был невольничий рынок в Сивасе, затем меня перевезли в Халаб на знаменитый базар Кылыш. Но продать раба с бельмом на глазу оказалось непросто. Покупатели не хотели платить за порченый товар. Только в Дамаске за меня дали восемьсот дирхамов. Смешная цена! Но больше никто и не просил.

Новый хозяин обошелся со мной не как с дешевой скотиной, а как с человеком. Возможно, потому, что сам в то время был в опале у султана Египта и, глядя на меня, видел свое будущее. Однако в шкуре раба — хвала Аллаху! — ему побывать не довелось. Зато мы сдружились. Не как добрый господин с верным слугой, а скорее как отец с сыном. Хозяин стал моим учителем и наставником. Я же дал клятву, что о потраченных на меня дирхамах эмир Айтегин аль‑Бундуктар не пожалеет никогда.

— Айтегин?!

— Да, это он выкупил меня из рабства и сделал мамлюком султана.

Вот как?! Бурцев присвистнул от удивления.

— А ведь ты уже сравнялся со своим хозяином и учителем? Ты теперь тоже эмир.

— Нет, еще не сравнялся. Пока я только младший эмир в султанской гвардии. Но, может быть, позже…

Глаза Бейбарса мечтательно блеснули.

— Да, парень, все у тебя получится, — заверил Бурцев бывшего раба и будущего повелителя. — Далеко пойдешь, уж поверь. Дальше даже, чем думаешь… Только вот Бурангула не задирай, а то можешь и не дожить до своего звездного часа. Что там у вас с татарами было и что еще будет — бог весть. Но сейчас все мы — пальцы одной руки. И ты сейчас подчиняешься мне, понял, младший эмир?

Мамлюк вскинул голову. Сверкнул глазами.

— И нечего на меня зыркать. Такова, между прочим, воля твоего наставника Айтегина аль‑Бундуктара, если ты забыл.

— Помню, — с трудом проговорил Бейбарс. — Пока ты отдаешь м‑м‑м… правильные приказы, я буду их исполнять. Но стоит тебе ошибиться хоть раз, каид, стоит хоть раз в чем‑то подыграть немцам, и ты умрешь…

Это была уже открытая угроза. Бурцев криво усмехнулся. Да, он не ошибся: Айтегин действительно намеревается контролировать его посредством верного Бейбарса. Что ж, все точки над «i» расставлены — и то хорошо. Бурцев терпеть не мог недомолвок.

— Надеюсь, я пока не дал тебе повода усомниться в… правильности моих приказов?

— Не дал. Пока.

— Ну, так и ты не подводи старика, заплатившего за тебя свои дирхамы. Айтегину нужен Иерусалим. И он получит его лишь в том случае, если мы действуем заодно. Тебе придется забыть о былых обидах, Бейбарс. Отныне твоя сабля не будет звенеть о саблю Бурангула. Она будет прикрывать его спину. Чтобы Бурангул в бою прикрыл твою. Это приказ. И это правильный приказ. Ясно?

— Ясно, — глухо ответил эмир.

И тихо‑тихо пообещал:

— Я смирю свой гнев, каид Василий‑Вацлав.

Губы Бейбарса еще что‑то беззвучно прошептали. «До поры до времени» — так послышалось Бурцеву.

Глава 27.

— …э‑э‑й!

Далекий крик прервал их разговор.

— Хэй! Хэй!

Одинокий всадник мчался от холмистой гряды, не щадя изнуренного коня. Всадник гнал к отряду напрямик, не выбирая дороги. Тяжелый низкий пыльный след волочился следом.

Бурцев не сразу узнал дозорного из дальнего разъезда. Уезжал он такой бодренький и веселый. А сейчас разведчик словно бежал от самого шайтана.

Люди вокруг вновь хватались за оружие. Бейбарс, позабыв о стычке с Бурангулом, отдавал команды. Легкая конница эмира рассыпалась по равнине. Сир Бейрута Жан д'Ибелен выстраивал своих рыцарей в линию. Партизаны готовились к бою.

Разведчик подлетел к головному дозору. Лошадь — в мыле. Сам едва держится в седле. Но доложил быстро, четко, коротко. По‑арабски, правда.

— В чем дело, Хабибулла? — Бурцев подогнал верблюда ближе.

— Немцы, — хмуро ответил сарацин. — У крепости Торон стоят немцы.

— Вот уж не было печали!

— Чего им там надо?

— Выследили Армана де Перигора, — вздохнул Хабибулла. — Напали…

— И?

— Франки перебиты. Крепость захвачена. Эх‑ма! Обнаружили‑таки германцы тайное убежище крестоносцев‑повстанцев!

— Сколько их? Спроси, сколько там немцев. Хабибулла окликнул разведчика.

— Талатин! — отозвался тот.

— Три десятка, — перевел Хабибулла.

— Хм, не так уж и много! А сколько среди них Хранителей?

— Тэса… Ашара.

— Девять или десять. Остальные — тевтоны.

— Девять‑десять человек?! Всего‑то?!

Разведчик что‑то добавил. Указал на пулемет Бурцева.

— Под стенами Торона стоит большая шайтанская железная повозка с длинным громовым рогом. А еще две малые шайтанские тележки на трех колесах и с колдовским самострелом вроде твоего, — Хабибулла тоже кивнул на МG‑42.

«Большая шайтанская железная повозка с длинным громовым рогом» — это, надо полагать, танк, броневик или что‑то вроде того. И пара колясочных мотоциклов с пулеметами в придачу. В общем‑то, достаточно, чтобы разбить тамплиерско‑госпитальерских партизан в пух и прах. И более чем достаточно, чтобы разметать небольшой отрядец Бейбарса и Жана Ибеленского. Бурцев огляделся. Рыцари в латах, легкая сарацинская конница да пулемет на верблюжьем горбу… М‑да, маловато силенок для открытого боя.

Отступить? Обойти Торон?

А как же свиньи? Да и коней ведь надо где‑то напоить. Кони — они ж не верблюды, а воды в бурдюках оставалось немного — только для людей. И колодцев поблизости нет. Так что Торона не миновать.

— Что делают немцы? — спросил Бурцев.

А немцы, если верить разведчику, отдыхали после боя. Стражу несли тевтоны, но из рук вон плохо, раз дозорному удалось незаметно пробраться к крепости и вернуться обратно. Ну, понятное дело: противник‑то разбит, новой схватки никто не ждет.

— Большая железная повозка с громовым рогом тоже отдыхает? — поинтересовался Бурцев.

Солнце‑то пекло немилосердно. И сидеть в раскаленном танке без особой нужды эсэсовцы не станут.

Ответ разведчика превзошел его ожидания.

— Большая повозка Хранителей, похоже, сломалась, — перевел Хабибулла. — Немецкие колдуны либо чинят ее, либо творят над ней магические заклинания.

Ага… Выходит, под палящим палестинским солнцем не только плавятся мозги в шлеме, но и вскипают радиаторы, а всепроникающий песок одинаково легко забивает и носоглотку человека, и воздушные фильтры бронированной машины. Что ж, это был шанс!

— Значит, так… — Бурцев больше не смотрел на разведчика. «Каид Василий‑Вацлав» повернулся к Хабибулле и Бейбарсу. — Я поеду вперед. Один. Вы двигаетесь следом, но держитесь подальше, чтоб вас в Тороне не заметила ни одна живая душа. И не лезьте в драку, пока не услышите шайтанского грома.

— Что ты задумал? — нахмурился эмир. — На что надеешься?

Одинокий кочевник‑бедуин на верблюде не встревожит немцев, — объяснил он. — Мне бы только подобраться поближе, а уж там…

Бурцев выразительно похлопал по пулеметному прикладу. Если фашики не попрячутся в танк, он перебьет их прежде, чем те сообразят, что происходит. Скорострельность МG‑42 — 1200‑1300 выстрелов в минуту, а десяток Хранителей Гроба — это не так уж и много. Малочисленный же тевтонский отряд без союзников из цайткоманды СС не представляет серьезной опасности.

— Если предашь, твои люди умрут, — предупредил Бейбарс.

— Дурак ты, эмир, — ответил Бурцев по‑русски.

Новую ссору затевать не хотелось.

С четверть часа ушло на маскировку. Из одеял он заново соорудил навес над горбом и головой корабля пустыни. Даже повнушительней прежнего получилось. Видок тот еще, зато пулеметный ствол не выглядывает, не топорщится. И до курка дотянуться несложно — сунь руку меж складок да жми сколько влезет. Пальнуть, ежели что, можно прямо через одеяла. Благо, намотаны они с таким расчетом, чтобы стрелянные гильзы беспрепятственно сыпались под ноги верблюду. Не застрянут и не обожгут животину.

Бурцев снял доспехи, бросил в песок меч и щит, сам обмотался на манер сарацинов в просторную белую хламиду. На голову накрутил безразмерный платок, защищающий лицо от пыли, а пуще того — от любопытных взоров. Неудобно с непривычки‑то, но необходимо: неарабская физиономия бедуина‑одиночки могла насторожить немцев.

Ну, вроде все готово. Эх, дали бы ему теперь подъехать на расстояние прицельного выстрела…

Глава 28.

Подъехать ему дали. Хотя заметили еще на подступах к замку — не такая уж и беспечная охрана стояла в Тороне‑де‑Шевалье. Из‑за холма — большого, голого, с частыми выступами скальной породы — к Бурцеву подскакал всадник в серой котте полубрата‑сержанта с усеченным Т‑образным крестом на груди и в легком остроконечном шлеме. Длинного тяжелого клинка, что болтался у седла, рыцарь вынимать не стал, только требовательно поднял руку. Бурцев покорно остановил верблюда. За пулемет хвататься было еще рано.

Сержант объехал вокруг, с любопытством осмотрел диковинное сооружение на верблюжьем горбу. Но спросил о другом — о более насущном. По‑арабски спросил, по‑французски и по‑немецки.

— Майя? Ло? Вассер?

Всадник показал, что пьет. Очень старался. «Воды просит», ‑понял Бурцев. Кивнул, хлопнул по объемистому бурдюку, притороченному к седлу. Рыцарь жестом приказал следовать за ним. Что ж, Бурцев был не против.

Замковые развалины показались сразу за холмом, на каменистом взгорье. Нельзя сказать, что легендарный Саладин сровнял Торон с землей. Просто засыпал ров, снес верхние ярусы стен и башен, развалил донжон да на месте ворот оставил здоровенный пролом. Оборонять цитадель после этого было проблематично, но, если уж очень прижмет, вполне реально. К тому же монастырская братия из прилепившейся к замковым стенам обители частично восстановила укрепления. Но совсем недавно и крепость, и монастырь подверглись новой атаке. И в этот раз Торон‑де‑Шевалье штурмовали уже не сарацины. На каменной кладке среди пятен копоти отчетливо виднелись следы пуль, в стенах зияли дыры, сделанные явно не таранами и зубилами каменотесов‑разрушителей. Фугасными и бронебойными снарядами сделанные…

Вокруг замка валялись трупы. Лошади, люди. Рыцари с красными и белыми крестами на одеждах. Тамплиеры и иоанниты, вышедшие на последний бой в орденских коттах и плащах. Вся партизанская рать магистра Армана де Перигора… А среди развалин мелькали черные кресты братьев ордена Святой Марии.

Тевтонский сержант в замок, однако, не поехал. Провожатый свернул в сторону. Ах, вон куда он направляется! Примерно в километре от разрушенных стен застыла неподвижная стальная махина песочного цвета.

Танк с характерными скосами брони издали напоминал легендарную «тридцатьчетверку». Но черный крест на лобешнике и бортах развеивал обманчивое впечатление. Да и побольше, помассивнее будет эта машина. «Пантера», — догадался Бурцев. Та самая, слямзенная немецкими конструкторами с советских танков, но укомплектованная по последнему слову военной техники Третьего рейха. Одна из лучших бронемашин Второй мировой, кстати.

Чуть приподнятая 75‑миллимитровая пушка гусеничного «панцера» смотрит на замок. К стволу привязан тент. В тени расположились четверо. Без оружия. Легкие хлопковые рубашки, бриджи, пилотки… Форма оливкового цвета уже заметно выгорела под солнцем Палестины. Пятый член экипажа — обнаженный по пояс и перепачканный машинным маслом механик‑водитель возится сзади. Кормовые люки моторного отделения нараспашку. На аккуратно расстеленной клеенке — целая россыпь грязных железок. Да, хороший танк «Пантера», только вот в экстремальных условиях ломался часто.

Метрах в двухстах натянут еще один тент. Здесь от солнечных лучей укрывалось еще полдюжины гитлеровцев и два «Цундаппа» с пулеметами в колясках. Четверо тевтонов вяло слоняются между стенами замка, мотоциклами и танком. Дозорные…

Стража проводила удивленными взглядами странного бедуина на верблюде с паланкином неизвестного предназначения, однако путь никто не преградил. Рыцарь в серой котте, сопровождавший чужака, был лучше любого пропуска и пароля.

По пути Бурцев отметил, что следы копыт, шин и гусениц буквально исполосовали подступы к Торону. По всему выходило — замок штурмовал приличный отряд. И большая его часть уже ушла. А пара мотоциклов и три десятка тевтонов, вероятно, были оставлены для охраны вышедшего из строя танка.

Подъехали к «Пантере». Из‑под навеса выступили танкисты. Все четверо.

— Эй, брат Курт, что за чучело ты нам привел?

Эсэсовцы скалились, тыча пальцами в одеяла над головой дромадера. Длинные рукава форменных рубашек были засучены, так что повязок со свастикой, если они и были, Бурцев не заметил. Зато у каждого фрица на груди — по орлу Рейха, а на пилотках — кокарда с «Мертвой головой».

Гитлеровцы веселились. Бурцев молчал. Корабль пустыни с нелепой нагорбной конструкцией надменно взирал и на танкистов, и на танк.

— Это что, сарацинская осадная башня?

Хохот…

Верблюду шутка не понравилась. Верблюд плюнул. Фашики едва успели отскочить. По черному кресту на танковой броне растекалась изрядная порция слюны.

И — новый взрыв веселья.

— Глянь‑ка! Сарацин танк подбил! — ржали немцы.

— Да у этого бедуина верблюд совсем перегрелся!

— Ага, вон какой навес от солнца ему соорудили!

— Не‑е, это не навес, это палатка для животины! Чтоб не простудилась!

— А может, сарацин в своих одеялах пулемет прячет?

— Ха‑ха‑ха! — покатились со смеху немцы.

«Ха‑ха‑ха!»‑подумал Бурцев.

— Благородные господа Хранители, — осторожно напомнил о себе тевтонский рыцарь. — Вы приказывали найти воду, а у этого человека есть вода.

— Ну так давай ее сюда! — потребовали эсэсовцы.

Мнение Бурцева здесь никого не интересовало. Как он продолжит путь без запасов воды — тоже. Сержант ордена Святой Марии протянул руки к бурдюку. Бурцев препятствовать рыцарю не стал. Даже помог отвязать булькающий кожаный мешок. Конфискованную воду оттащили механику. Видимо, предназначалась она для технических нужд. Вот только вряд ли этого хватит, если потек танковый радиатор…

— Нужна еще вода, Курт, — втолковывали гитлеровцы тевтону, — много воды, понимаешь, очень много! Найди родник, ручей или хотя бы караван какой‑нибудь, что ли…

Рыцарь кивнул. Отправился на дальнейшие поиски.

— А ты чего пялишься, свинья сарацинская? Проваливай, пока цел.

Эти слова предназначались уже Бурцеву. Как и недвусмысленный взмах кулака.

Бурцев послушно провалил. До кормы танка. Остановил верблюда за обгорелой спиной механика. Да, пожалуй, здесь самая выгодная позиция. И танкисты как на ладони, и мотоциклисты с «Цундаппами», и замок, и дозорные. А «Пантеру» можно использовать в качестве укрытия.

Он пригнулся к МG‑42, сунул руки под одеяла, нащупал пулемет. Затем обратился к красной голой спине.

— Что, система охлаждения полетела? — сочувственно спросил по‑немецки. — Или фильтры забились?

— И охлаждение, — раздраженно буркнул механик, — и фильтры, и… Что?!

Немец оторвался от работы. Поднял измазанное черным и жирным лицо. Глаза были как пара здоровенных гаек, которые он держал сейчас в руках.

— Что ты сказал?!

Вполне оправданное изумление: какой‑то бедуин тринадцатого столетия разбирается в устройстве танкового двигателя!

— Тихо, — шепотом приказал Бурцев, — если не хочешь умереть.

Наверное, немец хотел.

— Партизаны! — заорал он.

Схватил гаечный ключ. Размахнулся. И умер.

Пулеметная очередь, пущенная сквозь одеяльные покровы, скосила механика, отбросила на открытый кормовой люк, ударила по обнаженному движку «Пантеры».

Следующая очередь положила еще трех танкистов. Четвертого — самого расторопного, вскочившего на броню — Бурцев сшиб уже у башенного люка.

Заметались в панике мотоциклисты под соседним навесом. Их Бурцев решетил вместе с «Цундаппами». Мотоциклы задымились, язычки пламени заплясали над пробитыми баками. Ни один вражеский пулемет не огрызнулся. Лишь несколько «шмайсеровских» пуль ударило в броню «Пантеры». Но пару секунд спустя все фрицы до единого лежали неподвижно, уткнувшись мордами в сухую землю.

Остававшиеся в магазине патроны Бурцев выпустил по дозорным. Двое упали, двое — вместе с давешним тевтонским сержантом Куртом — обратились в бегство.

Глухой дромадер не слышал и не пугался стрельбы. Горбатый пофигист обнюхивал танк и неодобрительно фыркал. Бурцев поспешно доставал из седельного вьюка новый магазин. Теперь — перезарядить пулемет. Что не очень удобно, сидючи на верблюжьем горбу‑то. Да в деревянном каркасе станины. Да путаясь в одеялах. Но ничего… Готово…

Из замка высунулась было рыцарская конница.

Очередь, вторая, третья…

Пять всадников и три лошади рухнули на полном скаку.

Еще очередь.

Тевтоны повернули обратно — под прикрытие крепостных стен.

Стоп, а это еще что?!

Надсадный рев. Стрекот пулемета… Из пролома в стене по разбитому камню выползала… выползала… Старая знакомая выползала! Легкая бронированная «Рысь» яростно плевалась огнем! Эх, проморгала разведка! Целый танк проморгала!

Глава 29.

Бурцев глухо матерился сквозь намотанную на лицо ткань. Стреляли‑то по нему — по одинокому бедуину на верблюде, укрывшемуся за танковой махиной. Прицельно так стреляли… Вспучивался песок под гусеницами «Пантеры». Звякали пули о сталь. Свистело над головой. Разок‑другой хрустнула платформа на горбу дромадера. Чуть не попали, мля!

Спасение от свинцового дождя было только одно. Бурцев, высвободив ноги из нагорбной платформы, сиганул со спины дромадера на башню танка. Раскаленная броня обожгла ладони, но плевать… С башни он угрем скользнул в открытый люк.

У‑ух! А внутри — и вовсе ад! Жара, как в духовке, тошнотворный запах машинного масла и бензина, невыветревшаяся пороховая гарь. Вообще‑то в комфортных фашистских «Пантерах» вроде бы должна быть даже система кондиционирования, но хрен разберешь сейчас, где она есть, как работает и работает ли вообще.

А на броню все сыпался стальной горох. Бурцев метался в башне, как в тесной клетке. Два года назад ему довелось приручать бронированную «Рысь», но «Пантера» — совсем другой зверь. Посерьезнее, посолиднее.

Он занял место наводчика в боевом отделении. Попытался сориентироваться. В нишах по стенкам и под башней уложен боекомплект. Несколько десятков пушечных снарядов, пулеметные коробки… Огрызнуться из пулемета было бы проще всего. Но что пулемет сделает танку?

А ничего!

Стрельба снаружи стихла. Фашики тоже поняли, что понапрасну тратят патроны. Странный бедуин, укрывшийся в «Пантере», был уже вне досягаемости пулеметного огня. Бурцев прильнул к окулярам прицела. Увидел, как «Рысь» остановилась на секунду. Тоже сломалась?! Вот было бы здорово!

Как же! Размечтался! «Рысь» вдарила из пушки. Прямой наводкой.

Ба‑бах!

Попало!

Тряхнуло!

Оглушило!

Еще раз! Еще!

И все же скорострельная двадцатимиллиметровка легкого разведывательного танка слабовата будет против лобовой брони «Пантеры». Бронебойные снарядики «Рыси» рассчитаны на цели попроще. И сейчас снарядики эти рикошетили, отскакивали, не причиняя вреда. Если не считать гула в башне и в голове.

Снова выстрел, снова… Еще удар. Еще…

В башню. В корпус…

Уйти от обстрела не стоило и пытаться. С полуразобранным‑то двигателем, побитым к тому же пулеметной очередью! Броня, правда, держала удары стойко, но…

Но атакующий танк уже объезжал неподвижного противника. Кажется, немцы отказались от мысли напугать Бурцева и выкурить его из «Пантеры». А если «Рысь» зайдет сзади да засандалит по распахнутому моторному отсеку? Да по бакам! Блин, тогда в раскаленном танке станет гор‑р‑раз‑до жарче. Надо отвечать. Надо! И не из пулемета, конечно.

Бурцев осматривал и ощупывал пушку. В принципе‑то, все орудия одинаковы. Ну или почти. В десантуре его многому учили. Диверсанта‑универсала как‑никак готовили. Так что общее представление о пушках, в том числе и о танковых, он имел. Орудие «Рыси» освоил — разберется и с семидесяти‑пятимиллиметровкой «Пантеры». Куда деваться — выбора ведь нет!

Итак, что тут у нас? Казенник, клиновый затвор, полуавтоматика копирного типа, гидравлический тормоз отката и воздушно‑жидкостный накатник. Секторный подъемный механизм, а на рукояти маховика — кнопка электроспуска. Имелся даже компрессор для продувки ствола после выстрела. Компрессор располагался прямо под его, бурцевским, задом. Жаль вот только, башню при неработающем двигателе придется ворочать вручную. Ладно, крена нет — справимся.

Снаряд он выбрал из тех, что поувесистее. Наверное ж, бронебойный. Наспех и с третьей попытки зарядил орудие. Болванка под семь кагэ наконец‑таки вошла куда положено.

Со стороны было видно, что танк ожил. Чуть опустилась пушка, валя тент. Потом сдвинулась башня.

«Рысь» не тратила время на маневры. Экипаж гнал машину быстро и прямо. По предсказуемой траектории — самой короткой дорогой к уязвимой корме противника. «Рысь» находилась уже в сотне метров — не дальше.

Бурцев разворачивал башню, соревнуясь в скорости с вражеской бронемашиной.

Немцы заволновались. Легкий танк‑разведчик поворотил короткий пушечный ствол и — ба‑бах! ба‑бах! ба‑бах! — шарахал на ходу, не останавливаясь. И снова не промахнулся. Тряхнуло уже не спереди — сбоку. И сзади. Слава богу, топливные баки пока целы! Но надолго ли?

Бурцев перестал крутить башню. Прямая наводка с упреждением на два корпуса.

На полтора.

На корпус.

На полкорпуса…

Он целил не в приземистую башенку врага — ниже. Куда попасть проще. «Огонь!» ‑скомандовал сам себе. И нажал гашетку.

Огненный всполох задел «Рысь» чуть‑чуть, самую малость. По гусенице слегка мазанул. Но дело свое сделал — остановил машину. С выбором снаряда Бурцев не ошибся: пушка «Пантеры» выхаркнула бронебойный плевок. Полетели сорванные траки, танк закружился волчком, встал. А расстреливать неподвижную мишень — это ж куда как проще!

Немцы тоже все поняли. Немцы выскакивали, бежали прочь от обездвиженного железного гроба. Первый бежал, второй… В танке оставалось еще двое… И эти двое на что‑то надеялись.

«Рысь» пальнула снова. В корму. Но, видимо, достать топливные баки «Пантеры» куцая двадцатимиллиметровка со своей позиции пока не могла.

Второй раз Бурцев заряжал орудие быстрее. И второй снаряд вогнал точнее. Аккурат под башню вогнал. Бронебойная болванка семидесятипятимиллиметровой пушки — верная смерть для легкого танка. Снаряд вышиб в броне «Рыси» пробку размером с кулак. Где‑то в чреве машины сдетонировала боеукладка. Башню сорвало, своротило набок. На фиг!

Го‑тов!

Двух танкистов, что бежали к замку, Бурцев скосил из спаренного пулемета. Потом наступила очередь тевтонов, укрывшихся в крепости. Бурцев заряжал, наводил, стрелял. Заряжал, наводил, стрелял…

Помимо бронебойных, в «Пантере» имелись подкалиберные и осколочно‑фугасные снаряды. В дело шло всё. Подряд. Бурцев целил по брешам в стенах, по бойницам, по разбитым воротам. Палил туда, где мелькали черные кресты. Полтора десятка выстрелов — и кресты мелькать перестали.

Дальнейший штурм он предоставил вершить подоспевшим мамлюкам Бейбарса и рыцарям Жана Ибеленского. Если, конечно, в Тороне‑де‑Шевалье еще оставалось кого штурмовать.

Из танка Бурцев выполз, как из сковороды, чувствуя себя куском тушеного мяса. Мокрый, измотанный, изжаренный, на грани теплового удара. Первое, что он увидел, была верблюжья морда, флегматично взиравшая за происходящим. Корабль пустыни с пулеметом на горбу спокойно прохаживался неподалеку. Целый и невредимый! Ну бывают, бывают на свете счастливчики, которых не берут ни пули, ни снаряды.

А вот «Пантере» повезло меньше: двадцатимиллиметровка «Рыси» все же разворотила открытое моторное отделение. Теперь танковый движок точно не подлежал восстановлению.

Глава 30.

Все‑таки потери у них были. При штурме погиб один человек. Капитан Жюль — верный вассал ее величества королевы Кипра Алисы Шампанской лежал под самыми стенами с арбалетной стрелой в груди. Еще пятеро — трое сарацин и двое рыцарей бейрутского сира — получили легкие ранения. И с водой тоже вышла неувязочка.

— Хранители Гроба забросали Торон колдовскими громами и молниями, — хмуро доложил Жан д'Ибелен.

Несколько выстрелов, которые произвел по крепости Бурцев, были так себе — каплей в море. А вот обстрел, что устроили до него эсэсовцы, — совсем другое дело. В цитадели все оказалось перерыто так, будто по замковому двору и святой обители прошлись гигантским плугом. Кругом — воронки. Стены обвалены, земля смешана с камнями и останками павших. Единственный источник засыпан. Колодцы разрушены, водоносные пласты потревожены. Живительная влага ушла. Даже резервуары, где всегда держалась вода для скота на случай осады и прибытия больших караванов, разбиты, пусты и сухи.

В общем, перестарались фашики на свою голову. Потому‑то и рыскал по окрестностям брат Курт в поисках воды.

— Тамплиеры? Жители Торона? Кто‑нибудь уцелел? — спросил Бурцев.

Жан Ибеленский скорбно покачал головой:

— Похоже, рыцари Армана де Перигора надеялись отвести беду от святой обители. Они покинули крепость, чтобы принять бой под ее стенами, и пали все до единого. Впрочем, монахов, оставшихся в замке, немцы тоже не пощадили.

— А сам де Перигор?

— Его не нашли.

— Бежал?

— О нет, вряд ли благородный Арман спасся бегством, бросив свой отряд. Не похоже на него. Вероятно, пленен немцами. Судя по следам, от Торона к Иерусалиму ушел большой отряд. Всадники и колдовские повозки.

— Свиньи?

— Свиньи, — согласился сир Бейрута. — Подлые германские свиньи!

— Я не о том. Нам нужны свиные туши. Ты не забыл?

Жан д'Ибелен кивнул:

— Помню. Почти вся скотина на монастырском подворье перебита. Но мои оруженосцы нашли несколько раненых поросят, борова и матку. Они еще были живы, когда… В общем, их уже разделывают. А сарацины Бейбарса отыскали телегу. Почти целую, большую, крытую. Одно разбитое колесо заменить надо, борт подлатать — и будет, на чем везти мясо. Только торопиться нужно. На такой жаре мясо быстро портится.

— На такой жаре да без воды мы и сами быстро испортимся, — невесело заметил Бурцев.

— И что делать будем? — в разговор вмешался Джеймс.

— Разделимся. Сотня Бейбарса и рыцари Жана остаются здесь, хоронят убитых и едут к Вифлеему — на соединение с Айтегином. Мы же, как и планировали, отправляемся в Иерусалим. Сейчас. Немедленно.

— А с водой‑то как быть?

— Вода — только для лошадей, — распорядился Бурцев.

— А люди? До Вифлеема‑то добраться еще можно — там по пути родники и колодцы есть, а вот до Иерусалима… Мы ж не доедем!

— Доедем, — возразил Бурцев. — Если очень захотим — доедем.

— Как? — не мог взять в толк папский брави.

— По‑татарски.

— Что?

— Бурангул, подь сюда. Расскажи нашему венецианскому другу, как степняки обходятся в походах без воды и пищи.

— Надрезаем лошади жилу и пьем кровь, — просто и коротко объяснил юзбаши. — Так можно протянуть неделю. Можно десять дней.

Джеймс побледнел:

— О, Санта Мария! Десять дней на лошадиной крови?!

— Успокойся, брави, — посоветовал Бурцев. — До Иерусалима осталось всего ничего. Придется немножко потерпеть. А не желаешь — так скатертью дорога. Хочешь — поворачивай со всеми на Вифлеем. Хочешь — возвращайся в Рим, к Папе.

— Вернуться к Его Святейшеству ни с чем я не могу, русич. Ты обещал мне открыть тайну Хранителей Гроба.

— Обещал, — кивнул Бурцев. — Когда покончим с немцами. И когда моя жена будет на воле.

— Но…

— Все, брави! О Хранителях рассказывать нужно в спокойной обстановке. И рассказ этот будет долгим. А сейчас мне жаль времени. Решай — будешь пить с нами конскую кровь или как?

Джеймс скривился, сплюнул. Но больше перечить не стал. Не возражала и новгородская дружина, хоть ребята и были не в восторге от предложенного способа выживания. Хабибулла покачал головой и скорбно вздохнул: мол, лишь бы не заставляли есть свинину. Это ему пообещали. Бейбарс — сам в прошлом степной кочевник — тот и вовсе спокойно отнесся к словам Бурцева и Бурангула. Мамлюки, которым надлежало идти в Эль Кудс вместе с эмиром, тоже не привередничали. «Подумаешь, кровь», — читалось на их невозмутимых разбойничьих лицах. Эти бравые головорезы при необходимости хоть мозги из конской башки готовы были есть. Ложкой…

Только с сиром Бейрута возникла проблема. Неустрашимый Жан д'Ибелен устроил форменную истерику. Рыцарь возмущался долго и громко. Бил себя кулаком по нагруднику. Кричал, что истинному христианскому воину не подобает становиться кровопийцей подобно диким язычникам.

— Значит, христианские святыни будут спасать язычники и иже с ними, — пожал плечами Бурцев.

Довод подействовал.

— Кровь‑то не человеческая, — утешал сам себя благородный сир. — Авось, и не так велик грех.

— А то! — подбодрил Бурцев. — Отмолишься в Святом Граде…

Хотя, сказать по правде, и самому ему было противно до тошноты при одной только мысли о… Бр‑р‑р… Ну почему в конских жилах не течет, к примеру, холодное пивко?

От невеселых размышлений отвлек Дмитрий:

— Василь, что нам под свиные туши класть‑то? — спросил новгородец. — Мечи? Луки? Копья? Брони? Щиты? Шеломы?

Все уже было готово! На изрытый воронками замковый двор выкатили вместительную крестьянскую повозку с рваным пологом, новым колесом и починенным бортом. В повозку впрягли вьючных лошадей — тех, что поплоше, что не бросаются в глаза чистокровной породой и особой боевой статью. Оруженосцы бейрутского сира таскали к повозке свежие пласты сала и свиного мяса. Арабы‑мусульмане стояли в сторонке. Подальше.

— Нет, брони не нужны, Дмитрий, — ответил Бурцев. — Шлемы и щиты — тоже. А оружие… Пусть каждый положит только то, к чему рука более всего привычна. Что‑нибудь одно. И вот еще…

Он снял с плеча два «шмайссера», подобранные у горящих «Цундаппов», сунул новгородцу запасные обоймы. МG‑42 решил не брать — нехай остается на «Горбоконе». Пистолеты‑пулеметы все ж таки полегче будут. Их и спрятать в возу проще. И по иерусалимским улицам бегать с ними сподручнее.

— Что, только два громомета берешь, Василь? — удивился Дмитрий.

— Угу… — Бурцев кивнул.

А больше‑то и не надо. Один — ему, один — Сыма Цзяну. Хватит.

— Два колдовских самострела и по одной железяке на рыло? И все? И ради этого гнать в Ерусапим‑град такую телегищу?! – разочарованно протянул новгородец.

— Не все, Дмитрий, не все. Будет кое‑что еще…

И в самом деле было. «Телегищу», по приказу Бурцева, подогнали к «Пантере». А вскоре на дно воза неприметно лег добрый десяток осколочно‑фугасных снарядов из танкового боекомплекта. Теперь недоумевал Бейбарс:

Зачем нам это, каид Василий‑Вацлав? Без железной шайтановой повозки с большим рогом ты не сможешь метать громовые сосуды немецких колдунов. А саму повозку, — кыпчак покосился на сорокатонную «Пантеру», — мы никак с собой не возьмем.

— Брать не нужно, — ответил Бурцев. — Метать сосуды — тоже. Но если мы войдем в Иерусалим и положим все это добро под воротную арку да запалим как следует… В общем, ворот не станет.

Эмир глянул на разбитые укрепления Торона. Эмир промолчал. Поверил, наверное.

Снаряды, два «шмайссера» и прочее контрабандное вооружение — булаву Гаврилы, секиру Дмитрия, кольтелло Джеймса, кистень Збыслава, луки и стрелы Бурангула и дядьки Адама, саблю Хабибуллы, пращу Бейбарса, рыцарские мечи Освальда и Жана Ибеленского прикрыли сверху досками, присыпали сеном. На сено навалили разделанные свиные туши. Получилась целая мясная лавка на колесах.

Все, кому предстояло сопровождать повозку, переодевались, перевоплощались. Кто в купца, кто в купеческого телохранителя, кто в слугу‑дехканина, кто в рыцаря‑паломника, кто в оруженосца. Бурцеву надлежало быть рыцарем, и он не без радости сменил верблюжий горб на привычное конское седло. «Горбоконь» и пулемет оставались у мамлюков Бейбарса. Отряд Бурцева тронулся в путь. Сзади заполыхала «Пантера». То, чего не могли добиться бронебойные снарядики «Рыси», устроил огонек, пущенный к танковым бакам по длинной извилистой бензиновой дорожке.

Громыхнуло. Не очень громко. Это баки…

А вскоре — не прошло и полминуты — от оглушительной канонады нервно задергались лошади, и люди невольно втянули головы в плечи. В чреве бронированной машины рвались снаряды. Столб черного копотного дыма поднимался к слепящему солнцу Палестины.

Глава 31.

Иерусалим. Ерусалим‑град. Эль Кудс… Поначалу он возник в дрожи раскаленного воздуха, подобно обманчивому миражу. Но чем ближе подъезжали уставшие путники, тем более четкие очертания принимал город‑призрак.

Мощные каменные стены смотрели грозным прищуром узких бойниц. На переходных галереях воинственно топорщились зубцы заборал. Из сплошной линии укреплений часто выступали башни — кряжистые, приземистые, угловатые, с открытыми боевыми площадками наверху. За стенами виднелись стройные минареты и массивные купола. И плоские, не знающие давления снега крыши дворцов местной знати. И дымки, струящиеся из невидимых очагов к валящим небесам. Бросился в глаза закопченный минарет со снесенной, словно аккуратно срезанной, верхушкой. А на другом конце города — обгоревший остов христианской церкви. Вероятно, следы боевых действий. И все же… Святой Город.

Город был большой. Да чего там, Иерусалим был просто громаден по средневековым меркам. А стена, опоясывающая его, казалась поистине неприступной.

Они остановились разом, все как один, без команды, без приказа. Христиане молча крестились, мусульмане вполголоса славили Аллаха. Даже буддист Сыма Цзян, степной язычник Бурангул и дядька Адам, почитавший наряду с Христом древних прусских богов, замерли, пораженные величественным видом Святого Города.

— Да! Вот это да! — восхищенно выдохнул добжинец.

Бурцев кивнул понимающе:

— Это тебе не Взгужевежа, пан Освальд. Потом скомандовал:

— Поехали.

И первым тронул коня. Время дорого. Медлительная скрипучая повозка с грузом свинины дважды ломалась в пути и задержала их больше, чем рассчитывал Бурцев. А Сыма Цзян и Хабибулла между тем в один голос утверждали, что полная луна должна взойти уже этой ночью. Значит, до появления в окрестностях Иерусалима султанской конницы оставались считанные часы.

Все было в точности как на плане Айтегина. Справа высилась Масличная гора, за которой действительно можно незаметно расположить целое войско. Слева виднелись стены Гефсимании. Впереди — Кедронский ручей и ровнехонькая Иосафатская долина.

У ручья остановились еще раз. Пили. Долго. Омерзительный привкус лошадиной крови, которую пришлось‑таки хлебнуть в дороге пару раз, вымывался не сразу.

Они выехали к угловой башне, соединяющей Восточную и Северную стены города. Ага… Цветочные ворота — прямо. По левую руку — Иосафатские. Над привратными башнями — флаги с тевтонскими крестами и фашистской свастикой. Тяжелые полотнища обвисли в удушливом безветрии и колыхались редко, лениво и неохотно.

Под Восточной стеной, у Иосафатских ворот, было мрачно ну просто до беспросветности. Давка — в лучших традициях совдепа. Люди и скотина смешались здесь в единую волнующуюся массу. Арабы и христиане, конные и пешие, верблюды и лошади, мулы и быки, повозки и овечья отара. Брань, ржание, мычание, блеяние, пронзительные вскрики кораблей пустыни да несмолкающий собачий лай… Столпотворение, одним словом. Но каждый терпеливо ждал своей очереди, каждому нужно было войти в город.

Из Цветочных ворот, напротив, вытекал тонюсенький ручеек усталых людей и гужевой скотины. Те, кто выбрался из Иерусалима, не задерживался ни на секунду. Отъезжали сразу — поскорее и подальше. И что‑то подсказывало Бурцеву: там, внутри, у Цветочных, царил такой же бедлам, что и снаружи, у Иосафатских.

Похоже, одни ворота работали на вход, другие — на выход. Блин, ну прямо как в автобусе! Новые хозяева Иерусалима — любители пунктуальности, организованности и порядка — были в своем репертуаре. Что ж, придется помариноваться в ожидании на солнцепеке. Бурцев повел свой немногочисленный отряд к Иосафатским воротам.

Так, а это еще что? Над толпой возвышались странные П‑образные конструкции, видимо оборонительного характера, увешанные какими‑то грязными тюками, затруднявшими подступ к воротам. Или не тюки то вовсе?

Бурцев присмотрелся. Похолодел. Так и есть! Виселицы! Простые такие, надежные, незамысловатые. Толстые столбы врыты глубоко в сухую землю, а промеж них — длинные прочные перекладины. Нет, вовсе не для защиты крепости возведены эти сооружения. Для устрашения они поставлены! С перекладин свисали целые гроздья людей. Некоторые казненные выглядели жутко: климат‑то не скандинавский — жарко.

М‑да… Вот тебе и Святая земля, вот тебе и Иерушалаим[42] — «Место мира», вот тебе и Эль Кудс — «Святость»! Ох, до чего же не хотелось стоять в очереди под неестественно вытянувшимися, раздутыми и почерневшими висельниками…

Бурцев с тоской глянул дальше — вдоль Восточной стены. Неподалеку виднелись еще одни ворота — Золотые. Те самые — запретные, о которых говорил Айтегин. Большие, просторные, расширенные до невероятных размеров… В такой проход хоть на танке въезжай. Да хоть на двух! Но Золотые ворота заперты. И никто, ни одна живая душа, не смел к ним приближаться. Это заветная «дверца» Хранителей Гроба. «Дверца» для служебного пользования цайткоманды. Простым смертным сюда путь заказан. Воспрещен. Строго. Наистрожайше.

Даже подступы к воротным створкам, створищам точнее, эсэсовцы огородили частыми рогатками и оплели колючей проволокой. А в песке, под завалами «колючки», видны небольшие кочки. Мины…

К Золотым воротам можно пройти лишь через шлагбаум, обвешанный щитами‑павезами. Такой, помнится, стоял в Дерпте. Но привратный шлагбаум опущен. А за ним, в теньке под тентом, прохаживается караульный с засученными рукавами и «шмайссером» на животе. По роже видно — тип этот, в случае чего, откроет огонь сразу. Без предупреждения. На поражение.

Над воротами тоже стрелков хватает. Меж зубцами стен — фашистские каски, пара узких бойниц переоборудована в широкий оскал дотовой амбразуры. Там, в темной щели, виднеется ствол МG‑42.

Пулемет, впрочем, защищал не только Золотые ворота. На наиболее значимых с точки зрения обороны башнях Иерусалима тоже имелись огневые точки. И на стенах, среди белых и серых рыцарских плащей, среди черных одежд кнехтов‑арбалетчиков, нет‑нет да и мелькнет желто‑коричневое пятно — легкая форма эсэсовского автоматчика. Кое‑где поблескивала оптика снайперов.

Неприятель, решившийся на штурм Святого Города, неминуемо угодил бы под убийственный перекрестный огонь. Так что мудрый эмир Айтегин прав: если хотя бы одни ворота города не откроются перед атакующей конницей, все десятитысячное воинство египетского султана без толку поляжет под иерусалимскими стенами.

Глава 32.

Они влились в толпу, измученную долгим ожиданием. Пристроились в хвост живой очереди. Да, шума было много, но какой‑то он был отвлеченный, этот шум и гомон, ни о чем. Никто вокруг не роптал, не возмущался. Люди порой вяло переругивались между собой, однако вид имели смиренный и покорный. От виселиц несло мертвечиной.

Был полдень или около того. Солнце палило немилосердно. Огненный шар стоял в зените, и места в скудной тени городских укреплений не хватало даже тем, кто придвинулся к ним вплотную.

— Христиане — направо, мусульмане — налево, иудеи — к стене! — прохрипел громкоговоритель откуда‑то сверху, с надвратной башни. По‑немецки прохрипел, по‑французски, по‑английски, по‑итальянски, по‑арабски. И даже вроде бы на иврите.

Шла сортировка…

Где‑то впереди — у самых ворот — в толпе возникло шевеление. Небольшой караван, застопоривший движение, вошел наконец в город. Освободившееся место занимала новая партия людей и животных.

Очередь продвинулась. Дружина Бурцева и воины Бейбарса оказались под виселицей. Ноги мертвецов едва не касались повозки с не свежими уже свиными тушами. Запах тлена стал невыносим. В тяжелом липком воздухе звенели жирные мухи.

Нет, немцы не держали здесь трупы слишком долго — до полного разложения. То ли боялись эпидемии, то ли на виселицы, как и к воротам, тоже имелась своя очередь, и казненным следовало поскорее уступать место приговоренным. Но солнце… Нестерпимо жаркое солнце Палестины…

Пять почерневших лиц с вывалившимися распухшими языками взирали на толпу мертвыми глазами — выпученными, страшными. По языкам и глазам ползали мухи.

Четверо из повешенных были арабами, один — христианин. Алый восьмиконечный крест на белой… некогда белой, а ныне забрызганной грязью и кровью котте выдавал рыцаря Храма. Тамплиера.

Шлем Жана Ибеленского с покрывалом намета вдруг дернулся. Рыцарь застонал так, словно получил стрелу под лопатку. Сир Бейрута не отрываясь смотрел на висельника с красным крестом. Сир что‑то бубнил, гудел из‑под опущенного забрала. То ли молитву, то ли проклятия.

— В чем дело, Жан? — тихо спросил Бурцев по‑немецки.

— Это Арман де Перигор, — глухо прохрипел тот. — Магистр Сицилии и Калабрии и Великий магистр тамплиерского братства.

Ах, вот оно что! Теперь понятно, почему они не нашли в Тороне‑де‑Шевалье тела магистра. Плохо. Одним потенциальным союзником меньше…

— Нон нобис, Домине…[43] — медленно процедил сир Бейрута, будто заупокойную молитву.

Сжатые кулаки его подрагивали.

— Жан, возьми себя в руки, — потребовал Бурцев. — Немедленно. Иначе всех нас погубишь.

Он кивнул, он взял. Хорошо, хоть лицо закрыто железом…

— Босеан, — рыцарь чуть заметно склонил голову перед мертвым храмовником. — Босеан, Арман…

Боевой клич тамплиеров прозвучал тихо, очень тихо, почти неразличимо в гомоне толпы. Но грозно. Обещание неминуемого и неотвратимого возмездия — вот что расслышал Бурцев в словах благородного сира Бейрута.

Жан д'Ибелен отвернулся от покойника.

— Христиане — направо, сарацины — налево, иудеи — к стене! — проорали в рупор.

Еще несколько шагов вперед. Еще одна виселица на пути. На этот раз среди повешенных оказались двое в красных плащах с восьмиконечными белыми крестами.

— Доблестные рыцари из Ордена всадников госпиталя Святого Иоанна Иерусалимского, — вздохнул Жан.

Госпитальеры‑иоанниты… Похоже, этих двоих немцы взяли в плен вместе с Арманом де Перигором и специально привезли из‑под Торона, чтобы вздернуть у городских ворот. В целях антипартизанской профилактики и наглядной агитации.

Смотреть на мертвецов было тягостно и неприятно. Бурцев перевел взгляд на живых. В основном у ворот толпились крестьяне из окрестных селений и купцы. Немало оказалось также паломников из Европы, жаждущих хотя бы издали взглянуть на святыни, попавшие под власть немцев. Среди пеших богомольцев было и несколько конных рыцарей с оруженосцами.

Подавленные пилигримы отводили глаза от виселиц, крестились и бормотали молитвы. Молчал только один. Будто загипнотизированный, он смотрел поверх толпы. Почти не моргая, смотрел. На флаг со свастикой.

Бурцев поневоле зацепился взглядом за колоритного богомольца. Не то старик, не то просто выглядит старо для своих лет. Взлохмаченные, колтунистые волосы. По встрепанной бороде из беззубого рта стекает тягучая слюна. Вместо одежды грязное рванье, которым в мире Бурцева побрезговал бы, наверное, распоследний бомж.

Ветхое рубище и грязная власяница кишат вшами. Сквозь частые прорехи выпирают ржавые вериги. На худющем — кожа да кости — теле виднеются пятна ссохшейся коросты, гниющих язв и свежей сукровицы. Да уж, что‑что, а умерщвлять свою плоть этот странник умел. А в глубине огромных запавших глаз на изможденном лице читалось неприкрытое безумие.

«Душевнобольной», — с жалостью подумал Бурцев.

— Юродивый, — с уважением прогудел над ухом Гаврила. — Блаженный. Божий человек…

— Христиане — направо, мусульмане — налево, иудеи — к стене! — вновь неслось с надвратной башни.

Толпа сдвинулась в очередной раз. Пилигрим в веригах тоже. Шел как сомнамбула. И все пялился на фашистский флаг.

Бурцев посмотрел вперед. Уже можно было различить, что творится у Иосафатских ворот Иерусалима.

Глава 33.

Сами ворота были массивными, толстенными, обитыми железом. В общем, такие действительно только фугасками и высаживать. Возле воротной арки виднелись эсэсовские мундиры. И белые, с черными крестами, плащи орденских братьев. И серые котты сержантов братства Святой Марии. И черные одежды кнехтов. А еще… Однако же! Еще — повязки со свастикой на рукавах вооруженных арабов. У арабов были сабли, копья, луки. И злые свирепые рожи. Вот, значит, как выглядят сарацины‑полицаи! Вот кого эмир Айтегин называл предателями‑мунафиками!

По обе стороны от Иосафатских ворот, в тени надвратной башни, двое фашистов со «шмайссерами» держали ярившихся псов. Крупные немецкие овчарки заходились, захлебывались в лае, кидались на толпу. Гитлеровцы то подтягивали собак, то спускали на всю длину поводка к тем, кто выбивался из общего потока. Зубы лязгали. Лошади и верблюды шарахались. Люди отскакивали. Кто не успевал — оставлял клочья одежды, а то и мяса на собачьих клыках. Кажется, эсэсовцам эта забава доставляла удовольствие. Овчарок не одергивали, не останавливали. Псы аж хрипели, повиснув в собственных ошейниках. Толпа вздрагивала. По арийским лицам скользили глумливые ухмылки.

Еще двое солдат во главе с лупоглазым оберштурм‑фюрером СС наблюдали за проходящими. Офицер — он был явно начальником всей привратной стражи — лениво поигрывал элегантной тросточкой…

Изредка эти трое выдергивали из толпы какого‑нибудь бедолагу. Пока оберштурмфюрер — по всей видимости, образованный полиглот, — заложив холеные руки за спину или, наоборот, пуская в дело трость, учинял допрос, солдаты обшаривали поклажу.

Остальными занимались подручные эсэсовцев. И хорошо так занимались. Когда людской поток делился на европейцев‑христиан и арабов‑мусульман, к досмотру и расспросам приступали расторопные тевтонские кнехты и сарацинские полицаи. О, эти не оставляли без внимания никого. Выслуживались…

— Христиане — направо…

Бурцев тронул коня. Подходила их очередь. Молчаливая дружина сгрудилась вокруг воеводы. Жан Ибеленский и Джеймс Банд ехали следом.

— …мусульмане — налево…

Бейбарс со своими людьми, Бурангул, Сыма Цзян и Хабибулла окружили повозку, содержимым которой уже интересовались мухи с виселиц. Арабы, кыпчак, татарин и китаец двигались в соседнем потоке. На расстоянии вытянутой руки. Левой.

