Песни настоящих мужчин.

Он дал своему поколению голос.

Юрий Визбор – романтик 50–70 годов, гулял со своей гитарой счастливо и ярко; его песенная лирика летала над хибинскими и забайкальскими лесами, над ледниками Кавказа и песками Средней Азии…

…Те интонации, найденные Визбором, поэтом, были в ходу в лирике 70–80 годов и простое мужество, и неожиданная прямота исповеди. Никакой выспренности, все почти по-домашнему просто – лыжи у печки, качнувшийся вагон, намокшая палатка… Дом на колесах.

Герой Визбора в связке и цепочке – легко и естественно. Человек с рюкзаком и ледорубом на крутом склоне, на накренившейся палубе, за рулем мчащейся машины, за штурвалом взмывающего самолета – он всегда улыбается. Юрий Визбор – это тепло дружеских рук, улыбка солидарности, ликование встречи. Он дал своему поколению голос, дал жанр и именно с его голоса, с его легкой руки пошло уже поветрие и явились менестрели следующих поколений – принцип был распознан, почин подхвачен.

Л. Аннинский.

Многоголосье.

Наполним музыкой сердца.

А. П. Межирову.

Наполним музыкой сердца! Устроим праздники из буден. Своих мучителей забудем. Вот сквер – пройдемся ж до конца. Найдем любимейшую дверь, За ней ряд кресел золоченых, Куда с восторгом увлеченных Внесем мы тихий груз своих потерь.
Какая музыка была, Какая музыка звучала! Она совсем не поучала, А лишь тихонечко звала. Звала добро считать добром И хлеб считать благодеяньем, Страданье вылечить страданьем, А душу греть вином или огнем.
И светел полуночный зал. Нас гений издали приметил, И, разглядев, кивком отметил, И даль иную показал. Там было очень хорошо, И все вселяло там надежды, Что сменит жизнь свои одежды… …………………………………………………
Наполним музыкой сердца! Устроим праздники из буден. Своих мучителей забудем. Вот сквер – пройдемся ж до конца. Найдем любимейшую дверь, За ней ряд кресел золоченых, Куда с восторгом увлеченных Внесем мы тихий груз своих потерь.
2 Июля 1975.

Апрельская прогулка.

Есть тайная печаль в весне первоначальной, Когда последний снег нам несказанно жаль, Когда в пустых лесах негромко и случайно Из дальнего окна доносится рояль.
И ветер там вершит круженье занавески, Там от движенья нот чуть звякает хрусталь. Там девочка моя, еще ничья невеста, Играет, чтоб весну сопровождал рояль.
Ребята! Нам пора, пока мы не сменили Веселую печаль на черную печаль, Пока своим богам нигде не изменили, — В программах наших судьб передают рояль.
И будет счастье нам, пока легко и смело Та девочка творит над миром пастораль, Пока по всей земле, во все ее пределы Из дальнего окна доносится рояль.
17–22 Мая 1978. Иркутск-Москва.

А будет это так.

А будет это так: заплачет ночь дискантом И ржавый ломкий лист зацепит за луну, И белый-белый снег падет с небес десантом, Чтоб черным городам придать голубизну.
И тучи набегут, созвездьями гонимы. Поднимем воротник, как парус декабря, И старый-старый пес с глазами пилигрима Закинет морду вверх при желтых фонарях.
Друзья мои, друзья, начать бы все сначала, На влажных берегах разбить свои шатры, Валяться б на досках нагретого причала И видеть, как дымят далекие костры.
Еще придет зима в созвездии удачи, И легкая лыжня помчится от дверей, И, может быть, тогда удастся нам иначе, Иначе, чем теперь, прожить остаток дней.
21 Ноября 1975.

Вересковый куст.

Вот хорошо: и тихо, и достойно, Ни городов, ни шума, ни звонков. Ветру открыты все четыре стороны, Мачта сосны и парус облаков.
Из-под сырой травы желтеет осень, Вешнее солнце щиплет щеки нам. Ты говоришь: «Куда это нас сносит? Я несказанно так удивлена…»
Вересковый куст, словно лодка, И далёко-далёко земля. Вересковый куст, словно лодка, А в лодке ни весел, ни руля.
И торопливых слов не понимая, Руки раскинув в небе пустом, Вся ты плывешь в синей воде мая, Брошенным в реку белым крестом.
Версты любви – их вдоволь было, вдоволь — За горизонт ушли, за облака, Только вот жалко вереск тот медовый, Да и, пожалуй, тех мест не разыскать.
17 Апреля 1972.

Обучаю играть на гитаре.

Обучаю играть на гитаре Ледокольщика Сашу Седых. Ледокол по торосу ударит — Саша крепче прихватит лады. Ученик мне достался упрямый, Он струну теребит от души. У него на столе телеграмма: «Разлюбила. Прощай. Не пиши».
Улыбаясь на фотокартинке, С нами дама во льдах колесит. Нью-Игарка, мадам, Лос-Дудинка, Иностранный поселок Тикси.
Я гитарой не сильно владею И с ладами порой не в ладах: Обучался у местных злодеев В тополиных московских дворах. Но для Саши я бог, между прочим, — Без гитары ему не житье. Странным именем Визбор Иосич Он мне дарит почтенье свое.
Ах, коварное это коварство Дальнобойный имеет гарпун. Оборона теперь и лекарство — Семь гитарных потрепанных струн. Говорит он мне: «Это детали. Ну, ошиблась в своей суете»… Обучаю играть на гитаре И учусь у людей доброте.
Улыбаясь на фотокартинке, С нами дама во льдах колесит. Нью-Игарка, мадам, Лос-Дудинка, Иностранный поселок Тикси.
1979. Арктика – Москва.

* * *

Есть в Родине моей такая грусть, Какую описать я не берусь. Я только знаю – эта грусть светла И никогда душе не тяжела.
Ну что за тайна в сумрачных полях, В тропинке, огибающей овраг, И в листьях, что плывут себе, легки, По черным зеркалам лесной реки.
Июль 1978.

Подарите мне море. Из телефильма «Морские ворота». Музыка В. Берковского и С. Никитина.

Я когда-то состарюсь, память временем смоет. Если будут подарки мне к тому рубежу — Не дарите мне берег, подарите мне море, Я за это, ребята, вам спасибо скажу.
Поплыву я по морю, свою жизнь вспоминая, Вспоминая свой город, где остались друзья, Где все улицы в море, словно реки, впадают, И дома, как баркасы, на приколе стоят.
Что же мне еще надо? Да, пожалуй, и хватит. Лишь бы старенький дизель безотказно служил, Лишь бы руки устали на полуночной вахте, Чтоб почувствовать снова, что пока что ты жив.
Лишь бы я возвращался, знаменитый и старый, Лишь бы доски причала, проходя, прогибал, Лишь бы старый товарищ, от работы усталый, С молчаливой улыбкой руку мне пожимал.
Я когда-то состарюсь, память временем смоет. Если будут подарки мне к тому рубежу — Не дарите мне берег, подарите мне море, Я за это, ребята, вам спасибо скажу.
23 Мая 1974.

Многоголосье.

О мой пресветлый отчий край! О голоса его и звоны! В какую высь ни залетай, — Всё над тобой его иконы. И происходит торжество В его лесах, в его колосьях. Мне вечно слышится его Многоголосье.
Какой покой в его лесах, Как в них черны и влажны реки! Какие храмы в небесах Над ним возведены навеки! И происходит торжество В его лесах, в его колосьях. Мне вечно слышится его Многоголосье.
Я – как скрещенье многих дней, И слышу я в лугах росистых И голоса моих друзей, И голоса с небес российских.
И происходит торжество В его лесах, в его колосьях. Мне вечно слышится его Многоголосье.
Август – 21 Сентября 1978. Альплагерь «Узункол» – Москва.

Сон под пятницу.

Попробуем заснуть под пятницу, Под пятницу, под пятницу. Во сне вся жизнь на нас накатится Салазками под Новый год. Бретельки в довоенном платьице, И шар воздушный катится… Четверг за нас за всех расплатится И чистых пятнице сдает.
И все, что с нами дальше сбудется, Ах, сбудется, ах, сбудется, Пройдя по этой смутной улице, Чтоб знали мы в конце концов, Что много лет за нами, старыми, Бредет во тьме кварталами Какое-то весьма усталое И дорогое нам лицо.
А Новый год и ель зеленая, Зеленая, зеленая, Свеча, гореньем утомленная, И некий милый человек… И пахнет корка мандаринная, Звезда висит старинная, И детство – все такое длинное, И наш такой короткий век.
Всю ночь бредем мы сквозь сумятицу, Сумятицу, сумятицу, И лишь к утру на нас накатится Догадка, что была в крови:
Все оттого, что сон под пятницу, Под пятницу, под пятницу Нам дан затем, чтобы не спрятаться От нашей собственной любви.
29 Декабря 1979. Москва.

В Аркашиной квартире.

В Аркашиной квартире живут чужие люди, Ни Юли, ни Аркаши давно в тех стенах нет. Там также не сижу я с картошечкой в мундире, И вовсе не Аркашин горит на кухне свет.
Неужто эти годы прошли на самом деле, Пока мы разбирались – кто теща, кто свекровь? Куда же мы глядели, покуда все галдели И бойко рифмовали слова «любовь» и «кровь»?
В Аркашиной квартире бывали эти рифмы Не в виде сочинений, а в виде высоты. Там даже красовалась неясным логарифмом Абстрактная картина для общей красоты.
Нам это все досталось не в качестве наживы, И был неповторимым наш грошевой уют. Ах, слава Богу, братцы, что все мы вроде живы, И все, что мы имели, уже не украдут.
Мы были так богаты чужой и общей болью, Наивною моралью, желаньем петь да петь. Все это оплатили любовью мы и кровью, — Не дай нам Бог, ребята, в дальнейшем обеднеть.
В Аркашиной квартире всё бродят наши тени, На кухне выпивают и курят у окна. Абстрактная картина – судеб переплетенье, И так несправедливо, что жизнь у нас одна.
Август 1979. Мурманск.