— …иудеи — к стене!

А вот к стене у привратной башни за все это время так никто и не вышел. То ли иудеев в Святой земле не осталось вовсе, то ли местные евреи научены горьким опытом и предпочитают не светиться понапрасну.

Впереди, прямо перед Бурцевым, шли паломники. Сгорбившись, опустив плечи, глаза и лица. Только сумасшедший в веригах и лохмотьях все еще смотрел вверх — на свастику. И чем ближе были ворота, тем выше старик задирал голову. Торчали острый кадык и грязная борода. Пилигрим медленно передвигал сбитые, изъязвленные ноги и не обращал ни малейшего внимания на солдат и собак.

Взгляд оберштурмфюрера скользнул по безумному лицу. Тонкие губы брезгливо скривились. Молниеносным движением эсэсовец выкинул вперед руку. Трость офицера уперлась во впалую грудь паломника. Остановила.

Веригоносец даже не глянул на начальника стражи. Немец хотел что‑то сказать. Или спросить. Не успел…

— Вижу! — резким пронзительным голосом вдруг вскрикнул старик.

По‑немецки вскрикнул — надо же, тоже, оказывается, германец!

Толпа вздрогнула. Безумец поднял руку. В первое мгновение Бурцеву показалось, будто человек в веригах неуклюже пытается изобразить нацистское приветствие. Но нет. «Хайля» не было. Скрюченный указательный палец с гнойным наростом вместо ногтя указывал на фашистский флаг. Палец дрожал.

— Ви‑и‑и‑жу! — второй выкрик прозвучал еще громче.

Люди останавливались. Живой поток застопорился. Эсэсовцы, тевтоны и сарацины‑полицаи в изумлении пялились на сумасшедшего. Даже захлебывавшиеся в лае псы попритихли. Немудрено. Здесь, у самых ворот, до сих пор никто из входящих не смел не то что кричать — шептаться. И вдруг…

— Вижу знак нечистого, преломившего крест святой! Чую конец мира, конец всего сущего, света конец! Жарко! Жа‑а‑арко, люди! Ибо грядет пламя адово. И всем нам гореть в нем! Чу‑у‑ую‑у‑у! — завывал паломник. В глазах его стояли слезы, будто несчастный в самом деле сгорал заживо.

Света конец… адово пламя… Бурцев невольно подумал об «атоммине» цайткоманды. Эх, знал бы ты, паломничек, насколько прав оказался.

— Глаз жжет! Кожу печет! Пламень от земли до самых до небес!

А может, и знает? Может, в самом деле видит что? Предчувствует? Может, экстрасенс или ясновидящий какой? Хоть и больной на голову — но мало ли…

В толпе заволновались, загудели. Оберштурмфюрер побледнел. Рявкнул:

— Молчать!

И не понять, к кому обращается: к перегревшемуся безумцу, во всеуслышание вещающему о конце света, или к встревоженной очереди.

— Знак нечистый! Ви‑и‑ижу‑у! Чу‑у‑ую‑у! — не унимался старик.

Удар эсэсовской трости был хлестким и болезненным. Удар пришелся по плечу. Но что один удар тому, кто сам ежедневно умерщвляет грешную плоть сотнями таких ударов?

Новоявленный пророк не дернулся даже. Но глаза опустил. Теперь он смотрел не вверх. Но и не на офицера СС, белого от ярости. Горящий взор безумца буравил тевтонских рыцарей.

— Братья! Братья во Христе! Зачем служите Князю Тьмы? Зачем губите душу свою бессмертную? — гневно вопрошал старец.

— Молчать! — взбешенный эсэсовец ударил снова. Изо всех сил саданул. На этот раз гибкая трость наткнулась не на костлявое тело аскета, а на железо вериг.

Трость переломилась.

Люди ахнули.

В глазах многочисленных свидетелей это выглядело как Божий промысел, как явное заступничество свыше. Оберштурмфюрер с обломком палки — и тот замер в растерянности.

— Братья, прошу вас! Взываю к вам! Умоляю! Вспомните девиз Ордена тевтонских рыцарей госпиталя Святой Марии Иерусалимской!

Гнев из глаз блаженного ушел так же внезапно, как и появился. Теперь воспаленные глазницы сочились слезами. Влага ручьями катилась по грязным впалым щекам, по запыленной бороде. Паломник плакал не от боли, не от страха — от жалости к тем, с кем разговаривал.

— Хэльфэн — Вэрэн — Хэйлен! Хэльфэн — Вэрэн — Хэйлен! Хэльфэн — Вэрэн — Хэйлен![44] — невнятной скороговоркой твердил юродивый.

Глава 34.

Тевтоны стояли, опустив головы и потупив взор. Видимо, где‑то в глубине души рыцари ордена Святой Марии еще опасались гнева Господня за деяния своих рук. И сейчас страх этот так и лез наружу из смотровых щелей ведрообразных топхельмов.

— Восстаньте, братья! Сбросьте чары диаволовы! Избавьте сердце свое от страха перед слугами ада, овладевшими Гробом Господним. И заполните сердца верою истинной! Ибо неустрашим тот воин, кто облекает тело броней железа, а душу — броней веры. А посему не убоится он ни беса, ни человека, ни самой смерти, поскольку смерть ему желанна. Воин сей стоит за Христа и жаждет умереть, дабы скорее оказаться при Христе. Славно претерпеть смерть за Христа и не преступно убивать за Него. Христовый рыцарь убивает безгрешно и умирает спокойно. Умирая, он трудится для своего блага, убивая — во славу Христа. И воистину — для того лишь он носит меч… Так говорил благочестивый Бернар Клервоский[45].

Безумного старца в веригах несло. И заносило. Паломник, кажется, начинал заговариваться. Но глаза его пылали, а голос звенел похлеще дамасской стали. И люди внимали ему, разинув рты.

— О, выньте из ножен мечи свои, братья! Обрушьте клинки на головы тех, кто смеет именовать себя…

— Заткнись, старик! — прошипел оберштурмфюрер.

Какое там! С таким же успехом эсэсовец мог взывать к камню Иерусалимских башен. Его не слышали. А вот к словам сумасшедшего проповедника прислушивались все внимательнее. Все. И тевтоны тоже.

— …Хранителями Святого Гроба. Братья! Вспомните, зачем призвал вас Господь в Святую землю! Вспомните, ради чего был создан ваш славный орден полвека назад! Вспомните основателя братства Святой Марии милосердного и благородного Фридриха, герцога Швабского![46].

— Вспомните и помыслите, чье царство строите вы сейчас — царство Божие или злейшего врага Его?!

Опасная проповедь затягивалась. Оберштурмфюрер СС что‑то зло и коротко выкрикнул. На паломника спустили овчарку. Одну. Пока.

С утробным рычанием пес бросился к жертве. Безумец повернул голову, спокойно глянул в оскал лютой смерти и… И рассмеялся — страшно, дико. Как могут смеяться только сумасшедшие. И блаженные.

Неизвестно, что там увидела псина в глазах пилигрима, но зверь почуял силу человека и собственную слабость. Зверь отступил. Скуля, вздыбливая шерсть, бессильно клацая зубами.

Толпа взволновалась. К веригоносцу, как к живому знамени, потянулись паломники и рыцари. Даже из потока сарацин выступило несколько человек.

— Чудо! Чудо! Чудо! — неслось отовсюду на разных языках и наречиях.

Дело начинало попахивать открытым неповиновением и бунтом. Бурцев заметил, как засуетились на стенах немцы, как шевельнулся пулеметный ствол в надвратной башне. Блин, выбрали же они времечко для проникновения в город! Не вовремя, ох не вовремя появился этот проповедник с веригами…

Оберштурмфюрер тем временем приказал спустить второго пса — более крупного и свирепого. Спасовала бы эта овчарка перед взглядом безумца или нет, так и осталось тайной. В воздухе сверкнула сталь. Длинный клинок подсек серую тень в прыжке. Мундир оберштурмфюрера забрызгало собачьей кровью.

Пес с перебитым хребтом скреб лапами сухую иемлю в двух шагах от сумасшедшего пилигрима. В трех — стоял тевтонский рыцарь. Меч наголо. На лезвии красные разводы и шерсть.

Ахнули все. Бурцев тоже. Такого оборота он никак не ожидал.

— В чем дело?! – оберштурмфюрер не кричал даже — хрипел, подобно издыхающему псу. Только вот глаза эсэсовца не стекленели. Глаза метали молнии.

Брат ордена Святой Марии не спрятал клинок.

— Этого человека трогать нельзя, сэр Хранитель, — пророкотал рыцарь из‑под шлема. — Его Устами речет истина. И звучит она во спасение наших грешных душ.

И — ни капли сомнения в голосе.

— Что за бред?! – прошипел эсэсовец, сатанея. — Спрячь меч, брат Конрад, вернись к воротам и выполняй, что тебе велено комтуром.

Закрытый шлем‑топхельм качнулся. Белый плащ с черным крестом на плече дернулся.

— Нет! Отныне я буду выполнять лишь волю Божию. Ни у вас, ни у комтура нет более власти надо мной, ибо глаза мои открылись. Господь милосердный даровал мне прозрение, когда пес алчущий отступил в страхе от праведника. Десница Всевышнего уберегла блаженного странника, входящего в Святой Город. И все видели это чудо…

И снова:

— Чудо! Чудо! Чудо! — шелестело со всех сторон.

Еще одним опасным проповедником становилось больше.

— Ах, чудо?! – Лицо оберштурмфюрера исказила недобрая гримаса. Рука потянулась к кобуре. — Что ж, брат Конрад, у меня тоже найдется для тебя одно чудо. Неотразимое и убедительное!

«Вальтер» против меча! Результат противостояния предугадать было нетрудно.

Грянул выстрел. Пуля ударила чуть выше смотровой щели. А боевые ведра не спасают от «невидимых стрел».

Меч, измазанный в песьей крови, выпал из латной рукавицы. Брат Конрад рухнул навзничь. Толпа замерла. Носитель вериг, потрясая кулаками и обливаясь слезами, выл что‑то невнятное, нечленораздельное.

— Этого — вздернуть, — указал на старика офицер цайткоманды.

Пнул застреленного тевтона. Добавил:

— И этого тоже. В назидание другим. Всех, кто станет мешать, убить.

Преградить путь эсэсовцам осмелились только трое свидетелей «чуда». Два паломника из группы веригоносца и какой‑то впечатлительный рыцарь. Короткие «шмайссеровские» очереди уложили всю троицу. В тесноте и давке под пули угодили еще с полдюжины человек — и христиане, и мусульмане.

А сумасшедший пилигрим смеялся и плакал, пока его тащили к виселице. И грозил сквозь смех и слезы карой небесной. Угрозы старика оборвались на полуслове: горло пророка захлестнула тугая петля, земля ушла из‑под ног.

В этот раз чуда не произошло. Странник похрипел, подергался. Затих, вывалив язык и выпучив безумные глаза.

Мертвого рыцаря вешали в мертвой же тишине. Эти двое так и остались покачиваться друг подле друга на одной перекладине. Один — в цепях для умерщвления плоти. Другой — в доспехах. Палачи спешили выполнить приказ, а потому не потрудились снять с орденского брата ни кольчугу, ни тевтонский плащ, ни перевязь с пустыми ножнами. Только сорвали простреленный топхельм — шлем мешал затягивать петлю. Брат Конрад оказался совсем еще молодым парнем. Светлые волосы, удивленные голубые глаза. И дырка во лбу…

— Собак — заменить, — приказал оберштурмфюрер.

Выстрел «вальтера» — и овчарка, что стушевалась перед юродивым, залилась визгом, забилась в конвульсиях возле разрубленного пса. И еще выстрел — добивающий.

Мертвых людей и собак растаскивали тевтонские кнехты и арабские полицаи.

Глава 35.

— Христиане — направо, мусульмане — налево, иудеи — к стене!

Порядок водворялся быстро. Желающих бунтовать больше не нашлось.

Бурцев тронул коня. Ворота были совсем близко.

— Если что, говорить буду я, — предупредил он.

Едва успел…

— Кто такие?! – окликнул их оберштурмфюрер. Без привычной трости эсэсовец чувствовал себя не в своей тарелке и, кажется, сильно нервничал.

Бурцев снял шлем. Ответил. С почтением, но без раболепия. Как подобает отвечать равному себе. Обычно это действует.

— Я пан Вацлав Силезский…

Раз уж объявился в тринадцатом веке на силезской дороге беженцев, пусть будет так.

— Со мною следуют благородные и доблестные рыцари из Польши, Британии и Франции.

О новгородцах он не заикнулся. Да и вообще подробно представлять своих спутников Бурцев не собирался.

— Нас сопровождают верные оруженосцы и слуги. И мне непонятно, почему мы обязаны стоять на жаре среди этого сарацинского сброда.

Его вежливое негодование проигнорировали.

— Зачем прибыли в Иерусалим? — продолжал допрос эсэсовец.

— Поклониться святыням, — удовлетворил его любопытство Бурцев. — Мы специально проделали этот долгий опасный путь, чтобы…

— Понятно‑понятно, — отмахнулся немец. — Паломники, значит. А почему странствуете без гербов? Вы ведь благородные рыцари.

— Обет смирения, — Бурцев демонстративно склонил голову. — Нам незачем тешить греховную гордыню, выставляя напоказ свои гербы в Святой земле. Если потребуется, мы вступим в бой как простые воины Христа, и будем сражаться лишь во славу Божию.

Немец хмыкнул:

— В Иерусалиме вам ни с кем сражаться не придется. Тут есть, кому поддерживать мир и порядок, а вот смирение будет весьма кстати. За этими стенами только смиренные и выживают. Сдайте оружие и латы тевтонским братьям, покажите поклажу и проезжайте. Все ваше железо будет храниться здесь, в башенном арсенале. Через два дня Иосафатские ворота откроются перед теми, кто выходит из города. Вам ведь хватит двух дней, чтобы поклониться святыням?

Бурцев кивнул. Порядочки тут, однако… Городские ворота, оказывается, работают на вход‑выход по очереди…

— Вот тогда и получите свое оружие обратно, — продолжал эсэсовец. — Не волнуйтесь, брат‑кастелян ведет учет тщательнейшим образом. До сих пор у нас не потерялось ни одной стрелы. Правда, за хранение вам придется заплатить. И за право посещения Иерусалима благородным рыцарям, как и купцам, полагается вносить пошлину… — Надо же! Даже здесь цайткоманда СС и братство Святой Марии умудряются урвать свою маржу. Впрочем, въездная пошлина и плата за два дня пользования арсенальной «камерой хранения» оказалась необременительной. По крайней мере, для кошеля сира Бейрута Жана Ибеленского, который и расплатился за всех трахеями Романии[47]. Несколько медных с добавлением серебра монет, изображавших святого Петра, удовлетворили угрюмого брата‑кастеляна. Оружие и доспехи перекочевали в привратную башню. Кастелян сделал пометки в огромном свитке. Предупредил хмуро:

— После вечерней молитвы выходить на улицу нельзя. Колокольный звон на башне Святой Марии Латинской и призывы благочестивых Хранителей Гроба известят о начале запретного часа. Нарушители умерщвляются ночной стражей на месте. Поэтому первым делом позаботьтесь о ночлеге.

Вот так так! В Иерусалиме действует комендантский час!

— Мы позаботимся, — заверил тевтона Бурцев. — Спасибо за добрый совет.

Кастелян поднял на него выцветшие глаза:

— Это не совет, это приказ. Отправляйтесь на постоялый двор или в приют для паломников. Или, если хотите, устройтесь на ночлег у какого‑нибудь горожанина. Если к вечеру не найдете крышу над головой и окажетесь на улице — пеняйте на себя. Когда будете возвращаться из города, сообщите, где останавливались и сколько платили за постой. Следующий!

Прилежные тевтонские кнехты одинаково бесцеремонно обыскали и «слуг», и благородных «господ» из отряда Бурцева и уже потрошили поклажу. Пускай, не страшно — в седельных сумках ничего запретного нет. А вот повозка со свиными тушами, что тихонько поскрипывает в мусульманском потоке, — другое дело…

Повозку остановили. С воинами Бейбарса в обличии бедных дехкан сарацины‑полицаи даже не пожелали разговаривать. Остальных, впрочем, мунафики тоже не очень‑то и слушали. А ребята старались… Сыма Цзян угодливо улыбался и кланялся. Хабибулла что‑то втолковывал — вкрадчиво и осторожно. Бурангул ждал молча, склонив голову, как и подобает слуге‑телохранителю. Даже вспыльчивый эмир‑мамлюк, будущий султан Египта, вел себя на редкость тихо. Что, впрочем, немудрено. Тому, кто хоть немного побыл рабом, нетрудно вновь сыграть эту роль, скрывая под маской покорности истинные чувства.

Сарацины с нарукавной свастикой сдернули полог повозки. Отпрянули. Из‑за высоких бортов на них смотрели пяточки разделанных свиных туш. О, вот когда зазвучала быстрая, громкая и резкая арабская речь! Брызжа слюной и потрясая оружием, стражники наседали на «купца» и его свиту. Те оправдывались, объяснялись. Указывали пальцем на Бурцева и его отряд. Бурцев на всякий случай кивнул, давая понять, что знает торговца свининой.

К счастью, тевтоны и эсэсовцы уже занялись следующей группкой рыцарей‑пилигримов. И на шум в мусульманском потоке не обращали ровным счетом ни малейшего внимания. Видимо, сарацинская стража в служебном рвении слишком часто и без особой нужды орала на своих соплеменников, так что германцы успели привыкнуть. Только две овчарки, которых выводили из ворот на смену убитым псам, уловив запах несвежей свинины, потянули носами воздух. Но на большее не осмелились.

Досмотр повозки длился недолго. Как и предполагал Бурцев, табу, впитанное с молоком матери, значительно ускорило этот процесс. Лишь один из арабов брезгливо ткнул саблей в свиные туши. Ткнул и тут же вытащил клинок, не нащупав ничего подозрительного. Воз улыбчивого «купца», сопровождаемый руганью и проклятиями, прогромыхал под воротной аркой. Контрабанда въезжала в город.

Глава 36.

Иерусалим ошарашил и озадачил. После толкотни у Иосафатских ворот даже тесные кривые улочки показались Бурцеву пустынными и безлюдными. А еще — какими‑то уж слишком цивильными для средневекового города. Улицы окаймляли аккуратненькие сточные канавы, больше похожие на неглубокие траншеи. Видимо, новые хозяева Эль Кудса не хотели разводить грязь в своих владениях.

В одной из канав, под присмотром эсэсовца и двух орденских кнехтов, возились несколько человек. Все перепачканы липкой вонючей жижей с ног до головы. В руках лопаты, корзины, тележки. Видимо, расчищают забитый сток… Чистенькие немцы покрикивали по‑барски. Грязные рабочие пахали. По‑рабски.

Редкие прохожие казались пугливыми и настороженными. Что арабы, что европейцы. Люди жались к высоким дувалам, к глухим стенам домов. Иерусалимцы торопливо уступали дорогу всадникам, отводили глаза, старались сделаться маленькими и незаметными. Оккупация, однако…

Бурцев глянул направо. Там, над плоскими крышами невысоких домишек из щербатого известняка и глины, виднелись католические кресты.

— Церковь Святой Анны, — пояснил Жан д'Ибелен.

Бурцев повернул голову налево. Здесь было интереснее. Над улицей нависала стена — поменьше внешней городской, но густо оплетенная поверху колючей проволокой. Наверное, что‑то вроде детинца. Или кремля. Или замка. В общем, внутренняя цитадель цайткоманды. Бурцев прикинул: да, именно туда должны вести Золотые ворота.

В стене этой тоже, кстати, имелись свои воротца, и притом весьма внушительные. Над ними меж выкрошившихся зубцов застыли часовые — автоматчики СС. За стеной высился холм, гора целая с целым архитектурным ансамблем. Довольно живописным ансамблем, надо сказать.

Самым грандиозным сооружением была восьмиугольная постройка. Мраморные стены и колонны с золочеными капителями, арки, окна, разноцветные витражи, купол, сияющий позолоченной медью… Размеры купола впечатляли: метров двадцать в диаметре, более тридцати в высоту. Наружные стены тоже немаленькие — поднимаются над фундаментом метров на тридцать пять.

А рядом… Рядом торчали пулеметные вышки.

За вышками — по ту сторону холма — тянулась к небу труба. Высокая, кирпичная. Именно ее Бурцев принял издали за закопченный минарет со снесенной верхушкой. Теперь видел — ошибся. Труба — она и есть труба. Но вот на кой она здесь? Этакая‑то громадина. Для очага такие не используют. А вот для крематория…

Ему стало нехорошо. Труба навевала жуткие мысли.

На этот раз в роли гида выступил Хабибулла:

— Это крепость в крепости — Священный Двор ал‑Харам аш‑Шариф. Здесь, на Храмовой горе, когда‑то стояло святилище Соломона, здесь же воздвигнута мечеть аль‑Акса, что значит «Дальняя». И здесь находится Куббат ас‑Сахра — Купол Скалы лли Мечеть Скалы о восьми углах. Ее величие ты можешь лицезреть даже через стены ал‑Харам аш‑Шариф. Под Куполом сокрыта скала Мориа, с которой пророк Мохаммед, перенесенный в Иерусалим ангелом Джибриилом, поднялся в небо на крылатом скакуне аль‑Бураке. Там же лежит камень, сохранивший след Пророка, и ларец с волосом из его бороды. Увы, святыни эти недоступны более для правоверных.

— До прихода Хранителей Гроба за этими стенами располагался дворец иерусалимских правителей и резиденция тамплиеров, — дополнил рассказ араба Жан д'Ибелен. — Теперь все принадлежит немецким колдунам. Теперь это их логово, и там они творят свои бесовские обряды. Говорят, немцы жгут в большой печи людей.

Все‑таки крематорий… Бурцева передернуло.

— А пробраться на этот Священный Двор никак нельзя? — спросил он Хабибуллу. — Я вижу ворота.

— Это Райские ворота, — невесело усмехнулся араб. — Да, они ведут к Храмовой горе, но, как и Золотые ворота Эль Кудса, открываются только перед Хранителями Гроба.

Словно отзываясь на его слова, воротные створки вдруг вздрогнули, распахнулись. М‑да, то еще зрелище! Из Райских врат с тарахтеньем выкатывал мотоцикл. Коляска облеплена ящиками с боеприпасами. Пулемет на турели. Все тот же, знакомый еще по Чудскому озеру «Цундапп»…

Мотоцикл свернул влево, пророкотал по улице. Эсэсовец за рулем пер нагло. И не подумал притормозить. Отряду Бурцева пришлось спешно уступать дорогу. Посторонились, отошли на обочину, едва не опрокинули повозку со свининой. То‑то было бы шуму, если б перед мотоциклистами вдруг посыпались танковые фугаски!

Сухой грязью и пылью из‑под «цундапповых» шин окатило всех. Самодовольные рожи под касками даже не повернулись в их сторону. Хозяева жизни, блин!

Освальд, Гаврила, Дмитрий и Жан Ибеленский не сдержались — выругались тихонько. Остальные отряхивались угрюмо и молча. Брань сейчас бессмысленна и опасна: не дай бог, кто услышит!

— Хабибулла, сколько ворот в крепости Хранителей? — спросил Бурцев.

— Золотые и Райские ты уже видел. Есть еще Ворота Печали. Были Великолепные ворота, но сейчас их уже нет. На их месте — большой пролом и начало Прохода Шайтана.

— Что? — удивился Бурцев. — Какого прохода?

— Прохода Шайтана. Так мы его называем. Христиане зовут иначе — Коридором Дьявола. Это большая прямая улица для летающих колдовских машин, которым нужен разгон, чтоб подняться в небо.

«Взлетно‑посадочная полоса! — догадался Бурцев. — Аэродром! Как в Дерите».

— Проход огорожен колючими железными веревками, — продолжал Хабибулла, — и идет через весь город — по Скорнячной улице и улице Сионской горы мимо аль‑Кумамы — церкви Гроба и мимо башни Давида к самым Яффским воротам в Западной стене. Скоро ты сам все увидишь.

Глава 37.

Хабибулла умолк. На перекрестке, у улочки, ведущей к Цветочным воротам, дежурил вооруженный патруль. Один эсэсовец, один тевтонский рыцарь, двое кнехтов. «Шмайсер», меч, копья… Кино и немцы, в общем!

Германцы проводили их пристальными взглядами, однако останавливать не стали.

Чуть поодаль улицу перешел еще один патруль. Переехал, точнее. В страшном сне, блин, такое не приснится: впереди — двое велосипедистов цайткоманды с карабинами на спинах, сзади неторопливо рысят, позвякивая железом, три всадника братства Святой Марии при полном доспехе.

И там вон — слева — третий патруль. Опять эсэсовцы и тевтоны. А вот сарацинских «полицаев» видно не было. Наверное, не так уж и много арабов выслуживалось перед немцами. Или повырезали почти всех иерусалимские «народные мстители»?

Мимо снова протарахтел мотоцикл с коляской. Посторонились… Подождали… Повернутый в их сторону пулемет словно прочертил на груди Бурцева невидимую линию. Пулеметчик держит палец на спусковом крючке. Пулеметчик улыбается уголком рта.

— Пух‑пух! — вдруг донеслось из коляски. — Та‑та‑та‑та‑та!

Смех…

Остряк, мля! Бурцев невольно поежился. А ну как в самом деле пальнет — просто так, от нечего делать?

Потом пришлось съезжать в зловонную канаву: по улице прогромыхал броневичок с вытянутым передком, открытым верхом, МG‑42 над кабиной и гусеницами вместо задних колес. С десяток гитлеровцев смотрели стеклянными глазами из‑за бортов бронированного кузова. Следом, глотая выхлопы, двигался конный отряд — тевтонские сержанты‑полубратья в серых котах и с Т‑образными крестами на груди.

А за поворотом, на улице пошире и попросторнее, Бурцев увидел следы танковых траков. Да уж, немцы держали Иерусалим мертвой хваткой и хозяйничали тут в открытую. Это не Венеция, где цайткоманда только‑только поднимает голову.

Где‑то над соседним кварталом прогремела короткая очередь. И все стихло… Потом — надсадный женский крик. Вой, плач, проклятья. Еще очередь. Опять тишина…

Новая улица.

— Испанская, — сообщил Жан д'Ибелен. — Вон там бани. Были…

Сейчас на месте бань зияли проломами закопченные развороченные стены без кровли.

— А там вон, налево, Скорнячная улица.

Они свернул налево — на Скорнячную.

— А вот и Проход Шайтана, — Хабибулла остановил коня.

Бурцев глянул вперед.

М‑да… Проходик…

Из цитадели цайткоманды СС, от Храмовой горы с мусульманской святыней — Куполом Скалы — куда‑то в сторону святыни христианской — к ротонде церкви Гроба Господня, увенчанной крестами, тянулась облагороженная пустошь. Все, как у «небесного воинства» в Дерпте. Все как два года назад. Только Иерусалим оказался городком побольше. Здесь фашики разместили свою базу вместе с мини‑аэродромчиком, не разрушая внешних укреплений. Зато уж внутри эсэсовцы поработали на славу.

Как бульдозером все срыто, как катком утрамбовано. Как корова языком слизнула добрую часть Святого Города. Взамен появился ровный вытянутый прямоугольник, гигантский пустырь шириной в два‑три приличных мегаполисных проспекта, а длиной… Начинаясь на Священном Дворе ал‑Харам аш‑Шариф, он действительно упирался в Яффские ворота, которые, судя по словам Хабибуллы, были столь же неприступны, как и Золотые.

Проход Шайтана разделял весь город, и можно было только гадать, сколько народа лишилось из‑за него крыши над головой. Впрочем, как сообщил Хабибулла, коридорчик этот подмял не только жилые кварталы. Снесены были также несколько бань, иерусалимская резиденция госпитальеров, Монетный и Птичий рынки и часть рынка Хлебного.

На расчищенной территории появилась взлетно‑посадочная полоса с закрытым ангаром, казармы, штаб‑комендатура, склады и гаражи. Все надежно защищено. Очень надежно. Ряды колючей проволоки, окопчики, минные заграждения, пулеметные вышки… Между вышками — провода. А над стволами МG‑42 — обвисшие колпаки прожекторов. Пока светло — обвисшие и отключенные за ненадобностью. Но и так ясно: у фашиков здесь есть электрогенератор, и, вероятно, не один.

Где‑то возле развалин подворья иоаннитов‑госпитальеров в защитных заграждениях имелся единственный проход. И проезд. Дорогу там преграждал шлагбаум с массивными щитами‑павезами. Такой же, как и перед Золотыми воротами.

Что ж, с Хранителями Гроба пока все ясно. Но вот где обосновались братья ордена Святой Марии? А тевтоны, как объяснил Жан Ибеленский, расположились по обе стороны от Коридора Дьявола.

Южный гарнизон стоит в башне Давида и в немецкой церкви Святой Марии — Сен‑Маридез‑Альман. Северный занял Патриарший дворец, храм Святого Гроба Господня и церковь Сен‑Мари‑де‑Латен — Святой Марии Латинской. Паломникам теперь туда путь заказан. Можно только смотреть издали. Подойдешь ближе — получишь арбалетную стрелу или попадешь под колдовской громомет.

— Громомет? — удивился Бурцев. — Там что, тоже есть Хранители Гроба?

— Есть. На колокольне Сен‑Мари‑де‑Латен. Раньше госпитальеры использовали ее как дозорную башню, а нынче на ней круглые сутки дежурят два наблюдателя Хранителей. Уж очень хороший оттуда обзор. Весь город — как на ладони. Да сам посмотри. Вон она, колокольня эта.

Бурцев глянул в указанном направлении. На возвышенности, перед двумя храмами, виднелась трехэтажная башенка с большим колоколом под островерхой крышей. Такая позиция, да на господствующей высотке, действительно идеально подходит для наблюдения за тесными городскими улочками и окрестностями Иерусалима. Под колоколом Бурцев заметил пулеметный ствол. А еще — прожектор. От Прохода Шайтана к удаленной огневой точке цайткоманды, словно связующая нить, тянулся провод. Похоже на электрический кабель.

По всему выходило: немцы не только заполнили город вездесущими фашистско‑тевтонскими патрулями, но и захватили самые выгодные стратегические пункты. Такого противника голыми руками не взять.

Бурцев вздохнул. Ладно, пора двигаться дальше. Долго маячить на виду у сторожевых вышек не стоило. К тому же до наступления темноты следовало найти местного подпольщика и тайного информатора Айтегина.

— Куда теперь, Хабибулла? Где нам искать Мункыза?

— На Хлебном рынке, — без запинки ответил араб.

— Ну, так веди…

Глава 38.

Хлебный рынок жил своей обычной жизнью. Шумел под самыми ограждениями Прохода Шайтана и, казалось, не замечал опасного соседства.

Ничего удивительного. При любом хозяине, при любом строе, при любой власти и в любом столетии шумный восточный базар — это шумный восточный базар. Несмолкаемый гвалт, крики зазывал, верблюжий и ослиный рев, мычание рогатой скотины, ржание лошадей. И азартная — до хрипоты, веселая и злая одновременно, торговля. Та, что позволяет хотя бы на время забыть и о патрулях на улицах, и о комендантском часе, и о виселицах перед городскими воротами, и о смертельной магии Хранителей Гроба, и о трубе крематория у Храмовой горы.

Парадокс: бывает, оказывается, так, что погоня за барышом не губит человека. Бывает, что страсть к наживе поднимает или хотя бы приподнимает его с колен. Бизнес, дух предпринимательства — дело такое, труднообъяснимое…

На рынке лица запуганных горожан становились открытее, глаза — смелее. Редкие же эсэсовские мундиры и тевтонские кресты будто растворялись в пестрой толпе. Иерусалим, даже находясь под германской пятой, не утратил статуса Святого Города, а значит, и крупного торгового центра, который всегда будет там, куда устремляются толпы паломников.

От несметного количества товаров на прилавках, телегах и повозках разбегались глаза. Единственное, чего здесь не хватало, так это запретной отточенной стали и доброго доспеха. Кое‑где, правда, сиротливо лежали дозволенные немцами куцые ножички с клинком в пол‑ладони. Но такие годились лишь для хозяйственно‑бытовых нужд. Кое‑как, с грехом пополам, наверное, можно было ими и забить скотину. А вот чтобы этой перочинной ковырялкой прирезать человека, нужно очень и очень постараться.

Настоящее же, боевое оружие отсутствовало напрочь. Днем с огнем не сыскать в торговых рядах ни мечей, ни сабель. Не было на рынке луков и стрел, копий и боевых кинжалов. Не продавались кольчуги, щиты, панцири и шлемы. Для оружейников и бронников Святой земли наступили тяжелые времена. А в остальном… В остальном восточный базар гудел как ни в чем не бывало.

Лавчонка целителя, алхимика и астролога Мункыза располагалась в малюсеньком домишке. За глухим высоким дувалом с крепкими воротцами — небольшой дворик и едва видимая с улицы хозяйственная пристройка. В общем, жилье и торговая точка под одной крышей. И явочная хата иерусалимских подпольщиков — до кучи… Вероятно, там же, за забором, имелось и что‑то вроде фармакологической мини‑мануфактуры. И дом, и двор настолько провонялись сомнительными снадобьями и алхимическими опытами, что лавку целителя, наверное, мог бы отыскать даже слепой. По запаху.

И еще один любопытный нюанс. Логово Мункыза находилось на отшибе — вдали от базарной толчеи, за восточной границей Хлебного рынка, и лепилось к развалинам бывшей госпитальерской резиденции. Дальше — только руины, с которых смелые и предприимчивые горожане потихоньку таскали камень. Еще дальше — колючая проволока и минные заграждения.

Вряд ли в этом невеселом местечке на окраине рынка и под боком у Хранителей Гроба бизнес Мункыза так уж сильно процветал. Зато расположение лавки позволяло ее владельцу спокойно, не вызывая никаких подозрений, наблюдать за Проходом Шайтана и посматривать на подворья Церкви Гроба и Сен‑Мари‑де‑Латен, занятые тевтонским гарнизоном. Сторожевая колокольня с пулеметом и прожектором отсюда тоже просматривалась великолепно. Хабибулла давал последние наставления:

— Надеюсь, Мункыз узнает меня сразу и примет всех нас так, как должно принимать гостей радушному хозяину. Он понимает по‑немецки и по‑французски. Но никто из вас не должен говорить, пока с ним не побеседую я. Сначала старику нужно дать понять, что меня сопровождают друзья, а не враги.

— Как? — спросил Бурцев.

— Есть одна хитрость. Я попрошу у Мункыза воду. Мункыз вынесет. Если рядом враг — я выпью воду. Это значит, хозяину нужно быть крайне осторожным. Если же пришли друзья, я откажусь от принесенной воды.

Бурцев хмыкнул. Вот блин! У этих сарацинских подпольщиков все как положено — явки, пароли…

А Мункыз не дремал. Их заметили прежде, чем Хабибулла стукнул в низенькую прочную дверь.

— Вай, Хабибулла! — Дверь открылась. Бурцев вытянул шею, пытаясь разглядеть, что там, в домике‑лавке.

— Хабибла! Хабул! Хабук! Хабки! Абки![48] — насмешливой скороговоркой неслось из полумрака, пропитанного убойным букетом. От острых запахов кружилась голова.

— Салям алейкум!

На пороге наконец возник маленький человек в большом просторном халате. Седющая‑преседющая голова. Сухая, темная, почти черная кожа в глубоких бороздах морщин. Однако старикан показался Бурцеву крепким и жилистым. Этакий Сыма Цзян на арабский лад.

Халат незнакомца был прожжен в нескольких местах. Опаленные брови и волдыри на руках тоже указывали, что пожилой аксакал имеет дело с огнем. Причем довольно близко имеет. Алхимик — одно слово… Человек улыбался улыбкой доброго сказочного волшебника, но умные глаза на морщинистом лице смотрели настороженно и недоверчиво.

— Алейкум ассалям, Мункыз, — отозвался на приветствие Хабибулла.

И — неловкое молчание. Мункыз косился на спутников старого знакомца. Гадал — врагов привели ему или друзей. Пришло время пароля.

— Андак майя?[49] — спросил Хабибулла.

— Ана анди майя[50], – прозвучал ответ.

Мункыз вернулся в дом, вышел с наполненным кувшином, протянул Хабибулле. Тот поклонился, но кувшина не принял.

— Шукран, миш айз.[51].

Напряжение мигом спало. Колючий ледок подозрительности растаял. Теперь мудрецы здоровались по‑настоящему — сердечно, искренне. Крепко обнялись, долго не отпускали друг друга. Видать, дружбаны — не разлей вода.

Хабибулла представил спутников. Мункыз радушно улыбался, извергая непрерывные «салямы». Лишь взглянув на повозку со свиными тушами, недовольно поморщился.

— Скажи ему, мы прячем там оружие, — посоветовал Бурцев.

Хабибулла сказал. Мункыз сдержанно кивнул. Открыл ворота.

— Приглашает войти, — проговорил Хабибулла.

— Повозку поставите у забора, — добавил хозяин по‑немецки. — Наблюдатели Хранителей ее не увидят. Там же, у коновязи, привяжите лошадей.

Хабибулла говорил правду: старик действительно неплохо владел «дойчем».

— Немецкий? Это сейчас необходимо, — с невеселой улыбкой объяснил Мункыз. — Тому, кто не понимает языка германцев, трудно выжить в Эль Кудсе. И уже не только в Эль Кудсе, я думаю.

Да, пожалуй… Бурцев вспомнил Венецианскую республику. Там ведь тоже «дойч» становился чем‑то вроде неофициального второго государственного языка. С перспективой превратиться в первый. Джузеппе, Дездемона, Бенвенутто — все ведь они говорили по‑немецки.

Потом его размышления прервали.

Одинокий крик — звонкий, тревожный, полный ужаса — донесся вдруг со стороны рынка. И мирный базарный гомон вмиг сменился всполошными воплями.

Что за хрень?! Бурцев оглянулся.

В толпу на рыночной площади вклинивались эсэсовские мундиры, белые и серые плащи с тевтонскими крестами, черные одежды кнехтов. Елы‑палы! Откуда столько патрулей понабежало‑то?! И главное, когда?!

А немцы наступали. Пешие, конные… И становилось ясно, насколько призрачной была иллюзия спокойствия, мира и уверенности, что до сих пор царила на торжище. О, теперь Хлебный рынок выглядел иначе, совсем иначе. Шумливый, азартный, веселый восточный базар накрыла незримая пелена страха и отчаяния. И базар взорвался, разлетелся живыми осколками.

Бежали прочь продавцы и покупатели. Переворачивались под напором обезумевшей толпы прибавки и телеги. Летел наземь дешевый и дорогой товар. Вдавливалась, втаптывалась в грязь изысканнейшая снедь, сласти и приправы; путались в ногах яркие заморские ткани; трещали черепки разбитых горшков; выделанные кожи валились в винные лужи; звонкими ручейками рассыпались монеты; металась по рынку брошенная скотина.

Никто не пытался схватить, спасти свое или чужое добро. Иерусалимцы спасали сейчас лишь самое ценное, что у них было, — собственную жизнь. Старались спасти.

А эсэсовцы не церемонились — орудовали «шмайсерами». Сшибали перепуганных людей с ног, лупили. По рукам, по плечам, по хребтам, по зубам… Тевтоны били рукоятями мечей и древками копий. А если кто сдуру да со страху пытался сопротивляться — пускали в ход клинки и наконечники.

Грянули первые выстрелы. Рынок отозвался новыми воплями ужаса и боли. Стреляли фашики явно не в воздух.

Сквозь вой и треск «шмайсеров» звучали лающие команды на немецком. Германцы перестраивались. Безоружную, беспомощную толпу уже рассекал и взламывал классический тевтонский клин. Позади следовала цепь автоматчиков. Цепь охватывала, теснила, гнала обезумевших людей к западной городской стене и в «колючку» Прохода Шайтана.

В окружении угрюмых мотоциклистов на рыночную площадь въехал грузовик. «Опель‑блитц»: наклонная облицовка радиатора, кабина с обтекаемыми округленными краями и крытый кузов. Ну, то есть совсем крытый, полностью. Плотный, сплошной брезент — ни оконца, ни щелочки. И выхлопная труба — внутрь. Мля! Душегубка?!

К фургону смерти уже тащили первых несчастных, выцепленных из толпы. Бурцев увидел, как бьется в руках эсэсовцев беременная женщина. За длинными распахнутыми одеждами тянулся размотанный пояс. Вот немец случайно наступил на конец пояса. Вот упал. Вот вскочил снова. И в слепой ярости — ногой по округлому животу. Раз, другой…

Еще был плачущий мальчишка лет десяти — его тоже гнали к машине пинками.

И пожилой араб без сознания, с разбитой головой — этого волочили за ноги, лицом по земле. Лицо оставляло в пыли красный след.

И христианин с крестом паломника, нашитым на грязное рубище. Крест перекошен, а сам пилигрим, изогнувшись, держится за окровавленный бок.

Один за другим люди исчезали в чреве зловещего фургона.

Бурцев тряхнул головой. Невероятно! На Иерусалимском рынке шла облава! Настоящая, форменная облава. Хорошо организованная и спланированная. Внезапная. Стремительная. Причем хватали всех подряд. Без разбора.

Глава 39.

Мункыз затараторил что‑то — быстро, невнятно.

— Во двор, скорее! — перевел Хабибулла.

Повозку со свининой и контрабандным оружием загнали в ворота, поставили под навес у глинобитного забора. Заперли засов. Перевели дух.

А на площади все кричали.

— Что?! Что там происходит? — спросил Бурцев.

— Там — убивают! — ответил Мункыз.

Коротко ответил, сухо и жестко.

— Но почему?! Почему убивают?!

— Мне неведомы замыслы немецких колдунов, — вздохнул лекарь‑алхимик. — Возможно, потому, что сегодня ночью опять зарезали предателя‑мунафика. Или потому, что в городе назревает бунт.

— Бунт?

— Люди говорят, будто у Иосафатских ворот было явлено чудо, и какой‑то христианский дервиш едва не поднял народ против Хранителей Гроба. Дервиша‑смутьяна повесили, но слухи о нем уже разошлись по Эль Кудсу. Может, поэтому немцы лютуют. А может, дело в том, что на днях возле крепости Торон германцев разбил неведомый отряд. Об этом тоже говорят люди. Всякое говорят…

Старик посмотрел на гостя испытующе. Кажется, под маской радушия и дружелюбия таилось что‑то еще. Кажется, этот Мункыз был в курсе последних событий. Всех событий. Похоже, к дедку стекалась оперативная информация местного подполья. Но как? Откуда такая осведомленность? Ладно, об этом позже. Сейчас Бурцеву становилось не по себе вовсе не из‑за всеведения лекаря‑алхимика. Другое мучило. Нелепое, но и неистребимое чувство вины. Если карательная операция на рынке Иерусалима — результат нападения на эсэсовско‑тевтонский отряд под Тороном‑де‑Шевалье, значит, и сам Бурцев, и вся его дружина косвенно повинны в этой облаве на торжище. Снова перед глазами возникли беременная женщина с растоптанным животом, пацаненок в слезах, потерявший сознание араб, раненый христианский паломник…

— Что будет с теми, кого схватили немцы, Мункыз?

Дурацкий вопрос! Известно ведь что. И все же ответ показался ему страшным.

— Они исчезнут. Иногда несчастных, пойманных Хранителями, находят на виселице перед воротами. Но обычно люди пропадают без следа. Говорят, немецкие колдуны топят ими шайтанскую печь. Как дровами! Со стороны Храмовой горы часто идет черный дым и запах горелого мяса.

Высокая закопченная труба… В самом деле крематорий!

— И часто у вас хватают людей на улицах?

— Иногда, — уклончиво ответил старик. — Но запоминается такое надолго.

— Уж я думаю…

Шум на площади между тем стихал. Автоматные очереди звучали реже…

— Все? — с надеждой спросил Бурцев.

— Нет. — Мункыз качнул головой. — Все только начинается. Сейчас немцы начнут ходить по домам. И если в вашей повозке действительно есть оружие, лучше его спрятать понадежнее. Немцы не побоятся прикоснуться к свинине. Они найдут…

Спрятать? Но куда? Бурцев скользнул взглядом по маленькому дворику. Впереди — на небольшом возвышении, у самого дувала, симпатичная крытая беседка. Стены увиты виноградными лозами. На полу простенький коврик да пара подушек. И все. Прекрасное место отдохновения и несуетных размышлений. Однако для хранения контрабанды беседка не годилась.

Сразу за забором — госпитальерские развалины. Может, в руинах и сыскалось бы укромное местечко, но повозку туда незаметно не подгонишь, не разгрузишь тайком от наблюдателей из Прохода Шайтана и с колокольни Сен‑Мари‑де‑Латен. Ночью, в темноте, — запросто, днем — никак.

Справа коновязь, ясли для скотины и прокопченная подсобка, в которой проводились алхимические опыты. Двери в убогом сарае настежь. Внутри печь да меха. Ничего там, конечно же, не спрячешь! Слева дом. Домишко. Хижина из камня и глины. Убогая лавчонка и тесная жилая комнатушка. Бурцев подошел, заглянул в махонькое оконце. В другое. М‑да… Мебели никакой, если не считать хлипких полочек, от пола до потолка. Все до единой заставлены ступками, плошками и сосудами толстого мутного стекла. Были еще старые свитки, книги, карты, разбитая астролябия. Все это добро аккуратно разложено по пыльным углам. А так — голые стены да куча тряпья на глинобитном полу.

— Ступай за мной, Василий‑Вацлав, — усмехнулся Мункыз.

С легкой руки Хабибуллы имечко это прилипало к Бурцеву прежде, чем он успевал представиться сам.

— И вы ступайте, — позвал старик остальных.

Гости последовали за хозяином. Прошли по‑над забором к беседке. Мункыз отбросил подушки, сдернул коврик, разгреб соломенную подстилку. Под тонкими сухими пальцами лекаря‑алхимика обозначилась крышка из плотно сбитых и обтянутых кожей досок. Посредине — медное кольцо.

Люк!

Мункыз потянул за кольцо. Скрипнула кожаная обивка. Видимо, благодаря ей вход в подпол закупоривался наглухо, основательно, как пробкой в бутылке. Старик поднял крышку…

Хорош тайник, ничего не скажешь! Погребок у алхимика был просторным, глубоким — без огня дна не разглядишь. То, что надо, в общем.

— Разгружай телегу, — приказал Бурцев.

Хабибулла, Мункыз и Бейбарс со своими бойцами смотрели на него, как на умалишенного. Ну да, конечно, запретная свинина! Эх, чтоб вас… Ладно, пусть мусульмане хоть на стреме постоят, что ли.

— Следите за немцами, правоверные, — проворчал Бурцев. — Мункыз, а ты принеси факел какой‑нибудь, иначе мы в твоей норе все кости переломаем.

Остальные споро разгружали повозку. Даже благородный пан Освальд и сир Бейрута Жан Ибеленский не отлынивали. Бурцев тоже засучил рукава. Будь ты хоть каид, хоть воевода, но лишняя пара рук сейчас не помешает.

Туши сбрасывали на содранный с воза полог. Обратно ведь потом класть придется. И надо, чтоб ни комочка грязи, ни песчинки не налипло. Иначе догадаются фашики, что мясо зачем‑то ворочали, заподозрят неладное.

А работенка оказалась не из приятных. Груз уже был с душком. Подванивал груз‑то. По жаре как‑никак везли, и не на рефрижераторе. Выкинуть испорченную свинину придется, а еще лучше — закопать. Но потом. Когда‑нибудь.

До оружия добрались быстро. Мункыз заметил «шмайсеры». Удивился. Испугался. Насторожился.

— Громометы немецких колдунов?!

— Они самые.

— Откуда, Василий‑Вацлав?!

— От верблюда.

— Но Хранители Гроба не ездят на верблюдах, — запротестовал араб. — И тевтонские рыцари тоже.

— Да трофеи это, отец! Просто трофеи!

— Трофеи?! – ахнул Мункыз. — Невероятно! Вы смогли отбить у Хранителей Гроба…

— Смогли‑смогли, — оборвал Бурцев.

Не до долгих объяснений сейчас.

— А это что, каид? — Алхимик уставился на снаряды. — Шайтановы сосуды какие‑то…

— Верно мыслишь, отец, — усмехнулся Бурцев. — Самые что ни на есть шайтановые. Поосторожнее с ними надо. А то, знаешь ли, громы, молнии всякие…

— Знаю, — серьезно кивнул Мункыз.

Старик засветил факел. Бурцев спустил вниз первую партию контрабандного груза.

Тайник сарацина‑подпольщика представлял собой выложенную камнем подземную камеру два на три метра. Здесь, как и в доме‑лавке, всюду висели полочки по стенам. А напротив входа‑лаза громоздился массивный, грубо сбитый стеллаж. Каким образом его сюда втащили — неразрешимая загадка. Наверное, сколачивали по частям уже на месте. На полках и в неподъемном «шкафу»– опять‑таки крынки‑банки‑склянки. Мази, притирания. Целебные, а может, и вовсе даже наоборот, бальзамы. Порошки неведомого предназначения. Сушеная, толченая, размоченная гадость и хрен еще знает что. В общем, под землей скрывалось нечто среднее между ведьминым уголком и химической лабораторией. А запах — бр‑р‑р!

— Чем ты тут занимаешься, алхимик? — не удержался Бурцев от ехидного замечания. — Наркоту, что ли гонишь?

По‑немецки, да еще и арабу, объяснить это было трудно.

— Куда гоню? — не понял Мункыз. — Кого гоню?

— Ну, дурь…

— Ду‑у‑урь?! Как это?

— Ладно, забудь.

Мункыз надулся, разобиделся:

— Я умников‑кафиров гоню, каид. Таких вот, вроде тебя, говорливых. Вон отсюда гоню. Клади, что принес, и уходи.