Песня о быстротекущем времени. Из пьесы «Автоград-XXI». Музыка Ген. Гладкова.

Есть на земле вещество — То, что дороже всего, То, что отпущено нам Поровну, всем пополам. Встретим его мы везде — В небе, в земле и в воде. Мало, представьте, того — Нам не уйти от него.
Вот происходят дела: Только тайга здесь была, Только была да сплыла — Стройка огнями легла. Новые стены встают, Новые песни поют, И, новостями полна, Новая мчится луна.
Время шагало пешком, Ехало время верхом,
Поездом мчалось в пути, Нынче ракетой летит. Время великих надежд: Год превращается в день, Век превращается в год — Время такое идет.
Это – время, Время нашей жизни. Слушай, время, — Мы обгоним тебя.
Сентябрь 1973.

Деньги.

Теперь толкуют о деньгах В любых заброшенных снегах, В портах, постелях, поездах, Под всяким мелким зодиаком. Тот век рассыпался, как мел, Который словом жить умел, Что начиналось с буквы «Л», Заканчиваясь мягким знаком.
О жгучий взгляд из-под бровей! Листанье сборника кровей! Что было содержаньем дней, То стало приложеньем вроде. Вот новоявленный Моцарт, Сродни менялам и купцам, Забыв про двор, где ждут сердца, К двору монетному подходит.
Все на продажу понеслось, И что продать, увы, нашлось: В цене все то, что удалось, И спрос не сходит на интриги. Явились всюду чудеса, Рубли раздув, как паруса, И рыцарские голоса Смехоподобны, как вериги.
Моя надежда на того, Кто, не присвоив ничего, Свое святое естество Сберег в дворцах или в бараках, Кто посреди обычных дел За словом следовать посмел, Что начиналось с буквы «Л», Заканчиваясь мягким знаком.
18–21 Мая 1982. Пахра.

Мне твердят.

Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь И узнаешь с первого же взгляда. Мне бы только знать, что где-то ты живешь, И клянусь, мне большего не надо.
Снова в синем небе журавли трубят. Я брожу по краскам листопада.
Мне б хотя бы мельком повидать тебя, И клянусь, мне большего не надо.
Дай мне руку, слово для меня скажи, Ты моя тревога и награда. Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь, И клянусь, мне большего не надо.
19 Июля 1973.

Огонь в ночи. Из телефильма «Миг удачи». Музыка В. Бальчева.

В простых вещах покой ищи. Пускай тебе приснится Окно в ночи, огонь в печи И милая девица.
И чтоб свечою голубой Плыла бы ночь большая, Свою судьбу с другой судьбой В ночи перемешаем.
Когда-то радовавший нас, Забудем груз регалий. Сожжем былые времена, Как нас они сжигали.
И будто пара лебедей, Друг друга полюбивших, Простим простивших нас людей, Простим и непростивших.
Вот вам от полночи ключи, Пускай тебе приснится Окно в ночи, огонь в печи И милая девица.
7–9 Июля 1974. Румыния.

Охотный ряд.

Нажми, водитель, тормоз, наконец, Ты нас тиранил три часа подряд. Слезайте, граждане, приехали, конец — Охотный ряд, Охотный ряд!
Когда-то здесь горланили купцы, Москву будила зимняя заря, И над сугробами звенели бубенцы — Охотный ряд, Охотный ряд!
Здесь бродит Запад, гидов теребя, На «Метрополь» колхозники глядят. Как неохота уезжать мне от тебя, Охотный ряд, Охотный ряд!
Вот дымный берег юности моей, И гавань встреч, и порт ночных утрат, Вот перекресток ста пятнадцати морей — Охотный ряд, Охотный ряд!
Нажми, водитель, тормоз, наконец, Ты нас тиранил три часа подряд. Слезайте, граждане, приехали, конец — Охотный ряд, Охотный ряд!
1960.

Какие слова у дождя.

Какие слова у дождя? – Никаких. Он тихо на старую землю ложится, И вот на земле уж ничто не пылится, Ничто не болит и не давят долги.
Какие слова у меня? – Тишина. Немая луна всю пустыню заполнит И так стережет эту белую полночь, Что только тобой эта полночь полна.
Какие слова у тебя? – Красота. Ты белое платье по миру проносишь И запахи ливней в ладонях приносишь, И льет на пустыни мои доброта.
Какие слова у дорог? – Торжество. Мы мчимся по ливням, любовь постигая. И редкие звезды сквозь тучи мигают, И капли дрожат на стекле ветровом.
20 Сентября 1974.

Мне не хватает тебя. Музыка П. Аедоницкого.

Где-то ходишь ты через дожди, Проживаешь ты жизнью иною. Говорят мне – весну подожди, Все иначе предстанет весною. Только в этой весне Ветры грустно трубят — Ты ведь знаешь, что мне Не хватает тебя.
Говорят, есть таблетки для сна, С ними полный покой обеспечен, Есть в гитаре такая струна, Что весельем печали все лечит. Но не в лад той струне Все другие скорбят — Ты ведь знаешь, что мне Не хватает тебя.
И еще мне советы дают: Дескать, клин выбивается клином. Хорошо, мол, уехать на юг, Где сияет луна над долиной. Но стою при луне Я, платок теребя, — Ты ведь знаешь, что мне Не хватает тебя.
Я найду тебя, я не сдалась, Я пройду сквозь метели и мели! Для того и планета кругла, Чтоб на ней перекрестки имелись. Ни годам, ни судьбе Нас с тобой не разнять, Ты ведь знаешь – тебе Не хватает меня
22 Июня 1973.

Я вернулся.

Здравствуй, здравствуй, я вернулся! Я к разлуке прикоснулся, Я покинул край, в котором Лишь одни большие горы, Меж горами перевалы, — В том краю ты не бывала, — Там звезда есть голубая, В ней угадывал тебя я.
Здравствуй, здравствуй, друг мой вечный! Вот и кофе, вот и свечи, Вот созвездье голубое, Вот и мы вдвоем с тобою. Наши дни бегут к закату, Мы, как малые ребята, Взявшись за руки, клянемся — То ли плачем, то ль смеемся.
Здравствуй, здравствуй, милый случай! Здравствуй, храбрый мой попутчик! Разреши идти с тобою За звездою голубою.
И на рынок за хлебами, И с корзиной за грибами, И нести вдвоем в корзинке Наших жизней половинки.
27 Июля 1976. Фанские Горы.

Не жалейте меня.

В то лето шли дожди и плакала погода Над тем, что впереди не виделось исхода. И в стареньком плаще среди людей по лужам, Как будто средь вещей, шагал я неуклюже.
В то лето шли дожди и рушились надежды, Что Бог нас наградит за преданность и нежность, Что спилим эту муть – гнилые ветви сада, Что все когда-нибудь устроится как надо.
В то лето шли дожди и было очень сыро, В то лето впереди лишь осень нам светила. Но пряталась одна банальная мыслишка: Грядущая весна – неначатая книжка.
Не жалейте меня, не жалейте, Что теперь говорить: «Чья вина?» Вы вино по стаканам разлейте И скажите: «Привет, старина!» В кровь израненные именами, Выпьем, братцы, теперь без прикрас Мы за женщин, оставленных нами, И за женщин, оставивших нас.
15 Июля 1976. Фанские Горы, Альплагерь «Варзоб».

* * *

Поведаю вам таинство одно: Уж сколько раз на свете исчезали Империи, религии, регальи И уходили города на дно,
Но сквозь пожары, бедствия и кровь, Одну и ту ж свершая пантомиму, И для времен совсем неуязвима Шла девочка по имени Любовь.
Идет Любовь. Звучат ее шаги, Как эхо долгожданного свиданья, Ее шаги волнуют мирозданье, И между звезд расходятся круги.
Пред ней равны рабы и господа. Ей нипочем яд лести или злости. Когда она хоть раз приходит в гости, В наш дом приходит счастье навсегда.
18 Февраля 1980.

Таллин.

Покидаю город Таллин, Состоящий из проталин, На сырых ветрах стоящий, Уважающий сельдей, В море синее глядящий, Работящий и гулящий И отчасти состоящий Из невыпивших людей.
Что мне шпили, что мне тальи — Я уехал от Натальи. С морем борется гремящий Пароход мой, как Антей, Переборками скрипящий, Как большой и старый ящик, И отчасти состоящий Из несломанных частей.
Где ты, милый город Таллин? Я плутаю без Натальи. Это было настоящим, Остальное – небольшим. И на палубе гудящей Я стою, во тьме курящий И отчасти состоящий Из нераненной души.
Возвращусь я в город Таллин, Состоящий из Натальи, По сырым ночам не спящей, Ожидающей вестей. И всецело состоящей, И всецело состоящей, И всецело состоящей Из любимых мной частей.
21 Марта 1978.

Тихоокеанская звезда. Музыка В. Берковского.

Вы теперь к разлукам привыкайте, К пуританству телеграфных строк. Вы теперь, пожалуйста, на карте Отыщите порт Владивосток. Там, оставив берег за кормою, В море отправляются суда. Тихо там восходит надо мною Тихоокеанская звезда.
Вы теперь, пожалуйста, простите Все ошибки сухопутных дней. Вы теперь, пожалуйста, любите Нас и посильней, и поверней. Вы в комод другие звезды спрячьте, Чтобы вам виднелась иногда Тихо восходящая над мачтой Тихоокеанская звезда.
На перрон приморского вокзала Мы придем, когда наступит срок. Поезда отсюда – лишь на запад, Пароходы – только на восток. В жизни может многое случиться, Но теперь сквозь все мои года Тихо будет надо мной светиться Тихоокеанская звезда.
10–11 Августа 1977. Владивосток – Москва.