Наверное, старику не нравилось, когда в его заветную кладовочку совали нос чужаки да еще и насмехались при этом над хозяином. А кому понравится?

— Ну, извини, отец, не серчай.

Больше Бурцев не болтал понапрасну. Несколько ходок — и снаряды с оружием выложены на земляном полу, а самого каида бесцеремонно и настойчиво выставляют наружу. Выставили…

Мункыз задержался. Потушил факел. Долго возился в темноте, на ощупь. И не понять, чем занимался старик. Что‑то звякало, скрежетало…

— Эй‑эй, отец, — встревожился Бурцев.

Напомнил на всякий случай:

— Там того… Громы… Молнии… Шайтан‑сосуд рвануть может.

— Иди‑иди, Василий‑Вацлав, — донеслось из непроглядных недр тайника. — Помогай своим людям мясо в повозку грузить. Я скоро.

Помощь каида‑воеводы, однако, не потребовалась. Без него управились. Разделанные туши уже лежали в телеге. Вытряхнутый и выбитый полог — на тушах. Все нормально, в общем.

Только вот мусульманская стража у ворот занервничала.

К Бурцеву подбежал Хабибулла. Сказал одно только слово:

— Немцы!

Немцы направлялись к лавке Мункыза.

Глава 40.

Алхимик выбрался из подвала не с пустыми руками. Осторожно, будто величайшее сокровище мира, Мункыз вынес небольшой горшочек. Округлый такой, с узким горлышком — плотно закупоренным, замазанным, запечатанным воском и смолой.

Потом старик удивил: размахнулся, швырнул глиняную посудину вниз. Сильно, резко — словно гранату бросил. И тут же, как‑то уж слишком поспешно, захлопнул крышку подвальчика, присыпал землей и соломой потайной люк. Утоптал, утрамбовал.

— С немцами говорить буду я, — безапелляционным тоном заявил хозяин, водружая на место коврик и подушки. — Вы мои постояльцы. Ясно?

В запертые ворота постучали. Барабанили громко, настойчиво.

Натянув дежурную улыбку, Мункыз поспешил открывать. Этот сарацинский мудрец, оказывается, умел одинаково радушно улыбаться и друзьям, и врагам. Что ж, полезное умение.

Скрипнули ворота. Послышалась немецкая речь. Во двор вошли четверо. Плотный, почти толстый эсэсовец со «шмайсером» на боку и овчаркой на поводке, тощий тевтонский рыцарь с боевым ведром на голове и обнаженным мечом в руке да двое средней упитанности угрюмых кнехтов с заряженными арбалетами. Гитлеровец — простой солдафон, даже без нашивок сержанта‑шарфюрера — явно был главным в этом квартете.

Приветственных «салямов» теперь не звучало. Зато Бурцеву довелось услышать из уст улыбчивого Мункыза штук пять торопливых «гутен тагов». По одному на брата, надо полагать. И на собаку в придачу.

Грозная овчарка, кстати, выглядела сейчас ошалелой и потерянной. Пес скулил, поджимал хвост, пятился и недоуменно вертел мордой из стороны в сторону. Эсэсовец одернул собаку. Раз, другой. Та не успокоилась. Резкий запах, пропитавший все подворье Мункыза, нервировал овчарку и сводил на нет ее служебные качества.

— Чем здесь воняет, старик? — поморщился немец.

— Я готовлю целебные снадобья и провожу алхимические опыты, — заискивающе оправдывался Мункыз. — У меня есть разрешение… Это, которое… ли… ли…

— Лицензия?

— О да, есть лицензия господина коменданта. Я могу показать, если господину Хранителю будет угодно.

У Бурцева отвисла челюсть. Ни фига ж себе! Лицензирование алхимической деятельности! Немцы умудрялись буквально делать деньги из воздуха!

— Не нужно, — эсэсовец исподлобья осматривал подворье. — Ты хозяин?

— Да, я! — закивал Мункыз. — И я рад, что мой дом почтили своим присутствием…

Немец не дослушал. Повернулся к Бурцеву и его спутникам. Повел стволом «шмайсера»:

— Это кто такие?

Бурцев заприметил под ногой хорошенькую такую каменюку. Успеть бы схватить в случае чего…

— Мои гости, — осторожно ответил старик. — Достойные и законопослушные люди. Иные не заходят в мой дом.

— А я так думаю, в твой дом заходит много всякого сброда.

На Бурцева и его спутников смотрели холодные глаза. И чернота «шмайсеровского» ствола.

— Это благородные рыцари‑пилигримы с оруженосцами и слугами, купец из дальних стран и его помощники, — быстро‑быстро говорил Мункыз. — Им нужно было найти ночлег до наступления запретного часа. А всему Хлебному рынку известно, что бедный Мункыз за умеренную плату принимает постояльцев.

— Ну, так уж и за умеренную, — хмыкнул фриц. — Небось, обдираешь приезжих, как липку, а налоги не платишь.

— Как можно! — всплеснул руками Мункыз. — Аллахом клянусь, господин! Почти бесплатно пускаю к себе на постой. И долю благочестивых Хранителей Гроба отчисляю исправно. Да и как не отчислять, если каждый гость, покидая город, обязан доложить, на чьем подворье ночевал и какую сумму оставил хозяину.

— А почему ж твоим гостям не подходит постоялый двор или приют для паломников?

— Так ведь всем известно, как тесно становится там к ночи. А у моих гостей достаточно золота, чтобы заплатить за отдельную крышу над головой. Я отдаю в их распоряжение свою мастерскую…

Мункыз указал на сарай с печью.

— …И весь двор отдаю, чтоб было куда ставить лошадей.

Старик обвел подворье рукой. У немца заблестели глазки.

— Достаточно золота, говоришь, «бедный Мункыз»? А так ли уж достаточно? Мы вот сейчас проверим. Ты… — «Шмайсер» ткнул Бурцева в живот. — У тебя есть чем платить за постой? Ты понимаешь по‑немецки?

Бурцев кивнул. Отцепил от пояса мешочек с золотыми — щедрый венецианский подарок Джеймса Банда, развязал, намереваясь дать взятку в пару монет. Куда там! Фриц ловко вырвал кошель из рук. Взвесил на ладони, хмыкнул удовлетворенно, рассовал все содержимое по карманам.

— Будем считать это добровольным пожертвованием на благо Святого Города.

Пожертвованием?! Ага, как же! Беспредел — вот что это такое! Мелкое вымогательство в особо крупных размерах! Ишь, морда арийская! Рэкетир хренов!

— Имеются возражения? — Эсэсовец стрельнул глазками по лицам. «Шмайсер» тоже мог бы сейчас пальнуть. Запросто мог бы…

Возражений не было.

— Неразговорчивые какие‑то у тебя постояльцы, Мункыз, — разочарованно протянул немец. — Может, скрывают что?

— У них есть деньги, — пожал плечами старик. — Что еще должно интересовать бедного лекаря, алхимика и астролога? Обо всем, что необходимо, моих гостей уже расспросили на въезде в город.

— Расспросили… — рассеянно согласился эсэсовец.

Подошел к повозке. Откинул полог. Заглянул внутрь. Скривился:

— Хм, а то, что во дворе правоверного мусульманина стоит телега со свининой, тебя тоже не интересует?

— Я не прикасаюсь к мясу нечистого животного, — пожал плечами Мункыз. — Это товар заморского купца.

Кивок в сторону Сыма Цзяна… Эсэсовец долго ходил вокруг. По‑хозяйски осматривал, ощупывал телегу. Изрек, наконец:

— Хороша. Крепкая повозка. На такой бы снаряды возить, а не мясо.

У Бурцева перехватило дыхание.

Глава 41.

— Что возить? — вежливо переспросил Мункыз.

— И лошади хорошие, — задумчиво продолжал немец, глянув на коновязь. — Ты слышал о новом приказе коменданта, Мункыз? Повозки и здоровые кони реквизируются. Нам сейчас нужны повозки и кони.

Ах, вот в чем дело… Бурцев сжал зубы. Эвакуация! Ну да, конечно. Полнолуние начинается этой ночью, так что пора бы. Сначала фашики вывезут все, что можно, гужевым транспортом, потом из Иерусалима уйдет техника с личным составом цайткоманды. Потом — атомный взрыв. Только прежде германские хрононавты проведут один эксперимент. Отправят в центральный хронобункер СС Аделаидку.

Бурцев старался дышать глубоко и ровно.

— Лошадей забираем, — заявил фриц. — Телегу тоже.

Эсэсовец осклабился:

— Избавим тебя, Мункыз, от нечистого мяса.

Повинуясь приказу Хранителя, кнехты вывели со двора верховых коней, потом упряжку. Оставили на улице. Кому‑то, кто ожидал снаружи. Вернулись. Все происходило в полной тишине. А что тут скажешь? Эти ребята не просят «мамка, курка, яй‑ко, салко давай». Эти берут сразу. Все берут, что приглянулось. Вонючее салко, правда, жрать не станут — выбросят. И фиг с ним. Салко — не жалко. Не жалко даже оседланных лошадей. А вот телегу… Телегу жаль. Как теперь подвезти снаряды к воротам? Не на горбу же переть через весь город?! А ведь другой подходящей повозки после приказа коменданта об эвакуации, наверное, днем с огнем не сыщешь. Хорошо, хоть успели спрятать контрабанду. Только надежно ли?

Эсэсовец словно прочел мысли Бурцева. Повернулся к тевтонам:

— Обыскать! Все обыскать!

Вот, собственно, ради чего сюда и приперлись немцы. А грабеж средь бела дня — это так, цветочки…

Обыск длился недолго. Чтоб осмотреть торговую лавку и скромное жилище Мункыза, сараюшку во дворе да пустую беседку, много времени не требуется.

— Ничего, — доложили тевтонские кнехты.

— Ничего, — подтвердил рыцарь.

Фашик, однако, оказался более сведущим в подобных делах.

Цепкий глаз эсэсовца скользнул по коврику и подушкам в беседке. Носок сапога тронул притоптанную землю. Там, где лежала труха из потревоженной соломенной подстилки и несколько ковровых ворсинок.

Эх, Мункыз‑Мункыз… Конспиратор, блин, подпольщик‑самоучка! Бурцев снова глянул на камень под ногой. Схватить, шарахнуть под фашистскую каску, в основание шеи, цапнуть «шмайсер». А там — трава не расти.

Мункыз перехватил его взгляд. Чуть заметно качнул головой — погоди, мол, не торопись. Бурцев погодил. Сарацинский мудрец отчего‑то не производил впечатления перепуганного вусмерть человека. Что‑то задумал старик, на что‑то надеялся? Ладно, камень обождет. Бурцев решил довериться алхимику. Пока…

— Убрать! — гитлеровец кивнул на коврик и подушки в беседке.

Подошли и отошли кнехты. Коврик с подушками полетели в сторону.

Немец сгреб ногой солому, землю. Раз, другой. Показались обитые кожей доски.

— Что тут у тебя, старик?

— Тайный подвал, — спокойно ответил Мункыз. — Для особых смесей.

— Для особых?

— Да. Для редких веществ, которые следует хранить подальше от дома.

— Что за смеси? Что за вещества? Почему прячешь подвал?

— Чтоб никто не пострадал по неведению, — пожал плечами Мункыз. — Если какой‑нибудь злоумышленник заберется сюда в мое отсутствие…

— Открывай! — потребовал немец.

Без тени волнения алхимик поднял крышку лаза. Эсэсовец заглянул вниз — в темноту. Зажал нос.

— Ох‑х‑х! Ну и запах!

Да, шибануло капитально. У Бурцева, стоявшего в отдалении, и то глаза заслезились. Забористый запашок! Острый, пронзительный, отвратный… Пахло помойкой, дохлятиной и еще невесть какой гадостью. Гадостями, точнее, собранными воедино в жуткой концентрации. По сравнению с этим убойным букетом даже стойкая алхимическая вонь, что окутывала подворье Мункыза, казалась теперь изысканнейшим ароматом.

— Огня! — кривясь, потребовал Хранитель Гроба.

Дали ему огня. Запалили факел. Ни один мускул не дрогнул на лице лекаря.

Автоматчик с собакой, которая от накатившей вони беспокойно вертела носом и потихоньку сходила с ума, остался снаружи. Тевтонский рыцарь — тоже. В нору загнали кнехтов.

«Ну, вот и все», — подумалось Бурцеву. Рука сама тянулась к камню. Сейчас удобный момент — немцы не смотрят в его сторону.

— Здесь тоже ничего нет! — глухо донеслось из‑под земли.

Бурцев от изумления и неожиданности выпустил булыжник.

— В самом деле? — удивился эсэсовец. — Ищите лучше.

Гитлеровец не верил.

В потайном подвальчике что‑то упало, что‑то разбилось…

— Точно — ничего, хэр Хранитель! Снадобья да мази всякие. И воняет так… дышать нечем.

— Вылезайте!

Фашик не удержался. Привязал скулящего пса к беседке, взял факел, полез в подвал сам. И тут же выскочил обратно. Ругаясь, отплевываясь.

— Что за пакость ты там держишь, Мункыз?

— Я говорил благочестивому господину Хранителю Гроба, что часть субстанций, с которыми мне приходится иметь дело, лучше хранить подальше от жилья.

Ответ прозвучал почтительно и подобострастно. Если алхимик и улыбался сейчас, то искусно прятал насмешку в седой бороде.

Немцы ушли. Впрочем, «ушли» — не совсем то слово. Прикрыв носы ладонями, они уж скорее бежали от газовой атаки. Опасность миновала. Бурцев, превозмогая отвращение, подошел к подвалу, спустился вниз.

На утоптанном земляном полу догорал брошенный факел. Рядом валялись глиняные черепки. Среди битой керамики — маслянистое пятно с белыми шипящими потеками и вкраплениями самых разных цветов и оттенков. А вот снарядов‑фугасок, положенных сюда же, на это самое место, нет и в помине. И оружия нет. Вот так чудо! Вот так алхимический опыт!

Бурцев судорожно глотал вонючий воздух и тупо щупал пол. А ничего! А ни хрена! Но как?!

Глава 42.

— Все просто, — улыбнулся Мункыз.

Невыносимая вонь понемногу выветривалась. Слезу, по крайней мере, уже не вышибало, так что старик тоже рискнул спуститься в тайный закуток. А спустившись, сунул руку за неподъемный стеллаж и…

И все действительно оказалось проще некуда. Здоровенный шкаф вдруг сдвинулся с места, провернулся вокруг своей оси. Сразу потянуло сквозняком. Откуда‑то из‑за стены потянуло, выдувая неприятный запах и наполняя подвал спертым воздухом подземелья.

Так… Между задней стенкой стеллажа и каменной кладкой образовалась щель. Потом щель расширилась, стала проемом, в который запросто мог бы пройти человек.

— Старые ходы госпитальеров, — пояснил Мункыз. — О них неизвестно даже всезнающим Хранителям Гроба. Когда немецкие колдуны прокладывали Проход Шайтана, большая часть подземелий обрушилась. Но ходы, что связывали владения иоаннитов с аль‑Кумамы — церковью Гроба, уцелели.

Бурцев начинал понимать. Укрытый от чужих глаз подвал всего лишь маскировал вход в настоящий тайник алхимика‑подпольщика. Туда‑то и была спрятана вся контрабанда. А чтобы у немцев не возникло желания устраивать под землей обыск…

— Ты специально разлил здесь какую‑то гадость, да, Мункыз?

— Ну, положим, это вовсе не гадость, — не то обиделся, не то развеселился старик. — Я разбил сосуд с особо зловонными ингредиентами, которые использую для создания философского камня и алхимического напитка, продлевающего жизнь.

— Хм, — Бурцев принюхался, пытаясь определить состав убойной смеси. Не смог. — И о каких же ингредиентах идет речь?

— О, слишком долго перечислять, — Мункыз ухмыльнулся. — Это сложная смесь. Прокисший джак[52], козлиный помет, львиная моча…

Бурцев фыркнул… Надо же, и здесь львиная моча! Венецианские красавицы моют ею голову как шампунем. А местные шарлатаны, выходит, гонят из урины царя зверей философский камень и эликсир молодости!

— …сера, протухшее яйцо, негашеная известь, ртутные соединения…

— Хватит‑хватит‑хватит! — взмолился Бурцев. — Можешь не продолжать.

Парфюмер, мать твою!

— Ну, и еще многое‑многое другое, — сжалился Мункыз. — Запахи эти надолго отпугивают и людей, и собак.

— А это не того… не опасно это? — на всякий случай осведомился Бурцев. — Может, нам лучше выбраться отсюда?

— Ничего страшного, — заверил алхимик. — От вдыхания паров моих микстур еще никто не умирал.

Успокоил… Можно сказать и так.

— А что, из твоего варева действительно выпариваются философские камни и эликсир молодости?

— Ну… философского камня мне еще добыть не удалось, — признался Мункыз, — а что касается эликсира…

Алхимик хитро прищурился:

— Не знаю, Василий‑Вацлав. Видишь ли, запах у полученного напитка такой… гм… специфический…

— Уж могу себе представить!

— В общем, никто пока не решился попробовать мой эликсир. Даже я сам. Поэтому мне нечего ответить на твой вопрос.

Ладно, нечего — так нечего. Бурцев сунул факел в проем между стеллажом и стеной подвала. Посветил… Темный коридор. Шершавые стены, низкий сводчатый потолок. Оружия и снарядов не было. Фокусы продолжаются?

— Мункыз, где наши вещички?

— Там, — лекарь‑алхимик указывал куда‑то во тьму. — Тридцать шагов прямо и десять направо.

Ага, как же, тридцать шагов! И еще десять! Бурцев представил, как этот сухонький старичок бегает в темноте со снарядами под мышкой. С весьма увесистыми, между прочим: Бурцев и то запыхался, спуская танковые фугаски в подвал. А ведь было еще оружие дружинников и два «шмайсера» в придачу. Нет, перетаскать все это добро за время, пока Мункыз находился в подвале один, нереально. Даже для спринтера‑тяжеловеса. Быстренько покидать за отодвинутый стеллаж — это еще да, это возможно, но тридцать шагов прямо и десять направо…

А Мункыз смотрел на него и улыбался.

Очень весело!

— Слушай, дед, — Бурцев начинал терять терпение. — Я ведь сейчас напою тебя твоим же эликсиром. Ты у меня быстренько помолодеешь! До младенческого возраста! Чтоб старческое слабоумие прошло.

— Но я говорю правду! — возмутился алхимик.

— Тебе не под силу таскать такие тяжести!

— А я их и не таскал. Там, — кивок в темноту, — есть кому таскать и без меня.

— Там? — Бурцев уставился на него. — Есть? Кому?!

В отблесках факельного света мелькнула тень. И не одна. Из мрака, словно из стен выступали… И не понять, кто выступал… Грязные, страшные… Бурцев невольно отпрянул. Не заметил, как перешел на русский:

— Мать вашу!

Выставил факел вперед. Взмахнул перед собой гудящим пламенем:

— Стоять, уроды! Сожгу любого, кто приблизится!

— Эй, воевода, чего там? — прогремел сверху голос Гаврилы.

В подвал уже спускалась помощь.

— Не кричи так, Василий‑Вацлав, — потребовал Мункыз. — И не нужно размахивать огнем. Это друзья.

— Друзья?!

Ничего ж себе дружбаны! Бурцев покрепче вцепился в факел. Рядом уже стояли Гаврила, Сыма Цзян и Джеймс.

— Да, друзья. Это не приведения, не джины и не дэвы. Это люди из плоти и крови.

— Что они здесь делают, Мункыз?

— Готовятся к ночной вылазке. Ты разве не знал, куда идешь, когда направил стопы к моему дому?

— Знал…

Так вот оно, иерусалимское подполье! Вот кто ведет в Святом Городе тайную войну! Пламя гоняло причудливые тени по серым камням и бледным лицам. Толком разглядеть или хотя бы сосчитать людей в этом обманчивом освещении было трудно, почти невозможно.

Подпольщики — вовсе, как оказалось, и не страшные, а скорее уставшие, измотанные — сползались на огонь, будто истосковавшиеся по свету узники. Все вооружены. Но очень‑очень убого. Дубинки да короткие ножи. Да два копья на сучковатых палках. Да пара простеньких луков. Да одна ржавая сабля. На весь отряд. Доспехов нет. Щитов и шлемов тоже. С настоящим оружием у этих бойцов невидимого фронта было туго.

— Здесь воины, ремесленники, торговцы, дехкане… — негромко произнес старый араб. — Те, кто слишком много потерял. И кому терять больше нечего. Их семьи погибли. Их сердца жаждут мести.

Сарацин говорил. Бурцев слушал…

В отряд Мункыза входили и мусульмане, и христиане. Не было разве что иудеев: евреев немцы перебили всех поголовно, как только захватили город. Бойцы иерусалимского сопротивления через доверенных лиц поддерживали связь с повстанцами, рыскавшими по Святой земле, снабжали их информацией обо всем, что происходит в логове Хранителей и тевтонов, а также сами периодически совершали вылазки. Нападать на позиции германцев или на немецкие патрули для плохо вооруженых горожан было смерти подобно — смерти бессмысленной и ненужной. Поэтому главной целью подпольщиков становились дома сарацинских «полицаев».

А уж мунафиков вырезали безжалостно, часто — вместе с семьями. В ответ немцы устраивали показательные акции возмездия на улицах и рынках Иерусалима. Кровь за кровь. Террор за террор… И разомкнуть этот круг уже невозможно.

Городские партизаны гибли часто, однако тайные подземелья иоаннитов не пустовали. После каждой карательной операции в городе появлялись новые мстители. Мстители искали убежище и соратников. Кто очень хотел, кто хотел по‑настоящему — находил.

Глава 43.

Рассказ Мункыза прервал громкий стук. Били железом о железо. Где‑то неподалеку. Звонкое эхо металось по подземелью.

— Что это? — вскинулся Бурцев. — Кто это?

— Франсуа, — даже в неверном свете факела видно было, как побледнел вдруг Мункыз. — Франсуа де Крюе. Он остался с вашим оружием.

— И что же твой Франсуа делает с нашим оружием?

— Н‑н‑не знаю.

Алхимик схватил факел, побежал на звук, освещая дорогу. Бурцев, спотыкаясь и матерясь, ринулся следом.

Тридцать шагов прямо…

Сзади слышался топот, чьи‑то возгласы. Бежали, натыкаясь друг на друга, подпольщики, дружинники.

Десять направо… Узкий проход. Проем без двери. Небольшое помещение… Старик не входил — стоял, замерев, на пороге. Светил факелом. И в пляшущих отблесках Бурцев увидел…

Большие глиняные горшки. Закрытые, выставленные вдоль стен. Тоже какой‑нибудь алхимический эликсир?

Маленькие масляные лампадки в глубоких стенных нишах. Их огоньки чуть тлели на кончиках фитильков и света почти не давали.

Сваленное на полу оружие, аккуратно уложенные снаряды. Да, это их добро. Вся тайно ввезенная в город контрабанда. Стоп! Нет, не вся! Булавы не хватает. И еще — «шмайсеров».

Распятие на голой каменной стене. А под распятием кряжистый длинноволосый усач в стеганом гамбезоне‑поддоспешнике, как заведенный, поднимал и опускал булаву Гаврилы Алексича. Опускал на немецкие пистолеты‑пулеметы. На то, что от них осталось. И при этом истово бормотал по‑латыни. Молился…

Идиот! Бурцев отпихнул оцепеневшего Мункы‑за, прыгнул вперед, повис на занесенной палице. Свалил незнакомца.

Они катались по полу, рыча и брызжа слюной. Разбили два горшка. Один — с темным сыпучим порошком, другой — с вязкой липкой жидкостью. Мункыз что‑то кричал — негодующе и требовательно. Бурцев не слушал. И не отпускал противника, пока не отобрал оружие Гаврилы. Ох, как хотелось вмазать булавушкой по бледной усатой физиономии! Но чьи‑то сильные руки уже оттаскивали Бурцева в сторону. Оттащили…

Бурцев вырвался, встал на ноги. Тоскливым взглядом окинул искореженные останки «шмайсеров». Ме‑тал‑ло‑лом! Не стрелять из них больше, не бить фашистов. Зря только везли в Иерусалим!

— Мункыз, что за дела?! – яростно прохрипел он.

За алхимика ответил незнакомец в поддоспешной стеганке. Услышав немецкую речь, усач подскочил с пола, пригладил растрепанные волосы, оскалился щербатым ртом. И тоже прошпрехал — гордо, самоуверенно:

— С молитвой на устах я уничтожил твое дьявольское оружие, презренный колдун! Теперь ему не сгубить ни одной души.

— Да уж не сомневайся — теперь нипочем не сгубить, — огрызнулся Бурцев. — А за презренного колдуна сейчас в морду получишь, понял?

Щербатый, усатый, волосатый пошел пятнами, сжал кулаки.

— Ты… я… я… ты… Я вызываю тебя…

— В любое время, в любом месте!

— Прекратите! — Мункыз сунул факел в чьи‑то руки, встал между Бурцевым и разгневанным усачом.

— Зачем ты впустил сюда слуг сатаны, Мункыз! — набросился незнакомец на старика‑алхимика.

— Успокойся, Франсуа, к шайтану они не имеют никакого отношения.

— Они принесли адово оружие! Это немецкие колдуны!

— Уверяю тебя, ты ошибаешься.

— О нет, это ты ошибся, открыв пред ними наше убежище. Ты поверил их лживым речам, так? Но разве не известно тебе, насколько хитер и изворотлив может быть враг рода человеческого? Их следует изничтожить, пока не поздно. Всех до единого! А их богопротивное оружие…

— Слышь, ты! — взорвался Бурцев. — Я вот тебя сейчас самого так изничтожу!

— Хва‑а‑атит! — вскричал Мункыз. — Не тешьте нашего общего врага междоусобными распрями.

Бурцев взял себя в руки. Действительно… Давно ли сам разнимал Бейбарса с Бурангулом и читал им мораль. Да и грешно обижаться на убогого‑то. А в глазах незнакомца плясала сумасшедшинка. Чем‑то сродни той, что Бурцев видел во взгляде юродивого, повешенного у Иосафатских ворот.

Усач в гамбезоне тоже остывал. Злобно зыркал, пыхтел воинственно, однако драться уже не лез.

— Познакомься, Василий‑Вацлав, это Франсуа де Крюе, — со вздохом представил Мункыз. — Доблестный рыцарь ордена Иоанна Иерусалимского, воин белого госпитальерского креста. Входил в отряд каида‑магистра Гийома де Шатонефа, павшего под Аккрой. Франсуа — рьяный и непримиримый противник Хранителей Гроба. Иногда даже слишком рьяный и слишком непримиримый.

Мункыз покосился на разбитые «шмайсеры».

— Мне жаль, что так вышло.

— Мне тоже, — буркнул Бурцев. — Этот Франсуа…

— Достойнейший воин. Когда шла битва за Эль Кудс, он прикрывал отход своего каида и был ранен. Я спрятал его у себя, излечил и…

— Излечил? — хмыкнул Бурцев. — В самом деле?

Отчего‑то ему вспомнилась вонючая смесь для эликсира молодости. Если Мункыз и врачует чем‑то подобным…

— Чему ты удивляешься, Василий‑Вацлав? Я целитель, опытный лекарь.

Прозвучало это гордо.

— Ну да, конечно. Кстати, твоего Франсуа случайно не в голову ранили?

— В голову, — удивленно поднял седые брови Мункыз. — Но ты‑то как узнал? Рана давно затянулась и сокрыта под волосами.

Бурцев усмехнулся. Такие раны волосами не шибко‑то скроешь.

— Почему ты смеешься, Василий‑Вацлав?

— Да так… Сарацин помогает госпитальеру — вот и смешно.

— Франсуа отважно сражался против немецких колдунов. Он друг, Василий‑Вацлав.

Ну, что тут поделать? Не всегда везет с друзьями при первом знакомстве. Порой случаются недоразумения. Оставалось смотреть на случившееся философски. Бурцев постарался. Еще один взгляд на искореженные «шмайсеры». Потом — на снаряды. Хорошо, что друг Франсуа начал не с «шайтановых сосудов».

— Именно Франсуа, да будет тебе известно, открыл нам тайну подземелий, — продолжал Мункыз. — Он помогал поддерживать связь с воинами франкского каида Армана де Перигора. Он приносил нам вести от магистра красного креста…

Магистр красного креста?! А звучит! Правда, первая ассоциация — со «скорой помощью». Хотя храмовники‑тамплиеры в самом деле носили красные кресты на белых одеждах.

— …И он же снабжал Армана информацией о планах германцев, — закончил алхимик.

— И, между прочим, не только Армана. — В освещенное пространство вступил Джеймс. Брави улыбался. — Здравствуй, благородный Франсуа де Крюе! Его Святейшество Григорий Девятый благодарен тебе за помощь.

— Его Святейшество? Благодарен? Ага! Так вот кто был информатором папского шпиона в Святой земле!

Иоаннит пригляделся. И куда только подевалась былая враждебность!

— Джезмонд?! Коман?!

— По‑немецки, Франсуа, по‑немецки, — попросил Джеймс. — Мой друг не знает французского.

Взгляд, брошенный на Бурцева, красноречиво говорил, о каком друге идет речь.

— Ви? — Франсуа повторил свой вопрос по‑немецки. — Как? Как ты здесь очутился, Джезмонд? И почему… О, чудо! Это ведь чудо Господне, не так ли?! Ты прозрел?! Раньше у тебя не было одного глаза, а теперь…

— Не совсем так, Франсуа, — виновато развел руками брави. — Просто я снял с лица повязку.

— А под повязкой… Так ты прятал здоровый глаз?

— Извини. Конспирация.

— А‑а‑а… — разочарованно протянул Франсуа. — А я‑то думал… Но погоди‑ка…

Раненный в голову рыцарь нахмурился:

— Ты действительно посланец Святого Рима, а не дьявол в человеческом обличье?

— Какие нужны доказательства? — вздохнул Джеймс.

— А перекрестись!

— Пожалуйста. — Брави демонстративно осенил себя крестом. Раз и другой. И третий. — Ну? Теперь все в порядке?

Госпитальер сник:

— Так, значит, ты и твои спутники не немецкие колдуны?

— Нет.

— И я напрасно ломал ваши адовы громометы?

— Совершенно напрасно.

От «пардонов», «энтшульдигенов» и прочих сдержанно‑покаянных извинений Франсуа проку теперь было мало. Наверное, иоаннит и сам это сознавал, а потому не усердствовал особенно. Но зато мир и взаимопонимание в лагере новых союзников были восстановлены. Франсуа в спину не ударит — а это тоже дорогого стоит.

— Я твой должник, брави, — заметил Бурцев.

— Хочешь рассчитаться сразу? — с улыбкой искусителя предложил Джеймс. — Расскажи, откуда взялись Хранители Гроба? Кто они такие.

— Нет. Воздержусь. Пока. Победим — вот тогда придет время объяснений. Такой ведь у нас с тобой был уговор?

Да, долгие обстоятельные беседы о Хранителях лучше отложить на потом. История‑то получится невероятная, умопомрачительная, труднодоступная средневековому менталитету. Чего доброго, Джеймс еще и не поверит, сочтет лжецом. А уж если шпион Его Святейшества Григория Девятого вообразит, что Бурцев хитрит и виляет, если решит, что русский воевода сознательно утаивает от Святого Рима важные сведения… В общем, тогда предпочтительней было бы подставить спину под удар Франсуа. Кольтелло разъяренного брави пострашнее будет.

От невеселых мыслей Бурцева отвлек Сыма Цзян. Китаец вел себя весьма странно. Подошел к одному из разбитых горшков, мазнул пальцем по рассыпанному порошку. Посмотрел. Понюхал. Лизнул.

— Ты чего, Сема? Выплюнь каку.

Узкие глаза китайца смотрели широко и удивленно.

— Порошка грома и молния, Васлав! Та самая порошка, что моя возилася в Силезия для Кхайду‑хана.

— Не может быть! — не поверил Бурцев.

В самом деле, откуда у иерусалимских подпольщиков китайский порох?

— Смотри сама, Васлав.

Сыма Цзян отошел подальше. Кинул щепоть порошка на светильник, что едва‑едва мерцал в глубокой нише. Пламя пыхнуло, осветив на краткий миг все помещение.

Глава 44.

За спиной загомонили. Кто‑то поднес факел. Капающая смоль чертила огненные дорожки в опасной близости от порохового арсенала.

— Куда! — вскричал Бурцев. — А ну‑ка вы там, с факелом! Кыш отсюда! Мункыз, скажи им, пока мы не взлетели на воздух.

Алхимик, впрочем, и без подсказок понимал, что к чему. Седовласый мудрец уже кричал и махал руками на любопытствующих.

Наверное, все‑таки это был очень авторитетный сарацин. Приказ старика исполнили быстро. Вышел не только факельщик — удалились все, даже своенравный Франсуа. Бурцев попросил и своих спутников последовать примеру иерусалимцев. Вскоре в помещении, освещенном слабыми, но безопасными огоньками светильников, остались только «каид» и алхимик. Араб собирал рассыпанный порох. Бурцев наблюдал.

— Где ты взял громовой порошок, Мункыз?

— Сделал, — пожал плечами сарацин. — Хабибулла открыл мне секрет огненного зелья, которое используют татарские и монгольские ханы. А у меня имелось достаточно баруда[53] и серы. В общем, я нашел нужные пропорции.

— Пропорции?

— Ну да. Десять драхм баруда, две драхмы угля, полторы драхмы серы. Все это следует мелко растолочь[54]. Полученную смесь можно закладывать в закрытые сосуды с фитилем, поджигать и бросать во врага. А можно использовать иначе.

— Иначе? Как?

— Я видел, как метают смертельные молнии самострелы Хранителей Гроба. И знаешь, Василий‑Вацлав, сдается мне, магии и колдовства в них не так уж и много. Возможно, все дело в громовом порошке…

— Возможно, — многозначительно хмыкнул Бурцев.

Старик‑алхимик оказался смышленым дедком.

— Ну, я и решил тоже сделать громомет, — продолжил Мункыз.

— Чего? — Теперь Бурцев не знал, что и сказать.

— Взгляни сюда, Василий‑Вацлав…

Сарацинский мудрец отодвинул в сторону горшки. За ними, у самой стены, обнаружилось два свертка. Один побольше, другой поменьше. Мункыз, кряхтя, развернул большой.

— Вот!

Поначалу в тусклом свете масляных лампадок Бурцеву показалось, будто у ног алхимика лежит гранатомет. Но нет, гранатометы не делают из дерева. А эта труба — толстая и короткая — была вырезана из древесины. Крепкой, стянутой железными обручами, но дре‑ве‑си‑ны. И крепилось труба на деревянном же ложе.

— Что это, Мункыз?

— Модфаа, — не без гордости ответил сарацин.

— Мод‑фа‑а? А?

— «Выдолбленная часть», ‑перевел Мункыз. — Так я назвал свой самострел.

М‑да, самострел…

— Значит, ЭТО еще и стреляет?

Похоже на то… Сердцевина тщательнейшим образом выдолблена, вырезана, выскоблена. Ствольный канал, надо полагать. А сзади — малюсенькое затравочное отверстие. Получилась пушка! Самая что ни на есть! Пушчонка, точнее. А еще точнее — этакая ручная аркебуза. Примитивная. Деревянная… Первая арабская модфаа, в общем. Первое огнестрельное оружие, на мысль о создании которого натолкнули «громометы» цайткоманды СС. Ну, блин, дела!

— Моя модфаа будет стрелять, — твердо заявил Мункыз.

— Будет? Ты ее хоть раз испытывал?

— Еще нет, но я знаю, я все рассчитал, — он говорил торопливо, сбивчиво. Казалось, убеждает себя, а не собеседника. — Следует наполнить выдолбленную часть порошком грома на треть. Больше нельзя, иначе модфаа разорвется. Затем смесь нужно плотно утрамбовать, после чего вложить стрелу и зажечь порошок через запальное отверстие.

— Стрелу? — удивился Бурцев.

— Если нет подходящих стрел, можно использовать бондок — орех.

— Оре‑е‑ех?!

Час от часу не легче! Воевать с орехометом — это, конечно, что‑то!

— Боевой орех — каменный или железный шарик, — объяснил Мункыз. — Такими иногда стреляют из больших арбалетов. Только лучите обмотать бондок в тряпицу, чтобы снаряд плотнее прилегал к стенкам.

— Что ж, логично…

— Я думаю, так же стреляют и немецкие громометы. Только устроены они немножко иначе.

Ну, положим, вовсе не «немножко». До «шмайсера» сарацинскому пугачу еще далеко, но…

— Принцип верный, — похвалил Бурцев.

Интересно, а калибр‑то какой у деревянного орудия Мункыза? Бурцев сунул в ствол палец. Палец вошел свободно. Вошел и вышел. Сунул два. Теперь персты засели плотно. Вот он и весь калибр. Выстрелить — как два пальца, короче… Теоретически под это дело сгодится и толстая стрела, и пуля‑бондок. И хорошо, если снаряд хотя бы метров на сто сохранит убойную силу. И очень хорошо, если пороховые газы не разнесут деревянный ствол в щепки при первом же выстреле.

— Мункыз, а ты не пробовал сделать свой громомет из железа, ну, или из меди на худой конец?

— Это невозможно, — алхимик развел руками. — Кузницы Эль Кудса работают только с ведома и под присмотром Хранителей Гроба. Мне едва удалось найти подходящие обручи для модфаа и изготовить снаряды.

— А можно взглянуть на твои, гм… снаряды?

Мункыз развернул второй сверток. Продемонстрировал полдюжины… Да, это были стрелы, но весьма своеобразные. Толще арбалетного болта и гораздо длиннее. Широкие наконечники подпольщики сварганили из дозволенных немцами хозяйственных ножей с клинком в пол‑ладони. Правда, клинки эти были сильно обточены и имели частые, как у гарпуна, зазубрины. Оперение иерусалимские умельцы смастерили из тонких вырезанных вручную бронзовых пластин. Оперение, кстати, крепилось где‑то на середине аккуратно обструганного древка. Все правильно: бронзовые перья не пролезут в канал ствола, вот и приходится извращаться.

Тут же, в свертке, лежал кожаный мешочек с бондоками — маленькими свинцовыми окатышами. Целый десяток пулек‑орешков. Сарацинский мудрец был неисправимым оптимистом, если рассчитывал, что деревянная модфаа в состоянии выдержать такое количество выстрелов.

— Ясно. Ну а тут у тебя что? — Бурцев кивнул на разбитый горшок, из которого растекалась густая темная жидкость. Пахла она не так отвратно, как алхимическая гадость в подвале Мункыза, но тоже… Не амбре, в общем.

— Это? О, это — греческий огонь. Смола, сера, нефть, деготь, селитра, винный камень, камедь, масло… Если поджечь, то без уксуса и песка такое пламя не потушишь.

— М‑да, судя по количеству ингредиентов, адская смесь, — согласился Бурцев. — Я вижу, вы готовитесь к большой вылазке.

— У нас почти нет оружия, Василий‑Вацлав. Захватив Эль Кудс, немцы первым делом закрыли оружейные лавки и изъяли у горожан латы, копья, луки, сабли, боевые и охотничьи ножи… Даже спрятанная стрела, даже наконечник стрелы, не выданный добровольно, могли стоить жизни. Мало что удалось тогда схоронить от германцев. Но с этим… — алхимик обвел рукой свой арсенал, — с этим мы можем драться.

— Против Хранителей Гроба? — недоверчиво хмыкнул Бурцев.

Деревянная пушка, немного пороха и горючей смеси… Маловато вообще‑то. Цайткоманду этим не одолеть.

— Боюсь, Мункыз, не хватит твоих горшков на всех Хранителей‑то.

— Ты прав, Василий‑Вацлав, — вздохнул старик. — С немецкими колдунами нам не справиться. Но колдуны уходят из города.

— Уходят?

— Значит, эвакуация уже началась?

— Да. Хранители Гроба оставляют Эль Кудс тевтонам, а сами покидают его стены. Никто не знает почему, но сегодня из Яффских ворот уже вышли первые обозы и караваны. Скоро, очень скоро немецких колдунов не останется здесь вовсе. И вот тогда мы нанесем удар по рыцарям черного креста. Без боевой магии Хранителей они не смогут удержать город.

Глаза Мункыза загорелись воинственным блеском.

— Мы нападем внезапно, мы застанем врага врасплох. Подземный ход госпитальеров выведет нас к церкви аль‑Кумамы — к Церкви Гроба. А там, на церковном подворье, расположены оружейные склады ордена. Если удастся их захватить… О, тогда нам не нужно будет больше прятаться. Тогда против тевтонов поднимется весь Эль Кудс, и германские рыцари пожалеют, что родились на свет. А если Хранители Гроба вернутся…

— Вряд ли они захотят сюда возвращаться, — мрачно перебил Бурцев.

После взрыва «атоммине» Иерусалим превратится в радиоактивную пустыню…

— Не захотят? Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, я знаю.

— Хм, тогда ты очень осведомленный человек, Василий‑Вацлав. Ты первый день в Эль Кудсе, а знаешь больше, чем я.

— Просто я имел дело с Хранителями Гроба раньше и успел собрать кое‑какую информацию. Но, кстати, ты тоже не похож на слепца, блуждающего в потемках, Мункыз. Тебе известно о немцах и их планах гораздо больше, чем может знать пусть даже самый многомудрый лекарь, алхимик и звездочет, зарывшийся под землю. Или тайные планы и помыслы германцев открывает астрология? Звезды рассказали тебе, что Хранители покинут город, а, мудрец?

— Эти подземелья ведут в церковь аль‑Кумамы, — напомнил старик.

— Я уже слышал об этом. И что?

— А то, что я велел замуровать горшки в стены тайного хода.

— Замуровать? Горшки? В стены? — не понимал Бурцев.

— И поставил стражу, знающую немецкий. Трое франков во главе с Франсуа круглые сутки дежурят у горшков.

— Дежурят? У горшко‑о‑ов?!

— Этот способ издавна используется для обнаружения вражеских подкопов, — пояснил сарацин. — Пустые горшки и кувшины, установленные особым образом, позволяют слышать под землей то, что недоступно человеческому уху.

— То есть вы подслушиваете…

— И мы знаем все, о чем говорят рыцари черного креста под сводами храма аль‑Кумамы и возле Церкви Гроба. Нам известны даже молитвы и тайные исповеди тевтонов.

Бурцев тряхнул головой. Ну ни фига ж себе! Подпольщики‑то, оказывается, не лыком шиты. Понапичкали Церковь Гроба и окрестности подслушивающими устройствами, понаставили глиняных «жучков» и сидят себе спокойненько у своих горшков. Да уж, лихая у ребят разведка. Только все это может оказаться напрасным.

— Мункыз, когда вы хотите атаковать тевтонов? — напрямую спросил Бурцев.

— Этой ночью Эль Кудс покинут последние немецкие колдуны.

— Ночь полнолуния… — тихо произнес Бурцев.

— Да, ночью взойдет полная луна, — подтвердил Мункыз, — а расположение небесных светил укажет на великие свершения. Перед восходом солнца, когда сон сморит самые бдительные дозоры, мы ударим по рыцарям черного креста. И Аллах да поможет нам.

— Утром, значит, ударите?

— Утром.

— Так вот, Мункыз. Утром будет поздно. Утром ничего не останется ни от вас, ни от рыцарей черного креста, ни от Эль Кудса.

— То есть как не останется? Что ты несешь, Василий‑Вацлав?

— Ты знаешь что‑нибудь о «гроссе магиш атоммине»? — ответил он вопросом на вопрос.

— Нет. Что это такое?

— А о чудо‑оружии Хранителей Гроба слышал?

Глава 45.

Мункыз наморщил лоб, вспоминая.

— Вундер‑ваффен… вундер‑ваффен… Да, кажется, Франсуа упоминал что‑то подобное. Будто бы он подслушал в церкви аль‑Кумамы разговор двух тевтонских братьев о некоей силе, способной превратить в пепел целый город. Но, сказать по правде, я не придал значения словам Франсуа. Во‑первых, орденские рыцари всегда были склонны преувеличивать могущество своих союзников. А во‑вторых… Мало ли у немецких колдунов чудо‑оружия? Громометы, шайтановые повозки, железные птицы‑джинны… И потом, речь в подслушанном разговоре шла о Риме. Якобы именно этот город намеревались уничтожить Хранители. А ромейские земли слишком далеки от Палестины. Я попросил Франсуа, чтобы он сообщил об услышанном Арману де Перигору — в отряде франков тогда как раз находился посланник католического патриарха, который мог бы предупредить ромеев. Больше я не вспоминал о том разговоре.

— Напрасно. Чудо‑оружие действительно обращает в пепел города — тут нет преувеличения. И заготовлено оно не только для ромейских земель. Просто тевтонам знать об этом ни к чему.

Мункыз нахмурился:

— Вот как? Что тебе еще известно, каид?

— Хранителям Гроба не удалось сжечь Рим, и теперь они намереваются сделать это с Иерусалимом. Потому‑то немецкие колдуны и покидают город.

— Сделать ЭТО с Эль Кудсом?! – Мункыз смотрел на него недоверчиво и гневно. — Сжечь Эль Кудс?!

Потом в глазах мудреца появился страх.

— Христианский дервиш, которого повесили сегодня у Иосафатских ворот… Так, значит, он говорил правду? Его видения — это предупреждение, посланное свыше? Аллахом?

Христианский дервиш и Аллах — н‑да…

— Ну, можешь считать и так.

Мункыз нервно прошелся. Туда прошелся, сюда. Проронил негромко:

— А я‑то никак не мог понять, почему немцы вдруг, без видимой причины, решили уйти из города, в котором так долго и упорно наводили свои порядки.

— Теперь понимаешь?

— Не все. Рыцари черного креста — они ведь остаются.

— Кто‑то должен остаться, Мункыз. Остаться в городе, а значит, остаться в неведении. Кому‑то надлежит удерживать население в страхе и охранять чудо‑оружие, пока Хранители отойдут достаточно далеко, чтобы самим не стать его жертвой.

— Но, скажи, зачем немецким колдунам вообще потребовалось уничтожать Эль Кудс? Они решили стереть с лица земли мусульманские и христианские святыни, да?

— Дело не в этом, Мункыз. Не только в этом. Вундер‑ваффен не простое оружие. С его помощью Хранители надеются…

Взломать пространство и время. Проложить через центральный хронобункер СС цайт‑тоннель без конца и края. Начать широкомасштабную военную кампанию в прошлом.

— …Ну, скажем так, многократно умножить свои силы.

— Магия?

— Да, очень древняя магия… Помноженная на цепную ядерную реакцию.

— И насколько сильны станут немецкие колдуны? После ЭТОГО?

— Настолько, что не будут больше нуждаться в союзниках и смогут диктовать свою волю всему миру.

Мункыз задумался.

— Возможно, очень возможно, что ты прав, Василий‑Вацлав. Не все рыцари черного креста поддерживают своего каида‑магистра Генриха фон Хохенлоха. И не все готовы слепо повиноваться Хранителям Гроба. А после происшествия с христианским дервишем в рядах тевтонов и вовсе зреет раскол. Наверное, такие союзники немецким колдунам в самом деле уже не нужны. Но что можем сделать мы? Пока из города не ушли Хранители, захватить Эль Кудс нам не под силу. А когда Хранители уйдут, будет поздно, не так ли?

— Город захватят другие, — пообещал Бурцев. — Если вы отвлечете на себя внимание немцев и поможете открыть ворота Иерусалима. Ну, скажем, Иосафатские. Они уже знакомы нам и…

— Погоди‑погоди, Василий‑Вацлав, — Мункыз встрепенулся. — Ты сказал — другие? Кто другие? Какие другие?

— С наступлением темноты к Масличной горе выйдет войско египетского султана под предводительством наиба Айтегина аль‑Бундуктара.

— Айтегин? — Мункыз оживился еще больше. — Он идет к Эль Кудсу?

— Он и десять тысяч всадников. Нужно лишь пустить их в город. И сделать это прежде, чем уйдут Хранители.

…Военный совет длился недолго. Действовать, но настоянию Бурцева, решили в четыре этапа. Первый: используя подземный ход госпитальеров, внезапно и без лишнего шума захватить тевтонские позиции в районе Церкви Гроба и Сен‑Мари‑де‑Латен. Перебить часовых, овладеть арсеналом и конюшней, вырезать спящих. Правда, колокольня с пулеметом может оказаться крепким орешком. Но зато эта огневая точка на господствующей высоте здорово пригодилась бы в дальнейшем. Бурцев решил взять колокольню на себя.

Затем следовало раздобыть транспорт. Надо же на чем‑то везти снаряды к городским воротам. Поначалу Бурцев думал ограничиться какой‑нибудь тевтонской телегой с захваченного церковного подворья, но Мункыз, сам того не ведая, направил его мысли в иное русло. Целитель‑алхимик обмолвился, что после наступления запретного часа неподалеку от церкви аль‑Кумамы часто ездят «шайтанские» повозки немецких дозоров. А ведь «шайтанская» повозка подошла бы для атаки на ворота больше, чем повозка обычная.

Дерзкий план созрел мгновенно. Если в распоряжении повстанцев окажутся арсеналы и конюшни ордена Святой Марии, появится возможность безбоязненно приблизиться к какому‑нибудь автомобилю Цайткоманды под видом тевтонского патруля. Приблизиться и, при удачном стечении обстоятельств, отбить машину. Пришлось, правда, долго убеждать предводителя иерусалимских подпольщиков, что германская «шайтан‑повозка» покорится чужаку.

— Вот ты же, Мункыз, смастерил себе модфаа по подобию громометов Хранителей. Почему же мне не может быть известно, как обращаться с их самоходной телегой?

Аргумент подействовал. Да и новгородская дружина дружно заверила сарацинского мудреца, что «каиду‑воеводе» не впервой укрощать колдовские повозки немцев.