Улетаем.

А. Вагину.

Листьев маленький остаток Осень поздняя кружила. Вот он, странный полустанок Для воздушных пассажиров. Слабый ветер ностальгии На ресницах наших тает. До свиданья, дорогие, — Улетаем, улетаем.
Мы в надежде и тревоге Ждем в дороге перемены, Ожидая, что дороги Заврачуют боль измены. В голубой косынке неба Белым крестиком мы таем… От того, кто был и не был, Улетаем, улетаем.
Нам бы встать да оглянуться, Оглядеться б, но задаром Мы все крутимся, как блюдца Неприкаянных радаров. Ах, какая осень лисья! Ах, какая синь густая! Наши судьбы словно листья, — Улетаем, улетаем.
Ну так где ж он, черт крылатый На крылатом крокодиле? Ах, какими мы, ребята, Невезучими родились! Может, снег на наши лица Вдруг падет да не растает… Постараемся присниться, Улетаем, улетаем.
20 Декабря 1974.

* * *

Надеюсь видеть вас счастливыми, Не юной красотой красивыми, На шумных встречах – молчаливыми, С детьми – талантливо-игривыми. Надеюсь, ваши приключения, Пожары ваши и метелицы Не привели вас к заключению, Что ничего уж не изменится.
Надеюсь видеть вас, счищающих Тугую грязь с сапог поношенных, Крамольным глазом возмущающих Ханжей и критиков непрошеных. Надеюсь, дети ваши здравствуют И шествуют тропой отважною, Растут ужасные, лобастые И замышляют нечто важное.
Надеюсь видеть вас спокойными Перед болезнями и войнами, Перед годами и разлуками, Перед сомненьями и муками.
Надеюсь, что листы падучие Не означают нам предснежия, А просто сорваны по случаю Грозою летнею и свежею.
5 Ноября 1973.

* * *

Не сотвори себе кумира Из невеликих мелочей — Из обстановки и квартиры, Из посещения врачей,
Из воскресенья и субботы, Из размышлений о судьбе. В конце концов, не в наши годы Унынье позволять себе.
Не сотвори себе кумира, Ведя житейские бои, Из неизбежных и унылых Подсчетов прибылей своих. И может, ты прошел полмира В исканьях счастья своего — Не сотвори себе кумира Ни из себя, ни из него.
Не сотвори себе кумира Из памяти своей земли, Из тех бойцов и командиров, Что до победы не дошли. Из истин – выбери простые, Что не подвластны временам, И сотвори себе Россию, Как сотворила нас она!
12–18 Мая 1974.

Одинокий гитарист.

Одинокий гитарист В придорожном ресторане. Черной свечкой кипарис Между звездами в окне. Он играет и поет, Сидя будто в черной раме, Море Черное за ним При прожекторной луне.
Наш милейший рулевой На дороге нелюдимой, Исстрадав без сигарет, Сделал этот поворот. Ах, удача, Боже мой, Услыхать в стране родимой Человеческую речь В изложенье нежных нот.
Ресторан полупустой. Две танцующие пары. Два дружинника сидят, Обеспечивая мир. Одинокий гитарист С добрым Генделем на пару Поднимают к небесам Этот маленький трактир.
И витает, как дымок, Христианская идея, Что когда-то повезет, Если вдруг не повезло. Он играет и поет, Все надеясь и надеясь, Что когда-нибудь добро Победит в борьбе со злом.
Ах, как трудно будет нам, Если мы ему поверим: С этим веком наш роман Бессердечен и нечист. Но спасает нас в ночи От позорного безверья Колокольчик под дугой — Одинокий гитарист.
18–19 Января 1982. Ялта.

Струна и кисть.

Ю. Мориц.

А в юности куда нас ни несло! В какие мы не забредали воды! Но время громких свадеб истекло, Сменившись гордым временем разводов.
С годами развелись мы насовсем С тем, что казалось тенью золотою, А оказалось, в сущности, ничем — Участием во всем и суетою.
Но нас сопровождают, как пажи, Река, и лес, и лист, под ноги павший, Прощающие нам всю нашу жизнь С терпеньем близких родственников наших.
И странно – но нисходит благодать От грустного времен передвиженья, Когда уж легче песню написать, Чем описать процесс стихосложенья.
Мы делали работу как могли, Чего бы там про нас ни говорили, Мы даже отрывались от земли И в этом совершенство находили.
Струна, и кисть, и вечное перо — Нам вечные на этом свете братья! Из всех ремесел воспоем добро, Из всех объятий – детские объятья.
1 Апреля 1981.

Вот уходит наше время.

Вот уходит наше время, Вот редеет наше племя. Время кружится над всеми Легкомысленно, как снег, На ребячьей скачет ножке, На игрушечном коне По тропинке, по дорожке, По ромашкам, по лыжне.
И пока оно уходит, Ничего не происходит. Солнце за гору заходит, Оставляя нас луне. Мы глядим за ним в окошко, Видим белый след саней На тропинке, на дорожке, На ромашках, на лыжне.
Все, что было, то и было, И, представьте, было мило. Все, что память не забыла, Повышается в цене. Мы надеемся немножко, Что вернется все к весне По тропинке, по дорожке, По растаявшей лыжне.
Мы-то тайно полагаем, Что не в первый раз шагаем, Что за этим черным гаем Будто ждет нас новый лес, Что уйдем мы понарошку, Сменим скрипку на кларнет И, играя на дорожке, Мы продолжим на лыжне…
2–9 Февраля 1982.

Три звезды. Музыка П. Аедоницкого.

Вновь – дорога, и путь, мне обещанный, Самолет намотает на винт, И разлука, упрямая женщина, Вновь назначит проверку любви.
Три звезды мне даны, сердцу сказаны, И без каждой на небе – изъян. А в судьбе моей звезды те названы: Дело жизни, любовь и друзья!
То крутыми шагаю отрогами, То снега предо мною, то льды, Но не гаснут над всеми дорогами Три моих путеводных звезды!
Снова ждут нас свиданья и проводы, Легких дней я тебе не сулю, Но позволь мне без всякого повода Вновь сказать, что тебя я люблю!
Пусть новые дни стоят у порога, Пусть надежды сбываются вновь, Пусть новою будет наша дорога, Пусть будет старой наша любовь.
8–17 Октября 1977.

Не провожай меня.

Не провожай меня, не провожай. Ты жди меня, а провожать не надо. Лежит земля, туманами свежа, Лежит моя дорога, как награда. Но каждый день, прожитый без тебя, Еще придет со мною расплатиться, Еще вдали мне ветры протрубят, Что, уезжая, надо бы проститься.
Мой странный мир обрадуется мне, Придут рассветы у огня погреться, И по гитарной старенькой струне Сползет роса и упадет на сердце. И запоют ребята у костра, И затрубит лосиха электричкой, И будто бы ни пуха ни пера От старых дней и от моих привычек.
Но каждый день наращивает стон, И он растет стремительно и грозно, И я кричу в помятый микрофон: «Ты приезжай, пока еще не поздно! Пока луна как острие ножа, Пока ледок на лужах утром тает, Пока земля туманами свежа, Пока к нам вертолеты прилетают».
1970.

Воскресенье в Москве.

Звук одинокой трубы… Двор по-осеннему пуст. Словно забытый бобыль, Зябнет березовый куст.
Два беспризорных щенка Возятся в мокрой траве. К стеклам прижата щека… Вот воскресенье в Москве.
Вот телефонный привет — Жди невеселых гостей. Двигает мебель сосед, Вечером будет хоккей.
О, не молчи, мой трубач! Пой свою песню без слов, Плачь в одиночестве, плачь, — Это уходит любовь.
Мне бы, неведомо где, Почту такую достать, Чтобы заклеить тот день, Чтобы тебе отослать.
Ты-то порвешь сгоряча Этот чудесный конверт С песней того трубача И с воскресеньем в Москве…
Вот зажигают огни В ближних домах и вдали. Кто-то в квартиру звонит — Кажется, гости пришли.
1970.

Осенние дожди.

Видно, нечего нам больше скрывать, Все нам вспомнится на страшном суде. Эта ночь легла, как тот перевал, За которым – исполненье надежд. Видно, прожитое – прожито зря, И не в этом, понимаешь ли, соль. Видишь, падают дожди октября, Видишь, старый дом стоит средь лесов.
Мы затопим в доме печь, в доме печь, Мы гитару позовем со стены. Все, что было, мы не будем беречь, Ведь за нами все мосты сожжены, Все мосты, все перекрестки дорог, Все прошептанные клятвы в ночи. Каждый предал все, что мог, все, что мог, — Мы немножечко о том помолчим.
И слуга войдет с оплывшей свечой, Стукнет ставня на ветру, на ветру. О как я тебя люблю горячо, — Это годы не сотрут, не сотрут. Всех друзей мы позовем, позовем, Мы набьем картошкой старый рюкзак. Спросят люди: «Что за шум, что за гром?» Мы ответим: «Просто так, просто так!»
Просто нечего нам больше скрывать, Все нам вспомнится на страшном суде. Эта ночь легла, как тот перевал, За которым – исполненье надежд. Видно, прожитое – прожито зря, Но не в этом, понимаешь ли, соль. Видишь, падают дожди октября, Видишь, старый дом стоит средь лесов.
1970.

Корчма.

У дороги корчма, Над дорогой метель, На поленьях зима, А в глазищах апрель, А в глазищах судьба Изготовлена мне: То ль курная изба, То ли губы в вине.
Входит медленный кот, Важный, как кардинал, Мягкой лапою трет На груди ордена И мечтает, уснув, Как уходит зима, Как он гонит весну По зеленым холмам.
А в горячей золе Остывают дожди, А у Па-де-Кале Незнакомка сидит, Незнакомка сидит Со вчерашнего дня, Грустно в море глядит, Ожидает меня.
Завалите меня Антарктическим льдом, Но верните меня В этот сказочный дом: У дороги корчма, Над дорогой метель, На поленьях зима, А в глазищах апрель.
1970.