Захватив авто, можно было переходить к следующему этапу операции: под прикрытием госпитальерских развалин обстрелять из трофейных луков и арбалетов Проход Шайтана. И привлечь тем самым к руинам внимание Хранителей Гроба и тевтонских рыцарей.

Алхимик‑подпольщик объяснил, что самый удобный путь к разрушенной резиденции иоаннитов проходит под колокольней Сен‑Мари‑де‑Латен, так что немцы непременно устремятся туда. И… в общем, грех не устроить там засаду. Пулемет под звонницей и горшки с греческим огнем Мункыза — вот чем намеревался встретить врага Бурцев. Главное при этом — пошуметь погромче и внести побольше сумятицы, вынудить фашиков и тевтонов стянуть в центр города и основные силы, и резервы.

А уж тогда… Тогда самое важное. И самое ответственное. То, ради чего, собственно, и затевается вся эта буча. Когда в Иерусалиме воцарится полнейшая неразбериха, когда патрули отойдут от Восточной стены, а у Иосафатских ворот останется минимум стражи, Бурцев постарается подогнать туда машину со смертоносным грузом.

Основной пороховой арсенал Мункыза закладывался в подвал алхимика. Лучникам и арбалетчикам, чьи стрелы полетят в Проход Шайтана, предстояло при отступлении взорвать подвальчик вместе с беседкой и обрушить вход в подземелье. Необходимая мера предосторожности: немцы не должны сесть на хвост уходящему противнику. Однако с полдюжины «громовых» горшочков старый сарацин предоставил в полное распоряжение Бурцева. Их удобно было использовать в качестве детонатора для фугасно‑осколочных снарядов. Небольшой огонек в кузове — и мина на колесах выворотит Иосафатские ворота вместе с надвратной башней. Разнесет к шайтану!

Так было на словах. Как выйдет на деле, не знал еще никто.

…Когда они выбрались наконец из подвала Мункыза, уже темнело. На звоннице Сен‑Мэри‑де‑Латен бил колокол. Безрадостный, тягучий, монотонный гул лился над Иерусалимом. Зловещий вечерний звон. Сигнал начала комендантского часа.

Потом раздался хрип громкоговорителя.

Бурцев подошел к дувалу. Сквозь щель в ворогах видно было, как по опустевшей рыночной площади катит легковой автомобиль. Внедорожник с открытым верхом, скошенным капотом и с матюгальником над лобовым стеклом. «Кюбельваген»… «Лоханка» или «немецкий верблюд», как называли этот пронырливый вездеходик сами гитлеровцы. А Мункыз говорил еще, что у Хранителей Гроба нет верблюдов…

Громкоговоритель все хрипел и орал. Орал, что, начиная с этой минуты, жителям Иерусалима категорически запрещается покидать дома и выходить на улицу. Орал, что непокорных ждет смерть. На хреновой уйме языков орал…

«Кюбельваген» свернул в боковую улочку. Лай матюгальника стих. Где‑то в Проходе Шайтана заиграла музыка — пластинка с бодрыми немецкими маршами. Мощные динамики работали в полную силу. Приговоренному городу желали спокойной ночи.

Глава 46.

Коридор был тесным, воздух — спертым. Идти приходилось по двое, часто пригибая голову под низкими сводами, видя перед собой лишь багровые отблески факельного огня да чужую спину на расстоянии вытянутой руки.

Шли молча. Старались не шуметь и не касаться старой искрошенной кладки. От чада факелов дышалось тяжело. Да, здесь определенно не подземелья Взгужевежи — просторные, как метро, и наполненные до отказа очищающими флюидами древнеарийской магии.

Впереди уверенно шагал Мункыз. За ним бок о бок следовали Бурцев и Жан Ибеленский. Дальше — остальные: Освальд и Хабибулла, Збыслав и Гаврила, Бурангул и Дмитрий, Бейбарс и дядька Адам, Джеймс и Сыма Цзян… И длинная цепочка подпольщиков — христиан и сарацин вперемежку. Замыкали шествие Франсуа де Крюе — единственный, пожалуй, боец иерусалимского сопротивления при полном, хоть и легком вооружении — и трое крепких ребят, тащивших деревянную пушку алхимика и «боеприпасы» к ней. Расставаться со своим детищем Мункыз не пожелал — уж очень хотелось старику испытать модфаа в деле.

Шли, наверное, не очень долго. Но под землей быстро теряется всякое представление о времени и пространстве. Бурцеву начало казаться, что они выбрались за пределы Святого Города, когда Мункыз вдруг остановился. Резко и неожиданно — Бурцев едва не сбил алхимика с ног.

— Тихо! — Мункыз предостерегающе вскинул Руку.

— Тихо… Тихо… Тихо… — разноязыкий шепот прошелестел под сводами подземелья.

И стало тихо. Настолько тихо, что треск факелов казался громом небесным, а осыпающийся с потревоженных стен песок — царапаньем крепкого когтя о звонкую стальную поверхность. Но был и иной звук. Слабый, доносившийся откуда‑то извне. Звук голосов.

Стоп, а это что? Неужели?.. Точно! Меж камней в стенах и потолке тайного хода часто торчали горловины сосудов. Глиняные горшки и кувшины были глиною же вмазаны, вмурованы — целиком, намертво — взамен аккуратно извлеченных известняковых глыб. Сосуды — большие и глубокие — казались жерлами разнокалиберных орудий. Оттуда‑то, из этих жерл, и доносился невнятный гомон.

Бурцев приник ухом к одному из горшков. Подслушивать, конечно, не хорошо. Но не в их ситуации. А слышимость — нормальная. Гомон стал внятным, отчетливым. Слова разобрать можно.

Говорили двое. По‑немецки говорили.

— …и вот я все думаю, брат Иоганн, о том пилигриме, которого повесили у Иосафатских ворот, — тихий, задумчивый голос. — Из головы не идут его слова…

— Забудь! — Другой голос — требовательный и встревоженный. — Если жить хочешь — забудь!

Интересненько‑интересненько…

— Я душу свою хочу спасти, брат Иоганн! Вспомни пса, который отступил от одного только взгляда паломника. Что, если это знамение Господне? Что, если предупреждение нам, грешным? Ох, нельзя было трогать божьего странника!

— Магистр Генрих фон Хохенлох объяснял уже, что человек сей одержим дьяволом и лишь с помощью нечистого смог отпугнуть собаку. И брат‑комтур объяснял. И братья‑каноники, все до единого, говорят о том же.

— Все, кто жив остался, брат Иоганн. А вот спросить бы тех, кто изначально противился союзу ордена с Хранителями и тоже нашел свою смерть на виселице?

— Это крамольные речи, брат Себастьян! Если твои слова дойдут до ушей фон Хохенлоха…

— Фон Хохенлох не Господь Бог! И фон Хохенлох метит в Верховные Магистры. А посему готов оправдать любые деяния Хранителей, покуда те сулят ему желтый крест с черным орлом.[55].

— Замолчи! Замолчи немедленно. Благочестивый брат фон Хохенлох, пекущийся только лишь о благе ордена…

— Ну что ты заладил — фон Хохенлох, да фон Хохенлох?! Где он сейчас, твой фон Хохенлох? Как вошел в Райские ворота, с первым ударом колокола Сен‑Мари‑де‑Латен, так и не возвращался оттуда. А ведь прежде Хранители в свою крепость на Храмовой горе не впускали никого. Почему же сейчас…

— Не желаю более слушать! Не желаю! — этот голос становился тихим, испуганным.

Другой, наоборот, наливался силой:

— И почему Хранители Гроба решили вдруг уйти из Иерусалима? Почему покидают святыню, которую должны беречь пуще зеницы ока?

Бурцев затаил дыхание. Вот еще одно подтверждение: эвакуация в полном разгаре.

— Почему бегут они, а, брат Иоганн? — наседал тот, кого называли Себастьяном. — Уж не потому ли, что в словах повешенного пилигрима звучала истина? Не оттого ли, что близится к нам всепожирающее адово пламя?

— За‑мол‑чи! — простонал Иоганн.

Его собеседник, однако, не знал жалости:

— А если все так, то верны, стало быть, и другие слова безвинно убиенного странника. Помнишь, он говорил, чью волю исполняют Хранители и, значит, мы, помогающие им? Не волю Божию, нет, но…

— Изыди! — в ужасе перебил один тевтонский рыцарь другого.

Звяканье кольчуги свидетельствовало о крестном знамении, которым часто и торопливо осенял себя перепуганный брат ордена Святой Марии.

— Именем Божием заклинаю, замкни уста свои, ибо ими речет сейчас… сам… сам…

Бурцева тронули за плечо — Мункыз знаком показывал, что нужно идти дальше.

Прошли совсем немного. Сделали несколько шагов, и факел старика качнулся к разобранной кладке. Пламя весело затрепетало в незримом воздушном потоке. Дышать стало легче.

Горшков «прослушки» здесь не было. Не слушать сюда пришли — действовать. Широкие щели и пустоты свидетельствовали о том, что камни лишь подпирают изнутри тайный вход в подземелье, но не преграждали путь монолитной стеной.

— Все уже готово, — шепнул алхимик. — Нужно только расчистить дорогу.

Не произнося ни слова, не тревожа тишину ни единым звуком, они разобрали завал.

За камнями обнаружилась дверь. Запертая. Засов, массивный, ржавый, но щедро смазанный бараньим жиром, подался легко, скользнул по пазам без скрипа.

Мункыз потушил факел.

Бурцев открыл дверь.

Они вышли в нишу. Глубокую, без окон, едва‑едва освещенную единственной лампадкой. Стены все сплошь покрыты мозаикой на библейские сюжеты. Глаза разбегаются от обилия разноцветных мутных стеклышек. Лампадный огонек гоняет чудные тени. И в вечно царящем здесь почти живом полумраке весьма мудрено рассмотреть неприметные щели меж мозаичных выступов. Если вглядеться пристальней, даже если прощупать пальцами, возможно, пришла бы мысль о выкрошившейся штукатурке. О том же, что мозаика наложена на потаенную дверь, мысли бы не возникло.

Из ниши попали в ротонду с двумя десятками массивных колонн и громадным куполом. В самом центре округлого помещения — мраморная часовенка. Дверь часовенки открыта.

Бурцев заглянул внутрь.

Пещерка. Лампады. Запах ладана. Двухметровая гробница, прикрытая сверху мраморной плитой.

— Храм Гроба Господня! — тихо, но истово прошептали над ухом.

Бурцев вздрогнул, оглянулся. Рядом стоял Франсуа де Крюе. По щекам экзальтированного рыцаря текли слезы. Госпитальер опускался на колени.

— А там внизу — место захоронения Христа и лавица, на коей покоилось тело Его.

Христиане крестились. И католики, и православные. Бурцев невольно поддался общему порыву, хоть особо верующим себя никогда не считал. Мусульмане терпеливо ждали. Потом…

Шаги! Голоса! Где‑то у входа в церковь…

Тевтоны?!

— Убить! — процедил Освальд.

— Не здесь, — возразил Жан д'Ибелен. — Не в храме.

Сир Бейрута, таясь в густой тени, направился на звук. Вынутая из ножен сталь не скрежетнула, не звякнула. За Жаном бесшумно скользнул Освальд. Тоже с мечом наголо. Бурцев поспешил следом.

Церковные двери — нараспашку. В дверном проеме — две человеческие фигуры. Белые плащи, черные кресты, непокрытые головы… Рыцари ордена Святой Марии. Видимо, те двое, чьи голоса Бурцев слышал в подземелье. Тевтоны выходили из храма. Тевтоны продолжали неоконченный разговор.

— …У Иосафатских ворот нам с тобой выпало испытание, пройти которое не смог ни ты, ни я, — проговорил один.

— Последний раз прошу: уйми свой грешный язык, брат Себастьян! — потребовал другой. — Ибо в противном случае я вынужден буду, невзирая на нашу дружбу, а равно во спасение твоей и своей души сообщить об услышанном брату‑комтуру. Или самому магистру фон Хохенлоху, как только он вернется из крепости Хранителей.

Бурцев, Жан д'Ибелен и пан Освальд вышли из Церкви вслед за орденскими рыцарями.

— Ничего‑то ты не понял, брат Иоганн! Ни‑че‑го! Что мне твои доносы, что мне брат‑комтур, что мне фон Хохенлох, если душа моя полна скверны! По сию пору гласом небесным звучат у меня в ушах речи повешенного паломника. Этот Божий человек…

— Он безумец! Одержимый!

— Ошибаешься, брат Иоганн! Нам с тобой следовало встать на защиту богомольца, как сделал это брат Конрад.

— Брат Конрад мертв. И мы бы тоже…

— Пусть! Пусть пали бы, пусть приняли мученическую смерть, но искупили бы тем самым великий грех, — заводился новоявленный проповедник, — ибо согрешили мы, приняв сторону врага рода человеческого. И нет нам отныне прощения. Чую я приближение десницы карающей, брат Иоганн.

И десница приблизилась. Сразу две десницы. В образе сира Бейрута Жана Ибеленского и польского разбойничьего пана Освальда Добжиньского.

Тевтоны извлечь мечи из ножен не успели. Брат Иоганн не успел. Брат Себастьян — тот даже не пытался. Разведя руки в стороны, он принял смертельный удар с покорной печальной улыбкой. И с молитвой на устах.

Начиналась битва за Иерусалим…

Глава 47.

Ротонду Церкви Гроба, увенчанную позолоченным куполом, и островерхую Сен‑Мари‑де‑Латен немцы обнесли каменным забором в полтора человеческих роста, превратив два церковных двора в единую неприступную цитадель. Снаружи неприступную. Но дружина Бурцева и повстанцы Мункыза уже находились внутри.

Бурцев оценивал обстановку. Хозяйственные пристройки, кельи монахов и небольшой странноприимный дом были переоборудованы теперь под нужды тевтонского братства. Так… Казарма, конюшня… А этот здоровенный сарай без окон и с запертой дверью?

— Арсенал, — подсказал Мункыз. — Там часто звенит оружие, и редко говорят люди.

М‑да, замечательная вещь — прослушка!

Оружейный склад ордена Святой Марии располагался удобно — сразу за Церковью Гроба, откуда немцы ну никак не могли ждать нападения. И охранялся всего двумя кнехтами. Обоих сняли быстро и бесшумно. Нож‑кольтелло Джеймса и голые руки Сыма Цзяна проворачивали и не такие дела.

Дверь взломал Гаврила. Алексичу даже не потребовалось пускать в ход булаву — новгородец просто навалился плечом. Хрустнуло не громче, чем полено в костре. И — готово!

Доспехов и отточенной стали внутри хватило бы, чтобы вооружить до зубов не одну роту. Так что городские партизаны Мункыза буквально на глазах перевоплощались в грозных бойцов. Бойцы рвались и битву.

Во дворе Церкви Гроба и Сен‑Мари‑де‑Латен горели, разгоняя сгущающийся вечерний сумрак, костры. Стражники лениво прохаживались вдоль защитной ограды. У ворот стояли часовые. И у казармы. И у конюшни. Много часовых. Тихо перебить сразу и всех? Наверное, удалось бы, но…

Но над церковью Святой Марии Латинской, выступая за ограждение тевтонских позиций, высокой островерхой шапкой нависает башня с колоколом. И Бурцеву очень не нравилась эта каланча в три этажа. На третьем — под самой звонницей — торчит ствол пулемета и уже включен прожектор. К счастью, там, наверху, тоже не ждут нападения с тыла: луч прожектора шарит где‑то за пределами церковного подворья.

— Колдовской огонь! — с ненавистью процедил Франсуа. — Холодное слепящее пламя немецких магов.

На втором этаже мерцают отблески уже живого, не «колдовского» пламени, а из узких, больше похожих на бойницы окошек выглядывают арбалеты. Арбалеты — это хорошо. Пригодятся. Вот арбалетчики — плохо. Сколько их там? Двое? Трое? Четверо? Плюс стража у входа в колокольню.

Да, именно с этой трехэтажной башни следует начинать операцию. Кто стоит наверху — у пулемета, тот и будет контролировать ситуацию в районе Церкви Гроба и Сен‑Мари‑де‑Латен.

Бурцев вытянул меч из ножен.

— Всем сидеть здесь. Я — на колокольню. Бурангул, дядька Адам, подсобите — снимите стражу внизу. Джеймс, идешь со мной.

Брави кивнул, вынул верный кольтелло из рукава. Иного оружия брать не стал.

— А нам чего делать‑то, воевода? — подал голос Гаврила. — У нас тоже руки чешутся.

— Почешете, когда сверху посвечу на дозоры. Как ослеплю немцев «колдовским огнем» — действуйте. Только тихо. Шуметь нам пока нельзя.

Возле колокольни тоже горел костерок. Вход стерегли двое: ведроголовый тевтонский брат в кольчуге и кнехт в широкополой каске‑шапеле и черной кожаной куртке. Спины к косякам. Ноги расставлены. Стоят неподвижно. Не люди — статуи. Настороженные, готовые среагировать на любой шум, на движение тени. Хорошие сторожа — к таким незаметно не подберешься. На расстояние удара — никак. Но вот если из лука, да из темноты…

Бурангул и дядька Адам свое дело знали. А неподвижность чутких стражей была стрелкам только на руку. Скрипа натягиваемых луков расслышать тевтоны не могли. А звон тетивы и свист… Это было уже не важно.

Оперенная смерть прошелестела в воздухе. Стрела бородача‑прусса пробила легкий кожаный доспех кнехта. Татарский юзбаши вогнал свою точнехонько в смотровую щель тевтонского топхельма.

— Теперь прячьтесь, — приказал Бурцев лучникам. — Валите любого, кто приблизится к колокольне. Джеймс, за мной!

Первым делом они выдернули стрелы из убитых. Усадили обоих, так, чтоб издали казалось: ничего страшного не произошло, просто притомились ребята стоять навытяжку, расслабились, присели отдохнуть малость, сердечные.

Дверь в колокольню заперта. Изнутри. Но так, одно название — заперта. Джеймс пошурудил своим ножичком у косяка, подцепил что‑то… Вот уже и не заперто! Вошли. Двинулись наверх. На ощупь.

Темно. Непроглядно темно. Под ногами — винтовая лестница. Деревянная и, ох, скрипучая же, зараза!

Наверху вдруг глухо стукнуло. И стало светло.

Грозный «Вер ист дас?»[56] грянул как гром среди ясного неба. Говорили в освещенный проем открытого люка.

— Брат Иоганн и брат Себастьян, — Бурцев брякнул по‑немецки первое, что пришло в голову. — Проверка постов…

— Какая такая проверка, братья?!

Все‑таки засевшие на втором этаже арбалетчики соображали медленно. И тугодумов тех было всего двое. И оба пялились сейчас вниз, тщась разглядеть нежданных гостей получше. Удивленные лица. Длинные кинжалы в ножнах. Парни даже не потрудились обнажить сталь…

С этими справились легко, быстро и тихо. Рывок вперед и вверх, клинком по горлу — и на лестницу. Тела не бросали — укладывали на скрипучие ступеньки бережно, аккуратно.

Поднялись на площадку второго этажа. Отдышались. Огляделись.

Так… Заряженные арбалеты в оконных нишах. И еще запасные — со спущенными тетивами под каждым окном. Четыре ниши — восемь арбалетов. Наверное, во время боя тут должен стоять дым коромыслом. Одни стреляют, другие заряжают…

А из узких бойниц видно далеко. И на все четыре стороны света видно. Да, хороший обзор. А выше, должно быть, еще лучше.

Бурцев, подумав, взял заряженный арбалет. Еще один протянул Джеймсу. Брави принял метательное оружие без возражений. Самострелы были большими и тяжелыми дальнобойными машинами. И жутко неудобными. Но сейчас лучше с ними. Там, на самой верхотуре, где дежурят эсэсовцы с пулеметом, ножа и меча может оказаться недостаточно.

Глава 48.

Снова темная тесная винтовая лестница. Ступать старались осторожно. Шли, готовые к бою вслепую. Самострел в руках, у брави — нож в зубах, у Бурцева — меч на поясе. И не видно ни зги. А ступеньки скрипе‑е‑ели! Так и пели проклятые рассохшиеся ступени. Если фашики услышат…

Их не услышали.

И не могли!

Бурцев уперся теменем в низкий потолок. Не сразу и сообразил, что над головой — крышка люка. Попытался поднять. А ни фига! Даже не шелохнулась.

Вот ведь е‑пс! Он поскребся о доски арбалетом. Стукнул пару раз. Сверху ответили — грубо, раздраженно:

— В чем дело? Сказано же: после вечерней молитвы сюда не лезть.

— Господин Хранитель, премного извиняюсь, но там внизу брат Себастьян говорит крамольные речи, — жалобно проблеял Бурцев. — Об одержимом в веригах, которого повесили у Иосафатских ворот. Говорит, это был посланник Господа, которого…

Оборвали:

— Завтра! Все завтра.

— Но завтра может быть поздно, господин. Брат Себастьян подбивает других братьев на бунт. Неспокойно у нас.

— Сработало. Наверху лязгнуло. Тяжелый люк приподнялся.

— Ну?

В проеме возникло недовольное лицо. Каска надвинута до бровей. Но только до бровей. Рядом с каской ствол «шмайсера» — ищет, кого бы поймать на мушку. Но пока только ищет…

Толстую короткую стрелу Бурцев всадил точнехонько промеж глаз — в незащищенную переносицу. Стрелял почти в упор, так что арбалетный болт прошел сквозь череп, как сквозь сгнившую труху.

Звякнуло где‑то за затылком фрица: тупорылый наконечник, уткнулся в каску, приподнял ее так, словно у эсэсовца волосы вдруг встали дыбом. Тугой ремешок каски впечатался в горло, вздернув кверху бритый подбородок гитлеровца.

«Шмайсер» выпал. Губы немца искривились, часто‑часто задергались. Глаза выпучились. С оперенья закапало. А Бурцев уже откидывал крышку люка, отпихивал навалившийся труп. Откинул. Отпихнул. Выскочил на верхнюю площадку.

В центре — пулемет МG‑42. Треногая станина позволяла крутить ствол на 360 градусов. Дальше — прожектор. И деревянный щит с прикрепленным к нему — ого! — полевым телефоном. Связь с Проходом Шайтана? В самом деле: телефонный кабель переплетался с электрическим и, поддерживаемый стальным тросом, тянулся от звонницы к проволочным заграждениям основных позиций цайткоманды. Между прожектором и телефоном — второй номер пулеметного расчета. Или, наоборот, первый. Фриц суетился. К телефону не лез. Понимал — не успеть уже. Одной рукой рвал из кобуры пистолет, другую тянул к веревке, что свисала сверху. Дотянулся, вцепился в узловатый конец… Мля! Это ж колокол! Щ‑щас ка‑а‑ак громыхнет!

И рот эсэсовца уже раззявлен для вопля.

Рот — заткнуть!

Что было сил Бурцев засадил дужкой арбалета фрицу под кадык. Захлебываясь собственным хрипом, фашик осел под треногу МО‑42.

Колокол — остановить!

Всем телом Бурцев повис на потревоженной веревке. Остановил раскачивающийся маятник. И увидел ствол «вальтера». Ствол смотрел в лицо. Привалившийся спиной к пулеметной станине эсэсовец хрипел и держал пистолет обеими руками. Кричать он сейчас не мог, а вот стрелять…

Эсэсовец жал спусковой крючок и…

«Не промажет», ‑мелькнула мысль, холодная, как сама смерть.

…и не дожал.

Джеймс — вот кто не промазал. Брави опередил немца на долю секунды. В этот раз наемный убийца пустил в ход не привычный кольтелло. Нож остался в зубах брави. Хватать его — означало терять драгоценное время. Дзинькнула арбалетная тетива. Короткий болт пригвоздил фашика к деревянному ограждению звонницы.

Немец выронил пистолет.

Бурцев утер лоб.

— Спасибо, Джеймс.

— Не за что, — криво усмехнулся брави. — Не для тебя стараюсь — для себя. Если ты погибнешь, русич, кто мне тогда выдаст секреты Хранителей? Не забывай, ради чего я пошел за тобой.

— Хорошо. Постараюсь.

Все верно. Папский шпион и тайный убийца Джеймс Банд не бескорыстный помощник и не верный вассал. Наемник. И платой за его услуги будет информация о Хранителях Гроба. Но это позже. Когда они разберутся с немцами и вырвут из лап цайткоманды Аделаидку.

Бурцев осмотрелся, прислушался. Было тихо. И тревоги не было. И колокольня с пулеметом была в их полном распоряжении.

И под пулеметом — коробка с лентой на две с половиной сотни патронов. И рядом еще одна — неоткрытая, непочатая. И можно действовать дальше.

Ну что… Понеслась?!

Бурцев развернул прожектор, полоснул лучом по стражам ордена Святой Марии. Те — ослепленные, удивленные, озадаченные — прикрыли глаза руками, опустили оружие, отступили от костров и постов. И попали под удар. В электрическом свете мелькнули арбалетные болты и стрелы лучников, сверкнули клинки, секиры, наконечники копий… Люди Мункыза и дружинники Бурцева навалились со всех сторон. Часовые не вскрикнули, не пикнули.

Все! Бурцев развернул прожектор, убрал свет. Иллюминации больше не требовалось. Спящих тевтонских братьев, полубратьев и кнехтов повстанцы Эль Кудса вырежут в темноте.

Расправа была недолгой. Церковь Гроба и Сен‑Мари‑де‑Латен больше не принадлежала немцам. Но вот остальной город…

Темнело. В сгущающихся сумерках на улицах отчетливо виднелись факелы и фары рыцарско‑фашистских патрулей. От Яффских ворот доносилось лошадиное ржание и рокот двигателей. Похоже, готовился к эвакуации очередной караван цайткоманды. Где‑то у Северной стены вспугнула тишину трескучая очередь. И еще. Грохнула граната. Неведомые нарушители комендантского часа напоролись на патруль. А может, прошла зачистка в подозрительном доме. Потом коротко рявкнул и умолк пулемет в южной части города — за Проходом Шайтана. М‑да, стрельба после отбоя здесь, по‑видимому, в порядке вещей.

Бурцев не без труда выдрал «шмайсер» из рук мертвеца с арбалетным болтом в черепе. Повесил пистолет‑пулемет на плечо. Спустился с колокольни. Бросил коротко:

— Работаем.

Работали споро. Бурангул и дядька Адам при помощи Мункыза сколотили небольшой отрядец из лучших стрелков. Два с половиной десятка человек, вооруженные тевтонскими луками и арбалетами, по подземному ходу отправились к развалинам госпитальерской резиденции.

Снаряды и горшки с порохом, предназначавшиеся для атаки на Иосафатские ворота, Бурцев распорядился пока припрятать в опустевшем арсенале. Посудины с «греческим огнем» подняли на второй этаж колокольни Сен‑Мари‑де‑Латен. Туда Бурцев поставил Хабибуллу, умеющего обращаться с горючими смесями, и бойцов Бейбарса для прикрытия «огнеметчика».

На самой верхотуре — у пулемета — дежурил Сыма Цзян. Любознательный китаец, как и Ядвига, в свое время изучал под руководством Бурцева стрелковое дело, так что, в случае чего, мог и пальнуть. Впрочем, стрелять без крайней необходимости — без очень крайней — Бурцев категорически запретил. У Сыма Цзяна была иная задача: шарить лучом «колдовского огня» по окрестностям, дабы колокольня не вызвала подозрений у немцев.

Теперь предстояла охота за «шайтановой повозкой». Охотников было немного, чтоб не спугнуть «добычу»: Бурцев, Жан Ибеленский, Джеймс Банд, Гаврила Алексич, Дмитрий, Освальд, Збыслов, да еще Бейбарс пожелал пренепременно сопровождать в этой вылазке «каида Василия‑Вацлава». Не доверял ему эмир, опасался предательства. Пришлось брать с собой — такого не переупрямишь.

Вывели из конюшни рослых тевтонских лошадей. Вся группа захвата облачилась в одежды и доспехи орденских братьев и полубратьев. Напялили кольчуги, плащи с черными крестами, закрытые шлемы‑топхельмы. Бурцев сунул в седельную сумку «шмайсер». А вот латные перчатки надевать не стал: без них все ж таки стрелять удобней.

Бейбарс тоже готовился к операции на свой лад. Нацепил под накидку пращу, прикрепил к рыцарской перевязи суму с десятком небольших булыжников. Что ж, у будущих султанов свои причуды.

Выехали…

Глава 49.

Искать пришлось недолго. На конно‑автомобильный патруль они наткнулись неподалеку от Скорнячной улицы. Свет фар, отблески факелов — и вот из‑за угла выруливает армейский грузовик в сопровождении полудюжины тевтонских рыцарей. «Опель‑Блитц» — машина той же марки, что и душегубка с Хлебного рынка, только без брезентового верха. В открытом кузове трясутся Хранители Гроба. Человек восемь. Хорошо так трясутся: фашистские каски с рожками едва не бьются друг о дружку. Все‑таки улочки средневекового Иерусалима — это не ровные немецкие автобаны.

Бурцев мысленно выругался. Много… слишком много германцев. Такой патруль мог оказаться не по зубам. Но поздно — не свернуть уже, не проехать мимо.

Грузовик затормозил. Отворилась и с грохотом захлопнулась дверь кабины. Поджарый краснощекий утерштурмфюрер с кобурой на боку выскочил из машины, замахал руками:

— Стой! Сто‑о‑ой, говорю!

Они попридержали коней. Бурцев не давал команды «к бою», но знаком приказал приблизиться к автомобилю. Максимально приблизиться.

— Почему одни?! – гавкнул унтерштурмфюрер.

Ах, вот оно что! Немцев смущает отсутствие во встречном патруле солдат цайткоманды. Н‑да, непорядок. Прокол‑с, прокол‑с, многомудрый каид!

Пока Бурцев соображал, что бы ответить, гитлеровец повернулся к рыцарскому конвою:

— Комтур, твои люди? Разберись.

Вперед выехал пожилой тевтон. Единственный всадник, не обремененный факелом. Как же — орденская шишка! Целый комтур. Бо‑о‑ольшой начальник. Рыцарь держал шлем в руках и взирал грозно, негодующе.

— Брат во Христе, где Хранители Гроба из вашего дозора? — строго вопросил орденский босс.

Ох! «Брат во Христе» — надо же! Смешно, кабы не было так грустно… Обращался рыцарь к тому, кто оказался ближе, — к Бейбарсу, чье лицо скрывал сейчас глухой топхельм. Мамлюк молчал: немецкого он не понимал.

— Ты что, оглох, свинья?

Да, «дойча» Бейбарс не знал. Однако тон и манеры разгневанного собеседника крайне не понравились уроженцу кыпчакских степей. Да и без того ясно: драки не избежать. Рука эмира легла на меч.

— Аллах Акбар! — негромко, но выразительно прогудел «брат во Христе» из‑под шлема.

— Что?! – Комтур не верил своим ушам. — Что ты сказал? Брат? Во Христе?

Так, заварушка заваривается…

— Давай‑ка я тебе все объясню.

«Братан. Во Христе!».

Бурцев уже подъехал к тевтону вплотную. Чуть потеснил конем комтурскую лошадь. Ошеломленный рыцарь и вовсе выпал в осадок от подобной дерзости.

— Как?! Что?!

— Глянь сюда.

«Братело, блин, во Христе».

Бурцев вынул из седельной сумки «шмайсер». Эсэсовцы не могли пока видеть его за конным магистром. Комтур видел. И грозное оружие Хранителей узнал сразу. Немец изменился в лице: ствол смотрел ему в левый бок.

— Сиди спокойно и не дергайся, — вежливо попросил Бурцев.

Им требовалось время, чтобы окружить машину.

Тевтон действительно обратился в каменную статую.

Эсэсовцы в кузове тянули шеи, стараясь разглядеть, что происходит. Из кабины выглядывало бледное лицо водителя. Унтерштурмфюрер сделал шаг вперед. И в сторону. И увидел, как рыцаря братства Святой Марии держат на прицеле.

— О майн готт! — ахнул эсэсовский летеха.

Ошарашенный комтур мигом пришел в себя.

— Готт мит унс! — прохрипел тевтон, не отрывая взгляда от «шмайсера».

Рыцарь рванул клинок из ножен.

Унтерштурмфюрер выдернул из кобуры «вальтер».

И на‑ча‑лось…

Бурцев шарахнул очередями от бедра, с седла. Только одна пуля предназначалась комтуру. Остальные прошивали правый борт грузовика. И тех, кто сидел за ним.

Бейбарс вздыбил коня. Обрушил тяжеленную тушу на унтерштурмфюрера. Подкованные копыта сбили человека с ног. Рыцарский меч довершил расправу. Тяжелым прямым и обоюдоострым клинком мамлюкский эмир орудовал не так ловко, как легкой сабелькой, но все же достаточно умело, чтобы добить оглушенного противника.

Тевтоны побросали факелы, похватали мечи. Джеймс, Гаврила, Дмитрий, Збыслав, Освальд и Жан д'Ибелен атаковали рыцарей. Рухнул первый орденский брат: булава Алексича разнесла щит с черным крестом и смяла в лепешку топхельм противника. Пал конь под Освальдом…

А Бурцев все поливал «опель» из «шмайсера».

Подстреленный комтур, пачкая кровью попону, медленно сползал с лошади. Эсэсовцы валились в кузове один на другого. Раненые, убитые… Кто‑то огрызнулся длиннющей слепой очередью. Палили через борт, наобум, с поднятых рук, не высовываясь, не целясь, укрывшись за баррикадой из шевелящихся еще тел. Кажись, на звук били. По нему, по Бурцеву!

Конь под Бурцевым дернулся, начал заваливаться набок. Но, даже соскальзывая с седла, автоматчик в рыцарских доспехах не прекратил огня. Нельзя! Главное сейчас — не дать фашикам поднять головы.

Бурцев старался стрелять экономно, коротко — в два‑три патрона. Старался утихомирить невидимого противника и не вывести при этом машину из строя. А расточительный «шмайсер» в грузовике все не смолкал, щедро разбрасывая свинец смертоносным веером.

Проклятье! Обвис в седле, схватившись за бок, сир Бейрута. Шальная пуля, мля!

И у фрица кончились патроны. Ну, наконец‑то!

Что‑то мелькнуло в воздухе, с хлюпаньем упало в придорожную канаву.

Граната!

Бурцев перекатился за всхрапывающую конскую тушу. Взрыв… Дождь из осколков, грязи и помоев. Ну и пакость! Зато жив остался. Подстреленному коняге вот повезло меньше: разворотило весь круп — от хвоста до задней седельной луки.

Над дырявыми досками борта осторожно поднялась каска.

Бурцев протянул очередь по кузову.

И вроде достал гада.

И — тю‑тю патроны!

И «опель» дал задний ход.

Бледноликий эсэсовец‑водитель, о котором все как‑то позабыли, опомнившись, выворачивал неуклюжий трехтонный грузовик на кривой узкой улочке. В свете фар мелькала сталь, сквозь рокот двигателя слышался звон мечей. Возле машины шла нешуточная рубка.

Джеймс Банд прорвался‑таки к автомобилю, с седла ввалился в кузов. А в руке брави вместо привычного кольтелло — рыцарский клинок. Меч так и заплясал над изрешеченным бортом. Ну, все! Если там и оставался еще кто живой, теперь это в прошлом. Когда за работу берется такой профи — шансов выжить нет.

Плохо другое: машина набирала скорость. Даром что перла задом. Все быстрее, быстрее… Немецкий водила свое дело знал. Уйдет ведь! С папским шпионом в кузове, но уйдет! А тачка эта им нужна сейчас до зарезу!

«Опель» остановил Гаврила. Булавой остановил. Пустил коня в галоп, нагнал пятившийся грузовик. Да со всей дури, да по лобовому стеклу…

Новгородец промчался мимо. Осколки звонким колючим дождем брызнули в кабину. Водитель поневоле прикрыл лицо руками, бросая руль. Автомобиль вильнул в сторону, перескочил через обочину и канаву, впечатался задним бортом в глинобитный забор, повалил хлипкую преграду, вкатился во двор, скользнул в нерасчищенную, полную зловонной жижи выгребную яму. Задние колеса увязли сразу и основательно. Судорожные попытки эсэсовца вырвать машину из чавкающей западни успехом не увенчались.

Грузовик пробуксовывал, из‑под протекторов летели брызги и комья, вонючий выхлоп превращался в удушливую дымовую завесу. И в этом дыму над кабиной «опеля» уже поднимался, подобно ангелу мщения, Джеймс Банд. Кашляя, ругаясь на уйме языков, брави взмахнул рыцарским мечом. Разнес заднее окно кабины. Но немца, юркнувшего вниз, не задел. В сердцах ударил по крыше. Снова. И снова… Рубил. Колол. Как гигантским мачете. Как ломом.

А кабина грузовика не щит и не броня. Обоюдоострая дура в руках брави легко пробивала, протыкала тонкий металл. С пятой или шестой попытки; длинный клинок достал‑таки водителя. Скользнул по виску, вошел в левую ключицу. Эсэсовец задергался. Грузовик дергаться перестал. Двигатель заглох. Теперь оставались тевтоны. Уже — только трое. Но дрались эти трое как звери. И все же участь орденских братьев была предрешена.

— Расступись! — крикнул Бурцев.

Он стоял над трупом коня — по‑ковбойски стоял, широко расставив ноги, держа на прицеле всю кучу малу. «Шмайсер» с пустым магазином заброшен в канаву. «Вальтер» унтерштурмфюрера оттягивает правую руку. Левая служит упором.

— Р‑р‑рсступись, кому сказано!

Дмитрий, Збыслав, Бейбарс и пеший Освальд нехотя отступили от противников. Жан д'Ибелен стонал в стороне. В луже крови.

— Сдавайтесь, парни, — честно предложил немцам Бурцев.

Вместо ответа ведроголовые парни в иссеченных доспехах полезли в драку. Все трое, как по команде, погнали на него коней.

Бурцев открыл огонь. На поражение.

Если враг не сдается… Правда, получилось не сразу. Чтобы остановить настырных всадников, пришлось выпустить всю обойму.

Глава 50.

Да, без шума не обошлось. Но ведь Иерусалим привычен к пальбе во время комендантского часа. И все же испытывать судьбу не следовало. А следовало поскорее убираться отсюда.

— Быстро! Трупы — в канаву. Оружие немцев — в «шайтанову повозку». Жана — туда же. Да осторожней с ним — ранен наш сир. И лошадей — с глаз долой, — распоряжался Бурцев.

— Куда? — спросил Дмитрий. — Куда лошадей‑то?

Бурцев огляделся, кивнул на разрушенные бани — пусть временно побудут конюшнями.

— Туда вон гоните, в развалины. Ты, Дмитрий, и ты, Збыслав, присмотрите пока за конями. Джеймс, ко мне! Тащи сюда щиты. Парочку.

— Щиты? Зачем щиты?

— Тащи, говорю!

Итальянский брави принес пару рыцарских щитов. Треугольные, белые, с черными крестами. Изрядно потрескавшиеся от ударов. Бурцев бросил оба под задние колеса грузовика. Авось, поможет, авось, теперь пробуксовывать не будут. Все дело едва не испортил второй залетный патруль. Откуда‑то со стороны Испанской улицы затарахтел, приближаясь, «цундапповский» двигатель. В паре кварталов замаячил, подобно всевидящему оку, свет фары, затем появились багровые отблески факела. Застучали подкованные копыта конного сопровождения. Патруль, не таясь, направлялся к месту стычки. И времени до встречи с ним оставалось считанные секунды. Нет, не успеть, не уйти уже. Не вытащить забуксовавший грузовик.

Эх, блин, и оживленное же тут движение по ночам. Бурцев ругнулся. Посреди улицы лежали еще три неубранных трупа. Унтерштурмфюрер и два тевтонских рыцаря. А на обочине из пролома в заборе высовывался «опель» с увязшим задним мостом. С тяжелораненым в кузове. Впрочем, в кузове лежит не только раненый Жан Ибеленский. Трофейное оружие уже покидали в грузовик. Вон, Освальд и Бейбарс закончили погрузку.

— Освальд, — позвал Бурцев, — тащи сюда громомет Хранителей.

— Какой?

— Любой, да побыстрее.

Добжинский рыцарь нацепил на плечо первый попавшийся «шмайсер», вылез из кузова. Бурцев перешел на татарский:

— Бейбарс, ты останься в «шайтановой повозке» с Жаном. Лежите там тихо. Немцы к вам сунуться вряд ли успеют. Но если что — прикроешь сира. Кто полезет — руби сразу.

— Что, воевода, снова потешимся? — Гаврила по‑богатырски поигрывал булавой.

— Пшел в баню! — отозвался Бурцев.

— Что?

— В баню, сказал! Это приказ! К лошадям! В укрытие! Помоги Дмитрию и Збыславу управиться. Чтоб ни одна кляча раньше времени на улицу не высунулась, чтоб голоса не подала. И скажи — пусть будут начеку. Приготовятся пусть. Еще одной драки нам не избежать. Как кликну вас — не зевать.

Алексич скрылся на банном дворе. А немецкий патруль вот‑вот вывернет из‑за поворота.

— Джеймс, Освальд, тащим трупы с дороги. Живо!

Убрать тела они успели. За ноги — и в придорожную канаву. А вот спрятаться самим… Ну, отступили к глиняному дувалу. Ну, затаились в тени… Не самая лучшая позиция. Зато если очень повезет и немцы подъедут поближе, можно атаковать сразу с двух сторон. Отсюда и из‑за бань. Бурцев очень надеялся, что эффект неожиданности уравняет шансы. Эффект неожиданности и первая «шмайсеровская» очередь из засады. Их очередь — не немцев.

— Освальд, давай сюда.

Бурцев сорвал с плеча поляка пистолет‑пулемет, дернул затвор. И только теперь сообразил… Мать‑перемать! А машинка‑то пустая! Ну, то есть совсем! Небось, та самая, из которой его давеча поливали из «опеля» до последнего патрона. Ну надо ж было такому случиться!

— Ты чего принес, Освальд?!

— Громомет, а что?

— Ох, удружил, пан, он же без грома!

— А я почем знал? — огрызнулся рыцарь. — Ты просил любой, ну я и взял первый, что попался под Руку.

И за другим бежать поздно. Блин, закон подлости в действии!

А к «опелю» с порубленной кабиной, расстрелянным кузовом и увязшими в помоях колесами уже выруливал «Цундапп». В мотоцикле — пулемет и три немца. Следом — еще трое на крупных боевых конях: тевтонский сержант и пара оруженосцев. Один с факелом. От огня еще можно было спрятаться, но луч мотоциклетной фары нещадно полоснул по глазам, выцепил Бурцева, Освальда и Джеймса из ненадежного укрытия.

— Стоять! — глухой выкрик.

Звонкий лязг пулеметного затвора… Е‑пэ‑рэ‑сэ‑тэ! Далеко! Нож брави не долетит.

Был бы хоть пистолет, что ли, под рукой. Хоть арбалет, хоть лук какой захудалый.

«Цундапп» и тевтоны не доехали даже до бань. Может, все‑таки крикнуть? Позвать укрывшихся там ребят? Да, они смели бы немцев в два счета. Если бы… Если бы не пулемет.

— Кто такие? — прокричали из коляски. — Что случилось? Кто стрелял?

Кранты! Они живы еще лишь благодаря тевтонским крестам на своих одеждах. Плащи ордена Святой Марии ввели мотоциклистов в заблуждение. Но ненадолго. Пулеметчик в коляске уже прильнул к прикладу МG‑42. Прицелился.

Воинственные вопли и конское ржание, донесшиеся с банного двора, отвлекли немцев. Дмитрий, Гаврила и Збыслав все же пошли в атаку. Без приказа. В напрасной, бессмысленной попытке спасти воеводу. И Освальда. Ну и Джеймса до кучи. Дальше все было как в кино. Историко‑фантастический боевик, мля!

Над бортом застрявшего грузовика стремительно, будто гигантская летучая мышь, возник Бейбарс. Огромным белым крылом трепыхнулся орденский плащ. Кыпчак‑мамлюк с топхельмом на голове и тевтонским крестом на груди взмахнул рукой. Но не только. Над головой эмира мелькнуло что‑то длинное, гибкое. Праща! — догадался Бурцев.

Маленький темный комок отделился от размотанного ремешка. Со смаком ударил под каску пулеметчику. Тот охнул, дернулся, бросил оружие, вскидывая руки к лицу, но, так и не донеся ладоней, обмяк, затих…

Из‑за разрушенных бань выскочили три всадника. Все в одеяниях ордена Святой Марии, все с обнаженной сталью. Атака была стремительной и внезапной. А пулемет в коляске мотоцикла молчал. Тевтонского сержанта и обоих оруженосцев сбили, изрубили, затоптали с ходу — те и лошадей развернуть не успели.

— Партизаны?! – удивленно выдохнул фриц, сидевший за рулем мотоцикла.

Дальнейшего развития событий он дожидаться не стал. Поворачивать на узкой, ухабистой улице — тоже. Дал по газам, надеясь проскочить засаду, и… Теперь он был достаточно близко. Джеймс, прыгнув чуть ли не под колеса «Цундаппу», метнул кольтелло с трех‑четырех шагов. Нож вошел гитлеровцу в горло по рукоять. Эсэсовец захрипел, навалился на руль.

Мотоцикл влетел в придорожную канаву, перекувыркнулся, упал вертящимися колесами кверху. Автоматчик с заднего сиденья вылетел, как из катапульты. Упал, потерял «шмайсер». Найти не успел: к немцу уже подскочил Освальд. Рубанул… В луч света от мотоциклетной фары вкатилась голова в фашистской каске. Туловище осталось лежать неподвижно.

Бурцев тоже бежал к мотоциклу. Там, под коляской, все еще валялся пулеметчик. С пулеметом, между прочим. Но не стоило беспокоиться — и этот готов. Лицо — в кровищи. Переносица вмята куда‑то внутрь черепа. Шея неестественно вывернута. Сломана шея‑то. Не то от удара пращевого снаряда, не то в результате кульбита, который проделал «Цундапп».

Подоспел Бейбарс. Праща намотана на кулак. На губах — ухмылка.

— Ох, и горазд же ты камешки швырять, эмир, — удивленно покачал головой Бурцев. — Ишь, башку немцу проломил!

Бейбарс осклабился еще сильнее. Воинственно тряхнул метательным ремешком.

— Это бундук, Василий‑Вацлав! На моей родине его еще называют сакпаном. Древнее и верное оружие кыпчакских джигитов. Мы ссызмальства учимся владеть им, равно как луком, копьем и саблей. А я уже ребенком считался в нашем роду одним из лучших метателей камней. Только этого немецкого колдуна… — Бейбарс пнул бездыханного пулеметчика, — я убил не камнем.

— Не камнем?

— Нет. Железным яйцом. Его бросать удобнее.

— Яйцом? Железным?

— Вот! — Бейбарс развязал мешочек на рыцарской перевязи. Заготовленных впрок камней там уже не было, зато…

Эмир вынул округлую болванку. Похвастался:

— У меня теперь таких много.

Бурцев ахнул. М‑39! Или, как предпочитали называть ее немцы, «Айхэндгранатен 39». Маленькая наступательная осколочная гранатка. Облегченная альтернатива классических германских «колотушек» М‑24.

Вот тебе и железное яйцо! Покрытый олифой металлический корпус из двух штампованных полусфер в самом деле имел яйцевидную форму. Семь сантиметров в длину, шесть — в диаметре. Правда, без запала и детонатора граната эта действительно годилась лишь для проламывания костей, подобно простому булыжнику. Но вот если вставить что надо куда надо…

— Где? Где ты это взял, Бейбарс?!

— Да там вон, — эмир кивнул на кузов грузовика. — В «шайтановой» повозке целый сундук этого добра.

Глава 51.

«Сундук», а точнее, гранатный ящик лежал под лавкой у самого борта. Внутри — два с половиной десятка разряженных «железных яиц»: «яйца» — отдельно, запалы — отдельно. Кроме того, в ящик кто‑то впихнул ручную противотанковую гранату. Видимо, на тот случай, если потребуется взламывать каменную стену или прочную дверь — танков‑то у палестинских партизан не водилось. «Панцервурфмине» — каплевидная кумулятивная болванка была аккуратно упакована в защитный чехольчик. Килограмм металла и взрывчатки на деревянной ручке. Что ж, тоже хорошая штука — пригодится. Эту находку Бурцев решил оставить при себе. А вот М‑39… Мысль о том, как можно использовать «железные яйца» вкупе с навыками эмира‑пращника, пришла неожиданно. Блин, да ведь этот Бейбарс со своим метательным ремешком — ходячий гранатомет! Ходячий, бегающий, скачущий. Бесшумной и беспламенной стрельбы притом. Рукой М‑39 можно бросить на тридцать, ну, тридцать пять, ну, сорок метров, а вот если в руке праща… В умелой руке…

— Бейбарс, как далеко ты зашвырнешь «железное яйцо»?

— А на сколько шагов нужно? — деловито осведомился эмир.

— Ну… на сто сможешь?

Презрительная ухмылка.

— Да в наших степях любой ребенок…

— Понятно. А на сто пятьдесят?

Эмир продолжал красноречиво кривить губы.

Выходит, еще дальше? Нормалек! Проход Шайтана скоро перестанет быть безопасным местечком.

Бурцев принялся лихорадочно снаряжать гранаты. Это просто: вставить в корпус и накрутить на резьбу соединительной трубки запал. Вот так… Воспламенитель, детонатор, пороховой замедлитель, вытяжной шнур, выполняющий функцию чеки, и предохранительный колпачок — все на месте. Теперь М‑39 — уже не безобидный кусок железа.

Руки выполняли нехитрую работу.

Бейбарс с любопытством наблюдал.

— Что ты делаешь с «железными яйцами», каид Василий‑Вацлав?

— Вставляю громы и молнии Хранителей Гроба.

— О! Будешь бить ими немцев?

— Нет, этим займешься ты. Бери пращу и осторожно, слышишь, очень осторожно складывай «железные яйца» к себе в седельную сумку. Только мне парочку оставь.

— Хочешь сказать… — У Бейбарса перехватило дыхание. — Я овладею оружием немецких колдунов?!

— Овладеешь‑овладеешь. Смотри сюда и запоминай. Свинчиваешь вот этот колпачок наверху, дергаешь за этот шнурок, кидаешь… Сразу! Долго пращу над головой не верти. Учти — как досчитаешь до четырех — колдовской гром вырвется наружу. За это время ты должен бросить «яйцо». Не успеешь — гром сразит и тебя самого, и всех, кто окажется рядом. Не просто сразит — кашу из вас сделает, ясно?

— Я понял! Я успею! — заверил Бейбарс. — Справлюсь уж как‑нибудь с этими яйцами…

Эмир аж дрожал от возбуждения.

— Как‑нибудь справляться не надо, — назидательно произнес Бурцев. — Нужно справиться хорошо. Пойдешь к стрелкам Бурангула и дядьки Адама. Укроешься с ними в развалинах. Оттуда хм… закидаешь «яйцами» Проход Шайтана.

Эмир нахмурился:

— Погоди, каид, а где в это время будешь ты? На башне с колоколом?

— Ну, да, как договаривались. А что?

— Там ведь тоже есть шайтанское оружие Хранителей? — Кыпчак смотрел настороженно и недоверчиво.

Подозрительность Бейбарса начинала откровенно напрягать.

— Слушай, успокойся, а, эмир? За мной присмотрят твои джигиты. Они остаются с Хабибуллой на колокольне. Так что ни сбежать, ни предать, ни наделать глупостей мне не дадут.

— Не дадут, — серьезно сказал Бейбарс. — И я не дам. Предупреждаю, каид Василий‑Вацлав, если заподозрю что… Знаешь, ведь мой бундук может забросить «железное яйцо» Хранителей не только в Проход Шайтана, но и на башню с колоколом. И я не промахнусь — обещаю.

— Ох, зае… — Бурцев невольно перешел на русский.

— Что? — не понял Бейбарс.

— Достал, говорю, ты меня, эмир! Вот так вот достал!

Бурцев показал как — резанул ладонью по горлу.

— Ошибаешься, так я тебя еще не доставал, каид, — невозмутимо ответил мамлюк. — Но это может случиться.

Нет, этот тип непробиваем! Бурцев вздохнул — глубоко и шумно. Помогло: успокоился немного. Закончил инструктаж:

— Помни — дергать шнурок только перед самым броском. Кидать «яйца» в окна, открытые двери и туда, где людей побольше. Но сначала дай поработать лучникам. Пусть без лишнего шума снимут дозорных с вышек.

Все, поговорили. Давно пора сваливать. Убрали с дороги новые трупы. Поставили на колеса и закатили за бани «Цундапп». Взяли лошадей. Бурцев сел за руль «опеля». Надсадно взревел движок. Захрустели под задними колесами тевтонские щиты.

Чтобы вырвать машину из западни, пришлось бросить под колеса еще парочку. Выбрались…

В кузове «шайтановой повозки» остался только Жан д'Ибелен. И то потому, что без сознания. Остальные предпочли возвращаться в конном строю.

Немецкий грузовик Бурцев загнал в укромный закуток между Церковью Гроба и Сен‑Мари‑де‑Латен. Там же уложили и сира Бейрута. Пока лекарь и алхимик Мункыз оказывал рыцарю первую помощь, дружинники Бурцева грузили в кузов снаряды и горшки с порохом.

Потом — все по плану. Бейбарс с пращей и «железными яйцами» отправился по подземному ходу к госпитальерским развалинам, где уже должны были готовиться к бою стрелки Бурангула и дядьки Адама. Возле «опеля» дежурит охрана: Сыма Цзян, Дмитрий, Гаврила, Освальд, Збыслав и Джеймс. Этим строго‑настрого запрещено отлучаться от машины.

Бурцев занял позицию на верхней площадке колокольни — у пулемета и прожектора. Треногу МG‑42 переставил так, чтобы удобнее было расстреливать проезд под самой башней — здесь, почти вплотную к колокольне, должны проследовать немцы, когда стрелки начнут заваруху в развалинах иоаннитской резиденции. Выложил на щиток с полевым телефоном гранаты — одну противотанковую, две осколочные — пусть будут под рукой…

Этажом ниже горел небольшой костерок, отгороженный от сосудов с «греческим огнем». Возле зажигательных горшков дежурил «огнеметчик» Хабибулла. У ниш‑бойниц застыли мамлюки Бейбарса с заряженными арбалетами.

Взошедшая круглолицая луна уже заливала Проход Шайтана предательским молоком. За колючей проволокой отчетливо виднелись силуэты пулеметчиков на вышках и фигуры часовых, расхаживавших перед ангарами, складами и казармами. Прожекторы слепо елозили по узеньким окрестным улочкам, где укромной тени было сейчас гораздо больше, чем на позициях цайткоманды. В госпитальерские развалины лучи прожекторов почти не заглядывали. Пока.

Глава 52.

Обстрел был дерзким, внезапным. Лучники и арбалетчики ударили разом, ударили метко. Стрелы разили наповал. И в полнейшей тишине.

Бурцев видел: после первого залпа на трех вышках бессильно обвисли прожекторы, а пулеметные стволы беспомощно уставились в звездно‑лунное небо Палестины. Без единого звука свалились автоматчики, патрулировавшие северные ограждения Прохода Шайтана.

Второй залп все же выдал стрелков. Послышались сдавленные вскрики, глухой стук наконечников о дерево и звонкий — о металлические каркасы ангаров. Звякнуло, посыпалось стекло. Погас прожектор на вышке у шлагбаума. С соседней вышки шумно рухнул вниз пулеметчик.

И раздался истошный вопль. И дал очередь в воздух часовой у комендатуры.

И Проход Шайтана ожил. Взвыл сиренами, замельтешил слепящими лучами, зарокотал двигателями, затопал сотнями ног, огрызнулся десятками стволов.

С дальних вышек затявкали пулеметы. Ударили «шмайсеры» выскочивших из казарм солдат. Но немцы палили вслепую — не видя и не слыша противника. А сами по‑прежнему были как на ладони.

Вот стрела сбила с лестницы эсэсовца, карабкавшегося к пулемету на опустевшей вышке. Свалился, не добежав до окопа, гранатометчик с фаустпатроном. Еще с полдюжины человек, сунувшиеся к проволочным ограждениям, попадали, утыканные стрелами, как ежи.

Бурцев ждал. Он мог бы сейчас поддержать стрелков пулеметными очередями, мог многократно усилить смятение в стане врага, мог посеять панику… Но для этого пришлось бы выдать себя с потрохами, пришлось бы раньше времени демаскировать позицию.

Нет, пулемет должен молчать. А вот «железным яйцам» полетать бы самое время!

Эмир Бейбарс словно прочел его мысли. Бурцев не видел посланной из пращи гранаты. Но не заметить яркий цветок разрыва было невозможно.

М‑39 рванула на пути отделения, спешившего к опущенному шлагбауму. До шлагбаума добежали лишь двое. Рухнули в окопчик, застрочили в ночь — испуганно, непонимающе. Без цели, без смысла.

Вторая граната влетела в распахнутую дверь казармы. Взрыв. Выбитые стекла. Крики…

Третий снаряд Бейбарс умудрился забросить в небольшое окошко ближайшего ангара. «Яичко» — в яблочко! Внутри глухо бухнуло… Тут же прогремела целая серия повторных взрывов — видимо, сдетонировали емкости с горючим. Ангар объяло пламенем. Из окна в ночь взметнулся сноп искр. Кто‑то выскочил наружу, заметался среди бегущих фигурок живым орущим факелом. Хорошая, яркая мишень: стрела настигла горящего человека. Факел упал, умолк.

Еще одна М‑39 разорвалась возле припаркованного у штабного здания «кюбельвагена» — того самого, с матюгальником над лобовым стеклом. Посеченный осколками автомобиль осел на пробитых протекторах. Вспыхнул бензобак.

Да, пращевой гранатомет марки «мамлюк Бейбарс» оказался на редкость скорострельным и эффективным оружием. Но и немцы быстро приходили в себя. Неожиданное ночное нападение и даже гранаты, перелетающие через проволочные ограждения вместе со стрелами, могли смутить цайткоманду лишь на время. На короткое время. И время это вышло.

Окриками и тычками офицеры наводили порядок. Толковые командиры гнали подчиненных в укрытия. Четкие приказы звучали громче, чем крики раненых и вопли растерянных солдат. Немцы занимали позиции. Цайткоманда СС принимала бой.

К госпитальерским развалинам уже потянулись патрули. Со стороны Патриаршего дворца спешила конница братства Святой Марии. Из Прохода Шайтана выдвинулась моторизированная колонна. Два танка — «Пантера» и «Рысь», полугусеничный бронетранспортер с открытым верхом да три «Цундаппа» с пулеметами в колясках должны были проехать точнехонько под колокольней Сен‑Мари‑де‑Латен. Расчет Бурцева оправдывался: стрелки стягивали на себя основные силы фашистско‑тевтонского гарнизона. Но за это пришлось платить дорогую цену.

Все прожекторы Прохода Шайтана уже шарили по руинам иоанниской резиденции. Фашики разглядели наконец противника. И били, били, не давая поднять головы.

Уходить! Пора уходить!

Стрелы теперь летели редко. Праща Бейбарса тоже мелькала в воздухе нечасто. Да и переброшенные через ограждения гранаты взрывались без толку.

Бурцев мазанул лучом света от руин к дому Мункыза. Осветил беседку с тайным ходом иоаннитов. Это был условный знак: всем в подземелье! Всем, кто еще уцелел… Отступать немедленно и подрывать за собой пороховые мины.

Взрыва он не слышал. И не видел. Заметил только, как дрогнула и просела земля под подворьем Мункыза. Как рассыпалась беседка алхимика. Как развалился дувал. Как перекосился дом старого сарацина. Все! Вход в подземелье завален, закупорен… А в следующую секунду Бурцев вздрогнул от нежданного звона. Что?! Где?!

Дребезжал полевой телефон. Настойчиво, громко. Вот ведь не вовремя! Проход Шайтана вызывает, блин, колокольню… Не отвечать? Тогда фашики сразу заподозрят неладное! Бурцев протянул руку, взял трубку. Приложил к уху.

— Я?..

Лающий, фельдфебельский какой‑то, голос с ходу отчитал за нерасторопность. Спросил, видно ли с колокольни партизан, засевших в развалинах.

— Наин… — честно ответил Бурцев.

Тут же ему была поставлена боевая задача: обстрелять руины, прикрыть пулеметным огнем колонну, движущуюся к развалинам, как только она пройдет под колокольней.

— Я воль! — весело отозвался Бурцев.

О, он прикроет! Так прикроет — мало фрицам не покажется.

— И пусть там ваши тевтоны просыпаются наконец! — гавкнула трубка напоследок. — Пусть присоединяются к колонне! Партизаны где‑то захватили гранаты. И кажется, научились с ними обращаться. Так что рыцари пойдут в развалины первыми.

Трубка заткнулась. В люк заглянул Хабибулла:

— Ты с кем‑то разговаривал, Василий‑Вацлав?

— Да так, — отмахнулся он. — Немецкая магия донимала. Телефон называется.

Бронетехника и мотоциклы из Прохода Шайтана тем временем доползли до колокольни. Остановились, поджидая тевтонское подкрепление. А вот нападения сверху немцы не ждали.

— Ну, Хабибулла, наш черед! Бей «шайтановы повозки»!

Бить сверху было удобно: фашики сгрудились кучкой под самой башней, у забора, окружавшего церковные подворья. Бурцев начал первым. С главной цели. Противотанковая граната, шелестнув в воздухе лентами стабилизатора, упала на корму «Пантеры». Взрывом разворотило двигатель, повредило гусеницу. И хотя баки не вспыхнули, перепуганный экипаж полез наружу.

Со второго этажа колокольни ударили арбалеты. Посыпались, мелькая подпаленными фитилями, глиняные кувшины с «греческим огнем». Зажигательные снаряды летели один за другим. Кто‑то из Бейбарсовых джигитов, видимо, помогал «огнеметчику». И «коктейль Мункыза» не знал пощады.

Три кувшина без пользы расплескали дымное пламя по земле. Один поджег правофланговый «Цундапп» вместе с экипажем. Еще два рухнули на броневик без крыши, мигом обратив машину в пылающий факел. Из кабины и кузова посыпались люди. Люди кричали, сбивали липкий огонь. Бесполезно! Мункыз, помнится, говорил, что без уксуса и песка это пламя не потушить. Так и есть…

Еще три кувшина ударили о броню «Рыси». Содержимое горшков окатило огненной струей башню и корпус, растеклось до самых гусениц.

Танк вспыхнул — целиком и сразу. Обожженная «Рысь» взревела, заметалась по узкой улочке, оставляя за собой огненный след, ломая дома и заборы. Раздавила пылающий «Цундапп», чуть не врезалась в «Пантеру», своротила ограду церковного двора. Откатилась от пролома, снесла домишко на противоположной стороне улицы. Но остановилась, как только занялась пламенем корма. Из люков выпрыгивали танкисты.

Воины Бейбарса снова взялись за арбалеты.

Хабибулла выбросил последний горшок.

Бурцев швырнул под колеса уцелевших мотоциклов железные яйца М‑39. Взрыв, еще… Мотоциклы перевернулись. Бурцев взялся за пулемет. Лупил по заваленным «Цундаппам», по каскам, по поднятым кверху лицам и «шмайсерам». Прошивал очередями мотоциклы, валил мечущихся среди огней и дыма ошалелых автоматчиков. Немцы были в шоке. Ни ответить как следует, ни уйти из‑под удара немцы не успели. Лишь несколько шальных пуль ударили о камень звонницы, разбили прожектор, чиркнули по колоколу, отозвавшемуся всполошным звоном.

С колонной было покончено меньше чем за минуту. Готова! Вся! Расстреляна, сожжена, утыкана арбалетными болтами… Бурцев перезарядил пулемет, ударил по стягивающимся отовсюду фашистско‑тевтонским патрулям. Старался, по возможности, щадить окрестные дома. Целил только по фарам и факельным огням, мелькавшим на улицах Иерусалима.

Затем развернул горячий ствол МG‑42 к Патриаршему дворцу, откуда приближалась орденская конница. Полоснул длинными очередями по плотным рядам всадников. Раз, другой, третий… И — как частой гребенкой вычесал тевтонское воинство. Повалились кони и люди. Пали факелы и белые штандарты с черными крестами. Рыцарский строй, спешивший на помощь союзникам, распался, отступил.

А потом… Потом громыхнуло так, словно над самой головой Бурцева взорвали «атоммине». Так ему показалось…

Глава 53.

Грохот, звон в ушах и за ушами, и вне ушей. Гу‑у‑ул…

Колокольня содрогнулась — вся, от основания до звонницы. Впрочем, как раз от звонницы‑то практически ничего и не осталось. Снесло, на фиг, звонницу. Полетела вниз сбитая остроконечная кровля. Ухнул следом гудящий колокол, разнеся попутно к едрене фене и ограждения верхней площадки, и прожектор. Упал, раскололся, разбросал осколки меж трупов, металла и пламени.

Оборвался провод, соединявший колокольню с Проходом Шайтана.

Повалились, посыпались балки.

Бурцев едва успел поднырнуть под пулеметную треногу. Тем и спасся. А вот МG‑42 — хана. Тяжеленная перекладина, к которой крепился колокол, рухнула на ствол. Смяла, искорежила…

И снова громыхнуло. На этот раз внизу — под ногами, на втором этаже. Башню тряхнуло второй раз. Бурцева подбросило. Приложило мордой о доски.

И еще раз бабахнуло.

Колокольня дернулась, накренилась, скособочилась вся, обращаясь в Пизанскую башню на иерусалимский манер. Кто‑то упорно долбал по трехэтажной постройке фугасками среднего калибра, стремясь переломить, повалить… Хорошо хоть, все горшки с «греческим огнем» уже сброшены вниз. Иначе побились, расплескались, и пылать бы сейчас колокольне адским пламенем.

Бурцев осторожно выглянул через снесенное ограждение. Ага, вот оно что! Меж Скорнячной и Испанской улицами стоит приземистый тягач с пушечкой в кузове… А ствол орудия смотрит на Сен‑Мари‑де‑Латен.

По разбитой, рассыпающейся под ногами лестнице Бурцев сверзился на второй этаж. Ох, и скверно же тут! В каменной кладке, возле окошка‑бойницы две дырищи. Бойцов Бейбарса разорвало в клочья. Куски мяса, присыпанные каменным крошевом, да кишки по стенам. А вот Хабибулле повезло: «огнеметчик» успел слинять до артобстрела.

— Каид! Сюда!

Во‑о‑он он! Кричит, машет рукой. Сарацин укрылся за церковью Святой Марии Латинской. Рядом возится со своей деревянной пушчонкой Мункыз. Алхимик устанавливает орудие на рогатую подпорку. Хабибулла помогает. Модфаа, в ствольном канале которой уже торчит стрела, сейчас здорово смахивала на гарпун. Возле «гарпуна» тлеет подпаленный трут.

«Наверное, селитрой‑барудом пропитан, вот и не гаснет», — мелькнула мысль.

— Василий‑Вацлав! Скорее! Беги!

Собственно, Бурцев не имел ничего против. Очередной снаряд ударил в колокольню, когда он выскакивал на церковный двор. Сверху обсыпало битым камнем. И колокольня переломилась‑таки надвое. Повалилась… К счастью, в противоположную сторону.

Бурцев добежал до сарацинского артиллерийского расчета.

— Мункыз, «шайтанова повозка цела»?

— А что с ней сделается? Стоит себе под охраной, где ты ее и поставил, каид. Громы и молнии Хранителей туда не залетают.

— Но ты‑то сам почему здесь? И какого шайтана притащил сюда свою долбаную модфаа?

— Выдолбленную, — невозмутимо поправил Мункыз. — Я прикрою, если немцы полезут оттуда.

Старик кивнул напролом, оставленный «Рысью».

— Один, что ли, прикроешь?

— Почему один? Хабибулла рядом. Он чудом спасся из башни с колоколом, когда на нее обрушились громы Хранителей. Не зря, видать, нарекли его Любимцем Аллаха[57]. И ты тоже здесь, Василий‑Вацлав, по милости Всевышнего. А там вон, видишь, Франсуа стоит. Он обет дал, что умрет, но не подпустит к церкви аль‑Кумамы ни одного немца. Так что вовсе не один я.

Неподалеку, обратив взор к ротонде, увенчанной крестом, действительно сосредоточенно молился рыцарь несуществующего уже ордена Иоанна Иерусалимского. Поверх кольчуги — красная накидка с белым госпитальерским крестом. На голове — открытый яйцеобразный шлем со стрелкой‑наносником. На боку — тяжелый рыцарский меч. Щита нет. На щит в этой битве надежды мало. Подле Франсуа стоял на привязи трофейный конь. Крупный гнедой жеребец из тевтонских конюшен. Конь нервно косил глазом.

— Где остальные твои люди, Мункыз?

— Я приказал им укрыться в храмах и подземелье. Чего зря головы подставлять под гром шайтана?

Снова где‑то разорвался снаряд. Да не где‑то: в куполе Церкви Гроба Господня, прямо под крестом, зияла здоровенная пробоина. Кажется, немцы намеревались смести всю высотку, захваченную противником. Святыни и памятники архитектуры в расчет не принимались.

Франсуа перестал молиться. Вскочил, взвыл, потрясая мечом. Переход от благочестивой беседы с Господом к ярости берсеркера был стремительным и впечатляющим.

Просвистела и шлепнулась под Сен‑Мари‑де‑Ла‑тен мина. Визг осколков заставил Бурцева и обоих сарацинских пушкарей пригнуться. Франсуа даже не склонил головы. Рыцарю, правда, повезло. Его коню — нет. Рослый тевтонский жеребец рухнул как подкошенный. Еще один пронзительный полувой‑полусвист. Еще один взрыв. Мля! Вот только минометного обстрела им сейчас не хватало. Надо было что‑то делать. И с артиллерийской установкой, что безнаказанно лупит прямой наводкой. И с минометчиками.

Бурцев выглянул из‑за укрытия.

— Вай! — встрепенулся Мункыз. — Куда ты, Василий‑Вацлав?!

— Пострелять охота, — буркнул он. — По колдунам немецким.

— Так вместе и постреляем. Из мадфаа, — Мункыз хлопнул по деревянному «гарпуну».

— Извини, отец, но сейчас мне нужна другая… м‑м‑м… модфаа…

Короткими перебежками Бурцев рванул к пролому в стене. И к немецкому танку. К «Пантере» с разбитой кормой. Корма — фиг с ней! Лишь бы все остальное было целым. Он перепрыгнул через мертвых танкистов, вскочил на броню, прыгнул в распахнутый люк. Захлопнул за собой, задраил: незваные гости сейчас ни к чему.

Ну что, пришло время вспомнить Торон‑де‑Шевалье! Так… Знакомое боевое отделение. Знакомая пушка. Знакомые снаряды в боеукладке. Он зарядил бронебойным. Вручную развернул башню. Прильнул к телескопическому прицелу. Вон она, родимая! Орудие на вездеходе продолжало обстрел. Бурцев ответил.

По вражеской пушке попал со второго выстрела. Свалил, сбил с гусеничной платформы. Третий снаряд всадил в тягач. Добавил для верности еще один.

Потом засек позицию минометчиков: ребята засели у Ворот Печали Храмовой Горы. Их Бурцев опечалил парочкой фугасно‑осколочных. И еще парочкой. Миномет умолк. Ворота слетели с петель. Очень хорошо! Доступ в цитадель цайткоманды со стороны города теперь открыт. Жаль, не достать отсюда внешнюю стену Иерусалима: обзор закрывают тесные улочки. Эх, будь «Пантера» на ходу… Вот на какой машине штурмовать бы Иосафатские ворота!

Бум! — вдруг грохнуло по броне.

Ху‑у‑ум! — отозвалось в ушах. Бурцев вздрогнул, зажмурился.

Попали? Подбили? Конец?

Да нет, вроде жив пока.

Бум! Ху‑у‑ум! Вот снова… И снова жив! Чудо, явленное под сенью храма Гроба Господня и церковью Святой Марии…

Бум! Бум! Бум! У‑у‑у‑у‑ум!

В голове гудело, как там на звоннице под колоколом, в который угодил снаряд. Знать бы хоть чем бьют‑то… Бронебойным? Подкалиберным? Кумулятивным?

Дырок в броне видно не было. И расплавленный металл не брызгал, выжигая танковые потроха. Осколочными его, что ли, фашики охаживают? Зачем?

Бурцев прильнул к перископам кругового обзора. Осмотрелся. Выматерился.

Новгородский богатырь Гаврила Алексич — без ведрообразного шлема стоял на развороченной корме «Пантеры» и громыхал булавушкой о танковую башню.

Глава 54.

— Эй‑эй! — Бурцев приподнял люк.

По люку же и получил. Удар был страшен: воевода едва не свалился обратно.

— Сдохни, адово исчадие! — вдохновенно проорал Алексич. — Сдо‑о‑охни!

Безумный крик отчаяния и лютой, нечеловеческой ненависти.

— Я т‑тебе сдохну! Догоню и еще раз сдохну! Мать твою, что ж ты творишь, Гаврила?!

Бурцев откинул‑таки люк. Выскочил. Свалился с брони сам и стянул Алексича. Нечего на виду у немцев стоять.

— О! — глупо улыбнулся Алексич — Воевода!

Булаву — изрядно помятую, — Алексич с виноватым видом спрятал за широкую спину.

— Хоть бы оружие свое пожалел, а? — укорил Бурцев. — Что ж ты на мертвую железку кидаешься, как на супостата?

— Так это… самое… То ж супостат и есть. Я как увидел, что змей этот поганый сызнова оживать начал да огнем плеваться — сразу к нему. Добить решил нечисть.

— А как я внутрь влезал, не заметил?

— Не‑а. Колокольня упала — я приказал ребятам оставаться на месте, а сам прибежал.

— А тебе самому что, не приказано было оставаться?

— Прости, воевода, не удержался, — повинился богатырь. — Я просто… Смотрю… Ну, в общем, думал, ты там того… этого…

Гаврила кивнул на развалины. Да уж, глядя на такое, только «того… этого…» и можно было подумать.

— Рано ты меня схоронил, Алексич… — хмыкнул Бурцев. Грязно‑песочную фигуру на фоне огня он заметил вовремя. И взмах руки. И ленты стабилизатора в воздухе.

— На‑зад!

Бурцев отпихнул Гаврилу от танка — за разбитый забор. Упал сам.

По «Пантере» шарахнуло. И не булавой вовсе. Гранатой. Ручной, противотанковой, кумулятивной.

Маленькая дырочка в броне и серия взрывов внутри… Сдетонировала боеукладка. Башню своротило, бросило на землю. «Пантеры» не стало.

Бурцев осторожно выглянул из‑за укрытия. В стену — у самого уха — ударила очередь. Из‑под перевернутого «Цундаппа» палил эсэсовец в обгоревшей форме. Уцелел, гад!

Вновь прячась за каменную ограду, Бурцев успел заметить: немец вскочил на ноги, бежит к пролому. В руках «шмайсер». И не только…

Еще граната! Осколочная. Противопехотная. «Железное яйцо» М‑39 перелетело через забор. Стукнулось о землю.

— Лежать, Гаврила!

Бурцев уткнул Алексича мордой в камни. Да и сам приложился неслабо. Но оно того стоило!

«Яичко» разорвалось. Осколки разлетелись по церковному двору, посекли стены Сен‑Мари‑де‑Латен и основание разбитой колокольни. А немец уже перекинул через ограду второй гостинец. Снова взрыв. Снова визг и свист над головой.

Вроде пока все…

Топот за забором.

— Сюда бежит, — процедил Бурцев. — К нам.

Гаврила вцепился в булаву. Да только вряд ли поможет сейчас твоя дубинушка, Алексич!

— Про Фиде! — прогремел вдруг за спиной боевой клич госпитальеров.

Франсуа де Крюе спешил к пролому. С обнаженным, поднятым к небу мечом. А в глазах — фанатичный блеск.

— Про Фиде!

«За веру!» — и этим сказано, выкрикнуто все: и готовность драться, и готовность умирать.

— Назад, Франсуа!

Не выйдет! Не повернет он назад! Иоаннит поклялся либо остановить немцев на подступах к Церкви Гроба, либо погибнуть. Остановить эсэсовца со «шмайсером» рыцарь, вооруженный мечом, не мог, а значит…

— Про Фи‑и‑иде!

Франсуа де Крюе пробежал мимо. До самого пролома пробежал.

Подпустив противника ближе, гитлеровец дал очередь. Почти в упор. Бурцев видел спину госпитальера, видел, как жутким фейерверком взлетели рваные кольчужные звенья и клочья гамбезона, как ударил из‑под красной накидки кровавый фонтан.

Франсуа пошатнулся, силясь сделать еще хотя бы шаг, хотя бы шажок навстречу врагу. Не смог. Выронил меч. Упал сам. Метрах в трех от Бурцева.

— Деус Волт! — отчетливо расслышал тот в хрипе умирающего.

Еще два слова по‑латински. О том, что «Бог желает»…

Красивая, но безрассудная смерть.

А фриц уже вступает в пролом. А «шмайсер» уже шарит по камням, выискивая следующую жертву.

Алексич, гхакнув, швырнул булаву. Но лишь раскрошил камень ограды возле фашистской каски. Увы, булава не граната.

Немец уклонился. Немец ухмыльнулся. Безумная, нездоровая ухмылочка последнего боя. Этот, как и Франсуа, тоже фанатик, этот тоже готов сражаться в одиночку с любым противником. Сражаться насмерть. Но у этого хоть есть чем! И пистолет‑пулемет, и еще одна противотанковая граната, вон, заткнута за пояс, и подсумок тоже явно не пустой.

А у них? Ничегошеньки у них не осталось! Бурцев поднялся. Умереть стоя — все, что он мог.

А потом… Потом пыхнуло, грохнуло.

Негромкий… не очень громкий взрыв раздался под стеной Сен‑Мари‑де‑Латен. Краем глаза Бурцев заметил пороховое облачко. И дымный след, стрелой пронесшийся в воздухе. Вот именно — стрелой!

Немца смело, снесло обратно в пролом, прочь с церковного двора.

Бурцев выглянул за порушенную ограду.

М‑да…

Эсэсовец лежал на боку, как нанизанный на булавку жук. Уже не дергался: длинная стрела, войдя в живот, перебила позвоночник. На спине, из‑под формы цвета песка и крови, выпячивается страшный угловатый горб. Сломанная, вывороченная наружу кость, зазубренная сталь широкого наконечника… А спереди, под солнечным сплетением, торчит бронзовое оперение. Где‑то на середине древка. Само древко расщеплено и слегка дымится. Бурцев склонился над немцем. Вытащил из‑за пояса убитого кумулятивную болванку на деревянной ручке. Прицепил пряжкой‑карабинчиком на верхней части корпуса к рыцарской перевязи. Аккурат возле меча. Достал из подсумка М‑39. Надо же, одна осталась у фрица, последняя. Взял «шмайсер», непочатый магазин. Направился к церкви Святой Марии Латинской. К Хабибулле и Мункызу.

Седой алхимик — понурый, опечаленный — стоял у своего орудия. Изогнутая трещина тянулась от дульного среза до запального отверстия разряженного «гарпуна». Деревянная пушчонка Мункыза вышла из строя после первого же выстрела — не помогли и железные обручи. И все же…

— Твоя модфаа все‑таки выстрелила, отец. Вовремя выстрелила.

— Нет, не вовремя. — Мункыз смотрел не на треснувшую пушку — на тело Франсуа. У ног алхимика еще тлел толстый фитиль. — Никак не мог запалить порошок грома. Слишком маленькое отверстие. Было бы чуть побольше… Выстрелило бы чуть пораньше…

— Воевода, — Гаврила тронул Бурцева за плечо. — Глянь, там у церкви Гроба… Стрелки вернулись.

Алексич тоже покосился на убитого иоаннита:

— Эх, кабы раньше чуток! Такого витязя потеряли! Даром что латинянин.

А стрелков‑то тех — всего три лучника да два арбалетчика. Шестым был пращник. Бейбарс. Бурангул и дядька Адам — впереди. А остальные?

— Полегли все, Вацалав, — доложил татарский юзбаши. — Как немцы обратили против нас свои колдовские самострелы, так больше половины отряда выкосили. Едва успели раненых забрать и громовой порошок в подземелье подпалить.

Да, в госпитальерских развалинах тоже, видать, было несладко.

— Ладно, — Бурцев вздохнул. — Собирайте всех, кто может сидеть в седле. Пора открывать ворота Айтегину. Я поеду впереди — в «шайтановой повозке». Вы скачите следом. Тевтонские одежды пока не снимать. Встречаемся у Восточной стены. Под Иосафатскими воротами.

Глава 55.

Тяжелое армейское авто с порубленной кабиной и разбитым лобовым стеклом, громыхая, неслось по иерусалимским улочкам. За рулем сидел рыцарь с черным крестом на белой котте, в кольчуге и в глухом шлеме‑топхельме. Дикое зрелище… Дичайшее! И на то тоже свой расчет. Чужака с открытой мордой в грузовике цаиткоманды немцы распознают быстро, а так… Так можно ошеломить врага, сбить с толку, смутить. Выиграть секунду‑другую. И прорваться, пока не очухались, пока гадают: свой? чужой?

Бурцев гнал к Восточной городской стене, как гоняют только свои. Гнал открыто, безбоязненно, нервно сигналя, если заступали дорогу. А пару раз заступали… Пару раз он пронесся мимо конно‑мотоциклетных патрулей, спешивших в противоположном направлении. Патрули испуганно шарахнулись к обочинам.

— Пар‑ти‑за‑ны! — орал Бурцев из‑под шлема. — Партизаны в Церкви Гроба!

Тевтоны и фашисты — те, кто успевал разглядеть в свете факелов и фар водителя, — обалдело оглядывались, не зная, что и думать. У гитлеровцев глаза лезли на лоб, рыцари от изумления чуть не падали с седел. Но вдогонку «опелю» никто пока не стрелял. Ни из «шмайсеров», ни из арбалетов.

А водитель, пригнув голову, смотрел только вперед. Как на турнире. А смотровая щель шлема — как окуляр танкового перископа. Имелась, ох имелась еще одна весомая причина, по которой Бурцев, садясь в кабину, напялил на голову прочное тевтонское ведро. Это ведь не только надежная маска или там защита от стрел (от пуль‑то оно вряд ли). Куда важнее другое: глухому рыцарскому топхельму быть сегодня каскадерским шлемом. Прыгать ведь из машины перед воротами придется на ходу. На приличной скорости. А так — авось, черепушка под железным горшком и не проломится.

Позади осталась Скорнячная и Испанская улицы. И городские бани. И поворот к Цветочным воротам. Слева уже виднелась церковь Святой Анны. Справа — стена, окружавшая Храмовую Гору. В стене — Райские ворота, что ведут в цитадель цайткоманды. А чуть дальше — ворота Иосафатские, городские, те, что требовалось открыть во что бы то ни стало. А еще лучше — снести к лешему! Бурцев мчался к Иосафатским. Оставалось совсем немного…

Впереди отчаянно замахал регулировщик. Красный сигнальный кружок на палочке мелькал, будто крыло ночной бабочки, бьющейся в паутине. А из Райских ворот выруливал «Цундапп» с коляской и пулеметом. Бурцеву приказывали пропустить, уступить дорогу. Эсэсовец с палочкой лез прямо под колеса. Что ж, Бурцев всегда недолюбливал гаишников всех мастей. А уж такой фашисткой масти…

На фиг регулировщика! И мотоциклистов тоже — на фиг! Не сбавляя скорости, он расчистил дорогу бампером. Жезл ударил по капоту, жезлоносец отлетел в сторону. «Цундапп», подцепленный крылом «опеля» опрокинулся в придорожную канаву.

Бурцев выжимал из надрывающегося двигателя все лошадиные силы. Кто‑то выстрелил — запоздало, справа, со стены Храмовой горы. Саданул очередью. Одна пуля лязгнула о дверь кабины. Еще одна вошла в спинку пассажирского сиденья. Был бы кто рядом — стал бы трупом.

Но пассажиров в грузовике нет. На месте пассажира — в щель между сиденьем и спинкой — вдавлено «железное яйцо». М‑39 на боевом взводе. Со свинченным предохранительным колпачком. С запальным шнуром наружу. Да еще валяется под рукой «шмайсер». Да на рыцарской перевязи рядом с ножнами полуторного меча пристегнута противотанковая граната.

Еще очередь… Теперь уже били в лоб — от Иосафатских ворот.

Погасла левая фара. Звякнуло в радиаторе. Тревожно и нездорово застучал мотор. Открылся, вздыбился, запрыгал капот.

Снова выстрелы… Пули выбили остатки лобового стекла. Одна противненько дзинькнула о шлем. Вскользь. Рикошет. Повезло. Правда, от того легкого рикошета едва не вытряхнуло мозги. Но плевать! Только бы раньше времени не сдетонировал груз в кузове!

Приземистая арка Иосафатских ворот быстро приближались. Надвратная башня росла, надвигалась — скачкообразно, будто на самом деле это она неслась по лишенной асфальта ухабистой дороге, испытывая прочность незримых башенных рессор.

Сейчас будет таран. Такой, на который ворота не рассчитаны…

Ну, все! Ну, пора! Левая рука держит руль. Правая– «железное яйцо». Зубы вцепились в запальный шнур гранаты, как клыки оголодавшего хищника в мясо. Рывок… Теперь ему оставалось четыре секунды. Очень много. И очень мало. И время пошло. Вспять пошло — обратным отсчетом.

Четыре…

Через разбитое заднее окно кабины в кузов заброшена М‑39.

Три…

Бурцев сбросил скорость, схватил ремень «шмайсера», выпрыгнул из кабины. Как из поезда — спиной назад, чтоб хоть немного погасить инерцию. Но на ногах, конечно, не устоял. Упал. Завертелся, покатился наперегонки с прошуршавшими у самой головы колесами грузовика. Со смертью наперегонки… Не обогнал, разумеется, но свернул в сторонку от костлявой, растянулся в придорожной канаве. Замер, приходя в себя.

Ну и трюк! Доспехи, наверное, только и спасли. Да тевтонское ведро на голове. Меч и противотанковая граната чудом удержались на рыцарской перевязи. «Шмайсер» — в руке.

Два…

В него снова стреляли. К счастью, канава оказалась неплохим окопчиком. Если не брезговать, если вжаться в грязь. А Бурцев и не брезговал. Какая, на хрен, брезгливость, когда пули над головой!

Один…

Машина вкатилась под воротную арку, боднула запертые створки. Ворота выдержали. Грузовик со смятым передком отскочил, подался назад. Не взорвался. Пока не взорвался. Пока еще…

Ноль…

Из надвратной башни выскакивали люди. В желто‑коричневых мундирах и в белых плащах с черными крестами. Со «шмайсерами» наперевес и с мечами наголо. Эсэсовцы и тевтоны кричали, бежали к машине. Зря! Прочь нужно сейчас бежать. Кто‑то пустил в «опель» арбалетный болт, кто‑то шарахнул очередью по пустой кабине.

Ноль! Ну, ноль же! Уже! Но‑о‑о…

И рвануло! Страшно! Остов машины развалился кусками искореженного металла, кузов — расколотыми в щепу досками. Над головой Бурцева пролетело оторванное колесо. Тевтонов и эсэсовцев, окружавших машину, расшвыряло — так капризный ребенок швыряет тряпичные куклы.

Ворота высадило, вынесло наружу. Словно пробку из‑под шампанского. С мясом выворотило из кладки массивные петли. Да и сама кладка… Эпицентр взрыва располагался под низкой аркой, так что в нее‑то и ударила взрывная волна.

Арка треснула. Надвратная башня раскололось надвое, накренилась. Сверху посыпалось. Люди и глыбы…

А уж флаги с крестами пали и подавно.

Башня все‑таки обрушилась. Обвалился также приличный кусок крепостной стены слева. Стена справа перекосилась, вывернулась наружу.

Теперь на месте Иосафатских ворот зиял чудовищный пролом. А вокруг — битый камень и мертвые тела. И горящие пятна расплескавшегося бензина. И пыль, и дым, и дым, и пыль… Но пыль оседала, а дымную пелену рвал ветер из Иосафатской долины.

Оттуда же — со стороны Масличной горы — доносился пугающий гул. Отдаленный, но быстро, очень быстро приближающийся топот тысяч копыт… И вопли тысяч глоток. Хорезмийская конница и мамлюки египетского султана ал‑Малика ас‑Салиха Наджм‑ад‑дина Аййуба шли в атаку. Пустынная и безлюдная Иосафатская долина перестала быть пустынной и безлюдной.

Глава 56.

Кавалерийский вал перехлестнул через Кедронский ручей, когда тевтонско‑фашистский гарнизон вышел наконец из оцепенения.

На башнях ожили пулеметы. С городских стен ударили автоматы. Навстречу штурмующим полетели первые арбалетные болты. Из Райских ворот внутренней цитадели Хранителей Гроба выползал маленький угловатый броневичок с пулеметом. А в Иосафатском проломе уже выстраивалась живая стена. Впереди — кнехты‑щитоносцы и тевтонские рыцари. Сзади — автоматчики цайткоманды СС.

О Бурцеве, затаившемся в канаве, похоже, забыли. Дали поднять голову и ствол трофейного «шмай‑сера». Напрасно. Первым делом он выпустил очередь по фашистским каскам, что маячили над Райскими воротами. Каски исчезли. Правый фланг чист…

По‑пластунски Бурцев переполз из канавы в тесный лабиринт высоких дувалов и низеньких домишек. Юркнул за расшатанную калитку. Так‑то оно надежней будет. Вдоль глухого глиняного забора, пригибаясь, добежал до хозяйственных пристроек церкви Святой Анны. Обошел храм, подобрался ближе к городской стене.

Идеальная позиция! Пролом — как на ладони. Метров тридцать до него отсюда. Видны и приближавшиеся всадники. Эх, капитально же их выкашивали! Автоматные и пулеметные очереди валили штурмующих ряд за рядом. Конники султана гибли десятками и сотнями. Натиск десятитысячной армии слабел на глазах. Задавить врага с наскока, массой уже не получится.

Надо помочь. Приободрить надо, иначе ведь захлебнется, на фиг, атака. А второй точно не будет.

Немецкий броневик тем временем вклинивался в фашистско‑тевтонский строй, разворачивался, пристраиваясь к пролому боком, стараясь загородить бортом побольше места, и шмолил, шмолил, не переставая, поверх фашистских касок, широкополых шапелей и глухих ведроподобных шлемов. Бурцеву подумалось, что и пулеметная башенка бронемашины тоже чем‑то напоминает рыцарский топхельм. Побольше только и с «МG‑42» в смотровой щели.

Броневичок наконец занял позицию. Остановился. Эх, мать‑перемать! Через такую преграду коннице султана нипочем не прорваться.

Бурцев положил «шмайсер» к ногам, сдернул с рыцарской перевязи «Панцервурфмине». С такими же вот противотанковыми гранатами они, помнится, славно порезвились на Чудском озере два годика назад.

За спиной вдруг послышался топот. Подобрались с тыла! Тевтоны?! Фашики?! Совсем близко! А руки, как назло, заняты! А «шмайсер» — под ногами. Пока наклонишься — нанижут на копье, располовинят мечом, расстреляют в упор.

Бурцев обернулся. Занес руку с гранатой, которую так и не успел поставить на боевой взвод. Да, килограммовая болванка в качестве палицы не самое эффективное оружие, но пусть об этом скажет тот, кто первым получит по черепушке.

Драться, однако, нужды не возникло. Бурцева окружали не немцы.

Свои! Бурангул, Освальд, дядька Адам, Дмитрий, Гаврила, Збыслав, Сыма Цзян — ха, тоже с трофейным «шмайсером»! А вон и Бейбарс, и Хабибулла. И Мункыз с иерусалимскими повстанцами. Все в тевтонских доспехах. Идут — кто пеший, кто с конем в поводу. Петляют меж домишками и дувалами. Догнали, значит!

Что ж, можно считать, тылы прикрыты.

— Всем спрятаться! — приказал Бурцев. — Пригнуться!

Бойцы пригнулись.

В следующую секунду противотанковая граната уже летела в цель. Ленты стабилизаторов опустили «Панцервурфмине» точнехонько на крышу броневика. На бронированную макушку пулеметной башенки‑шлема.

Взорвалось!

Над эсэсовско‑тевтонским строем брызнул расплавленный металл, полетели осколки. В чреве подбитой машины ухнуло так, что легкий броневичок аж подпрыгнул. Слетел сорванный люк, выгнулись, пошли по швам крыша, борта и днище, из щелей повалил дым.

Живая стена в проломе распалась. Немцы залегли в обломках стены каменной. Кто‑то кричал, кто‑то палил наобум, не понимая, откуда прилетел гостинец.

— Здорово, каид! — восхитился Бейбарс.

Эмир стоит рядом. Кивает одобрительно тевтонским шлемом. Бурцев узнал мамлюка лишь по праще, обмотанной вокруг пояса. Ну еще по мешочку для метательных снарядов. В мешочке перекатывалось и глухо позвякивало. Ага, есть еще, значит, порох в пороховницах!

— Бейбарс, гони‑ка сюда свои яйца!

— Яйца? — Эмир кивать перестал. — Какие такие яйца, Василий‑Вацлав?

— Же‑лез‑ны‑е! Сколько их у тебя осталось?

— А‑а‑а, эти… Штук семь‑восемь будет.

— Два давай мне. Остальные — твои. Хватай пращу и займись Хранителями на башнях. Видишь, они джигитов Айтегена в город пускать не хотят. Только аккуратнее с колдовским громом.

— Да помню я, — буркнул мамлюк.

— Бурангул, дядька Адам и все, кто там с луками‑арбалетами. Помогите Бейбарсу. Немецких колдунов на стенах быть не должно. Пролом я беру на себя. Сема, оставь мне свой громомет.

— Так ведь моя…

— Нет, Сема, — отрезал он, — сейчас пусть уж лучше будет «моя».

Китаец со вздохом сожаления прислонил оружие к глиняному забору.

Две гранаты — одну за другой — Бурцев зашвырнул за подбитый броневик. Дождавшись взрывов и криков, приподнялся над укрытием, ударил из «шмайсера».

Валил без разбора любого, кто попадался на мушку. Эсэсовцы, тевтонские братья, полубратья‑сержанты, кнехты… Опустошил один «шмайсер», взял другой…

Рядом делали свое дело лучники, арбалетчики и пращник‑эмир. Отсюда, со стороны города, обстреливать переходные галереи внешних стен было куда как сподручнее, чем снаружи. Стрелы валили автоматчиков у бойниц и зубчатых заборал. «Железные яйца» из пращи Бейбарса летели к башням с пулеметными площадками. Над башнями мелькали всполохи огня, и пулеметы умолкали.

Кто‑то еще пытался огрызаться — над головой Бурцева пролетел арбалетный болт, смотровую щель топхельма запорошило крошево, выбитое из стены пулями. Но все это было лишь судорожное дерганье обреченных.

Немцы отступали от разбитых ворот. Немцы покидали позиции.

Глава 57.

С лихим гиканьем и завыванием, от которого стыла кровь, в пролом ворвались мамлюки и хорез‑мийцы. Вот уж поистине дикая дивизия! Конники — то ли обкуренные травкой, то ли опьяненные успехом — в два потока объезжали горящий остов броневика и с ходу вступали в бой. Лезли на пули и стрелы. Топтали, рубили, кололи замешкавшегося врага и, разливаясь по улицам Иерусалима, подобно живому наводнению, захлестывали город.

Сотня Бейбарса оказалась в первых рядах. Правда, от сотни той оставалась сейчас едва ли полусотня. Но злые все, как шайтаны. В пылу схватки этот передовой отряд едва не искрошил в капусту дружину Бурцева, так и не снявшую орденских доспехов. К счастью, Бейбарс вовремя успел скинуть топхельм. А скинув, обложил нападавших забористой арабской бранью. Горячие восточные парни быстро признали эмира.

— Бейбарс, принимай командование над джигитами, — посоветовал Бурцев. — Проследи, чтоб резню среди горожан не учиняли.

Упрашивать не пришлось. Кыпчак с тевтонским крестом на груди вскочил на лошадь.

— Клянусь Аллахом, ты хороший каид, Василий‑Вацлав! — уже с седла прокричал Бейбарс. — Я готов простить тебе даже татарскую кровь в твоих жилах…

Ох, спасибо, облагодетельствовал!

— …Ибо ты не предатель. Признаю, я ошибался на твой счет, каид.

Бурцев хмыкнул: что ж, лучше поздно, чем никогда.

Бейбарсовы головорезы ускакали. А в заваленный трупами пролом неторопливо въезжал старший эмир Айтегин аль‑Бундуктар, мудрый наиб великого султана ал‑Малика ас‑Салиха Наджм‑ад‑дина Аййуба. Айтегин вновь восседал на статном жеребце белоснежной масти. Самоуверенный и довольный, хотя до полной победы было еще как до… н‑да… до Берлина.

За наибом вели — ба, знакомые все морды! — глухого верблюда с плетеным каркасом на горбу. И с пулеметом. Место стрелка, впрочем, пустовало. Следом вышагивал еще один дромадер. На этом тоже покачивалась платформа‑станина. Но уже с аркабалистой — с той самой, из которой их обстреляли под Яффой. И тот же самый сарацин, замотанный в тряпки с ног до головы, зорко посматривал по сторонам. Рука — на спусковом механизме: толстая тугая тетива, сплетенная из воловьих жил, сорвется при малейшей опасности. А в желобке арбалетного ложа — убойный свинцовый шарик. Бондок, орех, как его здесь называют. Это Бурцеву уже было известно.

Айтегина оберегали также с полсотни тяжеловооруженных конных телохранителей и столько же лучников. А в свите наиба на молодом жеребце ехала…

— Ядвига! — радостно взревел пан Освальд. — Я‑дви‑га!

Полячка — разгоряченная и краснощекая — услышала, увидела, замахала ручкой, поворотила коня. Девушке не препятствовали. Теперь нужда в заложнице отпала.

Подъехала Ядвига как какая‑нибудь фотомодель. Величественная, прекрасная, соблазнительная и кокетливая.

— Нет, какова, а?! – гордо пробасил добжинец. — Амазонка, а?!

А Бурцеву было грустно. И было тошно. Чего веселиться‑то, если смотришь на Ядвигу, а видишь… В общем, одна Агделайда Краковская в мыслях!

Он глянул вверх. Луна‑то уже высоко! Слишком высоко. Полная луна…

— Здравствуй, Василий‑Вацлав! — улыбнулся Айтегин. — Я рад, что, по милости Аллаха, наш замысел удался, и я вижу тебя в полном здравии.

— Я тоже. Рад. Но давай поговорим об этом позже, наиб. Сейчас мне нужен конь. И желательно порезвее.

— Дайте коня каиду, — распорядился старший эмир.

Один из телохранителей‑лучников проворно спрыгнул со скакуна, с почтительным поклоном протянул повод.

— Все, кто со мной, — за мной! — крикнул Бурцев.

Поправил меч на перевязи, перекинул через плечо ремень «шмайсера». Вскочил в седло, стеганул легконогого арабского жеребца. Кто сочтет нужным — догонит.