* * *

Ах, что за дни такие настают? Куда приводит вешняя дорога? Она ведет, ни мало и ни много, В запретный сад, на улицу твою.
Ах, больше ты не выбежишь ко мне По мокрым плитам авиавокзала, Не скажешь, что в беспамятстве сказала, Не поцелуешь пальцы на струне.
Как жаль, моя любимая, как жаль, Что льдистая дорожка так поката, Что радость не предвидится пока что, Поскольку не предвидится печаль.
Как тяжелы вериги доброты! Как вероятен ход невероятный, Который путь с названием «обратный» Низводит до глубокой правоты.
Прощай, моя любимая! Итак, Я поджигаю мост на самом деле. И спички, ты представь, не отсырели, И легок мой обшарпанный рюкзак.
7–8 Января 1978.

В Ялте ноябрь.

В Ялте ноябрь. Ветер гонит по набережной Желтые жухлые листья платанов. Волны, ревя, разбиваются о парапет, Будто хотят добежать до ларька, Где торгуют горячим бульоном…
В Ялте ноябрь. В Ялте пусто, как в летнем кино, Где только что шла французская драма, Где до сих пор не остыли моторы проекторов, И лишь экран глуповато глядит, Освещенный косым фонарем…
В Ялте ноябрь. Там, в далеких норвежских горах, Возле избы, где живут пожилые крестьяне, Этот циклон родился, И, пройдя всю Европу, Он, обессиленный, все ж холодит ваши щеки.
В Ялте ноябрь. Разрешите о том пожалеть И с легким трепетом взять вас под руку. В нашем кино Приключений осталось немного, Так будем судьбе благодарны За этот печальный, оброненный кем-то билет…
1971.

Ты у меня одна.

Ты у меня одна, Словно в ночи луна, Словно в году весна, Словно в степи сосна. Нету другой такой Ни за какой рекой, Нет за туманами, Дальними странами.
В инее провода, В сумерках города. Вот и взошла звезда, Чтобы светить всегда,
Чтобы гореть в метель, Чтобы стелить постель, Чтобы качать всю ночь У колыбели дочь.
Вот поворот какой Делается с рекой. Можешь отнять покой, Можешь махнуть рукой, Можешь отдать долги, Можешь любить других, Можешь совсем уйти, Только свети, свети!
1964.

Чукотка.

Мы стояли с пилотом ледовой проводки, С ледокола смотрели на гаснущий день. Тихо плыл перед нами белый берег Чукотки И какой-то кораблик на зеленой воде.
Там стояла девчонка, по-простому одета, И казалось, в тот вечер ей было легко, И, рукой заслонившись от вечернего света, С любопытством глядела на наш ледокол.
Вот и все приключенье. Да и вспомнить – чего там? Пароходик прошлепал, волнишка прошла. Но вздохнул очень странно командир вертолета, Философски заметив: «Вот такие дела».
Ледокол тот за старость из полярки списали, Вертолетчик женился, на юге сидит. Да и тот пароходик все ходит едва ли, И на нем та девчонка едва ли стоит.
А потом будут в жизни дары и находки, Много встреч, много странствий и много людей… Отчего же мне снится белый берег Чукотки И какой-то кораблик на зеленой воде?
15–24 Октября 1973.

Сигарета к сигарете.

Сигарета к сигарете, дым под лампою. Здравствуй, вечер катастрофы, час дождя! Ходит музыка печальная и слабая, Листья кружатся, в снега переходя.
Наш невесел разговор и не ко времени. Ах, как будто бы ко времени беда! Мы так много заплатили за прозрение, Что, пожалуй, обнищали навсегда.
Не пытай меня ни ласкою, ни жалостью, — Как ни странно, я о прошлом не грущу. Если можешь, ты прости меня, пожалуйста, — Вдруг и я тебя когда-нибудь прощу.
Синий дым плывет над нами мягкой вечностью. Чиркнет спичка – сигарета вспыхнет вновь. За окном с зонтами ходит человечество, Обокраденное нами на любовь.
10–12 Июня 1975.

Ходики.

Когда в мой дом любимая вошла, В нем книги лишь в углу лежали валом. Любимая сказала: «Это мало. Нам нужен дом». Любовь у нас была. И мы пошли со старым рюкзаком, Чтоб совершить покупки коренные. И мы купили ходики стенные, И чайник мы купили со свистком.
Потом пришли иные рубежи, Мы обрастали разными вещами, Которые украсить обещали И без того украшенную жизнь. Снега летели, письмами шурша, Ложились письма на мои палатки, Что дома, слава Богу, все в порядке, Лишь ходики немножечко спешат.
С любимой мы прожили сотню лет, Да что я говорю – прожили двести, И показалось мне, что в новом месте Горит поярче предвечерний свет,
И говорятся тихие слова, Которые не сказывались, право, Поэтому, не мудрствуя лукаво, Пора спешить туда, где синева.
С тех пор я много берегов сменил. В своей стране и в отдаленных странах Я вспоминал с навязчивостью странной, Как часто эти ходики чинил. Под ними чай другой мужчина пьет, И те часы ни в чем не виноваты, Они всего единожды женаты, Но, как хозяин их, спешат вперед.
Ах, лучше нет огня, который не потухнет, И лучше дома нет, чем собственный твой дом, Где ходики стучат старательно на кухне, Где милая моя и чайник со свистком.
28 Июня 1977. Памир.

Леди. Песня, начатая в Восточно-Сибирском море и дописанная на Черном море Н. Тихоновой-Визбор.

О моя дорогая, моя несравненная леди! Ледокол мой печален, и штурман мой смотрит на юг, И представьте себе, что звезда из созвездия Лебедь Непосредственно в медную форточку смотрит мою. Непосредственно в эту же форточку ветер влетает, Называвшийся в разных местах то муссон, то пассат, Он влетает и с явной усмешкою письма читает, Не отправленные, потому что пропал адресат.
Где же, детка моя, я тебя проморгал и не понял? Где, подружка моя, разошелся с тобой на пути? Где, гитарой бренча, прошагал мимо тихих симфоний, Полагая, что эти концерты еще впереди? И беспечно я лил на баранину соус «ткемали», И картинки смотрел по утрам на обоях чужих, И меня принимали, которые не понимали, И считали, что счастье является качеством лжи.
Одиночество шлялось за мной и в волнистых витринах Отражалось печальной фигурой в потертом плаще. За фигурой по мокрым асфальтам катились машины — Абсолютно пустые, без всяких шоферов вообще. И в пустынных вагонах метро я летел через годы, И в безлюдных портах провожал и встречал сам себя, И водили со мной хороводы одни непогоды, И все было на этой земле без тебя, без тебя.
Кто-то рядом ходил и чего-то бубнил – я не слышал. Телевизор мне тыкал красавиц в лицо – я ослеп. И, надеясь на старого друга и горные лыжи, Я пока пребываю на этой пустынной земле. О моя дорогая, моя несравненная леди! Ледокол мой буксует во льдах, выбиваясь из сил… Золотая подружка моя из созвездия Лебедь — Не забудь. Упади. Обнадежь. Догадайся. Спаси.
1979 – 18 Августа 1981. Туапсе.

Что ж ты нигде не живешь.

Что ж ты нигде не живешь? Все без тебя происходит: Новое солнце восходит, Слышится детский галдеж, Чей-то пиджак на траве, Чья-то гармонь мировая. Тут, понимаешь, в Москве, Все без тебя поживают.
Что ж ты нигде не живешь? Старые клятвы забыты. В грохоте новых событий Имя твое не найдешь. Сын твой приходит с катка — Рослый, красивый, упрямый — И говорит старикам: «Здравствуйте, папа и мама».
Что ж ты нигде не живешь? Мы-то пока поживаем, Мало чего успеваем, Но презираем за ложь… Но бережем за тепло Старые добрые песни. Ну постарайся, воскресни, — Время чудес не прошло.
8–13 Декабря 1974.

Милая моя. Посвящена VI Грушинскому фестивалю.

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены. Тих и печален ручей у янтарной сосны. Пеплом несмелым подернулись угли костра. Вот и окончилось все – расставаться пора.
Милая моя, Солнышко лесное, Где, в каких краях Встретишься со мною?
Крылья сложили палатки – их кончен полет. Крылья расправил искатель разлук – самолет, И потихонечку пятится трап от крыла, — Вот уж, действительно, пропасть меж нами легла.
Не утешайте меня, мне слова не нужны, Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны, — Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня, Вдруг у огня ожидают, представьте, меня!
12 Июля 1973.

Семейный диалог.

– Что за погода! Как эти сумерки ужасны! Как черный воздух налип на крыши и асфальт… – А я устала. Моталась целый день напрасно. Была у Сашки, купила мыло и кефаль.
Как нам хорошо, как хорошо нам жить на свете! Дождь, видимо, прошел. Наступит скоро теплый вечер. Как все поет вокруг, и птицы весело щебечут. Ах, дорогой мой друг, как хорошо нам вдвоем с тобой!
– Как бьется сердце! Ну отчего так бьется сердце? – Все от погоды. Меняет климат свой земля. – Зачем живу я? Куда от этого мне деться? – Пойди, мой милый, пойди немножечко приляг.
– Ну что молчишь ты? Ну что молчишь ты, что с тобою? – Да ничего же, сижу, гляжу себе в окно. – Послушай, милый, наверно с женщиной другою Ты жил бы так же? – Наверно так же. Все равно.
Как нам хорошо, как хорошо нам жить на свете! Дождь, видимо, прошел. Наступит скоро теплый вечер. Как все поет вокруг, и птицы весело щебечут. Ах, дорогой мой друг, как хорошо нам вдвоем с тобой!
19 Апреля 1975.