В цитадель цайткоманды он ворвался вслед за воинами Бейбарса. Через снесенные Ворота Печали влетел. Где‑то здесь, за этими воротами, таилась «гроссе магиш атоммине». И здесь же пролегал путь к Аделаиде…

Возле минометной позиции, расстрелянной давеча из орудия «Пантеры», Бурцева нагнала верная Дружина. Все тут! Даже Освальд с Ядвигой. Да и куда добжинец отпустит‑то теперь свою зазнобу? И Джеймс — вон он, боится потерять Бурцева из виду, скачет, потрясая длинным тевтонским копьем. Ох, и странно же было видеть тайного убийцу‑брави с трехметровым дрыном в руках вместо изящного ножа‑кольтелло. И Хабибулла, именем Аллаха поклявшийся всюду следовать за «каидом», мчится рядом на рослом рыцарским жеребце. А Сыма Цзян где? Оба‑на! Китаец оказался хитрее всех — сидит на горбу верблюда. На дромадере с пулеметом! Айтегин, видать, позволил. Ну что ж, теперь повоюем!

Следом тянулись ополченцы Мункыза. Так и должно быть: это их город, и им надлежало закончить эту битву. Седовласый лекарь и астролог скачет в первых рядах. Кричит: «Аллах Акбар!» Машет трофейным рыцарским мечом. Крепкий старик!

Бойцы Мункыза свернули влево, за Бейбарсовыми конниками. Отправились к Храмовой горе — зачищать Купол Скалы и мечеть Эль Акса.

— Бурангул, дядька Адам, езжайте с ними! — приказал Бурцев. — Если найдете Аделаиду, колдовскую башню или гроб Хранителей — мигом ко мне! Остальные — вперед. Прочешем здесь все!

Сопротивления они почти не встречали. Остатки цайткоманды уже не рвались в бой. Эсэсовцы отступали по Проходу Шайтана к Яффским воротам. Фашисты уходили из города. Лишь изредка тявкали «шмайсеры» группы прикрытия.

Бурцев дал очередь на скаку. Одну, вторую — больше не успел. Шальной пулей повалило коня. Падение из седла, да прямо в немецкий окоп, оказавшийся на пути, оказалось болезненным. Бурцев ударился плечом, приложился о бруствер шлемом‑ведром. Скользнул вниз. Пока пытался вылезти — эсэсовцев разогнали. И кто! Сыма Цзян с МG‑42.

Глухой верблюд рысил неторопливо и флегматично. Бывший советник Кхайду‑хана, засев на горбу, восторженно поливал огнем пространство перед собой. Китаец на арабском дромадере да с немецким пулеметом… Страшное дело, в общем!

Патронов Сема не жалел. А попал ли, нет — не важно. Шороху навел, страху нагнал — и ладно. Группа прикрытия уносила ноги. Но…

Но нежданно‑негаданно возникла новая помеха. Взревели двигатели, завертелись винты… Ах, так вот почему отошли фашики! Нет, они вовсе не бежали от верблюда Сыма Цзяна. Просто уступали дорогу. Освобождали взлетно‑посадочную полосу!

Бурцев выругался. Слонов‑то мы и не приметили…

Два «мессершмитта» медленно выруливали из открытого ангара. Да уж, медленно… Это пока они казались медлительными и уязвимыми, но если птахи цайткомандовских люфтваффе поднимутся в воздух — беды не миновать. Штурмовое звено в небе над Иерусалимом запросто переломит ход сражения.

Первый — ведущий — мессер уже вышел на исходную. Остановился. Протянул куда‑то аж до башни Давида очередями из обоих пулеметов. Шугает своих и чужих, расчищает путь…

Бурцев машинально поднял «шмайсер». Взял самолет на мушку. Щелк‑щелк… А пусто в магазине. Блин! Пора бы научиться считать патроны!

«Шмайсер» полетел в сторону.

— Сыма Цзян!

— Моя здеся! Моя тута! — завертел головой китаец на дромадере. — Твоя где, Васлав? Моя твоя никака не вижуся!

Бурцев выбрался наконец из окопа.

— Вниз глянь! Патроны остались?

— Патарона?

— Невидимые стрелы есть еще?

— Не‑е‑е. Моя ихняя вся пострелялась, Васлав. Вся‑вся‑вся! — виновато заулыбался Сыма Цзян.

Ясно… Тоже пустой, значит. Даже Бейбарса с пращой и «железными яйцами» нет поблизости. Даже Бурангула и дядьки Адама с луками.

Ну, что тут поделаешь?!

— Копье мне! — рявкнул Бурцев. — Коня мне!

Копье дал Джеймс. Трофейное, рыцарское. Тяжеленное.

Коня дал Хабибулла. Трофейного, рыцарского. Здоровенного.

— Освальд! Гаврила! Дмитрий! Збыслав! Та крылатая тварь, что сзади ваша. Что хотите делайте, но не дайте ей взлететь!

Еще одна очередь «мессершмитта» по взлетно‑посадочной полосе.

— Только спереди не суйтесь, если жить охота, — посоветовал Бурцев, вонзая шпоры в конские бока. — Видали, как плюются, гадины?!

— Не учи ты нас с драконами воевать, Василь! — сварливо пробурчал Дмитрий. — Ученые ужо…

Бурцев «ужо» не слышал. В ушах у Бурцева свистел ветер.

Ведущий мессер прекратил стрельбу. Мессер сдвинулся с места. А тевтонский конь мчал наперерез. Тевтонское копье целило в самолет.

Штурмовик брал разгон. Но и Бурцев гнал во весь опор.

Коняга, что галопировала под ним, ко многому привык. Опыт совместного патрулирования улиц с мотоциклами, броневиками и танками сослужил хорошую службу и на взлетно‑посадочной полосе. Животное не пугалось, не шарахалось в сторону от рева двигателя и шума винтов. Животное повиновалось воле всадника, а не своим животным инстинктам. Конь послушно несся вперед.

«Мессершмитт» увеличил скорость. Заметил ли пилот приближавшуюся опасность? Не заметил? Не важно. Уже не важно. Счет шел не на секунды даже — на доли секунды. Если самолет проскочит, если уйдет от столкновения, если взлетит…

Стук копыт. Тяжелое дыхание тяжелого коня. Крик, непроизвольно рвущийся из глотки, из‑под шлема…

Бурцев все же настиг его. В последний момент, когда передние колеса «мессера» уже отрывались от земли, траектории двух движущихся объектов пересеклись. Вскользь, самую малость, но и этого было достаточно.

Бурцев привстал на стременах, подался вперед. Увесистый наконечник на длинном древке достал… До‑стал!

Страшенный удар всей силой, всей массой, всей дурью разогнавшегося коня и всадника, удар, что вышибает из седла любого противника, пришелся в хвост «мессершмитту». Острие копья засело в искореженном руле, заклинило, застопорило подвижную плоскость… Древко переломилось. Бурцева сдернуло с коня, бросило (в который раз уже?!) на землю.

А самолет пронесся мимо. Дальше. Самолет поднялся в воздух. Сантиметров на десять — не больше. Поднялся для того лишь, чтоб поврежденный хвостовой руль вышвырнул машину прочь с взлетно‑посадочной полосы. Мессер вильнул влево — к складам. Вломился в дощатую стену.

Взрыв — и из противоположной стены вылетели, снося пулеметную вышку и проволочные заграждения, обломки штурмовика. Облако дыма и гари взметнулось к звездно‑лунному небу, до которого не суждено было добраться «мессершмиту» цайткоманды.

Глава 58.

Бурцев с трудом приподнял голову. А в голове гудело. Ныло все тело. Мутило. Но кости вроде целы. Череп под шлемом — тоже. Да и мясо — спасибо кольчуге и толстому поддоспешнику — не так, чтоб очень размазано по «взлетке».

Сзади вновь грянула пулеметная очередь. Две… Рявкнула авиационная пушка. Неужто не успели ребята, неужто сплоховали? Неужели и второй «мессер» уже расчищает себе дорогу перед стартом? Бурцев обернулся.

Нет — ребята успели. И ребята не сплоховали. Брошенные кони стоят поодаль, а возле крылатой машины с черными крестами деловито суетятся четыре человеческие фигуры. Спереди под взрыкивающие пушки и пулеметы спешившиеся всадники не заходили, зато с остервенением и без всякой жалости долбали самолет сзади и с флангов. И как долбали! Крушили, корежили, разносили по кусочкам… Любая ПВО обзавидуется!

Богатырская булава Алексича, которой новгородец безуспешно пытался проломить танковую башню, дорвалась‑таки до более податливого материала. И тяжелый рыцарский меч Освальда. И секира Дмитрия. И кистень Збыслава. В ближнем наземном бою грозный «мессер» оказался слабеньким противником. Не приспособлен он оказался для таких боев. Огрызаясь без толку из пулеметов, бухая почем зря пушками, самолет не мог причинить вреда. Он не мог сейчас даже маневрировать: избиваемый «мессершмитт» остановился, так и не вырулив на взлетно‑посадочную полосу.

Пилот заглушил двигатель. А может, сама сдохла машина под страшными ударами. На гашетки летчик тоже жать перестал. Осознал небось, бедолага, всю тщетность своих усилий. Воздушный ас елозил в кресле, оглядывался через бронезаголовник, но выбираться наружу не спешил. Зато Гаврила с булавой уже карабкался сзади, норовя оседлать фюзеляж.

— Живота лишу, змей поганый! — гудел новгородец зычным басом.

— Пся кр‑е‑ев! — подвывал, размахивая мечом с исщербленным лезвием, Освальд Добжиньский. — Смок[58], драконище треклятый.

Дмитрий и Збыслов, в отличие от этих двоих, трудились молча. Только кхэкали утробно, нанося удар за ударом. Как дрова кололи…

Прихрамывая, Бурцев спешил к команде новоявленных драконоборцев. Пока добирался, «мессеру» полностью раздолбали крестоносные крылья, смяли хвост, проломили фюзеляж. Сбили винт. Своротили набекрень даже стволы пушек и пулеметов.

Нетронутой оставалась лишь пилотская кабина. Но вот Гаврила с булавой добрался и до нее. Алексич явно намеревался разнести фонарь к едрене‑фене.

Хрясь! Тресь! Хрусть! Угловатая кабина вздрогнула от богатырских ударов. В плоских окошках появились трещины. Посыпались внутрь осколки прочнейшего плексигласа. Летчик, съежившись, прикрыв голову руками, медленно‑медленно сползал под заднюю раму с бронезаголовником. Да, несладко ему там сейчас… Бурцев по себе знал, каково это — когда над башкой колошматит булава Алексича. Было такое дело в «Пантере»…

— Ну, все‑все, хватит, уймитесь, други! Я поговорить хочу с этим немцем.

Может, об Агделайде что знает фашик? Разгоряченных бойцов пришлось оттаскивать силой. Гаврилу — сдергивать с самолета за ногу. Бурцев влез на искореженное крыло.

— Эй, люфтваффе!

Стукнул окольчуженным кулаком в разбитый фонарь. Знаками приказал пилоту выйти. Тот смотрел на него невидящими, безумными — в пол‑лица — глазами. И тянул из кобуры пистолет…

Вот, мля! Гад, оказывается, не паниковал вовсе, а ждал подходящего случая, чтобы завалить противника! Бурцев отпрянул от кабины. Скатился на землю.

— Ложись!

Это было ни к чему. «Гад» все‑таки паниковал. Бурцев видел, как летчик сунул ствол в рот. Как сразу, не раздумывая, нажал на курок. Как фонарь заляпало изнутри красным и сопливо‑желто‑белым…

Бурцев вздохнул. Упрекнул зачем‑то товарищей:

— Эх вы! Мне ж пленник нужен был!

— Да ладно, Василь, не кручинься. — Дмитрий смотрел ему за спину. — Вон Бурангулка тебе полонянина тащит. Эка важная птица!

Бурцев обернулся. И правда! Прямо как по заказу! Маленький татарский сотник гнал рысью большого тевтонского коня. Сзади — на веревке, едва поспевая за всадником, — бежал связанный… О, это был не простой эсэсовец! Фрицу мешал переставлять ноги длиннополый черный балахон. И не монашеская то одежда — нет, не чернорясный камуфляж, что носил отец Бенедикт. Такой прикид Бурцев хорошо помнил по Нижнему парку и подземельям Взгужевежи. Медиум цайткоманды СС — вот кто это был! Славный улов! Ай да юзбаши, ай да молодец!

Сзади Бурангулового пленника подгонял дядька Адам. А вокруг лучников и их добычи уже вились Ядвига, Сыма Цзян, Джеймс и Хабибулла.

— Лови, Вацалав, — Бурангул, отмотав от седельной луки конец веревки, кинул Бурцеву. Слез с коня.

Объяснил:

— Германца этого мы с дядькой Адамом вырвали у Бейбарсовых мамлюков. Порешить они его сгоряча хотели, да мы подумали, может, тебе сгодится.

Бурцев улыбнулся:

— Правильно подумали.

— И вот еще… — Бурангул сунул руку в полупустой колчан. Извлек оттуда… — Глянь‑ка, что у немца было.

Так‑с, знакомая штучка. Цилиндрическая болванка с резьбой, красный предохранительный колпачок, циферблат… Взрыватель с часовым механизмом! Запал для «атоммине». Да, ошибки быть не могло: точно такой же цилиндрик Бурцев видел на немецком «раумботе» с ядерным грузом в трюме.

Время на часах уже выставлено — четыре минуты. Надо только вкрутить запал, свернуть предохранитель и запустить ходики. Н‑да, четыре минуты… За четыре минуты от ядерного взрыва не убежишь. И не уедешь. Выходит, этот тип в балахоне — смертник? Или? Или как?

Бурцев повертел увесистый цилиндр в руках и, не найдя, куда положить, вернул Бурангулу:

— Пусть у тебя пока будет. Только осторожнее с ним.

Бурангул аккуратно уложил взрыватель обратно в колчан.

— Срежь веревки с немца, юзбаши, — попросил Бурцев.

Пленника освободили. Тот глядел затравленно, исподлобья. Лицо испуганное, изможденное. Запавшие глаза бегали. Глаза слабого, безвольного человека. Да, это определенно не фон Берберг. И не отец Бенедикт. В этих глазах слишком много страха. Убожество ходячее, а не вояка! Неужели таких берут в элитные эзотерические части СС? Или такими их делают там? А ведь и правда… Помнится, отец Бенедикт обмолвился в темнице Санта Тринита, что ментальная поддержка цайт‑прыжков вытягивает из медиумов всю энергетику, все жизненные соки. «Мрут, мрут как мухи», — сокрушался еще штандартенфюрер. Зато таким вот слабовольным медиумом управлять, наверное, легче легкого.

Глава 59.

Бурцев подступил к пленнику, спросил по‑немецки:

— Как зовут?

— Курц, — продребезжал тот, — Рудольф Курц.

— Медиум эзотерической службы СС?

Страх в глазах фрица сменился откровенным ужасом:

— Откуда вы можете знать?! Кто вы такой?!

— Полковник Исаев, — в очередной раз выкладывал Бурцев свою дурацкую, но производившую почему‑то неизгладимое впечатление на фашистов легенду. — ОМОН, мля, Красной армии…

«Мля» немец не понял. «ОМОНа», видимо, тоже. «Красную армию» переварил быстро. Рудольф Курц шумно и жадно хватал воздух ртом.

— Я спрашиваю, ты медиум? — поторопил Бурцев.

Отпираться, да в такой одежде, бессмысленно. Рудольф кивнул. Уточнил на всякий случай:

— Я резервный медиум. Не из основного состава. Запасной.

— Плевать! Тебе поручили взорвать Иерусалим?

— Ну… э‑э‑э…

— Цайт‑тоннель тут строишь, да?

Германец растерянно хлопал глазами. Информация о цайт‑тоннеле, похоже, полностью выбила его из колеи. «Полковник Исаев» оказался слишком осведомленным собеседником.

— Вы… Я… Я не понимаю, о чем вы… — Рудольф неуклюже пытался косить под дурачка.

— Не понимаешь?! А зачем таскаешь детонатор к атомному заряду?

Немец бледнел, паниковал, но все еще упрямился:

— Я не…

— Где ваша «атоммине», медиум хренов? Где платц‑башня? И где пленница из Пскова?

— Я не…

— А по зубам?

И жалости нет — есть лишь звериная злость.

А еще разок…

И есть желание знать правду. Любой ценой.

И еще…

Некогда, блин, миндальничать — полная луна болтается над головой, близится полночь. Если не уже…

Рядом одобрительно хмыкнул Освальд Добжиньский. Подобная методика допроса всегда импонировала пану рыцарю.

— Где?! – заорал Бурцев.

Немец лежал на земле в полнейшем ступоре. Выплевывал жидкое красное и твердое белое. Тупо пялился на выбитые зубы.

— Где, мать твою? — Бурцев вздернул медиума на ноги, вновь занес кулак.

И не хватило‑таки арийской выдержки у фрица, измученного нелегкой эзотерической службой. Рудольф заговорил, брызжа кровью с разбитых губ.

— Мина и платц‑башня там, — дрожащий палец указывал за Храмовую гору.

«Там» возвышался замок — не замок, дворец — не дворец. Унылая каменная стена с частыми бойницами и башенками охватывала приличное пространство. Со стены свисали флаги. На флагах — свастика.

— Все верно, — подтвердил дядька Адам, — вот там мы его и взяли.

— Раньше, — торопливо продолжал пленник, — это были владения ордена тамплиеров, а сейчас…

— Где пленница? — перебил Бурцев.

— Пленница?

— Шлюссель‑менш! Агделайда Краковская! Или не знаешь?!

Кулак Бурцева поднялся над головой медиума. Голова медиума ушла в плечи. Словно провалилась. Словно шея вдруг взяла и исчезла бесследно.

— Знаю! Забрали ее. Сразу, как взорвались Иосафатские ворота. Вместе с Генрихом фон Хохенлохом забрали.

Хм, Фон Хохенлох? Тевтонский магистр? А он‑то тут при чем? Ладно, не важно…

— Кто забрал? Как? Куда? — Бурцев сжимал и разжимал кулаки. В общем‑то, он уже знал ответы. Просто не хотелось верить.

— Она же шлюссель‑менш, — состроил виноватую мину немец. — Ее можно использовать вместо шлюссель‑башни…

— Использовать? Ах ты, паскуда! Бурцев тряхнул Рудольфа.

— Кто?! Как?! Куда?! – Он еще на что‑то надеялся.

— Эзотерическая служба забрала. В хронобункер СС. Обратный цайт‑прыжок…

— Хронобункер СС, значит?! Цайт‑прыжок, значит?!

— А ты?!

— Меня оставили. Приказали активировать мину, потом поставить магический блок на платц‑башне. Чтоб больше никто не смог…

— Потом?!

— Потом вернуться в хронобункер. Но я… Я не успел.

— Как? Как ты должен вернуться?! У тебя нет шлюссель‑башни, у тебя нет шлюссель‑менша!

— Фон Хохенлох…

— Что?! – опешил Бурцев. Опять этот магистр! — Что фон Хохенлох?!

— Он родился в тринадцатом веке. Значит, в двадцатом сможет поставить «якорь». Ему открыли магическую формулу. И он произнесет ее сразу же после цайт‑прыжка. Произнес, наверное. Уже.

«Якорь»! Вот зачем понадобился фашикам тевтонский союзничек — установить обратную связь с хронобункером на тот случай, если ничего не выйдет с цайт‑тоннелем. Ох, перестраховщики, мать вашу!

Впрочем, что‑то тут не вытанцовывалось. О колдовских «якорях» Бурцев был наслышан достаточно. И от китайского мудреца Сыма Цзяна наслышан, и от эсэсовского штандартенфюрера Фридриха фон Берберга. И хорошо усвоил: одной магической формулы для переброски во времени недостаточно. «Якорю» нужна дополнительная астрально‑энергетическая подпитка. Вроде некротического поля, которое фашики откачивали с концлагерей двадцатого столетия, чтобы попасть в тринадцатое. Бурцев напомнил об этом пленнику.

— Необходимое некротическое поле здесь уже создано, — ответил Рудольф. — Давно создано.

— Давно?! Создано?!

Стоп! А ведь это возможно! Сколько народа погибло при захвате Иерусалима цайткомандой и тевтонами?! Да и после тех кровавых событий… Перед городскими воротами стоят виселицы, на Храмовой горе — крематорий. По улицам ездят душегубки. Ночью безжалостно истребляются нарушители комендантского часа. Днем проходят облавы и расстрелы. Умерщвлены, все до единого, иерусалимские евреи. Да уж, чего‑чего, а некротической энергии в Святом Городе за время оккупации накопилось выше крыши.

— Ты знаешь, как использовать некротическое поле? Поэтому тебя оставили здесь? — спросил Бурцев.

— Я сотрудник эзотерической службы, — кивнул немец в черном балахоне. — Поле и «якорь» фон Хохенлоха позволят мне вернуться в хронобункер.

— Это односторонняя связь?

— Нет. В тринадцатом веке уже стоят наши «якоря».

Ну конечно же, цайткоманда успела наследить в прошлом!

— Ладно, остальное расскажешь по пути.

…Они направлялись к бывшей резиденции тамплиеров, украшенной ныне фашистской свастикой. Шли пешими: в окопах, окружавших логово фашиков, конь ногу сломит. Со стороны Прохода Шайтана добраться туда оказалось проще на своих двоих.

Рудольф рассказывал… Как явствовало из слов медиума, неожиданное ночное нападение повстанцев, подрыв Иосафатских ворот и стремительная атака султанской конницы сорвали последний этап эвакуации. Пришлось действовать быстро, скомканно. К эксперименту со шлюссель‑меншем немцы тоже приступили, не дожидаясь полуночи. Эсэсовские эзотерики ввели Аделаиду в состояние транса, и, находясь под колдовским гипнозом, пленница сопротивляться чужой воле уже не могла.

Эксперимент удался, цайт‑прыжок состоялся. По крайней мере, все указывало на то. Арийская магия, таившаяся в иерусалимской платц‑башне, пробудилась, хрононавты исчезли. Фашики все‑таки использовали уникальные возможности шлюссель‑менша. Вместе с Агделайдой Краковской в будущее эвакуировались несколько высших чинов цайткоманды и тевтонский магистр Генрих фон Хохенлох. Оставшиеся были обречены. Были обречены все, кто находился в Иерусалиме. Или вблизи от него. И эсэсовцы, и тевтоны, и торжествующие победители.

Задача Рудольфа Курца состояла в следующем: активизировать атомный заряд с задержкой на четыре минуты. Поставить магический блок. Воспользоваться «якорем» фон Хохенлоха и накопленной в городе некротической энергией для отступления в будущее. Вернуться и доложить об исполнении приказа. После чего эзотерическая команда хронобункера должна приступить к работе над созданием цайт‑тоннеля. Иерусалиму же надлежало сгореть в ядерной вспышке. Так, собственно, и случилось бы, не сцапай мамлюки Бейбарса медиума‑подрывника. Но медиума сцапали. В последний момент, возле платц‑башни. «Гроссе магиш атоммине» не сработала.

Глава 60.

В тамплиерском замке оказалось пусто. Каменные полы, сводчатые потолки, гулкие залы, галереи, аркады, неприметные коридорчики и — ни одной живой души.

Вышли во двор. Уперлись в стену: кладка не старая и надежная, поверху пропущена колючая проволока.

А вот здесь уже было людно. И притом весьма! Тесными группками толпились бойцы Бейбарса и повстанцы Мункыза в трофейных немецких доспехах. Конные, пешие. Смеющиеся, гомонящие. С факелами и без. Откуда‑то из‑за стены доносился звон. Стучали металлом о металл. Приоткрытой пастью зияли громадные ворота. Через такие и «мессершмитт» можно протащить, и «Пантеру».

Одна створка высажена бревном‑тараном. Вторая болтается на вывороченных петлях. В воротах — тяжеловооруженные всадники с большими щитами. В центре — будущий султан Египта. По‑прежнему в тевтонских одеждах. На тевтонском коне. Но без рыцарского топхельма.

Бурцев тоже снял шлем. Позвал:

— Бейбарс! Что тут у вас происходит?

Младший эмир обернулся. Осклабился.

— Мы нашли его, каид Василий‑Вацлав! — торжественно провозгласил кыпчак.

— Нашли? Кого?

— Не кого, а что! Чудо‑оружие немецких колдунов. Большой железный сундук, похожий на гроб и способный, как ты утверждаешь, сжигать целые города. Немцы прятали свое сокровище за этими воротами.

Бурцев ощутил неясную тревогу.

— Айтегин уже знает об этом… м‑м‑м сокровище?

— Наибу Айтегину нужен Эль Кудс, и он получит город. Мне же нужен гроб Хранителей.

Так, похоже, старого наиба наеб… ну, обманули, в общем. Утаить задумали от султанского наиба самый важный трофей.

— Зачем, Бейбарс? Зачем тебе гроб Хранителей?

— Я намерен обрести могущество германских магов.

— Что?!

— Не волнуйся, когда это случится, я не обделю ни своего учителя Айтегина, ни тех, кто пойдет за мной, каид.

— Погоди‑погоди, но как ты намерен обрести могущество, о котором даже не имеешь представления?

— Для начала я хочу вскрыть гроб‑сундук и посмотреть, что за чудо‑оружие прячут в нем Хранители.

— Вскрыть гроб‑сундук?! – Бурцев похолодел.

Вскрыть атомный заряд!!!

А там, за стеной, все били и били металлом о металл…

— Да, вскрыть. Почтенный и мудрый Мункыз уже занят этим. Мои воины помогают ему. Думаю, ждать осталось недолго.

— Ты играешь со смертью, эмир!

— Смерть?! – Мамлюкский предводитель скривился. — От нее меня не раз спасал добрый клинок и верные щитоносцы.

Бейбарс кивнул на стражников.

Щитоносцы?! Как же, как же, укроют тебя щитоносцы от ядерного взрыва!

— Там, в ящике Хранителей, таится страшная магия… — попытался урезонить эмира Бурцев.

— Я знаю, — ответил тот. — Ты уже рассказывал об этом. Потому я здесь.

Бурцев вздохнул.

А за стеной стучали…

— Эмир, ты пропустишь нас за ворота? — осторожно поинтересовался Бурцев.

— У Мункыза хватает помощников, — нахмурился Бейбарс.

— И все же…

— Назови хотя бы одну причину, по которой я должен сделать это, каид.

— Назову две. Первая: я ищу свою жену, и она должна быть где‑то там. Мне нужна пленница Хранителей Гроба, а не их сила.

— Вторая причина? — поинтересовался Бейбарс.

Первой ему было недостаточно. Ладно…

— Немец, которого твои люди хотели убить, а мои уберегли от смерти, — Бурцев указал на медиума.

— К чему мне твой пленник, Василий‑Вацлав?

— Это не простой пленник. Это маг, которому известен секрет чудо‑оружия Хранителей.

В глазах эмира появился интерес.

— Известен секрет? Так пусть он поделится со мной.

— А ты знаешь язык немецких колдунов, Бейбарс? Ты поймешь, что нужно делать и чего делать не следует? Или, может, на языке германцев говорит кто‑нибудь из твоих джигитов?

Эмир промолчал. С толмачами здесь и сейчас, видимо, было туго. Бурцев предложил свои услуги:

— Я бы мог перевести речь мага.

— Он не обманет?

— Если обманет, то умрет. И он знает об этом. И он хочет жить.

— Хочет, — эмир презрительно скривил губы. — Это видно по его трусливым глазам. А ты?

— Что я? Хочу ли я жить?

— Ты меня не обманешь, каид?

— Послушай, Бейбарс, ты уже подозревал меня в сговоре с немцами. Оправдались ли твои подозрения?

Эмир отдал негромкий приказ. Мамлюки расступились.

— Входи, Василий‑Вацлав. Только ты и твой пленник. Пусть немец укажет Мункызу, как следует обращаться с гробом Хранителей. Остальные подождут здесь.

— Э‑э‑э нет, Бейбарс, я не согласен! Если мы союзники, так давай останемся ими до конца. Недостойно каида ходить без свиты, так что мои люди войдут в эти ворота вместе со мной. Иначе не войдет никто.

В глазах кыпчака вспыхнули нехорошие огоньки. Но эмир сдержался. Еще раз окинул взглядом Бурцева и его спутников, глянул на свою — более многочисленную — стражу. Кивнул.

— Хорошо. Входите все. Но учти, Василий‑Вацлав, я и мои воины будем дышать вам в спину.

Бурцев вступил в ворота. В одной руке — шлем, в другой — пленник. Немец не упирался. Верная дружина не отставала. Сзади молча ехали мамлюки Бейбарса с эмиром во главе.

Глава 61.

За каменной стеной располагалось нечто вроде крытого мини‑амфитеатра. Или просторного манежа. Глухие стены, плоская крыша. Под крышей — вентиляционные отверстия. Еще одни широкие ворота — нараспашку. Оттуда‑то и доносился стук.

Вошли…

Внутри полумрак. И утоптанная, утрамбованная ногами, колесами и гусеницами земля. И нагромождение здоровенных глыб. Мегалитический круг. Основание древней арийской постройки.

Повсюду — воины Бейбарса. В свете факелов (электричество тут включать сейчас было некому) видны раскуроченные, разбитые ящики. Там‑сям поблескивают россыпи патронов, снаряды, мины, гранаты. Видимо, мамлюки добрались до арсенала, который немцы так и не успели эвакуировать. Ну, и повскрывали малые «сундуки», прежде чем приступить к гробу Хранителей. Хорошо хоть обошлось без взрывов. Пока обошлось…

У самой платц‑башни, почти вплотную к камням, стоит диковинный тягач. Маленький уродец «Кеттенкрафтрад». Чудовищная помесь мотоцикла и гусеничного транспортера. Около трех метров — длина, метр — ширина, метр с кепкой — высота. Открытый, небронированный корпус. Впереди — место водителя, мотоциклетный руль, колесо и вилка мотоциклетного же типа. Сзади — кузовок для пары десантников. Такой же дурацкий и нелепый, как у грузового мотороллера. Только под кузовом вместо колес — две неширокие гусеницы с катками, расположенными в шахматном порядке. В общем, спереди — мотоцикл, дальше — хрен знает что. Во Вторую мировую эти мототягачи немцы использовали для разведки, прокладки телефонной связи и транспортировки небольших орудий. А сейчас…

Сейчас к «Кеттенкрафтраду» прицеплена легкая колесная платформа. А на платформе — точная копия венецианского атомного заряда из трюма «раумбота». «Кляйне атоммине» цайткоманды СС. То есть уже «гроссе магиш атоммине». Поставили‑то ее фашики не абы где — под самый бок древнеарийской башни перехода подкатили. И ядерный гроб на колесиках, судя по всему, находится в полной боевой готовности. На верхней поверхности «атоммине» зияет открытое гнездо соединительной трубки запала. И нет там ни печати, ни контрольной пробки. Чтобы привести ядерный заряд в действие, нужен только взрыватель из колчана Бурангула. Впрочем, взрыватель большой роли не играет: имелись все шансы обойтись и без него.

Корпус «атоммине» был уже изрядно покоцан. Под колесами прицепа валялся сломанный меч. А верхом на ядерной тележке восседал иерусалимский лекарь, алхимик, астролог и подпольщик Мункыз. С азартом истинного ученого‑естествоиспытателя старик дубасил по обшивке «гроба» каким‑то продолговатым предметом. В вытянутой железной болванке с хвостовым оперением Бурцев узнал снаряд к 80‑миллиметровому миномету.

Ну, Мункыз! Ну, муд‑д‑д… Мудрец, мать твою!

Задергался, замычал испуганно пленный медиум.

— Останови! — взмолился Рудольф. — Останови этого варвара! Он взорвет всех нас…

Запросто! Сначала рванет минометная мина, потом сдетонирует атомная. А очутиться в эпицентре ядерного взрыва в планы Бурцева никак не входило.

— Джеймс, Сема, присмотрите за немцем!

Прыжок, бросок…

Мункыз слетел с прицепа «Кеттенкрафтрада». Сидит на полу, хлопает глазами, смотрит недоумевающе на собственную руку. Пустую. Минометного снаряда в ней уже не было — снаряд держал Бурцев.

Секунду длилось молчание. Секунду Бурцев переводил дыхание. Не рвануло! Успел!

— Фу‑у‑ух! — взрывоопасную болванку он положил в кузов мототягача.

Эсэсовского медиума била дрожь. Дышал Рудольф Курц хрипло и часто. Отходняк! Бурцев чувствовал себя ненамного лучше.

— Василь, — его сильно дернули за рукав.

Дмитрий?! Смотрит тревожно. На мамлюков смотрит. И крепко‑крепко сжимает секиру.

А бойцы Бейбарса надвигались. Грозно, недружелюбно. В первых рядах — эмир на тевтонском коне. В факелах посверкивала сталь изогнутых клинков. Обнаженных клинков.

— Василий‑Вацлав! — рассвирепел кыпчак. — Как смел ты поднять руку на почтенного Мункыза?! Как смел воспрепятствовать моей воле?!

— Тебе здорово повезло, Бейбарс, что я поднял и воспрепятствовал, — ответил Бурцев. — И почтенному Мункызу повезло тоже. Всем нам повезло. Не нужно бы тебе открывать этот сундук, эмир. Даже пытаться не стоит.

— Так ты пришел сюда, чтобы встать на моем пути?!

— Дурак ты, Бейбарс! Чтобы уберечь тебя от беды, эмир.

— Я сам способен позаботиться о себе, каид! — гремел голос Бейбарса. — В сундуке‑гробе Хранителей сокрыты великие силы…

— Вот в гробу я и видел такие силы! — поморщился Бурцев. — Будет лучше, если они останутся там впредь.

— О нет, каид! Они там не останутся! Я овладею ими. А кто вздумает мне мешать — умрет.

— Если тебе не помешать, умрут все, — заметил Бурцев.

Бейбарс все же совладал с собой. Проявил великодушие, попытался пойти на мировую:

— Я не понимаю тебя, Василий‑Вацлав! В тебе говорит либо подлый предатель, либо неразумный глупец. В первое я не верю — я видел, как ты сражался с немецкими колдунами. На глупца ты тоже не похож. Поэтому в последний раз предлагаю: не противься! Отступи от гроба Хранителей. Эль Кудс свободен, но нам предстоят новые сражения. Смертоносный гром и боевые машины немцев лишат жизни тысячи правоверных мусульман и благородных рыцарей креста, если я не вскрою гроб с чудо‑оружием германских магов!

— Ты собираешься выпустить джинна, которого не сможешь подчинить, эмир.

— Я подчинил «железные яйца», и я справлюсь с железным гробом…

— Тьфу ты! Яйца он подчинил! Достижение, блин!

— …ибо нет такой магии, на которую нельзя найти управу!

«Вышедшая из‑под контроля цепная ядерная реакция– вот имя этой магии», — подумал Бурцев. И еще раз попытался образумить эмира.

— Вскрыв здесь гроб Хранителей, ты тем самым откроешь путь новым полчищам немецких колдунов. Посмотри на эти древние камни, поднять которые не под силу простому смертному, — Бурцев обвел рукой мегалит платц‑башни. — Да будет тебе известно: это магические врата. Сейчас они заперты, но в них уже ломятся десятки, сотни тысяч Хранителей Гроба. Сила, которую ты хочешь выпустить, вышибет незримые врата так же легко, как колдовской гром снес Иосафатские ворота перед конницей Айтегина.

— Лжешь!

— Лгу? А почему же немцы до сих пор не использовали свое чудо‑оружие на полях сражений? — спросил Бурцев.

И сам же ответил на свой вопрос:

— Да потому, что предназначено оно для другого! Для этого, — он вновь указал на арийские развалины.

Бейбарс притих. Слушал эмир недоверчиво, но внимательно. Бурцев продолжал давить:

— Вспомни слова христианского дервиша! Вспомни его видения об адовом пламени, пожирающем Иерусалим. Если вскрыть гроб Хранителей, здесь сгорит все. Святыни мусульман и христиан — тоже. Ты этого хочешь?

Бейбарс смотрел исподлобья. Ради невиданного могущества он готов был рискнуть своей и чужими жизнями, но вот святыни… Святыни Аллах может не простить.

— И это еще не все, эмир. Когда пламя сожжет Святой Город, любой, кто посмеет приблизиться к Эль Кудсу, погибнет мучительной смертью. И такая участь будет ждать паломников из века в век. Потомки не восхвалят доблестного Бейбарса, а проклянут тебя и весь твой род, ибо, взломав здесь гроб Хранителей, ты собственными руками завершишь деяния немецких магов, кои сами они закончить не успели.

Бейбарс хмурился. Кыпчак не знал, верить ли пугающим пророчествам недавнего союзника, или нет.

— Гроб Хранителей можно вскрыть в другом месте, — наконец проговорил эмир.

— И где же ты собираешься распахнуть этот сундучок смерти, Бейбарс?

— В Аскалоне, в Яффе, в Цезарии, в Хайфе, в Аккре, в Тире… Да где угодно! Под стенами любого города или крепости, в котором еще сидят немецкие колдуны и тевтонские рыцари.

— И ты готов уничтожить вместе свражеским гарнизоном невинных жителей? Обычных горожан, вроде тех, что сегодня помогли тебе и Айтегину захватить Иерусалим?

— Они все равно обречены на позорное рабство под немецкой пятой. Я дам им избавление!

— Избавление смертью?!

Блин, это уже какой‑то фашизм наоборот получается!

— Наш враг еще слишком силен, Василий‑Вацлав…

— Он будет слабеть с каждым днем, — пообещал Бурцев. — Я знаю, как это устроить. Ядерный взрыв в логове цайткоманды навсегда лишил бы подпитки из будущего фашиков, оставшихся в прошлом. Ох, и славная бы получилась диверсия!

Бурцев жадно глянул на гробообразный заряд. Да, оформилась одна мыслишка. Дальнейшие поиски Аделаиды, центральный хронобункер СС, «якорь» фон Хохенлоха, медиум Рудольф Курц в качестве проводника — все это детали одной картины, в которую неплохо бы вписалась и «атоммине».

Кажется, Бейбарс интуитивно осознал, что на гроб Хранителей претендует уже не он один.

— Я не отдаю свои трофеи, Василий‑Вацлав, — прорычал кыпчак.

— Эмир, этим трофеем ты сможешь воспользоваться лишь единожды!

— Единожды? Даже если в твоих словах нет лжи, каид, этого достаточно, чтобы вселить страх в сердце врага.

И устроить маленькую Хиросиму в тринадцатом веке? И только ли на врагов будет рассчитана сия акция устрашения?

Бурцев пытливо глянул в глаза бывшего раба и будущего султана. Попытался раскусить мамлюкского эмира.

— Что движет тобой, Бейбарс? Желание добить немцев или жажда власти? Благородная ненависть или стремление занять место Хранителей Гроба, подчинив весь мир своей воле?

Ответа на этот вопрос он не дождался.

— Жаль, что ты не со мной, Василий‑Вацлав, — негромко, с досадой, с какой‑то даже тоской в голосе произнес Бейбарс. — Не сопротивляйся, каид, если не хочешь умереть. И прикажи своим людям сложить оружие. Вас слишком мало.

Эмир повернулся к своим джигитам, выкрикнул что‑то. Мамлюки придвинулись еще ближе. Ощеренные рты, обнаженные сабли, выставленые вперед копья. А в задних рядах уже тянулись за луками и стрелами. Эх, союзнички, блин!

Глава 62.

Бурцев лихорадочно соображал. Дружина готовилась к бою. Освальд прикрыл Ядвигу. Збыслав встал подле польского пана, разматывая цепь кистеня. Новгородцы Дмитрий и Гаврила выступили по обе стороны от воеводы. Джеймс и Сыма Цзян зажали пленника. Бурангул и дядька Адам наложили стрелы на тетивы. Хабибулла пару секунд пребывал в замешательстве, не зная, чью сторону принять. Все‑таки занял место возле Сыма Цзяна. Хмурый, недовольный, но готовый к драке. А сам виноват! Обещался именем Аллаха всюду следовать за «каидом», так что не на кого теперь пенять. Никто ведь за язык не тянул, клятвы верности не требовал.

Мункыз встал на пути воинов Бейбарса, раскинул руки, быстро‑быстро затараторил по‑арабски. Пытался остановить, образумить… Мамлюки отстранили старика — мягко и вежливо. Но подальше. У входа встала стража. Ну да, чтоб не пущать иерусалимских ополченцев.

— Что, воевода, драться будем? — хмуро спросил Гаврила.

А смысл? Драться с такой оравой — дохлый номер. И время драгоценное уходит безвозвратно.

— Сложите оружие, каид, — снова потребовал Бейбарс. — Я не желаю вас убивать…

Не желает убивать! Какое благородство!

— И отдайте мне немца. Тогда — обещаю — никто не пострадает. Вам не причинят вреда и позволят беспрепятственно покинуть город. Я же Аллахом клянусь, что не стану вскрывать гроб Хранителей в Эль Кудсе. Я отыщу толкового переводчика, допрошу вашего пленника, а после решу, что делать с колдовским чудо‑оружием. Оставьте немца, оставьте гроб и идите с миром.

Ах, немца тебе захотелось?! Эмира все же встревожили речи Бурцева, эмиру требовался квалифицированный специалист, компетентный военный советник по атомным гробам.

— Джеймс, — вполголоса позвал Бурцев. — Этому парню позарез нужен наш немец.

— Ну и?

— Помнишь Венецию? «Золотого льва»?

Кивок. Брави помнил.

И брави улыбался. Брави понял.

— Тогда… — Бурцев мельком глянул на пленного медиума, — действуй тогда.

Джеймс Банд все сделал правильно. И быстро. Отступив на шаг, скользнул за спину растерянного пленника. Приставил к горлу немца кольтелло. Спрятал свою голову за головой эсэсовца, чтоб у лучников Бейбарса не возникло соблазна…

Точно такой же фокус брави успешно проделал в венецианской таверне «Золотой лев». Только тогда заточенный нож упирался в горло Бурцева. Пренеприятное, надобно отметить, ощущеньице…

— Что? — Немец сделался белым как снег. Наверное, ему тоже не понравилось.

— Что?! – взревел взбешенный Бейбарс.

— Ничего страшного, эмир, — спокойно ответил Бурцев. — Просто твои джигиты сейчас спрячут оружие и отойдут. Иначе этому Хранителю перережут глотку, а меня тебе придется убить в бою.

Для пущей убедительности Бурцев надел топхельм и картинно положил руку на эфес меча.

— Ты мертвец, каид Василий‑Вацлав, — прохрипел мамлюк. — Так или иначе, но ты мертвец. И ты, и твои люди. Клянусь Ал…

— Стоп‑стоп‑стоп! — прогудел Бурцев из‑под шлема. — Не торопись давать необдуманных клятв, эмир.

— О, смерть ваша будет страшна!

— Чуть попозже, ладно? А пока отступите на десять шагов назад. Все отступите, не то у моего друга Джеймса дрогнет рука. Так, ненароком…

Бейбарс не сводил с Бурцева ненавидящих глаз, однако приказ к отступлению отдал. Мамлюки попятились обратно к воротам. Никто, правда, оружия прятать не спешил. Впрочем, Бурцев и не рассчитывал на это. Какая разница — с оружием враг или без? Пока нож брави приставлен к горлу пленника, сарацины не рыпнутся.

— Если ты думаешь, что мы выпустим вас отсюда, каид… — Бейбарс задыхался от гнева.

— Не думаю, эмир, — успокоил его Бурцев. — Но все равно: отогнал бы ты своего жеребца еще подальше. Не нервируй Джеймса.

Бейбарс выругался — непонятно и зло. Тронул коня.

— Теперь их очередь…

— Отходите за камни, — скомандовал Бурцев.

Да, мамлюки их не выпустят, но Рудольф Курц, медиум эзотерической службы, поможет удрать. Из тринадцатого века в двадцатый. Прямиком в центральный хронобункер СС. И это шанс. Шанс спасти Аделаидку и спастись самим. Сомнительный, правда, но иного нет.

— Отходите, говорю!

Дружина подалась назад. Не вся.

— Уно моменто, — Джеймс с пленником не двинулись с места.

— В чем дело, брави?

— В нашем с тобой уговоре. — Наемный убийца говорил по‑русски, и сарацины не могли понять о чем. Брави криво ухмылялся. — Я уже достаточно долго помогаю тебе, русич. А ты… ты, помнится, обещал поделиться информацией, когда все закончится? Пришло время расплаты.

— Сейчас?! По‑твоему, все кончилось?!

— Разве нет? Иерусалим пал, немцы разбиты, твою жену, как я понимаю, мы здесь уже не отыщем. Мне жаль, Василий, но я приехал сюда не затем, чтобы скорбеть о чужих женах. Я хочу знать о Хранителях Гроба все, что известно тебе. И о тебе самом, кстати, мне тоже много чего хотелось бы узнать. Рассказывай, русич. И рассказывай быстро — это сейчас в твоих интересах. Кто ты? Откуда? Как и когда вызнал секреты немецких колдунов? Почему тебе подчиняется их магия? И о Хранителях Гроба рассказывай тоже. Все выкладывай. А уж ложь я отличить от правды сумею.

Сарацины переглядывались, нервничали. Эх, нашел, блин, время торговаться, папский шпион! И ведь действительно, нашел же! Самое подходящее время — лучше не придумаешь. Впрочем, это не торговля даже — откровенный шантаж. Наглый, нахрапистый. И в руках у Джеймса — весомый аргумент. И к горлу того аргумента приставлен кольтелло. Брави — вот кто сейчас истинный хозяин положения. Захочет — отступит вместе со всеми в каменный круг. Захочет — сдаст немца бойцам Бейбарса. А захочет — просто полоснет ножом, и ценный пленник не достанется ни‑ко‑му. Да, трудно сейчас отказать этому типу.

— Ты узнаешь все, Джеймс, — пообещал Бурцев. — Даже больше, чем рассчитывал.

— Это всего лишь слова. Где гарантии?

— Мы отправляемся в самое логово Хранителей. Туда, откуда они пришли. У тебя будет возможность многое увидеть своими глазами.

— Увидеть? Своими глазами?

— Иначе нельзя. Иначе ты просто не поверишь моему рассказу, брави.

Заинтриговал. Но не убедил.

— Эти камни — магические ворота в мир Хранителей. И нам под силу открыть проход.

— Про камни я уже понял. Но… Ты действительно намереваешься вступить во врата Хранителей Гроба?

— Джеймс, у меня нет выбора. Я ищу свою жену. А немцы забрали ее туда, — Бурцев, не оборачиваясь, махнул за спину. — Кроме того, там и только там единственное наше спасение от стрел и сабель Бейбарса. Оставаться здесь — верная смерть.

— Там тоже смерть, не так ли?

— Там Хранители, которые нас не ждут. А еще меньше они ожидают, что кто‑либо станет угрожать им их же чудо‑оружием.

— Ах, вот как?! Хочешь прихватить с собой гроб Хранителей в качестве оружия устрашения?

— А ты предпочитаешь оставить его Бейбарсу? Вместе с пленным немецким колдуном? И купить тем самым свою жизнь? И подставить под стрелы остальных?

Джеймс скривил губы:

— Никогда не пытайся усовестить брави, русич. Это бесполезно. Меня интересует только информация.

— Ты ее не получишь, если я умру. И немца, которого ты держишь сейчас в своих руках, сарацины тебе не отдадут — не надейся. Так что решай, Джеймс, — ты по‑прежнему с нами или как? И решай быстро — это сейчас в твоих интересах.

Джеймс хмыкнул:

— Значит, логово Хранителей, говоришь? Что ж, почему бы и нет. Думаю, Его Святейшество будет доволен моим докладом. Когда мы вернемся. Если вернемся.

Брави сделал шаг назад. К платц‑башне. Не отрывая кольтелло от горла немца.

«Ох, и отчаянный же тип!» — со злостью и восхищением подумал Бурцев.

Глава 63.

Дружинники ждали, выглядывая из‑за камней. Ждали и мамлюки. И в этом тягостном молчаливом ожидании Бурцев шагнул к мототягачу с атомным прицепом. Нужно было рискнуть. Пока пауза. Пока Бейбарс соображает, как бы и гроб Хранителей отбить, и немецкого колдуна не лишиться.

Приподняв подол длинной кольчуги, Бурцев взгромоздился на сиденье водителя. М‑да, тот еще тарантас! Мощный полугусеничный мотоцикл‑транспортер — мечта любого байкера. Все простенько и сердито, незатейливо и функционально. Двигатель запускается электростартером. Имеется и заводная рукоять. Под рукой — рычаг привода коробки передач. Три передних передачи. Одна — заднего хода. Рядом — рычаг переключения демультипликатора. Педаль тормоза — у правой ноги. Тормоз стоит на фиксаторе. Бурцев снял педаль с защелки. Теперь можно ехать.

«Кеттенкрафтрад» плюнул вонючим выхлопом, раскатисто затарахтел, пугнув коней и воинов Бейбарса. Дернулся, тронулся, заскрипел гусеницами, сдвинул с места прицеп, пополз натужно, потащил «гроссе магиш атоммине»…

Бурцев рулил… Наверное, выглядел он сейчас весьма колоритно. Круче, чем в кабине «опеля». Да чего там — по‑дурацки выглядел. Рыцарь при полном доспехе, в шлеме‑ведре, в белой накидке с черным тевтонским крестом, восседает на тарахтящей полугусеничной мототачке, позвякивает железом и газует, газует…

Мамлюки загалдели, заволновались. Бурцев старался не обращать внимания на крики. Главное — вогнать незнакомую машину с тяжелым прицепом меж глыбами платц‑башни.

А для начала — развернуться. Это можно сделать либо плавно, при помощи руля, либо резко, раскручивая «Кеттенкрафтрад» на приторможенной гусенице. Бурцев предпочел не рисковать и обойтись без резких движений. Прицеп все‑таки на крюке. И вес у прицепа приличный. Движок едва‑едва справляется с нагрузкой. Не хватало еще застрять на полпути.

Он пошел на разворот по широкой дуге — все сильнее налегая на руль. Протарахтел «круг почета». Проехал мимо мамлюков, живой пробкой толпившихся в воротах. Оценил: через такую преграду, ощетинившуюся копьями и саблями, не проломиться. Ни на коне, ни на мотоцикле. Бурцев видел руки, потрясающие оружием. Видел горящие бессильной яростью глаза.

Но — пронесло… Сарацины еще не понимали, что он задумал, а Джеймс по‑прежнему держал кольтелло под подбородком перепуганного пленника. И, наверное, весьма красноречиво держал. Ни копье, ни стрела, ни сабля не ударили рыцаря‑мотоциклиста. Бейбарс выжидал, искренне полагая, что деться дружине Бурцева некуда. Ни с гробом Хранителей, ни без гроба. Правда, следил при этом эмир за «атоммине» очень и очень ревниво. По роже видать: в любой момент готов отдать приказ к нападению.

Бурцев благополучно вогнал тягач с прицепом в магический круг мегалита. Заглушил двигатель. Соскочил на землю. Подошел к медиуму. Тот под ножом Джеймса совсем одурел от страха.

— Рудольф, как попасть в хронобункер?

— Произнести заклинание перехода, — прохрипел эсэсовский эзотерик. — Но сначала нужно высвободить силу некротического поля…

— Ну так валяй, твою мать, высвобождай, пока сам не стал некротическим полем!

— Но… — немец испуганно захлопал глазами.

— Что «но»?!

Немец медлил. Мамлюки волновались.

— В чем дело, Рудольф?!

— Атоммине… — жалобно простонал медиум. Он в ужасе косился на прицеп мототягача. — Ее нельзя в хронобункер. Никак нельзя. Она должна быть здесь… Я должен активировать… должен оставить…

— А я вот тебя сейчас так активирую… — Бурцев терял терпение. — Работай, давай, умник!

Медиум, однако, упрямился. Дрожал как банный лист и лепетал что‑то о страшных карах, которые ждут его по возвращении.

Мамлюки заподозрили неладное, вновь начали наступать. Осторожно пока, медленно. Бейбарс впереди, на лихом коне. Как и подобает полководцу. Сидит в седле, тянет шею, старается рассмотреть, чем там занимаются бывшие союзники.

— Действуй, гад! — прошипел Бурцев. — Не видишь — сарацины лезут!

Пощечина не помогла. Зуботычина — тоже. Медиум упрямо мотал головой, рискуя перерезать горло о кольтелло. Страх, порождающий безумие, был в его глазах. Похоже, этот тип боялся гнева эсэсовского начальства больше, чем смерти. Наверное, есть чего бояться. Или зомбировали его коллеги‑эзотерики? Дали какую‑нибудь магическо‑гипнотическую установку: мол, не выполнив в точности задания, не возвращайся. А что, могло быть и так, очень могло…

— Атоммине должна остаться! — твердил пленник. — Должна остаться, должна, должна, должна, должна…

— Эй, каид! — окликнул Бейбарс. — Отпусти немца! Немедленно! Не принуждай его открывать секрет гроба!

Эмир понял их препирательства по‑своему. Решил, что у пленника выпытывают тайну чудо‑оружия?

— И сам отойди от сундука Хранителей! Иначе убью! Всех убью!

Так… Бейбарс забеспокоился. Опасается, что заветное могущество немецких колдунов перехватят, уведут из‑под носа. Правильно, в общем‑то, опасается… Оставлять мамлюкам атомный заряд Бурцев не собирался. Немца отпускать — тоже.

И эмир принял решение. Из серии «Так не доставайся ж ты никому!».

Гортанный приказ — и в каменный круг платц‑башни влетела первая стрела. Джеймс выругался сквозь зубы: стрела засела в груди медиума. Пленник дернулся, обмяк.

А потом…

— Ложись, — успел крикнуть Бурцев.

И стрелы посыпались градом.

Они укрылись за «Кеттенкрафтрадом» с прицепом. Спрятались за «атоммине», как прятались когда‑то за береговым камнем в скалах под Яффой. Только теперь призывы Хабибуллы уже не помогут. И на помощь эсэсовского медиума рассчитывать не приходится: Рудольф Курц испускал дух. В общем, нужно выкручиваться самостоятельно. Как?! Бурцев выматерился. Что он, супермен какой‑то, чтобы… Стоп! Супермен не супермен, но шлюссель‑менш, а это тоже дорогого стоит. Что там говорил отец Бенедикт о возможностях человека‑ключа?

Мамлюки прекратили обстрел и заглядывали меж камней. Все‑таки Бейбарс хотел взять бывших союзников живьем. Чтоб смерть была мучительней?

— Сыма Цзян! — заорал Бурцев. — Говори заклинание!

— Какая заклинания, Васлав? — не понял китаец.

— Заклинание перехода!

Мудрец вылупил узкие глазенки:

— Твоя хочется…

— «Моя хочется» в логово немецких колдунов, Сема! «Моя хочется» туда, куда немцы упрятали Аделаидку.

— Но кака? — удивлялся китаец. — У наша нет колдовской башня. Нужен малый башня, который…

— Я! Я буду вместо башни!

Шлюссель‑менш может перенести себя и других куда пожелает. Так утверждал отец Бенедикт. Но это еще не все! Человек‑ключ может нащупать во времени и пространстве себе подобного, если связан с ним на ментальном уровне. Бурцев и Аделаида были «шлюсселями». И связь между ними имелась. И еще какая связь! Теперь оставалось только проверить, насколько откровенен был венецианский монах‑штандартенфюрер. Оставалось представить милый сердцу образ и озвучить древнюю магическую формулу.

— Сема, твори заклинание!

Кажется, до мудреца наконец дошло. Сыма Цзян забубнил, загнусавил под нос.

Бурцев прикрыл глаза, сосредоточился.

Ментальный контакт состоялся. Была тьма. Полная. Непроглядная. Кромешная. И кап‑кап‑кап — гнетущий звук незримой капели, эхом отдающийся в ушах. И в ней, в этой тьме, в этой капели — Аделаидка. Одинокая. Озябшая. Измученная. Напуганная. Привязанная. Прикованная… Бурцев застонал. Мамлюки завопили.

Старик‑китаец еще палил невнятной скороговоркой заклинание древних ариев, когда он открыл глаза.

Но все уже было ясно.

Сра‑бо‑та‑ло!!!

Знакомое красноватое сияние сочилось из основания платц‑башни, окутывая магическим багрянцем «Кеттенкрафтрад», прицеп с ядерным зарядом и людей, валяющихся под колесами и гусеницами.

Сарацины в ужасе отступали.

Бейбарс что‑то кричал, брызжа слюной, но даже трофейный конь эмира уже не слушался шпор и повода. Этот тевтонский жеребец привык ко многому. И к стрельбе привык, и к взрывам. Но такого видеть коняге еще не доводилось.

Багровое сияние делалось ярче, гуще. Разбуженная магия жадно пожирала пространство, чтобы открыть путь во времени. За каменным кругом платц‑башни испуганные голоса поминали Аллаха и шайтана. Фигуры людей за пределами сияющего кокона становились расплывчатыми, размытыми.

И все исчезло в ослепительной вспышке. Словно на расстоянии вытянутой руки кто‑то врубил мощный прожектор с фильтром цвета крови. Даже сквозь опущенные веки по глазам больно резануло ярко‑красным.

Потом все прошло. Потом глаза можно было открывать.

Глава 64.

— Курц? Рудольф Курц? — осторожно позвали по‑немецки. — Это ты? Ты не один? Кто с тобой?

Багровая пелена еще не спала, но зыбкий мир за ее пределами уже обретал четкие очертания. Все более и более отчетливые. Цайт‑прыжок завершен…

Бурцев, сбросив топхельм под ноги, моргал, моргал… Проморгаться, вновь обрести способность видеть и адекватно оценивать увиденное — вот что сейчас главное.

Опять мегалитическое кольцо. Опять циклопические глыбы торчат из утрамбованной до асфальтной плотности земли. А сверху нависает бетонный купол, а вокруг — бетонные стены. И окрашено все в белое. И чистота идеальная: ни пылинки, ни соринки. И яркие, как в операционной, лампы щедро заливают фотонным потоком громадное помещение. Лишь под самым потолком темнеет ряд частых маленьких отдушин.

Прямо перед глазами — ворота. Воротища, точнее. Пуленепробиваемые. А может быть, и снарядо — тоже… Запертые, судя по всему. Плотно запертые — ни щелочки меж массивных створок. В стене слева — маленькая дверца с поворотным колесом. Как в отсеке подводной лодки. Или в банковском хранилище. Дверь бронированная. И опять‑таки заперта. Похоже на то. Вот, значит, ты какой, центральный хронобункер СС!

На полу — возле мегалитического кольца платц‑башни, вплотную к глыбам — большие чаши, усеянные таинственными письменами. В чашах сильно и бездымно полыхает какая‑то вязкая жижа. Ох, хорошо горит, и запаха гари почти нет. Вообще нет никаких запахов — видимо, вентиляция тут не хухры‑мухры, и воздух гоняется хитро, с определенным расчетом. А может, и без магии не обошлось — с эзотерической службы Гиммлера станется.

Пламя лижет древние камни и кажется совершено неуместным под мощными электрическими лампами. Впрочем, живой огонь разведен здесь явно не для освещения. Для невиданного эзотерического ритуала предназначен этот огонь.

За кольцом камней и огней стояли… Шаманы, блин! Те, кому надлежало вершить магический эксперимент. Впереди полдесятка офицеров СС — в классической черной форме, а не в легком тропическом обмундировании песочного цвета, которое носила средиземноморская цайткоманда. Полдесятка настороженных лиц. Полдесятка «вальтеровских» стволов, направленных в гаснущее колдовское сияние.

«Верхушка эзотерической службы Гиммлера, — догадался Бурцев. — Посвященная элита, носители сакральных знаний, магистры от СС».

За офицерами виднелись темные фигуры в длинных балахонах. Точно такой же носил Рудольф Курц. Медиумы, значит.

Этих ребят было больше — десятка два. Но все безоружны. И заторможенные какие‑то. Видимо, уже входили в транс для обеспечения ментальной поддержки сложной астральной операции. Входили, да не вошли толком. Помешали…

И ни автоматчиков, ни пулеметчиков вокруг. Наверное, вся охрана хронобункера сосредоточена снаружи. Оно и понятно: эсэсовские эзотерики вряд ли допустят непосвященных к своим таинствам. А нападения изнутри, из самой платц‑башни, здесь не ждали.

Здесь ждали другого… Возвращения хрононавта Рудольфа Курца. Ждали доклада медиума‑подрывника. И ждали отголоска взрыва «гроссе магише атомммине». Здесь готовились к перехвату магического импульса, долженствовавшего возникнуть семью столетиями раньше. Готовились тянуть сквозь время и пространство цайт‑тоннель без конца‑краю. Готовились открыть надежную дорогу для массированной экспансии Третьего рейха из двадцатого века в века минувшие.

Но ожидания и чаяния фашиков не оправдались. И вся подготовка шла насмарку. Сквозь оседающую багровую муть немцы разглядели наконец распростертое тело своего медиума. Разглядели и атомный гостинец, прибывший из прошлого. И утыканный стрелами «Кеттенкрафтрад». И ораву незнакомцев в средневековых доспехах.

Заорали…

— Вас ист да‑а‑ас?! – заметалось под гулкими сводами эхо.

«Что это?!» — хотели знать немцы.

ЧТО ЭТО?!

— Дас ист ди гроссе магиш атоммине! — отчеканил Бурцев.

Он уже достал из кузова мототягача минометный снаряд. У нее положил его на прицеп «Кеттенкрафтрада». Уже вырвал булаву из рук ошарашенного Гаврилы. И уже замер в позе молотобойца над атомной наковальней.

Крики стихли. Наступила тишина. Гробовая. Мертвая.

Хорошо все‑таки, что эти ребята такие скрытные. Эзотерики СС, самоизолировавшись от наружной охраны, заперли себя в бетонной ловушке. Теперь фашистским магистрам и медиумам помощи ждать неоткуда.

— Кто дернется, я не виноват, — предупредил Бурцев на всякий случай.

Никто ни дергался. Слишком велика была вероятность того, что тяжелый набалдашник обрушится на болванку восьмидесятимиллиметрового калибра. Теоретически болванка от такого удара могла взорваться, а могла и не взорваться. Пятьдесят на пятьдесят. Или тридцать на семьдесят. Или семьдесят на тридцать. Но уж если бы она все‑таки рванула… Вообще‑то, не факт, что и атомный заряд сработает от подобной принудительной детонации. Однако рисковать фрицы не хотели. Видимо, сотрудники эзотерической службы СС хорошо представляли, на что способна «атоммине», да еще и посреди платц‑башни. И при этом никто понятия не имел, на что способен безумец с тевтонским крестом на груди и с булавой в руках.

— Ну, вот и славно! — кивнул Бурцев. — Если мы договорились — оружие на пол.

Все‑таки долго держать череподробительную железяку на весу утомительно…

Никто не пошевелился. Бурцев легонько тюкнул булавой о край минометного снаряда. Предупредил:

— Могу ведь и посильнее…

Непродолжительное раздумье, нерешительные переглядывания — и на пол упал первый «вальтер».

Дальше было легче. С глухим стуком пистолеты эсэсовцев осыпались к начищенным сапогам.

— А теперь во‑о‑он к той стене — шагом марш! — приказал Бурцев. — Все! Живо!

Немцы отошли.

— На землю! Лицом вниз!

Эсэсовцы неохотно повиновались.

— Бурангул, дядька Адам, тетивы не ослаблять. Валите любого, кто попытается подняться. Гаврила, возьми‑ка дубинку, а то тяжелая она, зараза. И встань на мое место.

Алексич принял пост. Взгляд злой, морда перекошена. Хороший часовой. И страшный, что самое важное.

— Позвольте представить, это — новгородский шахид. Зовут Гаврила, — Бурцев говорил серьезно, без тени улыбки. — Очень и очень нервный. Бросается с булавой на ладьи, танки и самолеты. Вашу «атоммине» тоже не пожалеет. Так что будьте благоразумны.

— Кто вы?! – тихо проговорил здоровенный бугай с красной мордой — магистр эзотерической службы СС в чине — ого! — бригаденфюрера..

— Передовые части Красной армии, — усмехнулся Бурцев. — Скоро подтянутся основные силы. Ну, а мы пока устроим блицдопрос. Не возражаете?

Пусть только попробуют!

— Или предпочитаете блицкриг с применением гроссе магиш атоммине?

Фашистские эзотерики молча лупали глазами то на ядерный заряд, то на тевтонские кресты «красноармейских» пришельцев.

— Маскировка, — туманно пояснил Бурцев.

И перешел к делу:

— У меня к вам, собственно, один вопрос. Где Агделайда Краковская?

Молчат.

— Где псковская пленница? — повысил голос Бурцев. — Где девушка, которую доставили из Венеции в Иерусалим, а из Иерусалима сюда?

Глава 65.

Эсэсовцы зашевелились, зашептались. Первый шок потихоньку проходил, и фашики прикидывали, что можно предпринять. Кто‑то поглядывал на ворота бункера. Кто‑то — на дверцу в стене.

— Э! Э! Э! Даже не думайте… — Бурцев нахмурился. — Я, кажется, задал вопрос. Где?

Ответа на заданный вопрос вновь не последовало.

— Гаврила, покажи, как ты владеешь булавушкой, — громко, по‑немецки приказал Бурцев.

И добавил — шепотом, по‑русски:

— Стукни по ящику Хранителей, только не сильно усердствуй.

Алексич кивнул: все понял, мол. Булавушка мелькнула в воздухе. Богатырь вмазал…

— Бу‑хум! — На атомном «гробе» появилась приличных размеров вмятина.

Минометный снаряд подскочил, завертелся, едва не свалился на пол.

— Ухм‑ухм‑ухм! — зарокотало эхо под бетонным куполом.

Немцы вздрогнули. Бурцеву тоже сделалось нехорошо. Но вроде пронесло…

— Я ж просил не усердствовать, Алексич! — прошипел он. — На тот свет решил всех отправить? Так рановато пока!

— А чего? — смутился новгородец. — Я ж тихонько совсем…

Ни фига ж себе, тихонько! Бурцев перевел дух. Ладно, все к лучшему: после безумной выходки Гаврилы фрицы, в особенности перепуганные медиумы, имели вид бледный и казались более сговорчивыми.

— Еще раз спрашиваю: где Агделайда Краковская?

Опять молчание…

— Нам повторить?

Бурцев демонстративно повернулся к Гавриле. Поднял руку с видом офицера расстрельной команды. Крикнул на немецком:

— Ну‑ка, еще разок! Только посильнее!

И тут же цыкнул, по‑русски:

— Не вздумай, Алексич!

Новгородец, озадаченный двойственностью приказа, медленно‑медленно занес булаву, замер в нерешительности…

Эзотерики СС затаили дыхание.

— Это будет не больно, — пообещал Бурцев. — Почувствовать ничего не успеете. Вспышка — и все. Пепла не останется.

Должны же, блин, хоть у кого‑то сдать нервы? И нервы сдали.

— Н‑н‑не делайте этого! Он‑н‑на здесь! Аг‑г‑где‑лайда! Я з‑з‑знаю! Я в‑в‑видел! В‑в‑вы убьете ее вместе с нами!

Бурцев повернулся к говорившему. А говорил тщедушный медиумишка, буквально утопавший в своем необъятном балахоне. Подумалось: до чего же все‑таки худосочный народец эти эсэсовские экстрасенсы.

— Продолжай! — потребовал Бурцев.

— Заткнись, Ганс!

Офицер‑магистр — тот самый краснорожий бригаденфюрер — подскочил, пытаясь дотянуться до медиума, свернуть цыплячью шею. Но тут уж не зевали Бурангулка и дядька Адам. Лучники в точности исполнили приказ Бурцева — валить любого, кто попытается встать.

Две стрелы ладно пропели в воздухе. Обе вошли в грудь прыткого магистра. Офицер захрипел, забился в конвульсиях. Эсэсовцы отползли от брызнувшей крови. Ишь, чистоплюи!

Ганс не заткнулся. Гансу очень хотелось жить. Воля Ганса была уже изрядно подточена ударным ментально‑астральным трудом на благо цайткоманды СС. На стойкого солдата, готового к смерти во имя интересов Великой Германии, он походил мало.

Медиум с трудом одолел заикание, кое‑как справился со страхом. Продолжил под хмурыми взглядами коллег‑эзотериков — путаясь и сбиваясь:

— Девушка… Она прибыла с офицерами средиземноморской группы цайткоманды… Еще был тевтонский магистр Генрих фон Хохенлох… Он поставил «якорь»… Это такая вербально‑магическая формула… Ну… чтобы… Она позволяет…

— Дальше! Что ты знаешь о девушке?!

— Я помогал выводить ее из транса.

— Из транса?

Да, ведь и плененный в Иерусалиме Рудольф Курц тоже говорил о трансе.

— Она шлюссель‑менш, — объяснял медиум. — А чтобы управлять волей шлюссель‑менша, который не желает сотрудничать добровольно, необходимо ввести его в состояние транса. Особого, магического транса. Тогда цайт‑прыжок пройдет успешно. И еще…

— Что еще?

— Находясь под магическим воздействием, люди обычно рассказывают все, что от них требуется.

— Обычно?

— Агделайда не рассказала. Даже будучи в состоянии глубочайшего транса, она не отвечала на вопросы, которые ей задавали… Я не знаю, как это возможно. Наверное, все дело в том, что она… Она ведь уже не обычный человек. Шлюссель‑менш…

— Погоди! А какие вопросы ей задавали?

— О советских хронодиверсантах.

Идиоты! Нашли, блин, о чем спрашивать несчастную малопольскую княжну!

— Еще о чем?

— О муже ее. О полковнике Исаеве. Только Агделайда все время повторяла одну и ту же легенду. Хорошо заученную, однако слишком уж неправдоподобную.

— Так… Легенду, значит? Неправдоподобную, значит?..

Медиум захлопал глазами:

— Конечно. Какой‑то «мамон», какой‑то нижний парк, неоскинхеды какие‑то…

— Не мамон, а ОМОН, — машинально поправил Бурцев.

— Ее рассказ не совпадал с разведданными цайт‑команды…

Ну, еще бы! Если учесть, что все разведданные о «полковнике Исаеве» основываются на том бреде, который сам Бурцев нес два года назад, запудривая мозги штандартенфюреру СС Фридриху фон Бербергу… Похоже, немцы и мысли не могли допустить, что бедняжка Аделаида говорит истинную правду. Надвигающаяся с востока Красная угроза уже заставляет фашиков всюду видеть происки коварных Советов. Так что этим зашоренным ребятам оказалось проще поверить в трансоустойчивость шлюссель‑менша, чем в случайное появление в прошлом омоновца из двадцать первого века.

— …и поэтому ее вывели из транса, — закончил немец.

— Почему «поэтому»? — нахмурился Бурцев. Последние слова медиума ему не понравились. Ганс замялся…

— Решено было… было решено… в общем, применить более традиционные методы воздействия.

— Пытки?! – прохрипел Бурцев.

Медиум вздрогнул, отвел глаза.

— И пытки тоже. До цайт‑прыжка допросы с пристрастием к Агделайде не применялись. Ее берегли, как ценную пленницу. Для рейхсфюрера СС. Но сейчас…

— Что?!

— Сейчас рейхсфюрер ее и допрашивает. Лично.

— Рейхсфюрер? Гиммлер?

— Генрих Гиммлер, — кивнул Ганс. — Он решил сначала поговорить с ней. Потом — с фон Хохенлохом…

— Где он… — начал было Бурцев.

От волнения недосказанная фраза застряла в горле.

— Господин рейхсфюрер намеревался прийти сюда, как только закончится эксперимент, — поспешил с ответом медиум. — После открытия цайт‑тоннеля. Дело в том, что до окончания ритуала посторонним находиться в хронобункере слишком опасно и…

— Я спрашиваю, где Гиммлер допрашивает пленницу?

— Здесь. Неподалеку. Совсем рядом, — Ганс покосился на «атоммине» и минометный снаряд, над которым по‑прежнему нависала булава Гаврилы. — Поэтому если вы все‑таки решите взорвать…

— Где?! – заревел Бурцев.

Глава 66.

Медиум съежился. Кивнул на маленькую дверцу в бетонной стене.

— Нужно идти туда. Только не выходить наружу, а сразу свернуть в боковой коридор налево. И идти все время прямо. Коридор выведет к камере допросов.

Как‑то слишком уж поспешно ответил немец… И глазки быстренько спрятал.

— А ты ничего не перепутал, Ганс? Смотри ведь, если я не вернусь, мои ребята устроят тут атомный ад. Они такие…

— Ну… вообще‑то лучше свернуть в коридор направо.

Бурцев хмыкнул. То‑то же!

— И тоже идти прямо?

— Прямо, — понурым эхом отозвался медиум. Вот теперь похоже на правду.

— За дверью есть охрана?

— Двое. Если бы… — эсэсовец нервно облизнул губы, — если бы вышел я, они не стали бы чинить препятствий. У них приказ — помогать эзотерической службе. Я мог бы отвлечь…

— Ишь чего захотел! Ты остаешься. Пойду я.

— Тогда это бесполезно, — с видом обреченного смертника проронил эсэсовский экстрасенс. — Возможно, вы выйдете за дверь, возможно, дойдете до камеры допросов. Но дальше…

— Что дальше?

— Пулемет и личная охрана рейхсфюрера. Вас не пропустят.

— Пропустят‑пропустят, куда они денутся, — скрипнул зубами Бурцев. — А нет — тебе же хуже, Ганс.

— Не пропустят, — еле слышно промямлил медиум. — Вы же не фон Хохенлох, хоть и одеты…

Немец печально посмотрел на крест, украшающий грязную накидку Бурцева. А что?! Идея!

— Одет как он? — оживился Бурцев.

— Как он, — пожал плечами эсэсовец, — как другие братья ордена. Одеяния рыцарей ордена Святой Марии мало отличаются друг от друга. Но какая разница?

— О! Разница большая, хэр экстрасенс!

Преогромнейшая разница. То, что тевтонский магистр не обвешан с ног до головы фамильными гербами, которые за версту опознает каждая собака, а носит орденскую униформу, — просто превосходно. А впрочем, что ему еще носить‑то? Фон Хохенлох хоть и большая шишка, но все же член монашеско‑боевого крестоносного братства со строгим уставом. Он не какой‑нибудь там кичливый индивидуал из светских рыцарей, он не гость ордена, которому позволительно щеголять родовой геральдикой. Не дано ему пока и права на черно‑желтый крест верховного магистра. Ну а обычный тевтонский крест на белом плаще под особую примету не катит. И в лицо фон Хохенлоха в хронобункере СС знают немногие. А если он не снимал шлема — так и вовсе единицы. И потом… Физиономия гостя из прошлого ведь тоже штука такая… Неубедительная, в общем. По крайней мере, при определенных обстоятельствах. А обстоятельства эти можно и создать.

— Как он… — повторил Бурцев. — И кто ж тогда докажет, что я не Генрих фон Хохенлох? Кто поручится, что типчик, прибывший сюда раньше, не самозванец?

— Вы хотите… — Немец оторопело таращился на него.

Бурцев не дослушал. Повернулся к дружине, перешел на русский.

— Если эти, — кивок в сторону немцев, — дернутся, разберитесь с ними. Только не вздумайте трогать гроб Хранителей. Вам умирать пока ни к чему.

— Василь, ты что же, нас с собой не берешь? — встревожился Дмитрий.

— Это мое дело. Только мое. Здесь чужой мир, чуждый вам, а вы… Вы и так слишком многим рисковали. Если не вернусь, пока… м‑м‑м…

Он огляделся. В глаза бросились чаши, расставленные вокруг платц‑башни. Горючая смесь в них уже догорала, но на полчасика, наверное, еще хватит.

— В общем, ждите, пока не погаснут костры…

— А потом? — набычился Дмитрий. Бурцев указал на китайца:

— Сыма Цзян знает, что делать дотом. Читайте заклинания, открывайте врата времени. И валите отсюда. Вместе с гробом Хранителей. Понял, Сема?

— Как валиться? Куда валиться?

— Да куда угодно! Только подальше. Ядвига будет вместо малой башни перехода. У нее получится не хуже, чем у меня.

Должно получиться! Эта рыжая девица тоже пережила прерванный цайт‑прыжок во Взгужевеже, она тоже шлюссель‑менш. Значит, и ей подвластно время и пространство.

— Не‑а, Васлав, моя твоя здеся не бросится, — замотал головой уроженец Поднебесной. — И вся наша — тоже. И вообще, моя мысля такая, что твоя никуда не должна уходиться одна.

— Дело он говорит, воевода, — пробасил Гаврила. — Хоть кого‑нибудь, да возьми себе в помогу, а? Вот моя булава, к примеру, тебе совсем не помешала бы.

— Или моя секира, — вставил Дмитрий.

— Или мой меч, — добавил Освальд.

Бурцев покачал головой. Прервал бессмысленную перекличку. В этот раз клинком: больше, клинком меньше — без разницы. Так что уж лучше он рискнет лишь своей головой.

— А если твоя жаным хатын не сможет идти? — заметил Бурангул. — Если придется нести ее на руках? Кто тогда расчистит вам путь? Подумай, Вацалав. Хороший лук и меткая стрела сослужит тебе добрую службу.

Татарский сотник уже держал в руках и лук, и стрелу. Но то, что он нес…

Бурцев прикрыл глаза, сжал кулаки, вздохнул поглубже. Разков пять подряд. Захотелось грубо прикрикнуть на верного юзбаши. Оборвать, заткнуть. Не стал… Ведь все правильно говорит Бурангулка. Кто знает, в каком состоянии он найдет свою жаным хатын — «любимую жену» в эсэсовских застенках. Может, Аделаида в самом деле окажется без сознания. А может, ему и вовсе достанется лишь безжизненное тело малопольской княжны!

Бурцев унял клокотавшую ярость. Нужно мыслить трезво, холодно, расчетливо, не поддаваясь эмоциям. Итак, он сыграет роль магистра Иерусалимского Дома братства Святой Марии. Но не разгуливать же гостю из прошлого по коридорам секретного объекта цайткоманды СС в одиночку. Магистра, по идее, должен сопровождать сотрудник эзотерической службы. Тем более Ганс утверждал — а оснований не верить ему не было, — что охране хронобункера предписано во всем содействовать эсэсовским экстрасенсам.

Бурцев глянул на Ганса. Нет, конечно же, перепуганного немецкого медиума брать с собой нельзя. Этому только дай выбраться из бункера с ядерным зарядом — драпанет при первой же возможности. Лучше уж переодеть своего человечка.

Стянуть, что ли, офицерскую форму с какого‑нибудь эсэсовского магистра‑эзотерика? С бригаденфюрера какого‑нибудь? Было бы солидно. Но не пойдет. Человека, впервые надевшего мундир, тем более такой мундир, видно за версту. И лица не скрыть даже от случайного взгляда. Фашики раскусят подставу в два счета. А вот если… Если сопровождающий влезет в бесформенные одежды медиума да еще накинет на голову здоровенный капюшон, что болтался позади каждого черного балахона…

— Ганс, раздевайся, — приказал Бурцев.

— Что? — не понял немец. Голос его дрожал. — Вы хотите меня расстрелять?

— Нет, пока только раздеть. Шевелись!

Через несколько секунд нательный мешок Ганса валялся на полу. Хватит. Бурцев твердо решил: с ним пойдет только один сопровождающий. Чем меньше народу — тем меньше подозрений. Теперь бы правильно выбрать помощника. Желающих было много, но…

Нужен не тот, кто с устрашающим воплем привык проламываться сквозь вражеский строй, размахивая мечом, булавой или секирой. И не тот, кто таскает с собой здоровенный лук и колчан со стрелами, которые не спрячешь даже под широкими складками медиумских одежд. Нужен профи, способный быстро и без шума свалить часового и разбросать в скоротечной рукопашной схватке нескольких противников.

У‑шуист Сыма Цзян был бы идеальным вариантом, но вот мордой китаец не вышел для такого дела. Если кто вдруг заглянет под капюшон… В общем, доказывай потом, что наш Сема — истинный ариец. Да и с немецким у уроженца Поднебесной туговато. И опять‑таки только китайцу под силу разбудить древнюю магию платц‑башни при отступлении. Нет, Сыма Цзян не вариант. Им рисковать нельзя. А вот…

Бурцев остановил взгляд на Джеймсе. Хм… за германца сойдет. И по‑немецки брави «шпрехает». По‑старонемецки, вернее, что, конечно, тоже не есть хорошо. Но вовремя и к месту вставить какое‑нибудь «я‑я» или «зер гуд» папский разведчик сумеет.

— Джеймс, ты хотел узнать побольше о Хранителях Гроба? — спросил Бурцев.

— И сейчас хочу, — отозвался брави.

— Если пойдешь со мной, я устрою тебе встречу с их вожаком. С Верховным, так сказать, магистром. Получишь информацию из первых рук. Как, а?

Брави не раздумывал долго:

— Иду!

Хорошие все‑таки у Папы Григория Девятого шпионы. Смелые, решительные. Любознательные…

Глава 67.

— Главное — постарайся поменьше говорить, Джеймс, — давал последние наставления Бурцев. — Запомни: ты — Рудольф Курц. Медиум. Это что‑то вроде помощника немецкого мага. Я — магистр Иерусалимского Дома ордена Святой Марии Генрих фон Хохенлох. А попасть нам нужно к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру.

— Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, — без запинки выговорил брави в одеянии медиума эзотерической службы.

— Хорошо. Больше, чем этот человек, о Хранителях Гроба тебе не расскажет никто. Идем. Хотя нет. Вот еще что… Если кого встретим — следи за моей головой. Когда кивну — делай так…

Бурцев вскинул руку в кольчужной перчатке. Фашистское приветствие прозвучало под сводами хронобункера СС.

— Повтори, Джеймс.

Брави повторил. Получилось с первого раза. Блин! Да по этому способному парню плакала нацистская партия!

— Нормально…

Бурцев надел топхельм. Чтоб уж полностью соответствовать образу крестоносца из ордена Святой Марии. Взять оружие пленных эсэсовцев? Нет, не стоит. Джеймс не управится с «колдовским самострелом», а сам он… Ему спрятать «вальтер» от охраны Гиммлера будет непросто. Ну не приспособлены средневековые доспехи для скрытого ношения пистолетов. Нагрудного ковчежца‑кобуры, как у старого знакомого Фридриха фон Берберга, у Бурцева нет. А тевтонский брат с «вальтером» за рыцарской перевязью — это уж как‑то слишком подозрительно. В общем, хватит меча в ножнах и кольтелло в рукаве брави. Должно хватить… Для начала. Потом будут трофеи.

— Пошли, Джеймс! — прогудел Бурцев из‑под шлема.

— Храни вас Господи Иисусе! — пожелал Гаврила.

— И Пресвятая Дева Мария! — вздохнула Ядвига.

— Да поможет вам Аллах! — добавил Хабибулла, завидев, как крестятся христиане.

— И Будда пускай пребудется с ваша, — торопливо произнес Сыма Цзян.

— И извечный Тенгри, и могущественная Этуген! — Язычник‑Бурангул тоже не остался в стороне.

— И Окопирмс, и Перкуно, и Потримпо, и Патолло, — скороговоркой помянул главных прусских божеств дядька Адам.

Весьма, в общем, обнадеживающее напутствие.

Тяжелая бронированная дверь открылась без проблем. Простой и надежный запор с хорошо смазанным колесом не требовал специальных навыков медвежатника. Крутишь колесо в одну сторону — дверь отпирается. Крутишь в другую — запирается.

Два автоматчика, дежурившие снаружи, не проявили агрессивности. Наоборот, вытянулись в струнку, когда из хронобункера вышли двое — тевтонский рыцарь при полном доспехе и медиум с накинутым на голову капюшоном.

Рыцарь чуть кивнул ведрообразным шлемом. Медиум вскинул руку.

— Хайль Гитлер! — донеслось из‑под капюшона.

Дверь в хронобункер закрыли быстро. Изнутри закрыли.

Рыцарь и медиум не пошли прямо — по широкому ангароподобному проходу — к внешним воротам. И не свернули влево, где проходила инструктаж разведгруппа испытателей, которым надлежало первыми вступить в цайт‑тоннель. Странная пара вошла в правый коридор. В тот, который вел к камере допросов. Значит, происходило что‑то важное. Что‑то очень важное. Что‑то, что не должно касаться рядовых вояк…

Неподвижные автоматчики молча смотрели вслед удаляющимся фигурам. Каменные лица, пустые глаза… Так и должно быть. В охрану хронобункера специально отбирали тех, кто умел держать язык и эмоции при себе. И кто умел исполнять приказы, не утруждаясь излишними размышлениями. А приказ сегодня был прост и ясен: не впускать в хронобункер посторонних и не чинить препятствий сотрудникам эзотерической службы. Белее того, эзотерикам надлежало оказывать всяческое содействие. Если попросят — оказывать. Просьб о содействии пока не поступало. Потому и стояли автоматчики навытяжку со «шмайсерами» на животах. Просто стояли. И думали об одном — как сохранить невозмутимость арийских физиономий.

Теперь‑то это было проще. Гораздо… Сегодня из хронобункера уже выходил один тевтонский рыцарь. Его тоже увели в правый коридор, к камере допросов. Вслед за какой‑то девчонкой. Но, наверное, одного рыцаря оказалось мало. Потребовалось еще…

Медиум в черном балахоне и рыцарь с черным крестом скрылись за плавным изгибом тоннеля. Автоматчики расслабились. Переглянулись. Они уже начинали привыкать. Это было необходимо. Без этого нельзя. Скоро пришельцы из прошлого станут здесь частыми гостями. Так считали солдаты цайт‑команды СС.

Широкий, просторный коридор освещался столь же хорошо, как и хронобункер. Лампы, укрытые выпуклыми прозрачными плафонами, изливали резкий свет через каждые три метра. А под ногами — неправдоподобно гладкий бетонный пол. Все это смахивало на кишку космического корабля. Или на какое‑нибудь футуристическое метро. Правда, без рельсов.

Джеймс ступал беззвучно. Бурцев царапал пол шпорами. Нервы были на пределе. И благословением Господним казалось глухое ведро топхельма, под которым так удобно прятать физиономию. Джеймсу приходилось труднее: в ярком свете мощных ламп капюшон медиума закрывал лишь верхнюю часть лица. Впрочем, брави пока держался молодцом. Да и никто им пока не встречался. Справа и слева виднелись узкие боковые проходы, темные ниши и запертые двери. Но людей не было. Продвижению рыцаря и сотрудника эзотерической службы не препятствовали.

Потом коридор закончился.

Массивной запертой дверью. И стеной. В стене — пулеметная амбразура. Хорошая позиция — весь коридорчик простреливается.

Между дверью и бойницей стоит офицер в чине гаупштурмфюрера. С «вальтером». В кобуре. Зыркает пытливым взглядом. Не стреляет. По тевтонским крестам и балахонам медиумов здесь стрелять не принято. Сразу, по крайней мере. Сначала поговорят. Как минимум.

Они приблизились. Офицер отсалютовал.

Джеймс ответил, не дожидаясь знака Бурцева, — быстро учится, брави. Два «хайля» нацистского приветствия слились в один.

— Я смотрю, ваш цайт‑тоннель заработал, господин медиум? — дружелюбно хмыкнул гауптштурм‑фюрер.

Вообще‑то смотрел он на Бурцева. Прямо пожирал глазами. Еще бы! Ожившая история топчется перед запертой дверью. И от гаупштурмфюрера зависит: впускать — не впускать.

— Я‑я, — быстро и не особо вникая в вопрос, ответил брави.

«Да‑да»‑коротко и деловито. Джеймс имел сейчас вид порученца по особо важным делам, которому недосуг вести долгие разговоры. Но и гауп‑штурмфюрер службу знал. Спросил, что положено: куда, мол, зачем? Лицо у этого вояки было поживее, чем у часовых хронобункера, взгляд — повнимательнее. И подобострастия в том взгляде поменьше. И из‑за плеча немца совсем уж негостеприимно торчит пулеметное рыльце.

Личная охрана рейхсфюрера, — так говорил Ганс. Прежде чем брави успел ляпнуть лишнее, Бурцев выступил вперед. Звеня металлом, шаркая шпорами. Вновь привлекая все, абсолютно все внимание фрица к своей персоне. Заговорил — громко, уверенно, с должной долей рыцарской спеси, с необходимой толикой почтительности в голосе:

— Брат во Христе! Я должен без промедления видеть вашего гроссмейстера.

— Гроссмейстера? — поднял брови немец. — Какого еще гроссмейстера?

Шахматного, мля!

— Гроссмейстера благочестивых Хранителей Гроба. Рейхсфюрер — так его здесь называют. Брат Рудольф, прибывший со мной из Иерусалима, — Бурцев указал на сопровождающего, — любезно согласился проводить меня к нему, дабы…

Его перебили. Не очень вежливо:

— А соблаговолите‑ка для начала снять шлем, господин рыцарь. И вы, э‑э‑э… брат Рудольф, тоже поднимите капюшон.

Сердце в груди Бурцева застучало часто‑часто, сильно‑сильно. Неужто заподозрил что? Или пустая формальность? Скорее уж второе. Вряд ли гаупт‑штурмфюрер, охраняющий подступы к допросной камере, знает в лицо магистров братства Святой Марии и медиумов эзотерической службы СС.

Ладно. Пожалуйста, хэр гауптштурмфюрер, любуйтесь. Если это что‑то вам даст. Топхельм снят. И оттягивает правую руку. Так задумано: чтоб в случае чего шлемом тем, под пять кагэ, да в морду офицеру. Бурцев важно надувал щеки. Бурцев смотрел надменно и раздраженно. Бурцев играл роль оскорбленного магистра.

Брави тоже скинул капюшон. О, папский шпион и профессиональный убийца умел владеть лицевыми мышцами! Кроткое лицо с легкой гримаской удивления — неужели не верят? — предстало перед стражем.

Наверное, эсэсовца интересовали не столько их физиономии, сколько реакция на проверку. Реакция его устроила. Фейс‑контроль был пройден благополучно. Гауптштурмфюрер стрельнул внимательными глазками на одного, на другого, кивнул удовлетворенно, махнул рукой, дозволяя надеть шлем и капюшон, если есть желание.

У Бурцева желание было: оруженосца нет, коня с седельной сумкой тоже, а держать тяжеленный топхельм на весу неудобно. Ну и главное, конечно, спрятать бы поскорее чувства и эмоции в ведрообразную раковину со смотровой щелью.

Джеймс также предпочел набросить капюшон.

— Итак, зачем вам понадобился господин рейхс‑фюрер, ну, то есть гроссмейстер?

— Чтобы поведать о надвигающейся опасности, — ответил Бурцев.

Гауптштурмфюрер еще раз окинул взглядом его доспехи, измятый, измазанный плащ, крест Тевтонского ордена.

— А мне вы ничего не желаете поведать, а, гм… брат во Христе? Кто вы такой?

— Магистр германского ордена Святой Марии в Иерусалиме Генрих фон Хохенлох! — отчеканил Бурцев.

Эсэсовец изменился в лице.

— Фон Хохенлох?! Как? Еще один? Я сегодня уже впускал в эту дверь Генриха фон Хохенлоха вместе с сопровождающим. Магистр ожидает сейчас встречи с господином рейхсфюрером.

— Вы впустили в свою подземную крепость самозванца! — скорбно изрек Бурцев. — И я молю Господа, чтобы коварный враг, подло прикрывающийся моим именем, не успел сотворить свое черное дело, пока я вынужден тратить время на беседу с вами, брат во Христе.

— Дело? Черное? — Гауптштурмфюрер подобрался, подтянулся.

— Иерусалим пал, — печально продолжал Бурцев.

Немец ничуть не удивился, не проявил интереса. Кажется, он уже был в курсе…

— Полчища Князя Тьмы хозяйничают ныне на улицах Святого Города, — юродствовал Бурцев.

Но и это не проняло эсэсовца.

— А орды сии именуют себя Красной армией.

— Что‑о‑о?!

А вот это фрицу было внове. Об этом визитер из прошлого — настоящий фон Хохенлох — вряд ли кому рассказывал. На такое у тевтонского магистра попросту не хватило бы фантазии.

— Как‑как они себя именуют?

— Красная армия. А во главе этих адовых сил стоит великий маг, имя которому Полковник, — добил Бурцев.

— Пол‑ков‑ник?!

— Полковник, — зловеще прогудел Бурцев из‑под шлема. — Полковник Исаев!

— Это правда? — Встревоженный гауптштурмфюрер повернулся к Джеймсу.

— Я‑я, — закивал брави.

«Да‑да» — чем, собственно, и ограничивалось все красноречие «брата Рудольфа». Гауптштурмфюрер поверил. Ну, так казалось, по крайней мере. Либо старонемецкий Бурцева звучал убедительно, либо тевтонский наряд, носивший явные следы недавнего сражения, сыграл должную роль.

Офицер СС повернулся к пулеметной амбразуре. Выкрикнул приказ:

— Открыть!

Запертая дверь отворилась. Все‑таки Красная армия и полковник Исаев — это серьезно. Это здесь отпирает любые засовы.

— Рейхсфюрер запретил его беспокоить, но вы будете первыми, с кем он встретится, когда освободится, — пообещал гауптштурмфюрер. — А пока следуйте за мной. Оба.

Глава 68.

Они проследовали. Мимо МG‑42 на треноге. Мимо двух пулеметчиков у амбразуры. Бурцев отметил: у каждого, как и у офицера, кобура с «вальтером» на боку.

Провожатый, звякнув ключами, отворил еще одну дверь. Такую же массивную, как первая, и — да, похоже, что совершенно звуконепроницаемую. Наверное, местные тюремщики желали, чтобы застенки эти погребли не только пленников, но и их крики, проклятия, мольбы и признания. Прошли по безлюдному коридорчику с десятком пустующих камер.

Следующая звуконепроницаемая дверь‑перегородка… Очередное бряцанье ключей.

Вошли в комнату. Квадратную. Не большую, не маленькую. Хорошо освещенную, покрашенную в светлые радостные цвета, но все же унылую, как больничный покой. Здоровенная — на полстены — решетка напротив не добавляла оптимизма. Решетка висела на массивных петлях и, видимо, тоже открывалась. По необходимости. Гауптштурмфюрер запер за ними дверь.

В помещении уже были люди. Четверо.

Два автоматчика каменными истуканами застыли у решетки. В руках — «шмайсеры», на поясах — кинжалы‑динсдольхи. Медиум эзотерической службы СС в таком же черном мешковатом балахоне, как у Джеймса, сидел в углу на стуле, накинув капюшон, — в комнате было прохладно. Рядом — еще один стул. Для гостя, для союзника. Но гость и союзник цайткоманды СС садиться не желал. На стуле лежал лишь головной убор. Рогатый шлем‑горшок с крестообразной прорезью на правой стороне, под смотровой щелью. Обладатель рыцарского шлема — остроносый постнолицый брюнет с жирными волосами и клочковатой бородой — нетерпеливо расхаживал из угла в угол. Ну что… Тевтон, он и в хронобункере тевтон. Кольчуга с длинными рукавами, кожаный, со стальными нашлепками, панцирь, створчатые поножи, наколенники, наплечники, шлем‑горшок на голове, черный крест на груди, меч на перевязи.

Бурцев напрягся. Он ожидал чего угодно. Но вот очная ставка с фон Хохенлохом! Сразу, с ходу! Об этом как‑то не подумалось. А зря. Кажется, мудрый гауптштурмфюрер решил без промедления провести дознание и выяснить, кто из двух тевтонских магистров — настоящий.

Между тем их с Джеймсом неожиданное появление тоже произвело эффект. Автоматчики судорожно вцепились в «шмайсеры». Медиум подскочил, запутался в собственном балахоне, опрокинул стул и едва не упал сам. Фон Хохенлох замер, как громом пораженный, перед «собратом» по ордену. Немая сцена, в общем. Но долго она продолжаться не могла. И Бурцев не мешкал. Джеймс только‑только поднимал руку в «хайле», а он уже рычал из‑под шлема:

— Мерзавец! Самозванец! Вонючая свинья!

Бурцев очень старался, чтобы в голосе его явственно прозвучали устрашающие нотки праведного гнева. Кажется, получилось: сбитые с толку немцы — и охрана со «шмайсерами», и эсэовский медиум, и гауптштурмфюрер, и сам несчастный фон Хохенлох пребывали в ступоре. Даже Джеймс отшатнулся от взбесившегося спутника.

Ха! То ли еще будет! Это только начало спектакля.

— Защищайся! — Бурцев рванул из ножен полуторный меч с удлиненной рукоятью. Таким можно биться одной рукой. Можно — двумя. — Я, магистр Иерусалимского Дома братства Святой Марии Генрих фон Хохенлох, вызываю тебя! А теперь ты назови свое истинное имя, подлый обманщик!

Он наступал. Пока эсэсовцы в шоке, самое время разыграть оскорбленную невинность и устранить конкурента. Мало‑мальское разбирательство быстро вывело бы Бурцева на чистую воду.

— Но ведь это же я! — с трудом выдавил тевтонский магистр. — Я Генрих фон Хохенлох! Как смеешь ты… ах ты…

Удивление схлынуло. Тевтон был в бешенстве. Теперь он тоже жаждал крови. Шлем мигом перекочевал со стула на голову рыцаря, вжикнула сталь, выскакивающая из ножен. — Божий суд! Взываю к Божьему суду! — Бурцев подбавил побольше пафоса в голос.

И ударил первым. Фон Хохенлох, однако, оказался тертым калачом. Тевтон сориентировался мгновенно. Шагнул в сторону, подставил свой клинок под меч Бурцева. Парировал. Нанес ответный удар.

Ох‑х, мать‑перемать! Бурцев едва успел прикрыться. Едва удержал рванувшееся из рук оружие. Противник попался достойный, и затея с поединком начинала казаться не самой удачной. Не ломать комедию надо было, не играть в благородство, а рубить сразу, без предупреждения, без вступительной речи. Пусть получилось бы не столь эффектно, зато безопаснее. И наверняка.

— Готт мит унс! — прорычал магистр фон Хохенлох.

— …мит унс, — не согласился Бурцев.

Сшиблись снова.

Хитрый финт, удар… Острие тевтонского меча рассекло накидку Бурцева, царапнуло по кольчуге.

Бурцев в ответ снес правый рог со шлема противника. Сомнительное, вообще‑то, достижение…

Еще удар немца… Вскользь пришелся, но с левого рукава посыпались сорванные кольчужные звенья. Под разодранным гамбезоном стало тепло и липко.

Фон Хохенлох торжествующе рыкнул, снова опустил тяжелый клинок, а когда Бурцев пригнулся, уворачиваясь, вдруг шагнул вперед, резко поднял рукоять меча. Тяжелое навершие хорошо сбалансированного оружия впечаталось в шлем Бурцева. Набалдашник на рукояти полуторного рыцарского меча — это не Гаврилова булава, конечно, но тоже хорошего мало…

Топхельм загудел, задрался к потолку. Узкая смотровая щель поймала свет мощной лампы. Полуослепленный, полуоглушенный Бурцев чудом ушел из‑под добивающего удара. Ну, блин, лох… фон хохен…

Он попытался достать тевтонского «лоха» — ткнул под вражеский шлем. Фон Хохенлох отступил, ушел с линии атаки. Ловок, гад!

Наверное, пару‑тройку лет назад, когда Бурцев только‑только перешел с омоновской резиновой дубинки на меч, ему в таком поединке ловить было бы нечего. Но даже сейчас, после бесчисленных уроков фехтования, рубка с тевтоном давалась тяжело.

Смертельными росчерками клинки мелькали в электрическом свете. Звенел металл, из‑под топ‑хельмов доносились глухие выкрики и проклятия. Ошарашенные эсэсовцы наблюдали за поединком, не зная, как остановить звонкую пляску смерти. Ситуация слишком неординарная, события развиваются слишком стремительно, и не ясно, кому из двух тевтонских магистров следует помогать.

— Прекратить! — заорал наконец гауптштурмфюрер. — Фон Хохенлох! Фон Хохенлохи! Пре‑кра‑тить немедленно!