Я думаю о вас.

Разрешите вам напомнить о себе, О своей незамечательной судьбе. Я как раз на верхней полочке лежу, В данном случае бездельничаю – жуть!
Люди заняты исканием дорог, Люди целятся ракетой в лунный рог, Люди ищут настоящие слова, Ну, а я лежу и думаю о вас.
С этой мысли пользы, право, никакой. Вот промчался скорый поезд над рекой. О реке бы мне подумать в самый раз, Ну, а я лежу и думаю о вас.
А народу – просто полное купе, Кто-то в карты, кто-то хочет просто спеть, Чья-то нежная клонится голова, Ну, а я лежу и думаю о вас.
Я-то думаю, что думаете вы, Как вы были замечательно правы, Рассказав мне поучительный рассказ, Что не нужно больше думать мне о вас,
Что любовь ненастья быстренько сотрут, Что единственное счастье – это труд. Я, ей-богу, понимал вас в этот час, Но, представьте, я-то думал все о вас.
1970.

Рассказ женщины, или случай у метро «Площадь революции», перешедший в случай на 15-й парковой улице.

Он за мною, видно, шел, Взял за локоть: «Слушай, Люся, Будет очень хорошо, Я живу в отдельном люксе». У него усы густы И глаза, как две букашки, И виднеются кусты Из-за ворота рубашки. Я не Люся, – говорю, — А зовут меня Тамара, И такого не терплю, И такие мне не пара…
Десять лет варила суп, Десять лет белье стирала, Десять лет в очередях Колбасу я доставала, Десять лет учила я Сверхсекретное чего-то, Десять лет сидела я У окошка на работе, Сердце стачивая в кровь, Десять лет дите растила — Что ж осталось на любовь? Полтора годка от силы.
Не смутился он ничуть, Только глазом гладит платье: «Я за вечер заплачу, Сколько за год тебе платят». Я играла в мяч ручной За спортивные награды, И была я центровой, И бросочек был – что надо. Я авосечку-суму Из руки переложила, Кавалеру своему Меж букашек засветила!
Мне до «Щелковской» метро, А от «Щелковской» – автобус, А в авоське шесть кило Овощных консервов «Глобус». Открываю тихо дверь — Дочка долбит фортепьяно, Ну, а мой любимый зверь — Он лежит, конечно, пьяный. Снять ботиночки с него Не тревожа постаралась, От получки от его Трешка мятая осталась.
На плите чаек стоит, Дочка сладко засыпает, За окном моим ГАИ Громко частников ругает.
Глянешь в телик – дым и чад: Поколенье молодое — Все с гитарами, кричат, Как перед большой бедою. Убрала я со стола, Своего пригрела Пашку… Все же мало я дала Тому гаду меж букашек.
17 Июля 1978. Памир.

Пора подумать о себе.

Да, мой любимый, все долги Мы заплатили непростой своей судьбе. Мы жили судьбами других, — Пора подумать о себе.
А наши годы все скользят, Как птицы осени, летящие на юг. Нас не оставили друзья, Но как редеет этот круг!
Как наши дети подросли — Вот верный счетчик нашим общим временам. Уйдут, как в море корабли, И торопливый поцелуй оставят нам.
Да, наша молодость прошла, Но, знаешь, есть одна идея у меня: Давай забросим все дела И съездим к морю на три дня.
И будет в нашей жизни миг, Когда простой весенний луч Порвет завесу низких туч, Затеяв детскую игру, И ветры, будто бы друзья, Слетятся к нашему костру.
29 Апреля 1974.

Памяти ушедших.

Как хочется прожить еще сто лет, Ну пусть не сто – хотя бы половину, И вдоволь наваляться на траве, Любить и быть немножечко любимым. И знать, что среди шумных площадей И тысяч улиц, залитых огнями, Есть Родина, есть несколько людей, Которых называем мы друзьями.
Мы шумно расстаемся у машин, У самолетов и кабриолетов, Загнав пинками в самый край души Предчувствия и всякие приметы. Но тайна мироздания лежит На телеграмме тяжело и чисто, Что слово «смерть», равно как слово «жизнь», Не производит множественных чисел.
Лучшие ребята из ребят Раньше всех уходят – это странно. Что ж, не будем плакать непрестанно, Мертвые нам это не простят.
Мы видали в жизни их не раз — И святых, и грешных, и усталых, — Будем же их помнить неустанно, Как они бы помнили про нас!
Когда от потрясения и тьмы Очнешься, чтоб утрату подытожить, То кажется, что жизнь ты взял взаймы У тех, кому немножечко ты должен. Но лишь герой скрывается во мгле, Должны герои новые явиться, Иначе равновесье на земле Не сможет никогда восстановиться.
14 Июля 1978. Памир.

Манеж.

Когда кончается сезон удачи И ветер, как афиши, рвет последние листы надежды, Когда сложилось так, а не иначе, То, значит, время грим снимать и пересматривать одежды.
Просто жизнь моя – манеж, Белый круг, со всех сторон освещенный. Просто жизнь моя – манеж, На коварство и любовь обреченный. Ветер сумеречный свеж. Подарите мне любовь, подарите. Просто жизнь моя – манеж, Ну а вы, мой друг, мне кажется, зритель.
Когда бы жизнь свою я начал снова, В ней были б горы и моря, ну и немножечко успеха, В ней были б ты да я, да шум сосновый, А остальное подождет, а остальное мне не к спеху.
Но снова я на вас гляжу с надеждой, Хотя наивно это все – я это ясно понимаю, И все-таки надежде той внимаю, Поскольку очень вас люблю, как не любил ни разу прежде.
Просто жизнь моя – манеж, Белый круг, со всех сторон освещенный. Просто жизнь моя – манеж, На коварство и любовь обреченный. Ветер сумеречный свеж. Не дарите мне надежд, не подарите. Просто жизнь моя – манеж, Ну а вы, мой друг, мне кажется, зритель.
Октябрь 1976 – 3 Апреля 1977.

Романс.

О яхта, мой корабль! Мне пассажир твой снится. Дощатый старый пирс, лиловая заря, Как вы присели к нам, загадочная птица, — Ведь надо ж отдохнуть, летя через моря.
Нам дали солнца стог, нас ветром наградили, Нам выпала весна с оврагами в снегу, И караваны яхт в то утро выходили — Веселые щенки на мартовском лугу.
О взгляды в тишине! О молнии украдкой! И отвечали мне вы крыльями ресниц. То было все для вас случайною посадкой — Лесной аэродром на трассе двух столиц.
Вы вышли из меня, летали вы немало, И вот вернулись вы на тот дощатый пирс. Но желтый лист упал, как будто все пропало, И снеговые тучи в небе поднялись.
Зеленая весна осталась за горами, И вы молчите зря, и курите вы зря, Ведь караваны яхт влекутся катерами К печальным берегам седого ноября.
1971.

Ночной полет.

Пошел на взлет наш самолет, Прижал к земле тоскливый вереск. Махнул рукой второй пилот На этот неуютный берег.
А на земле не то чтоб лес, А просто редкие березы. Лежат на штурманском столе Еще не пройденные грозы.
Летим всю ночь по курсу «ноль». Давным-давно нам надоело Смотреть на жизнь через окно И делать дело между делом.
А я не сплю. Благодарю Свою судьбу за эту муку, За то, что жизнь я подарю Ночным полетам и разлукам.
Ночной полет – тяжелая работа, Ночной полет – не видно ничего, Ночной полет – не время для полетов, Ночной полет – полночный разговор.
1964.

Октябрь. садовое кольцо.

Г. Волчек.

Налей чайку зеленого, налей! Кусок асфальта, мокрые машины, Высотных зданий сизые вершины — Таков пейзаж из форточки моей. А мы все ждем прекрасных перемен, Каких-то разговоров в чьей-то даче, Как будто обязательно удачи Приходят огорчениям взамен.
Все тот же вид из моего окна, Все те же телефонные приветы, И времени неслышные приметы Листом осенним достигают дна. Налей винца зеленого, налей! Друзей необязательные речи, Надежды ненадежнейшие плечи — Таков пейзаж из форточки моей.
Налей тоски зелененькой, налей!.. Картошка, лук, порезанный на части, И прочие сомножители счастья — Таков пейзаж из форточки моей. А мы все ждем прекрасных перемен, Каких-то разговоров в чьей-то даче, Как будто обязательно удачи Приходят огорчениям взамен.
Май – Июнь 1981.

Три сосны.

Ах, какая пропажа – пропала зима! Ну не гнаться ж за нею на север? Умирают снега, воды сходят с ума, И апрель свои песни посеял. Ну да что до меня – это мне не дано: Не дари мне ни осень, ни лето, Подари мне февраль – три сосны под окном И закат, задуваемый ветром.
Полоса по лесам золотая легла, Ветер в двери скребет, как бродяга. Я тихонечко сяду у края стола, Никому ни в надежду, ни в тягость. Все глядят на тебя – я гляжу на одно: Как вдали проплывает корветом Мой веселый февраль – три сосны под окном И закат, задуваемый ветром.
Ах, как мало я сделал на этой земле: Не крещен, не учен, не натружен, Не похож на грозу, не подобен скале, Только детям да матери нужен.
Ну да что же вы всё про кино, про кино — Жизнь не кончена, песня не спета: Вот вам, братцы, февраль – три сосны под окном И закат, задуваемый ветром.
Поклянусь хоть на Библии, хоть на кресте, Что родился не за пустяками: То ль писать мне Христа на суровом холсте, То ль волшебный разыскивать камень. Дорогие мои, не виновно вино, На огонь не наложено вето, А виновен февраль – три сосны под окном И закат, задуваемый ветром.
1972.

Сретенский двор.

А в тени снег лежит, как гора, Будто снег тот к весне непричастен. Ходит дворник и мерзлый февраль Колет ломом на мелкие части. Во дворах-то не видно земли, Лужи – морем, асфальт – перешейком, И плывут в тех морях корабли С парусами в косую линейку.
Здравствуй, здравствуй, мой сретенский двор! Вспоминаю сквозь памяти дюны: Вот стоит, подпирая забор, На войну опоздавшая юность. Вот тельняшка – от стирки бела, Вот сапог – он гармонью, надраен. Вот такая в те годы была Униформа московских окраин.
Много знали мы, дети войны, Дружно били врагов-спекулянтов И неслись по дворам проходным По короткому крику «атанда!»
Кто мы были? Шпана не шпана, Безотцовщина с улиц горбатых, Где, как рыбы, всплывали со дна Серебристые аэростаты.
Видел я суету и простор, Речь чужих побережий я слышал. Я вплываю в свой сретенский двор, Словно в порт, из которого вышел. Но пусты мои трюмы, в пыли… Лишь надежды – и тех на копейку… Ах, вернуть бы мне те корабли С парусами в косую линейку!
1970.

Блажен, кто поражен летящей пулей.

Блажен, кто поражен летящей пулей, Которую враги в него пульнули И прилегли на травке у реки — Смотреть, как жизнь из жертвы вытекает. О, это смерть не самая плохая! Ну, по сравненью с жизнью – пустяки.
Блажен, кому поможет в этом деле Полузнакомка юная в постели Из племени джинсового бродяг. Вот тут-то случай обнажит причины! Достойнейшая доля для мужчины — Уйти на дно, не опуская флаг.
Блажен, кого минует кров больницы, Где думой не позволят насладиться Натужные усилия врачей, — И родственников дальних очертанья Лишаются уже очарованья Из-за переполнения очей.
О, как разнообразны переходы Под новые, сомнительные своды, Как легок спуск в печальное метро, Где множество теней мы обнаружим, Сраженных потрясающим оружьем, Которому название – перо.
Железное, гусиное, стальное, За тридцать шесть копеек покупное — Оно страшнее пули на лету: Его во тьму души своей макают, Высокий лоб кому-то протыкают И дальше пишут красным по листу.
И, мукою бездействия томимы, Кусают перья наши анонимы, Вчера – пажи, теперь – клеветники, Факультативно кончившие школу Учителя Игнатия Лойолы, — Любимые его ученики.
Блажен, кто сохранил веселье лада, Кому в укор противников награда И чистой дружбы пролитая кровь. Кто верит в свет надежд неистребимых, Что нас любовь минует нелюбимых, Равно как и любимых – нелюбовь!
Март – 30 Апреля 1983. Переделкино – Пахра.

Спутники.

По прекрасному Чюрлёнису, Иногда – по Остроухову Мчались мы с одной знакомою На машине «Жигули». Заезжали в Левитана мы, В октябри его пожухлые, Направлялись мы к Волошину, Заправлялись, как могли.
По республике Цветаевой, Через область Заболоцкого С нами шла высоковольтная Окуджавская струна. Поднимались даже в горы мы, Покидая землю плоскую, Между пиком барда Пушкина И вершиной Пастернак.
Некто Вольфганг Амадеевич Слал нам ноты из-за облака, Друг наш Николай Васильевич Улыбался сквозь туман. Слава Богу, мы оставили Топь софроновскую побоку, И заезжий двор Ошанина, И пустыню Налбалдян.
Между Грином и Волошиным На последнем переходе мы Возвели шатер брезентовый, Осветив его костром. И собрали мы сторонников Рифмы, кисти и мелодии, И, представьте, тесно не было Нам за крошечным столом!
Сентябрь – Декабрь 1981.

Авто.

Увы, мои друзья, уж поздно стать пилотом, Балетною звездой, художником Дали, Но можно сесть в авто с разбитым катафотом, Чтоб повидать все то, что видится вдали.
Итак, мы просто так летим по поворотам, Наивные гонцы высоких скоростей. На миг сверкнет авто с разбитым катафотом В серебряном шару росинки на листе.
А может, приступить к невиданным полетам? И руль легко идет к коленям, как штурвал, И вот летит авто с разбитым катафотом Там, где еще никто ни разу не летал!
Как просто, черт возьми, с себя стряхнуть болото, До солнца долететь и возродиться вновь — Вот дом мой, вот авто с разбитым катафотом, Вот старые друзья, а вот моя любовь!
Но я спускаюсь вниз. Пардон, – сигналит кто-то. Мне – левый поворот на стрелку и домой. Вплетается Пегас с разбитым катафотом В табун чужих коней, как в старое ярмо.
Май – 6 Июня 1983. Пахра.

Волейбол на Сретенке.

А помнишь, друг, команду с нашего двора, Послевоенный – над веревкой – волейбол, Пока для секции нам сетку не украл Четвертый номер – Коля Зять, известный вор.
А первый номер на подаче – Владик Коп, Владелец страшного кирзового мяча, Который если попадал кому-то в лоб, То можно смерть установить и без врача.
А наш защитник, пятый номер – Макс Шароль, Который дикими прыжками знаменит, А также тем, что он по алгебре король, Но в этом двор его нисколько не винит.
Саид Гиреев, нашей дворничихи сын, Торговец краденым и пламенный игрок. Серега Мухин, отпускающий усы, И на распасе – скромный автор этих строк.
Да, вот это наше поколение, — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужесткие крепления Или радиолы во дворах.
А вот противник – он нахал и скандалист, На игры носит он то бритву, то наган:
Здесь капитанствует известный террорист, Сын ассирийца, ассириец Лев Уран,
Известный тем, что, перед властью не дрожа, Зверю-директору он партой угрожал, И парту бросил он с шестого этажа, Но, к сожалению для школы, не попал.
А вот и сходятся два танка, два ферзя, Вот наша Эльба, встреча войск далеких стран: Идет походкой воровскою Коля Зять, Навстречу – руки в брюки – Левочка Уран.
Вот тут как раз и начинается кино. И подливает в это блюдо остроты Белова Танечка, глядящая в окно, — Внутрирайонный гений чистой красоты.
Ну что, без драки? Волейбол так волейбол! Ножи отставлены до встречи роковой, И Коля Зять уже ужасный ставит «кол», Взлетев, как Щагин, над веревкой бельевой.
Да, и это наше поколение, — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужесткие крепления Или радиолы во дворах.
…Мясной отдел. Центральный рынок. Дня конец. И тридцать лет прошло – о Боже, тридцать лет! — И говорит мне ассириец-продавец: «Конечно, помню волейбол. Но мяса нет!»
Саид Гиреев – вот сюрприз! – подсел слегка, Потом опять, потом отбился от ребят.
А Коля Зять пошел в десантные войска, И там, по слухам, он вполне нашел себя.
А Макс Шароль – опять защитник и герой, Имеет личность он секретную и кров. Он так усердствовал над бомбой гробовой, Что стал членкором по фамилии Петров.
А Владик Коп подался в городок Сидней, Где океан, балет и выпивка с утра, Где нет, конечно, ни саней, ни трудодней, Но нету также ни кола и ни двора.
Ну, кол-то ладно, – не об этом разговор, — Дай Бог, чтоб Владик там поднакопил деньжат. Но где найдет он старый сретенский наш двор? — Вот это жаль, вот это, правда, очень жаль.
Ну что же, каждый выбрал веру и житье, Полсотни игр у смерти выиграв подряд. И лишь майор десантных войск Н. Н. Зятьев Лежит простреленный под городом Герат.
Отставить крики! Тихо, Сретенка, не плачь! Мы стали все твоею общею судьбой: Те, кто был втянут в этот несерьезный матч И кто повязан стал веревкой бельевой.
Да, уходит наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужесткие крепления Или радиолы во дворах.
27 Июня – 6 Октября 1983.

Я в долгу перед вами.

Снег над лагерем валит, Гнет палатки в дугу… Я в долгу перед вами, Словно в белом снегу. Я всю память листаю, Завалясь на кровать, Я в Москву улетаю, Чтобы долг свой отдать.
Где же вы пропадали? — Этих лет и не счесть. Отчего не писали? — Я бы знал, что вы есть. И московский автобус, Столь банальный на вид, Обогнул бы весь глобус От беды до любви.
Претендуя на имя И ваши права, Шли ко мне всё иные Имена и слова. То трубил я охоту, То я путал следы, То туман над болотом Принимал за сады.
То я строил квартиры, В которых не жил, То владел я полмиром, В котором тужил… От хлопот тех осталось — Чемодан да рюкзак, Книги, письма и жалость, Что все вышло не так.
Спит пилот на диване — Кто ж летает в пургу? Я в долгу перед вами, Словно в белом снегу. Отчего так не скоро И с оглядкой бежит Телеграмма, которой Ожидаешь всю жизнь?
18–24 Июля 1978. Памир.

Сад вершин.

Мы входим в горы, словно входим в сад: Его верха в цветенье белоснежном, Его стволы отвесны и безбрежны, И ледники, как лепестки, висят.
В саду вершин растут свои плоды, Они трудом и дружбой достаются, И те плоды нигде не продаются, Поскольку их названия горды.
Мы женщин не пускаем в этот сад, Поэтому не пахнет там изменой. Почтительно склонив свои антенны, За нами только спутники следят.
В саду вершин растет одна гора, Которая всех выше и прекрасней. И потому, что путь туда опасней, На эту гору выйти нам пора!
А путь наш чист, а путь не близок — На гребни гор, на полюса. Есть человеку вечный вызов В горах, в морях и в небесах.
11–12 Июля 1978. Памир.

Сорокалетье.