Меч в руках тевтонского магистра дрогнул. Проигнорировать приказ Хранителя Гроба Генрих фон Хохенлох не мог. Бурцев — смог. Лег‑ко! На него не давил непререкаемый авторитет могущественных союзников. И отводить свое оружие он не стал.

Фон Хохенлох все же прикрылся в последний момент. Тяжелый клинок Бурцева скользнул по вражескому лезвию, чуть отклонился. Шарахнул за левый наплечник. Сорвал защитную пластину, прорубил кожу панциря, кольчугу, поддоспешник. Разворотил ключицу.

Магистр вскрикнул, отшатнулся, роняя меч, зацепился шпорой о шпору, упал. Навзничь. Грохнувшись железным затылком о бетонный пол.

— Прекратить! — ярился гауптштурмфюрер и уже рвал из кобуры «вальтер».

Автоматчики тоже стояли наготове. Только и ждут приказа открыть огонь.

Ох, не любил все‑таки Бурцев это дело. Терпеть не мог добивать поверженного беспомощного противника. Потому и замешкался. Под руку, пытаясь образумить, остановить победителя и заслонить раненого, сунулся медиум эзотерической службы. Тем хуже для медиума. В конце концов, он здесь тоже ненужный свидетель.

— Пре…

Бурцев рубанул по капюшону. Снова поднял меч и…

— …кра…

…снова опустил. Острием в центр черного креста на белой котте Генриха фон Хохенлоха. Шпоры и окольчуженые перчатки магистра заскрежетали о бетон.

— …тить!

А вот теперь можно и прекратить.

Глава 69.

Бурцев повернулся к гауптштурмфюреру. Уставился на ствол «вальтера», направленный точнехонько в смотровую щель. Отметил, что за спиной эсэсовца маячит Джеймс. Брави, как всегда, выбрал самую удачную позицию: и кольтелло приставить к горлу офицера можно, и прикрыться немцем. Но нож свой Джеймс из рукава пока не вытряхивал. Значит, не все так плохо.

— Он должен был умереть, — пророкотал Бурцев.

Окровавленный меч указал на крестоносца.

— И он тоже.

Красная капля сорвалась с выщербленного острия на черный балахон медиума.

— Сдайте оружие, фон Хохенлох! — потребовал гауптштурмфюрер.

Ладно… Спрятать ухмылку под шлемом было нетрудно. Можно и сдать. Пока за спиной эсэсовского офицера стоит брави с кольтелло — это запросто. А уж брави не предаст. «Хранители Гроба», угрожающие Святому Престолу, не тот враг, с которым захочет поладить папский шпион.

Бурцев театральным жестом швырнул клинок к ногам немца. Процедил презрительно:

— Такова, значит, ваша благодарность, брат во Христе?!

— Благодарить? Вас? — нахмурился гауптштурм‑фюрер. — За что?

— А кто, по‑вашему, только что спас гроссмейстера‑рейхсфюрера от коварного убийцы? От посланника красноармейских орд?

— От кого, от кого?

— От мага, чье имя Полковник Исаев.

— Это…

Гауптштурмфюрер в изумлении воззрился на тело фон Хохенлоха. Подошел к убитому ближе. Джеймс неотступной тенью проследовал за эсэсовцем. Встал рядом. На расстоянии вытянутой руки. На расстоянии удара.

— Так это и есть полковник Исаев? Вы уверены?

— Я увидел его впервые два года назад. На Кульмском турнире. И в Иерусалиме узнал сразу.

— Но почему? Как он здесь очутился? — Эсэсовец запутывался все сильнее, пытаясь найти рациональное объяснение услышанному.

— Как — мне неизвестно. Чудеса — это по вашей части. Я знаю только, что, воспользовавшись суматохой в Святом Городе, этот человек выдал себя за меня.

— Невозможно!

— Тем не менее это случилось, — продолжал заговаривать зубы Бурцев. — Если бы мне не помог благочестивый Хранитель Гроба брат Рудольф…

— Стоп! А это кто? — Эсэсовец склонился над телом медиума.

— Не имею представления, — ответил Бурцев. — И желания выяснять — тоже. Вероятно, слуга или помощник негодяя.

Немец сбросил с разрубленной головы располовиненный капюшон, повернулся к Джеймсу:

— Знаешь его?

— Наин, — ответил брави. Коротко. И честно.

В самом деле, откуда Джеймс Банд мог знать сотрудника эзотерической службы СС?

— Ладно, — задумчиво проговорил офицер. — Разберемся. И все проверим.

Гауптштурмфюрер сунул «вальтер» в кобуру, поднял меч Бурцева. В другую руку взял клинок фон Хохенлоха.

— Я должен встретиться с вашим гроссмейстером, — напомнил Бурцев.

— Встретитесь, господин фон Хохенлох. Обязательно встретитесь, как только хм… наш гроссмейстер сочтет нужным. Он сейчас занят. Там… — немец кивнул на запертую решетку. — В камере допросов…

Очень хорошо! Можно сказать, цель почти достигнута.

— …господин рейхсфю… э‑э‑э… гроссмейстер беседует с пленницей, обладающей ценной, очень ценной для нас информацией. До конца допроса он приказал его не беспокоить. Нет, я, конечно же, доложу о вас. Но не раньше, чем вы расскажете все, что вам известно. Можете начинать прямо сейчас. Итак…

Бурцев шагнул к решетке. За крепкими стальными прутьями тянулся небольшой коридорчик. Глухие — ни окошка — стены. На противоположном конце коридора — одна‑единственая дверь. Судя по всему, такая же массивная и звуконепроницаемая, как та, что запер за ними гауптштурмфюрер. Правда, в двери за решеткой имелось смотровое окошко для наблюдения за узником. Небольшое и наглухо закрытое металлическим щитком.

Там, там, там… Там должна быть Аделаидка! Слава богу, топхельм громоздкой шапкой‑невидимкой по‑прежнему скрывал от окружающих его истинные чувства. Автоматчики охраны смотрели на обезоруженного рыцаря с любопытством и без опаски.

— Итак, фон Хохенлох, — поторопил гаупт‑штурмфюрер, — вы утверждаете, что…

— Я пришел сюда говорить не с вами, — процедил Бурцев. — Мне нужно…

— Вы будете делать то, что нужно нам, магистр, — холодно перебил офицер. — Здесь не орден Святой Марии. Так что мой вам совет — не упрямьтесь. Я должен знать, ради чего прерываю важный допрос и отвлекаю господина рейхсфюрера.

— Но время!

— Мы находимся в таком месте, где время уже не является абсолютной категорией, господин фон Хохенлох. Время подождет.

Ох, и упертый же тип!

— Не подождет, — тряхнул топхельмом Бурцев. — Это важно. Очень. Речь идет об «атоммине», брат во Христе, и о цайт‑тоннеле…

— Что‑о‑о?!

Тяжелые клинки в руках мешали гауптштурмфюреру. Эсэсовец бросил мечи. Металл грохнул о бетон.

— Что вам известно об «атоммине», фон Хохенлох?! Что вы знаете о цайт‑тоннеле?! Откуда?!

«Вальтер» снова выскользнул из кобуры…

Прокол! А за базаром надо было следить, Васек! И думать! Вряд ли Хранители Гроба посвящали тевтонского магистра в тайну «атоммине». Да и «цайт‑тоннель» тоже странновато как‑то звучит в устах средневекового рыцаря… В старонемецком, наверное, и понятий таких нет.

— Джеймс, работаем!

Глава 70.

Сообразительный брави уже извлек из рукава их единственный козырь. Ударил. Кольтелло вошел под левую лопатку гауптштурмфюрера. Вошел и вышел… Со стороны могло показаться, будто «брат Рудольф» просто дружески похлопал эсэсовца по спине.

Еще прежде, чем офицер повалился на пол, нож брави мелькнул в воздухе. А метать ножи Джеймс тоже мастер. Маленький, прекрасно сбалансированный клинок по рукоять вошел в правый глаз автоматчику, что стоял справа.

Эсэсовец осел — медленно и неуклюже. Готов!

Левый охранник был ближе к Бурцеву. В каких‑то двух‑трех метрах. Бурцев занялся им сам. Вплотную. Ну, то есть очень вплотную.

Короткий — в пару шажков — разбег. Прыжок в лучших традициях сумо. И всей тяжестью обвешенного железом тела — на врага. Он навалился, припечатал гитлеровца к решетке — тот аж прихрюкнул. Тевтонский топхельм звякнул о фашистскую каску. Охранник дернулся, попытался высвободить прижатый к животу МП‑40.

Не вышло: Бурцев шарахнул латными рукавицами по рукам противника. Вскрик. Ладони эсэсовца отлипли от «шмайсера». И почти сразу же Бурцев почувствовал тычок под левый бок. И второй, и третий…

Придавленный, придушенный немец пыхтел и яростно колол кинжалом‑динсдольхом. Искал вслепую уязвимое место на доспехе противника. И бил, бил… К счастью, эсэсовский кинжал — не мизерикордия с узким граненым клинком, созданным специально, чтобы разрывать кольчужные звенья и прокалывать сочленения лат.

Бурцев развернулся, подпер трепыхающегося немца наплечником. Перехватил руку с кинжалом, вывернул запястье. Динсдольх выпал и…

Подсечка, толчок…

Фриц провел простой прием быстро и неожиданно. И ничего тут поделать было нельзя: в доспехах Бурцев чувствовал себя медлительным и неповоротливым, как бревно. Да еще эти долбаные шпоры!

Он упал со звоном и грохотом. Встал сразу, не разлеживаясь. Встал, ожидая «шмайсеровской» очереди в упор. А очереди все не было. Зато…

Черная балохонистая фигура Джеймса коршуном налетела на автоматчика. А уж брави, в отличие от Бурцева, атаковал не с пустыми руками. Рукоять кольтэлло все еще торчала из глазницы убитого охранника, и Джеймс размахивал окровавленным мечом. Тем самым, что у Бурцева изъял гауптштурм‑фюрер.

Эсэсовец машинально подставил под удар «шмайсер». Немецкий рыцарский клинок и немецкая оружейная сталь столкнулись. Послышался тошнотворный скрежет. На лезвии меча появилась новая щербина. С МП‑40 посыпались детали. Стрелять эта штуковина теперь вряд ли будет.

А Джеймс рубил снова: представитель папских спецслужб спасал в лице Бурцева ценный источник информации. И расчищал путь к другому — еще более ценному источнику. К гроссмейстеру‑рейхсфюреру.

Брави наступал. А эсэсовец… Что ж, парня неплохо обучали рукопашному бою. Но не с противником, вооруженным полуторным мечом.

Изрубленный «шмайсер» отлетел в одну сторону. Сбитая каска — в другую. Решетку щедро окропило красным. Пачкаясь в горячей липкой крови, Бурцев дернул стальные прутья. Заперто! Как и следовало ожидать. Потряс. За‑пер‑то! Вот замок, вот замочная скважина, и голыми руками эту преграду не одолеть. А ведь за ней, быть может, уже пытают Аделаидку!

Мысль эта приводила Бурцева в состояние, близкое к помешательству. Он зажмурился, пытаясь вызвать перед мысленным взором образ Агделайды Краковской. Незримая связь между шлюссель‑меншами установилась мгновенно. Бурцев будто стоял перед чисто вымытым стеклом. В шаге, в полшаге… И смотрел, не в силах ничего более предпринять. И видел…

Сейчас той непроглядной тьмы, как в прошлый раз, не было. А его Аделаидка… Беззащитная. Растерянная. Обозленная. Обнаженная. В цепях. В каменной нише. В пятне электрического света. Он чувствовал ее стыд, ужас, отчаяние и ненависть.

Рядом — ухмыляющийся тип в черной эсэсовской форме, в круглых очках. Эсэсовец тянет руку в белой перчатке к груди малопольской княжны, трогает своей лапой нежную упругую кожу со старым шрамиком под левым соском… У‑у‑у!

Он открыл глаза, чтобы скрыть от себя все это. Ибо это было уже выше его сил. Рассудок стремительно сдавал позиции, и Бурцев действовал, повинуясь одним лишь эмоциям. Исступление, остервенение, безумие — и ничего больше!

Динсдольх обезглавленного эсэсовца — в замочную скважину. Вряд ли с такой убогой отмычкой выйдет что‑то путное, но хотя бы попытаться… пр‑р‑ровернуть… Дзинь‑к! Кончик кинжала обломился, остался в замке. Проклятье! Бурцев грохнул окольчуженным кулаком по решетке. Застрявший кусочек металла вывалился из скважины. Нет, так не пойдет, так — дохлый номер.

Он обернулся, поискал глазами. Кольтелло брави больше не торчал из глазницы мертвого эсэсовца. Сам Джеймс возился над трупом гауптштурмфюрера. Мародер!

Под руку попался… Ага! А если так?

Бурцев поднял меч фон Хохенлоха. Всадил в щель между решеткой и косяком — там, где замок входит в пазы. Надавил… Клинок изогнулся дугой и… Хрясь! Меч напополам. Ладно… Бурцев потянулся к «шмайсеру». Расстрелять, на фиг, замок — и дело с концом! Даже если звукоизоляция местных застенков на такое не рассчитана — плевать! Плевать, если сбежится весь хронобункер!

— На вот, попробуй лучше этим, русич…

В протянутую руку легла связка ключей. Брави насмешливо кривил губы. А гауптштурмфюрер лежал на спине с вывернутыми карманами. Ну да, все гениальное просто…

Бурцев схватил ключи с жадностью наркомана, дорвавшегося до долгожданной дозы. Связка дергалась, как живая. Выскользнула из латной рукавицы, упала. Бурцев ругнулся, поднял…

— Давай я? — предложил Джеймс.

— Пошел ты… — огрызнулся Бурцев.

Он звенел металлом о металл, судорожно подбирая ключ. Подошел третий. Самый большой.

Ключ повернулся трижды. Решетка сдвинулась в сторону.

Забыв об оружии, забыв о спутнике, забыв об «атоммине» и о хронобункере, обо всем на свете забыв, Бурцев бросился в коридор. Побежал, громыхая доспехами и шпорами. Уткнулся в дверь. Припал, прильнул. Не удержался — откинул щиток смотрового окошка.

Все было в точности как ему привиделось минуту назад. Аделаидка без одежды и, кажется, без сознания, беспомощной куклой обвисла на цепях в каменной нише. И эсэсовец… Бурцев видел сейчас лишь его спину. Эсэсовец бил пленницу.

По лицу.

Лицо Аделаидки было в крови.

Подонок!

Немец зажал девушке рот, навалился.

По‑до‑нок!

Бурцев снова возился с замком, снова звенел связкой в дрожащих руках.

Тяжелая дверь екрежетяула, открылась.

Немец по‑прежнему стоял к нему спиной. Но стоял уже не возле Аделаиды, а у массивного стола черного дерева. На столе — пухлая папка со свастикой и лампа, освещающая пленницу.

Дочь Лешко Белого подняла голову. Посмотрела. Недоумение, и мольба, и безысходная тоска были в том взгляде.

— Пшел вон! — не оборачиваясь, прорычал рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.

Принял за охранника?

Бурцев не сказал в ответ ни слова. Безумие и исступление вдруг ушли. Осталась только ненависть. И обжигающе‑ледяная ярость.

— Я же просил меня не беспокоить, — раздраженно добавил Гиммлер.

Так и не соизволив обернуться.

Бурцев перешагнул через порог камеры…

Глава 71.

Когда вошел Джеймс Банд, все было кончено. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер с разбитой головой лежал в углу. На стене темнело кровавое пятно. Бурцев, уже без шлема и латных рукавиц, освобождал рыдающую пленницу: ключи от браслетов‑наручников и ножных кандалов, пристегнутых к цепям, тоже отыскались на связке гауптштурмфюрера.

— Отвернись, брави!

— Да не смотрю я…

Джеймс действительно смотрел сейчас не на обнаженную зареванную дочь Лешко Белого. На распростертое тело рейхсфюрера он смотрел.

— Ты обещал, что я смогу поговорить с верховным магистром Хранителей Гроба, русич. Ты не сдержал своего слова.

— Извини. Не сложилось как‑то.

Бурцев снял наконец с Аделаиды эсэсовские оковы. Набросил на княжну плащ с тевтонским крестом. Дрожа и всхлипывая, полячка прильнула к посеченной кольчуге мужа.

Джеймс обиженно сопел.

— Да не расстраивайся так, брави. Видишь, грамотки на столе? Бери. Даю голову на отсечение — там полно секретов Хранителей. Вот выберемся отсюда — почитаем в спокойной обстановке. А я объясню, если что непонятно будет.

Брави сердито сдернул папку со стола. Мельком глянул на свастику. Перевел взгляд на Аделаиду, зябко кутавшуюся в тевтонский плащ. Осведомился хмуро:

— Она сможет идти? Нам убираться надо.

— Понесу, если не сможет, — ответил Бурцев.

— Смогу‑смогу! — запротестовала дочь Лешко Белого. — С тобой, Вацлав, да отсюда, да хоть на край света.

— Не‑е, на край света не надо. Нам малость поближе.

Улыбка и слезы… Бурцев узнавал жену — свою прежнюю Аделаидку. Настоящую, самую что ни на есть.

Княжну оставили за дверью. Сунули в руки папку Гиммлера.

— Жди, — шепотом приказал Бурцев.

К пулеметчикам гауптштурмфюрера они вышли вдвоем с брави.

Спокойно. Уверенно.

Шаг, другой…

Джеймс Банд'– улыбающийся, безоружный. Только правый рукав чуть топорщится. А балахон перемазан кровью. Бурцев — без плаща, с топхельмом на голове. Иссеченный доспех тоже обильно запятнан свежими красными потеками.

Левая рука придерживает трофейный «шмайсер». Ремень пистолета‑пулемета перекинут через наплечник — если потребуется, можно пальнуть от живота. Но это — нежелательно. Желательно — чтоб без лишнего шума.

Правая — лежит на рукояти меча.

— Что случилось?! Где господин гауптштурмфюрер?! – Настороженный голос и взгляды.

Немцы пялились на их окровавленные одежды и тянулись к пистолетам. Не успеют!

Еще шаг.

— Там, — неопределенно мотнул капюшоном брави.

— Отдыхает ваш гауптштурмфюрер, — прогудел из‑под шлема Бурцев.

— А‑а‑а… О‑о‑о…

И больше — ничего.

Джеймс пырнул кольтелло. Бурцев взмахнул мечом. Два тела сползли под треногу МG‑42. Чисто…

— Аделаидка, выходи! — позвал Бурцев.

Сталь наскоро вытерта об эсэсовскую форму. Полуторный рыцарский клинок скользнул обратно в ножны. Кольтелло скрылся в рукаве брави.

Дальше был знакомый коридор к хронобункеру. Только в этот раз тихо пройти не удалось. Вот незадача‑то — из бокового хода вывалил патруль. Обход совершали всего‑то двое фрицев. Но оба оказались в паре десятков метров. Мечом не достать, для метания ножа дистанция тоже не самая подходящая.

Значит, придется…

Эсэсовцы остолбенели. Уставились на медиума в окровавленном балахоне. На тевтонского рыцаря с мечом на перевязи и пистолетом‑пулеметом в руках. На девицу, кое‑как прикрывающую наготу грязным белым плащом с черным крестом. Эсэсовцы вцепились в «шмайсеры».

…стрелять придется, значит!

Бурцев не стал дожидаться, пока немцы начнут пальбу. Вдарил сам. Длинной трескучей очередью.

Фрицы упали. Путь был свободен. Но по подземным лабиринтам уже раскатывалось гулкое эхо. И почти сразу же — с секундным запозданием — не больше — на выстрелы отозвалась сирена. Пронзительный вой шел отовсюду, вой наполнял, захлестывал пространство. Вой ощущался не только барабанными перепонками — всей кожей.

Тре‑во‑га!

— Не стоять! — поторопил Бурцев спутников. — Бегом марш!

Джеймс подобрал полы балахона, прижал к боку папку рейхсфюрера. Аделаида вцепилась в Бурцева. Сам же он крыл матом злополучные шпоры, которые так и не удосужился снять. С этакими колодками быстро не побегаешь. Но он бежал. Так быстро, как только мог. Бежал и тащил за собой перепуганную жену.

Где‑то поблизости кричали по‑немецки. Где‑то бухали сапоги. Скоро, очень скоро здесь будет черным‑черно от эсэсовских мундиров.

Часовые, дежурившие у входа в хронобункер, видели, как под вой сирены из коридора выскочила странная троица. Но тоже не решились сразу открыть огонь. Эсэсовцев смутили одежды медиума эзотерической службы — службы, которой надлежало не препятствовать, а оказывать содействие. Ну а тот, кто не стреляет сразу, рискует упустить эту возможность навсегда.

Бурцев снова нажал курок «шмайсера» первым. Пули застучали по бронированной двери, по бетонным стенам, сбили дисциплинированных солдат цайткоманды…

Потом он отчаянно барабанил в запертую дверь. И сапогом, и прикладом, и рукоятью меча. Целую вечность, казалось, барабанил. Подумалось: ушла‑таки верная дружина по неведомым магическим тропам времени и пространства. Оставила, бросила своего воеводу…

Нет, не бросила!

Дверь открылась.

Встревоженные лица, вопросы, в смысл которых Бурцев сейчас и не пытался вникнуть. Беглецы ввалились внутрь.

Дверь закрылась.

Аделаида стыдливо запахнулась. Спряталась за мужа.

— Заходи, Аделаидушка, не стесняйся, — дружелюбно и печально — никак, вспомнил свою Дездемону — прогудел Гаврила.

— Здрасвуйся, здрасвуйся, — радушно заулыбался Сыма Цзян.

Эти двое стояли ближе всех.

— Аделаидка! — Юрким рыжим чертенком из‑за спин новгородца и китайца выскочила Ядвига. — Ты?!

Освальдова женушка обняла подружку и названую сестрицу, оторвала от Бурцева, потащила за глыбы платц‑башни. Ну все, дочь Лешко Белого теперь под надежной опекой.

Бурцев огляделся.

Погасшие (а ведь все равно дождались ребята своего воеводу!) огни в чашах. И трупы. Лежат вповалку под бетонной стеной хронобункера. Н‑да… Перебита вся команда эзотерической службы СС. Бедолага Ганс — тоже.

А сирена надрывается, сирена воет так, что разговаривать можно лишь на повышенных тонах.

— Что у вас стряслось?! – проорал Бурцев.

— Да вот… — развел руками Гаврила. — Шум поднялся, немецкие колдуны шибко занервничали. Ну, мы их и того… Уж не серчай, воевода.

Вообще‑то у Бурцева имелись сомнения в том, что расправа над пленными была так уж необходима, но и особой жалости к убитым он не испытывал.

— Ладно, все за камни! Быстрее!

Сколько времени теперь подарят им фашики? Вряд ли очень много…

Сам он в круге древнеарийского мегалита очутился одним из первых. Но задержался в платц‑башне ненадолго. Вскочил на «Кеттенкрафтрад». Завел.

Полугусеничный мотоцикл‑вездеходик, натужно подвывая, поволок по широкому проходу меж камней тяжелый прицеп. Опрокинул и раздавил по пути пару чаш. И вы‑ы‑ытянул из‑за глыб «гроб» Хранителей.

Бурцев заглушил мотор. «Атоммине» должна остаться здесь. В этом времени, в этом месте. И не просто остаться.

— Бурангул, давай свой колчан!

Юзбаши отдал. Бурцев вытряхнул стрелы, вытащил взрыватель с часовым механизмом. «Будильник» для германского чудо‑оружия… Сколько там выставлено времени‑то? Четыре минуты? Сойдет. Успеют убраться. А не успеют — так лучше уж очутиться в эпицентре ядерного взрыва, чем в камере допросов по коридору направо.

Глава 72.

Он вставил запал в гнездо соединительной трубки на крышке атомного «гроба». Взрыватель вошел легко, вкрутился быстро. Слава богу, ни Мункыз, ни булава Гаврилы не повредили резьбу. Щелкнул фиксатор. Ага… назад уже никак. Назад не выкрутишь. И не надо!

Бурцев сорвал красный предохранительный колпачок. Запустил часовой механизм. Дрогнула, сдвинулась с места секундная стрелка. Скоро оживет и минутная. А без предохранителя любая попытка остановить ее ход и обезвредить ядерный заряд лишь вызовет преждевременную детонацию.

«Атоммине» теперь не поддается разминированию. Отсчет пошел. Бурцев побежал. Назад — к платц‑башне.

Прощай, центральный хронобункер СС! Гореть тебе атомным пламенем со всеми коридорами, тоннелями и допросными камерами. Ровно через четыре минуты гореть… Нет, уже меньше!

— Сыма Цзян, заклинание перехода!

— Твоя башня? — уточнил китаец.

— Да, Сема, моя башня!

Шлюссель‑менш в роли шлюссель‑башни — часть вторая… В принципе, поработать башней сейчас могла бы и Аделаидка, и Ядвига. Тоже ведь «шлюссели». Но пусть уж лучше не отвлекаются девочки. Одна вон еще не пришла в себя, вторая успокаивает…

В запертые изнутри ворота, в бронированную дверцу с закрученным до упора поворотным кольцом уже стучали приклады.

Сыма Цзян бормотал заклинание.

Откуда‑то из‑под ног заструилось багровое колдовское сияние.

Магия платц‑башни просыпалась снова.

Ну, а дальше? Цайт‑прыжок забросит их туда, куда пожелает шлюссель‑менш. И в «когда» он пожелает. Бурцев пытался разобраться со своими желаниями. В первый раз было легче. В первый раз шлюссель‑менш точно знал, куда и в какое «когда» он хочет попасть. Достаточно было представить Аделаидку — и пожалуйте в хронобункер СС. А сейчас… Что? Что сейчас?

Опять Иерусалим? Венеция? Псковская балво‑хвальская башня? Дерпт? Кульм? Священный лес прусских вайделотов? Взгужевежа? Безымянная башня перехода на Силезской дороге беженцев, с развалин которой Бурцев начал свой путь в прошлом? Или попробовать что‑нибудь новенькое? А век? А год? Думай, шлюссель‑менш, думай! Точные мысленные координаты — вот что от тебя требуется.

Арийская магия уже окутывала их зыбкой пеленой цвета крови. Стародавнее колдовство в последний раз ткало свой чародейский кокон. Кокон перехода.

А рядом отсчитывал секунды часовой механизм «атоммине».

И надрывалась сирена.

Но в ворота и в дверь почему‑то больше не ломились. Будут взрывать?

Шипение… Сверху… Бурцев поднял голову. Из‑под потолка — из маленьких отдушин валили клубы… Пара? Да нет, конечно же, нет!

Газ!

Вот о чем он не подумал. А ведь мог бы! Однажды в Венеции их так уже подловили. Напустили усыпляющей дряни — и взяли голыми руками. Здесь, правда, пространства побольше. Пока еще наполнится весь бункер…

Бункер наполнялся быстро. В багровом сиянии пробудившейся магии газовое облако, струящееся, расползающееся по бетонной коробке, было заметно особенно хорошо. И выглядело весьма зловеще.

Зрелище это мешало сосредоточиться, сбивало с мысли. Вся предыдущая концентрация — коту под хвост. Но если шлюссель‑менш не задаст координаты перехода, куда их занесет древнее колдовство?

Бурцев попытался собраться. Не вышло. Думалось совсем о другом. Чем фашики хотят их заставить дышать в этот раз? Опять усыпляющей дрянью? Или травят ипритом? Чтоб уж наверняка…

А красноватая газовая муть все оседала сверху смертоносным туманом. Магический кокон почти сформировался. Почти… А вдруг они не успеют? Вдруг надышатся прежде, чем… Вдруг в путешествие через время и пространство отправятся лишь их трупы? Или переход сорвется и трупы останутся здесь — дожидаться ядерного взрыва?

— Сесть! — приказал Бурцев. — Лечь!

Поближе к полу, подальше от потолка. Так они выиграют хотя бы доли секунды.

— Вдохнуть глубоко! — Вдохнули.

— Теперь — не дышать! ЭТИМ — не дышать!

И — сам задержал дыхание. И привлек к себе Аделаиду. И широкой ладонью закрыл лицо дочери Лешко Белого. И рот, и нос. Прижал крепко, чтоб не вырвалась, не вдохнула…

Не вдохнуть! Только бы не вдохнуть…

Потерпи, милая…

Аделаида дернулась. Бурцев сгреб жену в охапку — нельзя сейчас трепыхаться, нельзя тратить драгоценный кислород. Одной рукой держал. Другой гладил — нежно, успокаивающе.

И задавал…

Потерпи, родная!

Координаты…

От недостатка кислорода перед глазами плыли радужные пятна.

Перехода.

Не‑вы‑шло!

Пятна смешивались с колдовской дымкой. Краснота вокруг становилась нестерпимой. Даже закрыв глаза, он видел ее. В такт сердцебиению пульсировал магический кокон перехода.

«Не дышать! Не дышать!» — мысленно приказывал он кому‑то. Себе, наверное. И больше уже не был способен ни на что.

А нужно думать о чем‑то еще… о чем? Переход… Цайт‑прыжок… Нужно сосредоточиться. Но мысли скакали обезумевшим табуном. Невнятные, отрывочные образы сюрреалистическим калейдоскопом мельтешили перед внутренним взором. Образы не держались долго. Распадались, расплывались.

Гулким колоколом стучало в барабанные перепонки. В клочья рвались легкие. Что‑то давило, распирало изнутри, закладывая уши и нос. Воздуха! Воздух! Дух… Дых…

Аделаидка перестала биться в его руках. Аделаидка затихла. Неужели? Он? Ее? Сам?..

Зачем‑то его рука на ее лице. Так надо. Почему‑то. Он забыл, почему делал это, но делал. Машинально. Бездумно.

Кто‑то всхрапнул рядом. И кто‑то еще. Или это он сам?

Рука держала… Что? Для чего? Сознание неумолимо ускользало, как ускользает поутру яркий и такой, казалось бы, отчетливый сон.

Рука разжалась…

Откуда‑то из глубин, из потаенных недр памяти невесть к чему всплыл кусок, отрывок, клочок воспоминания. Неоскинхеды. Нижний парк. Колдовское сияние. Он разбивает резиновой дубинкой малую башню перехода. Шлюссель‑башню. Башня разлетается вдребезги. И переход — магический переход в прошлое завершается сразу, мгновенно. Сиюсекундно.

А когда сломается он? Когда сломается шлюссель‑менш? Тогда что? Тогда как?

Потом красноты не стало. Стало темно. Непроглядно темно. Тем‑но‑та!

Милосердный обморок прекращал его мучения. Или то был уже не обморок? Или то было начало конца?

Бурцев потерял сознание.

Глава 73.

Шлем с него сняли. И кто‑то нещадно бил по щекам. От хлестких ударов горела кожа. В голове гудело. А он жадно ловил ртом воздух. И не желал открывать глаза, пока не надышится вволю. Хорош‑ш‑шо! Потом… Потом вдруг стало плохо. Он вспомнил…

— Аделаида?!

Глаза распахнулись сами.

Было все еще темно. Но темнота другая. Ночная, подсвеченная звездами и молочно‑желтой луной. Света хватало, чтобы увидеть…

Малопольская княжна Агделайда Краковская сидела рядом. Живая! Невредимая!

Вот она, его Аделаидка! Кутается в тевтонский плащ. Заглядывает ему в лицо. В блестящих глазах — огоньки надежды. На губах — улыбка.

Бурцеву залепили еще одну звонкую пощечину. Голова дернулась.

— Да хватит же! — взвизгнула княжна.

Бурцев перехватил руку бьющего. Блин! Это Джеймс Банд лупит его почем зря.

— Чего дерешься, брави?

— Ага, очухался‑таки! — удовлетворенно хмыкнул папский шпион. — Наконец‑то! А мы уж думали, ты колдовского дыма надышался.

— Не‑е‑е, — слабо улыбнулся Бурцев.

— Вот и я говорю «не‑е‑е». Рановато тебе загибаться, русич! Должок за тобой. Ты мне еще о Хранителях Гроба расскажешь и грамотки их прочесть поможешь.

— Расскажу, брави, помогу. Только позже. Все — позже.

Аделаида отпихнула Джеймса, повалилась на Бурцева. И — заревела в голос.

— Ну вот, опять, — нежно проговорил он. — Куда же мы без слез‑то, а?!

— А‑а‑а… — тихонько подвывала княжеская дочка.

— Воевода очнулся! — басом прогудел Гаврила.

— Василь! — В поле зрения появился Дмитрий.

— Вацлав! — и Освальд, и Ядвига.

— Вацалав! — и юзбаши Бурангул.

— Васлав! — и китайский мудрец Сыма Цзян.

— Каид! Василий‑Вацлав! — и Хабибулла.

Молча подошли дядька Адам и Збыслав…

Народ обступал плотной живой стеной. Улыбались, гомонили, хлопали по плечу. Все были тут, все были в сборе. Все живы‑здоровы.

А Бурцев осматривался потихоньку.

Громадные обветренные глыбы на взгорье, глубоко вросшие в землю… Не иначе, развалины какой‑нибудь неведомой платц‑башни. И ни намека на центральный хронобункер СС. Получилось, значит! Ушли, значит! И от фашиков, и от газовой атаки, и от ядерного взрыва. Но вот куда ушли‑то?!

Было тепло, душно даже. Опять Палестина? Нет. Вокруг явно не Святая земля. Природа не та. Лес вон рядом густой, буреломный, лиственно‑хвойный, из тех, что в палестинских песках и камнях не произрастает. Скорее уж средняя полоса России? Или Восточная Европа? Или Центральная? Блин, так сразу и не разберешь!

Бурцев снова обратил лицо к ночному небу. М‑да, смотрите, Вацлав, звезды… Эх, был бы он опытным штурманом, астрономом или звездочетом каким, на худой конец! Вычислил бы не время, так место, в которое их занесло. А так… Так его знания исчерпывались Ковшом Большой Медведицы. Ковш вроде был на месте. И вроде ничего в Ковше этом не изменилось. Вроде…

— Сыма Цзян, Хабибулла, — позвал Бурцев по‑татарски. — Вы ведь у нас мудрецы изрядные. В небесных светилах, наверное, смыслите?

— Аюа. Швайа‑швайа, — скромно ответил сарацин. — Да. Чуть‑чуть. Мункыз, конечно, прочел бы звезды лучше. Я же знаю немногое.

— А моя смысляся, — заверил китаец. — Хорошо смысляся.

— Тогда гляньте‑ка на созвездия. Все ли там нормально?

Сначала мудрецы переглянулись между собой. Недоуменно. С тревогой за душевное здоровье воеводы‑каида. Потом все же подняли очи горе. Всматривались долго, внимательно. Все более и более заинтересованно. Тыкали в небо пальцами, о чем‑то тихонько спорили, перешептывались.

— Ну? — поторопил Бурцев.

— Мы сейчас не в Эль Кудсе и не в его окрестностях, — заявил Хабибулла.

Открытие, блин, сделал! Чтобы это понять, на небо смотреть не обязательно. Это и без звезд определить можно.

— Но где же мы тогда, Хабибулла?

— Севернее Палестины. Гораздо севернее. Точнее сказать не могу.

— А созвездия? Сами звезды и их расположение? С ними все в порядке?

— Рисунок небес не изменился. И звезды и созвездия мне знакомы, — осторожно ответил сарацин.

Слишком уж осторожно.

— Но? — навострил уши Бурцев.

— Но яркость некоторых светил не та, что была раньше. Так мне кажется. Посмотри на голубой аль‑таир или на желтый аль‑дабаран…[59].

Бурцев смотреть не стал — поверил на слово. Повернулся к китайцу:

— Ты что скажешь, Сема? Куда нас занесло?

— Моя не знается. Но вся светила висится на своя места. А еще…

Сыма Цзян завороженно пялился на небосвод.

— Что? Что ты там увидел?

— Сиин кэ! — отозвался старик.

— Объясни по‑русски, а? — попросил Бурцев. — Или хотя бы по‑татарски, что ли.

— Сиин кэ! — повторил китаец, не опуская глаз. — Звезда‑гость! Вон тама! Твоя видится? Маленький яркий точк.

Палец Сыма Цзяна указывал куда‑то влево от Млечного Пути.

— И что? Что значит «звезда‑гость»?

— Что раньше она не былася тама, на неба!

— Ты уверен?

— Моя верена‑верена! — Китаец был возбужден чрезвычайно. — Моя изучилась восемь книга «Син чжань»[60] великая древняя мудреца Гань Гун из царства Чу и еще восемь книга «Тянь вэнь»[61] такая же великая мудреца Ши Шень из царства Вэй. В «Гань ши син цзин»[62] нет эта звезда. Нет эта звезда и в списка У Сянь, и в списка Чжан Хэн, и в карта Лу Цзы, и в карта Су Сунн. И у Хуан Шан нет, и в карта Ван Чжунь тоже нет!

От обилия имен древнекитайских астрономов у Бурцева зачесалось в затылке.

— Значит, раньше этой звезды точно не было?

— Моя знается, что моя говорится, Васлав! Об эта звезда еще никогда не писалась древняя мудреца. И эта звезда моя собственная глаза тоже не виделась. Никогда не виделась!

Сверхновая, что ли? Похоже на то. Иначе как объяснить?

— Еще что‑нибудь?

— Хуэй сиин! — торжественно объявил Сыма Цзян.

— Сема, не ругайся! Что за хуэй такой?! Просил же изъясняться понятнее. Китайского тут, кроме тебя, никто не знает.

— Хуэй сиин! Хуэй сиин! Звезда‑метла!

— Метла? Где?

— А вона! Туда посмотрися.

Бурцев постарался проследить за пальцем не по годам востроглазого китайца. И… Оп‑с!

— Комета! — выдохнул Бурцев. — Хуэй, блин, сиин!

— Така‑така, — радостно закивал старик. — Хуэй‑блин‑сиин! Она тоже не былася тама раньше.

Глава 74.

Картина вырисовывалась. Так… В общих чертах. С географическими координатами они пока не определились. Северное полушарие — и все тут. Что же касается координат временных…

Светила не сдвинулись со своих мест. Созвездия не изменили очертаний, привычных невооруженному глазу наблюдателя из тринадцатого столетия. Да и из двадцатого, и из двадцать первого, наверное, тоже. Ведь семь‑восемь веков в жизни звезд ничего не решают. Почти ничего.

Значит, временной промежуток, который они преодолели в результате неконтролируемого цайт‑прыжка, не так уж велик по вселенским меркам.

С динозаврами драться не придется — и ладно. Но с другой стороны…

Изменение яркости отдельных звезд, появление на небосклоне сверхновых и комет — это ведь тоже дело не одного дня. Следовательно, кое‑какой вывод о текущем времени сделать можно. Скромный, но однозначный: их забросило не туда, откуда они попали в центральный хронобункер СС. Вряд ли это тринадцатый век. И уж во всяком случае — не 1244 год от Рождества Христова. Тогда какой?

Бурцев потер лоб. Да уж, загадочка… Все это еще предстояло выяснить. Но не сейчас. Не прямо сейчас.

Прямо сейчас на него смотрели большие зеленые глаза. И прямо сейчас он чувствовал запах волос Аделаидки. А больше прямо сейчас ничего и не надо.

— Василь, чего делать будем? — спросил Дмитрий.

— Стражу для начала поставьте, — сказал Бурцев. — Да подальше отсюда.

— Кого отправить?

— А всех! И сам тоже ступай.

— Всех в дозор? — не понял Дмитрий. — Зачем?

— А приказ такой! Топайте, давайте! Все! Воевода я или нет, в конце концов?

— Но…

— Кыш отсюда! Позову, когда нужно будет.

— Что с тобой, Вацлав? — подошел Освальд. В глазах добжиньца — тревога. — Ты здоров? Голова не болит?

Ядвига потянула пана за рукав:

— Пойдем‑пойдем, Освальдушка. Все хорошо. Нешто не понятно? Дай мужу с женой наедине побыть. Не виделись ведь сколько! И вы тоже не мешайте, остолопы.

Умница Ядвижка!

Народ расходился, и скоро в развалинах арийской магической башни остались только двое. Бывший омоновец и бывшая княжсна.

— Мы дома, Вацлав? — тихо спросила Аделаида.

— Боюсь, что нет, милая. Наш дом и наше время — это лишь малая крупинка в мироздании. Она потерялась, а найти ее сызнова трудно. Очень.

— А твое чародейство?

— Это не мое чародейство, Аделаида.

— Но ты подчинил его себе, ведь так?

— Не так. В этот раз — нет. В этот раз колдовство творилось само, вслепую. И его не повторить.

Она промолчала. Потом спросила:

— А потом? Когда‑нибудь потом? Ты сможешь найти нашу… крупинку?

Бурцев вздохнул. Вряд ли. Он знал, он понимал, он нутром чуял это. Нутром человека‑ключа, «шлюссель‑менша», который таковым уже не являлся.

«Атоммине» ведь взорвалась. Не могла не взорваться. А поскольку произошло это в центральном хронобункере СС, то цайт‑тоннель строить было некому. Управлять невиданной мощью — тоже. Вся арийская магия, сокрытая до того в межвременной и межпространственной сети больших и малых башен перехода, высвободилась, схлынула, ушла впустую. В ядерную прореху на месте испепеленной, сожженной, испаренной, разнесенной на атомы платц‑башни хронобункера. Разом ушла, навеки и испокон веков. Из всех времен, из всех географических точек. Так что отныне башни ариев — это всего лишь мертвые камни. И даже шлюссель‑меншу не вернуть им утраченной колдовской силы. Ибо и сам «шлюссель» стал обычным «меншем».

— Ты сможешь, Вацлав? Найти? Вернуть?

— Такие потери не возвращаются, Аделаида. Ты огорчена?

— Не знаю. Наверное. Хотя… Знаешь, я ведь спрашиваю так… потому что нужно. А сама о другом думаю… Я ушла… Тогда… Из Пскова…

— Я знаю. Ребенок?

— Да. Ты меня ненавидишь?

— Я люблю тебя, Аделаидка. А ребенок у нас с тобой еще будет. Вот это я тебе обещать могу. Теперь — могу.

«Мужчина и женщина из разных времен не могут зачать ребенка, покуда хотя бы один из них принадлежит своему времени» — так, помнится, говорил отец Бенедикт — венецианский штандартенфюрер в монашеской рясе.

— Будет?! – У нее перехватило дыхание. — Ребенок?!

— Будет, милая, будет. Это, — он обвел вокруг рукой, — не наш мир, не наше время. Не твое и не мое. Другое. Где нас еще не было. И где мы можем стать кем угодно. Хочешь стать матерью — значит станешь.

— Будет? Ребенок? — Преданной собачкой она заглядывала ему в глаза. Разве что хвостом не виляла. — Ты точно знаешь это, Вацлав? Не обманывай меня сейчас. Пожалуйста.

— Будет, — твердо сказал он. Утер слезы с ее раскрасневшихся щек. — Все, что было с нами, ушло. А все, что будет, — будет. И незачем рыться в песке времени, ища утраченное, если можно обрести новое. Просто протянуть руку — и взять.

— Новое? — эхом отозвалась она.

— Новое. Лучшее. Крупинок мироздания много, и, на самом деле, все они наши, Аделаидка. Все вместе и каждая в отдельности. Ты все еще плачешь?

— Оттого, что хочется смеяться! Будет? Правда, будет, Вацлав? Ведь будет?

— Хочешь попробовать? Хочешь начать? Здесь?

— Сейчас!

Она прижалась, прильнула к нему. Жадно и страстно.

Долго еще сторожа, оберегавшие в неведомом мире и времени покой воеводы и его супруги, ждали зова.

Примечания.

1.

1 Эсэсовская эмблема «Мертвая голова» — череп со скрещенными берцовыми костями.

2.

2 Поднявшийся на задние лапы коронованный красный лев иа золотом поле — герб Кипрского королевства.

3.

3 Древнерусское название Ладоги.

4.

4 Извините, не понимаю(фр.).

5.

5 Алиса Шампанская — жена короля Кипра Гуго Лузиньяна, дочь короля Иерусалимского Генриха Шампанского и Изабеллы — дочери Амальрика Иерусалимского. Алиса являлась регентшей Иерусалимского королевства в 1244‑1246 годах и матерью Генриха Лузиньяна.

6.

6 Пожалуйста (фр.).

7.

7 О сэкур! — Помогите! (фр.).

8.

8 Друг (арабск.).

9.

9 Друг (татарск.).

10.

10 Нет (арабск.).

11.

11Как тебя зовут? (Арабск.).

12.

12 Спасибо! (Арабск.).

13.

13 Меня зовут (арабск.).

14.

14 «Святость» — арабское название Иерусалима.

15.

15 «Морской эмир» — арабское словосочетание, позднее переродившееся в европейских языках в звание «адмирал».

16.

16 Я русский (фр.).

17.

17 Мифический обитатель морских глубин.

18.

18 Еще одно пугало средневековых мореходов, которого представляли в виде гигантского рака, кальмара, морского дракона или змеи.

19.

19 Удачи (фр.).

20.

20 Что вы хотите?! (Арабск.).

21.

21 Кто это?! (Арабск.).

22.

22 Правда? (Арабск.).

23.

23 Как поживаешь? (Фр.).

24.

24 Все хорошо (фр.).

25.

25 А вы? (Фр.).

26.

26 Так себе (фр.).

27.

27 Это (фр.).

28.

28 Как вас зовут? (Фр.).

29.

29 Добро пожаловать! (Арабск.).

30.

30 Ставленник, наместник.

31.

31 Бейбарс, родившийся в казахских степях, — бывший раб и мамлюк. Отличился на воинской службе у египетского султана. Продемонстрировав незаурядную храбрость и полководческий талант, стал крупным военачальником, а в 1260 году захватил власть в Египте. Под новым именем аль‑Малик аз‑Захир Рукн‑ад‑дин Бейба‑рыс аль‑Бундукдари ас‑Салих правил семнадцать лет и два месяца.

32.

32 Лицемерные, «притворные» мусульмане, предатели.

33.

33 Я говорю по‑арабски. Я понимаю. Чуть‑чуть. Спасибо‑пожалуйста. Можно‑нельзя. Как вас зовут? Меня зовут Сыма Цзян. Куда идешь? Сколько стоит? Все нормально. Я люблю тебя. Женщина‑девушка. Мужчина‑мальчик (искаженный арабский).

34.

34 Упоминаемый еще в двенадцатом веке центр производства бумаги на арабском востоке.

35.

35 «Дом святости» — еще одно арабское название Иерусалима.

36.

36 Нет! Нельзя! (Арабск.).

37.

37 Все нормально? (Арабск.).

38.

38 Да (арабск.).

39.

39 Волга и Урал.

40.

40 Крым.

41.

41 Волга и Урал. Кыпчакская степь.

42.

42 Еврейское название Иерусалима.

43.

43 Девиз тамплиеров, взятый из начальной строфы 9 стиха 113 псалма «NonnobisDomine, nonnobis, sednominetuodagloriam»… («не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу…»).

44.

44 Девиз Тевтонского ордена: Помогать‑Оборонять‑Лечить!

45.

45 Один из идеологов Крестовых походов x века, автор трактата «Во славу нового воинства». В 1174‑м причислен к лику святых.

46.

46 Как гласит одна из легенд, мысль о создании германского ордена‑госпиталя возникла у сына Фридриха Барбароссы герцога Фридриха Швабского в 1190 году во время осады Аккры, когда герцог встретил немецких паломников из Бремена и Любека, носивших белые одежды с черными крестами и ухаживавших за ранеными соотечественниками. Сам герцог Швабский скончался через год на руках тех же крестоносцев‑германцев и завещал зарождающемуся тевтонскому ордену большую часть своего имущества.

47.

47 Романия, или Латинская Империя, — государство, возникшее на территории Византии после захвата крестоносцами Константинополя и просуществовавшее с 1204 по 1261 год.

48.

48 Диалектные варианты имени Хабибулла.

49.

49 У вас есть вода? (арабск.).

50.

50 У меня есть вода (арабск.).

51.

51Спасибо, я не хочу (арабск.).

52.

52 Чрезвычайно вонючий плод, по форме напоминающий грушу.

53.

53 Селитры.

54.

54 Изготовление пороха по этому рецепту упоминается в арабском трактате конца ХШ века, посвященном воинскому искусству.

55.

55 Знак Верховного Магистра — Гроссмейстера Тевтонского ордена — представляет собой черный крест с золотисто‑желтой каймой. В центре креста изображен черный геральдический орел на желтом фоне.

56.

56 Кто это? (Нем.).

57.

57 Перевод с арабского имени «Хабибулла».

58.

58 Дракон из польской легенды.

59.

59 Арабские названия Альтаира и Альдебарана.

60.

60 «Предсказания по звездам».

61.

61 «Письмена небес».

62.

62 «Звездный каталог Ганя и Ши».

Оглавление.

Пески Палестины. Пролог. * * * * * * Глава 1. Глава 2. Глава 3. Глава 4. Глава 5. Глава 6. Глава 7. Глава 8. Глава 9. Глава 10. Глава 11. Глава 12. Глава 13. Глава 14. Глава 15. Глава 16. Глава 17. Глава 18. Глава 19. Глава 20. Глава 21. Глава 22. Глава 23. Глава 24. Глава 25. Глава 26. Глава 27. Глава 28. Глава 29. Глава 30. Глава 31. Глава 32. Глава 33. Глава 34. Глава 35. Глава 36. Глава 37. Глава 38. Глава 39. Глава 40. Глава 41. Глава 42. Глава 43. Глава 44. Глава 45. Глава 46. Глава 47. Глава 48. Глава 49. Глава 50. Глава 51. Глава 52. Глава 53. Глава 54. Глава 55. Глава 56. Глава 57. Глава 58. Глава 59. Глава 60. Глава 61. Глава 62. Глава 63. Глава 64. Глава 65. Глава 66. Глава 67. Глава 68. Глава 69. Глава 70. Глава 71. Глава 72. Глава 73. Глава 74. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62.