Нас исполняет музыка по лицам, Нас исполняют судьбы, как по нотам, Записанным в нестойкие страницы Каким-то все напутавшим Фаготом. В тех нотах есть живущие фигуры И те, кто попрощались, улетая, Но в самой середине партитуры Есть наша с вами песенка простая.
Смотрите, не забудьте позвонить В тот час, когда настанет непогода, Какое б ни случилось время года, — Чтоб этот час нам вместе пережить. Смотрите ж, догадайтесь промолчать, Когда нахлынет небо голубое, Чтоб эта мысль явилась нам обоим — Друг друга ненароком повстречать.
В наш век всему простому мало места — Из старого лишь моден перстень старый. Я сам поклонник джазовых оркестров, Но верю в семиструнную гитару. И верю, что разлука есть потеря, Что честь должна быть спасена мгновенно. Я вас люблю – я в это тоже верю, Хоть это, говорят, несовременно.
Что было, то забудется едва ли. Сорокалетье взяв за середину, Мы постоим на этом перевале И молча двинем в новую долину. Там каждый шаг дороже ровно вдвое, Там в счет идет, что раньше не считалось. Там нам, моя любимая, с тобою Еще вторая молодость осталась.
Май – 6 Июня 1977. Памир.

Когда придет мой пароход.

Мой дальний порт туманы стерегут. Приходят пароходы и уходят, — Они в морях призвание находят, Лишь только я стою на берегу. Я жду один знакомый силуэт, Мой час еще не пробил, дорогие. Уходят в море разные другие, Лишь только для меня отхода нет.
Когда ж придет мой пароход, пусть не спеша, Который голубой весь, не иначе, А на борту написано – «Удача», А на корме сигнал – «Не обижайте малыша».
На пароходе маленьком моем Матросы – удальцы и кавалеры, А если веселы они не в меру, То это дело мы переживем. Переживем туманы мы и лед, Я сам поставлю паруса надежды, Чтоб было так, как не бывало прежде, Чтобы скорей пришло то, что придет.
Плыви, мой пароход, плыви скорей, Куда другие и не заплывают, Их компасы неправильны бывают В широтах мной придуманных морей. Они на карты не нанесены, И в лоциях морей тех самых нету, Но несмотря, товарищи, на это, В них многие бывали спасены.
30 Июля 1977.

Теплый стан. Песня об истинной морской и нелогичной любви четвертого помощника Севы Калошина.

Мы подъехали к Теплому Стану. – Эй, водитель такси, отвернись! – Дорогой, я вас ждать не устану! – Дорогая, ты вся моя жизнь!
Ах, не судьи себе мы, не судьи, Случай ходит у нас по пятам. А вокруг, будто тысячи судеб, Зажигает огни Теплый Стан.
Я из Внукова ангелом взмою В отдаленные очень края, Я еще от предчувствия взвою, Поседею еще от вранья. Память ваших измен тень наложит На мое волевое лицо. Это ж только цыгане – за ножик, Мы ж – за рюмку, и дело с концом.
Ах, друзья меня крепко осудят, Но я даю телеграмму: «Встречай!» И с посудой шатаюсь по судну, Захожу к корешам невзначай. Вы из теплого прибыли края, Я по северным плавал местам. И в окне Теплый Стан наблюдая, Обнимаю я ваш теплый стан.
17 Мая 1982.

Укушенный, или Печальная баллада о несчастном укушенном.

Ах, жертва я доверия, Беды своей родитель! Вот слышу из-за двери я: «Укушенный, войдите!»
Вошел: «Мое почтение». Разделся не спеша. «Где место укушения?» Я говорю: «Душа».
Тут в кабинете бывшие Мне душу теребят: «Скажите, укусившая Какая из себя?»
Я говорю: «Обычная, И рост не с бугая. Такая симпатичная, Не думал, что змея».
Тут на меня обрушились, Ругают все кругом: «Какой же вы, укушенный, Дурак, мол, дураком!
Известно ведь заранее, Что есть разрыв большой Меж внутренним содержанием И внешней красотой.
И сблизились излишне вы, Поверив той красе. Змея кусает ближнего, — Об этом знают все».
«Не имеет, – говорю, – значения Теперь уж ничего. Какое б мне лечение? Таблетки иль чего?» Мне говорит: «Послушайте, — Одна из этих дам, — Я дам совет, укушенный: Не верьте вы людям.
Вот, скажем, к вам приблизились С любовью, как туман. А вы твердите мысленно: Обман, кругом обман!»
«Нет, – говорю, – красавица, Без веры не пойдет: Уж лучше пусть кусаются, — Само потом пройдет».
Я вышел в ночь столичную С огнями по краям… Такая симпатичная! Не думал, что змея.
8–12 Апреля 1982. Пахра.

Речной трамвай.

По самой длинной улице Москвы, По самой тихой улице Москвы, Где нет листвы, но много синевы, Там наш трамвай скользит вдоль мостовых.
Ах наш трамвай без рельсов и звонков, — Здесь не нужны ни песни, ни слова. И мне с тобой так просто и легко, Как будто здесь уже и не Москва.
А в летних парках развеселья дым, Легка любовь и ненадежна грусть, И мы на это с палубы глядим, Той пьесы скуку зная наизусть.
Но наш вояж на счастье обречен, И не вспугнуть бы это невзначай. И лишь к плечу касается плечо, Когда волна волнует наш трамвай.
От столкновений на бортах клеймо. О, наши судьбы – словно корабли: Немного краски, временный ремонт — И вот опять мы в плаванье ушли.
Конечный пункт. Асфальтовый причал. Мы входим в жизнь, покинув тихий рай. Ах, если б нас до старости качал Наш замечательный речной трамвай!
22 Июля 1976. Фанские Горы, Поляна Тэпэ.

Если ты уйдешь.

Если ты уйдешь, Станет мне темно, Словно день ты взял, Словно ночь пришла под мое окно, Не горящая ни одной звездой. Словно птицы все улетели прочь, И осталась мне только ночь да ночь, Если ты уйдешь…
Если ты уйдешь, Как мне дальше жить, Вечерами мне ожидать кого? И ночной огонь для кого сложить? И куда мне плыть среди бурных волн? И куда девать дней своих запас? И с какой звезды не сводить мне глаз? Если ты уйдешь…
Если ты уйдешь, Опустеет сад, Опустеет мир, опустеет дом, Холода пойдут по пустым лесам, Реки спрячутся под тяжелым льдом. И в пустой ночи – тьма без берегов, Половицы скрип – тень твоих шагов… Если ты уйдешь…
Но лишь с тобой я жизнью полна, Как парус – мечтой, как светом – весна. Босые дожди, как дети, пройдут, И встанут цветы в моем саду. О, подари мне жизнь свою! Скажи мне только – я люблю!
15–17 Июня 1974.

Ночная дорога. Музыка В. Берковского и С. Никитина.

Нет мудрее и прекрасней средства от тревог, Чем ночная песня шин. Длинной-длинной серой ниткой стоптанных дорог Штопаем ранения души.
Словно чья-то сигарета – стоп-сигнал в ночах: Кто-то тоже держит путь. Незнакомец, незнакомка, здравствуй и прощай, — Можно только фарами мигнуть.
То повиснет над мотором ранняя звезда, То на стекла брызнет дождь. За спиною остаются два твоих следа, Значит, не бесследно ты живешь.
В два конца идет дорога, но себе не лги, — Нам в обратный путь нельзя. Слава Богу, мой дружище, есть у нас враги, Значит, есть, наверно, и друзья.
Не верь разлукам, старина, их круг — Лишь сон, ей-богу. Придут другие времена, мой друг, Ты верь в дорогу. Нет дороге окончанья, есть зато ее итог: Дороги трудны, но хуже без дорог.
1 Августа 1973.

Прогулка.

Пока уходят облака, Устав от снеговой работы, Луна поглядывает в ноты, Чтобы сыграть наверняка.
Сыграть ей надо в эту ночь В сугробах множество мелодий, Круги зажечь на небосводе, Чтоб привидениям помочь.
Еще задача на бегу В ее сегодняшнем круженье: Явиться синим продолженьем Твоей фигуры на снегу.
Чтоб ты, продавливая наст, Сказала б будто мимоходом: – Какая чудная погода! Какая полная луна!
Чтоб я, измученный медведь, Давно лишившийся покоя, В тебе увидел бы такое, Что в свете дня не разглядеть.
11 Марта 1982.

Первый снег.

Всей семьей, конечно, не иначе, Посреди недели занятой Мы смотрели вместе передачу Под таким названьем: «Артлото». Все в ней дружно пели и плясали, Словно час нагрянул торжества. Были очень крупные детали, Были очень легкие слова.
Мы смотрели телевизор, А за окнами шел снег.
А когда погасла наша рама, Мы рванулись к стеклам: Боже мой! — Начиналась осенью программа, А закончилась уже зимой. Все, конечно, хором загалдели: Снег лежал, как пуховой платок. Видно, мы чего-то проглядели, Проглядев программу «Артлото».
На фонарь шел снег и на дорогу, Был предельно чист он и суров, Будто шло послание от Бога, Передача с неземных миров. Там велись великие беседы, Подводя неведомый итог, Там никто, пожалуй, и не ведал О каком-то нашем «Артлото».
Был бы здесь какой-нибудь провидец, Он сказал бы: «Бросьте ерунду, — Первый снег нам предстоит увидеть Календарно в будущем году». Только будет ли нам та удача? Будет год ли, будет ли ясней? Повторят ли снова передачу Под таким названьем: «Первый снег»?
Мы смотрели телевизор, А за окнами шел снег…
Февраль 1973.

Москва святая.

О Москва, Москва святая! В переулочках кривых Тополиный пух летает Вдоль умытых мостовых.
Может, есть красивей страны, Может, лучше есть житье, Я настаивать не стану, — Видно, каждому свое.
Я бродил по Заполярью, Спал в сугробах, жил во льду, Забредал в такие дали, Что казалось – пропаду. На высоких перевалах В непутевом том краю Ты мне руку подавала, Руку сильную свою.
О Москва, Москва святая, Я встречал тебя везде: В синих просеках Алтая И в далекой Кулунде. Ты не просто город где-то, Ты видна в любой ночи, — Развезли тебя по свету, Словно песню, москвичи.
1963.

Деревня Новлянки.

Давайте сюда коня! Бутылки сюда, баранки! Везите, друзья, меня В деревню мою – Новлянки!
В Новлянках умы крепки. В Новлянках дымы да санки, Да в валенках старики, Да слово само – Новлянки.
Там кот сидит у окна И щурится на проселок. Там волчья висит луна Над шлемами серых елок.
Там подлости никакой, Там жисть – картофь да поленья, А если уж бьют – то рукой, А вовсе не заявленьем.
Там в рамочке на стене Висит капитан запаса. И «боинг» шумит в окне Компании, б…, «Люфтганза».
Пока серебры снега Под черным лучом лунищи, Дорога нам дорога В родимые пепелища.
Везите ж меня туда, Где вечный покой обещан, Подальше от нарсуда, Подальше от черных женщин.
За что же меня в Москву, В ущелья ее, в гулянки? …Мне чудится наяву Деревня моя – Новлянки.
3 Февраля – 29 Марта 1976.

Белая сова. В соавторстве с Ю. Панюшкиным.

Ну что ж, давай прощаться, тундра пестрая, Держим курс на северо-восток. Но прежде, чем проститься с этим островом, Взглянем на него еще разок. И в памяти воскреснут другие острова, Которые нам видеть довелось… Кружит над нашим островом полярная сова, Сонная, как вахтенный матрос.
Прощай, но эту встречу не забудь, не зачеркни. Путь наш – в отдаленные края. Но ты, будь человеком, раз в полгода мне черкни: Север. До востребования. И «Капитан Сорокин» – наш красивый ледокол — Скворешник наклоняет свой едва, И снялся со швартовых этот остров и ушел, Белый, как полярная сова.
Не ходим мы налево – в иностранные моря: Нам морей со льдом хватает тут. Послали нас сюда и дали роль поводыря, А дальше ледокола не пошлют.
Любите нас, девчата, чтоб кружилась голова, Чтоб полюбить нам Север не пришлось. Над нашею судьбой кружит полярная сова, Серьезная, как вахтенный матрос.
Август 1979. Арктика, Ледокол «Капитан Сорокин».

Радуга. Диалог о соотношении возвышенного и земного.

– Смотри-ка, моя дорогая, к нам радуга в гости! Какие законы Ньютона – лучей преломленье! – Ах, глупенький, радуга – это ведь временный мостик От неба до поля, от вечности и до мгновенья. – Смотри-ка, моя дорогая, вот веточка мая! – Ах, глупенький, это привет от далеких созвездий. – Какая ж ты умная, право, моя дорогая… – Конечно, мой милый, ведь в небо смотреть интересней.
– Но хлеб-то, моя дорогая, рождается в поле! Смотри-ка, засеяно поле пшеницей озимой.
– А небо засеяно звездами, глупенький Коля… Ах, что-то сегодня с тобою мы несовместимы. – Ну как же на небе нам жить без крылечка и хлеба? Пристроимся где-нибудь здесь в ожидании чуда. – Согласна, но будем поглядывать в синее небо, Поскольку уж если придут чудеса, то оттуда.
То листья, то вести, то снег, то весна, То блестки надежд на цветных парашютах. Разломанным яблоком всходит луна, По сходням на берег стекают минуты, Как капли времен без границ и без дна…
Октябрь – 31 Октября 1983. Пахра.

Тост за Женьку.

– Так выпьем, ребята, за Женьку! За Женечку пить хорошо! Вы помните, сколько сражений Я с именем Женьки прошел. И падали годы на шпалы, И ветры неслись, шелестя… О, сколько любимых пропало По тем непутевым путям!
И в грохоте самосожженья Забыли мы их навсегда. Но Женя… Вы помните? Женя… Я с ней приходил ведь сюда — Тогда, в девятнадцатом веке… Да вспомните вы, черт возьми! Мне дом представляется некий — В Воронеже или в Перми.
То утро вставало неброско, Лишь отсветы на полу, «Голландкою» пахло и воском, И шторой, примерзшей к стеклу. А мы будто только с охоты. Я помню такой кабинет… И пили мы мерзкое что-то, Похожее на «Каберне».
Но все же напились порядком, И каждый из нас толковал: «Ах, ах, молодая дворянка, Всю жизнь я такую искал…» Ну, вспомнили? То-то. И верно, Ни разу с тех пор не встречал Я женщины более верных И более чистых начал.
Не помню ничьих я объятий, Ни губ я не помню, ни рук… – Так где ж твоя Женька, приятель? Сюда ее, в дружеский круг! – Да где-то гуляет отважно, На пляже каком-то лежит… Но это неважно, неважно: Я крикну – она прибежит.
– Ну что, гражданин, ты остался Один. Закрывать нам пора! – А он заплатил? – Рассчитался. Намерен сидеть до утра? – Да нет. По привычке нахмурясь, Я вышел из прошлого прочь… Гостиница «Арктика», Мурманск. Глухая полярная ночь.
1965.

Давайте прощаться, друзья.

Давайте прощаться, друзья… Немного устала гитара, Ее благородная тара Полна нашей болью до дна. За все расплатившись сполна, Расходимся мы понемногу, И дальняя наша дорога Уже за спиною видна.
Давайте прощаться, друзья… Кто знает – представится ль случай, Чтоб без суеты неминучей В глаза поглядеть не скользя? Такая уж даль позвала, Где истина неугасима, А фальшь уже невыносима. Такая уж песня пришла…
Давайте прощаться, друзья, Чтоб к этому не возвращаться: Зовут нас к себе домочадцы, Чтоб вновь собралась вся семья. Но, даже дожив до седин, Мы гоним с усмешкою осень: «Мадам, мне всего сорок восемь, А вам уже – двадцать один».
29–30 Мая 1980.

Спокойно, дружище, спокойно.

Не устало небо плакать.

Не устало небо плакать Над несчастьями людей. Мы идем сквозь дождь и слякоть, Через грохот площадей.
Мы идем, несем печали, Бережем их под пальто. Ни хирурги, ни медали — Не поможет нам ничто.
Мы с тобой уедем в горы, К перевалам голубым И к вершинам тем, с которых Все несчастья – просто дым, Все законы – незаконны! Ну, а память – заживет. Только жены будут – жены, Даже с этаких высот.
Там сойдет одна лавина, Встанет новая заря, И на солнечных вершинах Наши бедствия сгорят. Горы, мудры и туманны, Встанут выше облаков И залижут наши раны Языками ледников.
1963.

Россия.

Любовь моя, Россия, Люблю, пока живу, Дожди твои косые, Полян твоих траву, Дорог твоих скитанья, Лихих твоих ребят. И нету оправданья Не любящим тебя.
Любовь моя, Россия, Ты с каждым днем сильней. Тебя в груди носили Солдаты на войне, Шинелью укрывали И на руках несли, От пуль оберегали, От горя сберегли.
Любовь моя, Россия, Немало над тобой Невзгоды моросили Осеннею порой. Но ты за далью синей Звездой надежд живешь, Любовь моя, Россия, Спасение мое!
1960.

Следы.

Оставь свою печаль до будущей весны, — На север улетают самолеты. Гремит ночной полет по просекам лесным, Ночной полет – не время для полета.
Мы бросили к чертям пшеничные хлеба, Сменили на махорку сигареты. Выходит, что у нас попутная судьба, Один рассвет, ладонями согретый.
Таятся в облаках неспелые дожди, И рано подводить еще итоги: У этих облаков метели впереди, Да и у нас – дороги да дороги.
Ни мартовские льды, Ни вечная жара, Ни обелиски под звездой жестяной Не оборвут следы К пылающим кострам, К непройденным вершинам безымянным.
1962.

На плато Расвумчорр.

На плато Расвумчорр не приходит весна, На плато Расвумчорр все снега да снега, Все зима да зима, все ветров кутерьма, Восемнадцать ребят, три недели пурга.
Мы сидим за столом, курим крепкий табак. Через час вылезать нам на крышу Хибин И ломиться сквозь вой, продираться сквозь мрак, Головой упираясь в проклятье пурги.
А пока мы сидим за дощатым столом. Курит старший механик столичный «Дукат», Привезенный сюда сквозь жестокий циклон В двух карманах московского пиджака.
Он сидит и грустит неизвестно о чем, Мой милейший механик, начальник дорог. Через час ему биться с плато Расвумчорр, По дороге идя впереди тракторов.
Потому что дорога несчастий полна И бульдозеру нужно мужское плечо, Потому что сюда не приходит весна — На затылок Хибин, на плато Расвумчорр.
По сегодняшний день, по сегодняшний час Мы как черти здоровы, есть харч и табак, Мы еще не устали друзей выручать, Мы еще не привыкли сидеть на бобах.
Нас идет восемнадцать здоровых мужчин, Забинтованных снегом, потертых судьбой, — Восемнадцать разлук, восемнадцать причин, Восемнадцать надежд на рассвет голубой.
Что вам снится, девчата, в неведомых снах? Если снег и разлука, то это не сон… На плато Расвумчорр не приходит весна, — Мы идем через вьюгу, надежду несем.
1961.

Волчьи ворота.

Через скальные Волчьи ворота Мы прошли по высокой тропе. В них самих было мрачное что-то, И хотелось идти и не петь. Вверх ушли мы по снежному следу, И остались ворота вдали. Мы прошли через многие беды, Через эти ворота прошли.
Снова ветры нас горные сушат, Выдувают тоску из души. Продаем мы бессмертные души За одно откровенье вершин. Все спешим мы к тому повороту, Где пылает огонь без причин. Так заприте ж вы Волчьи ворота И в ломбард заложите ключи.
Дружбой мы, слава Богу, богаты И пока еще крепки в беде. Но смотри – поднял руки заката К небесам умирающий день. Все зовет он на помощь кого-то, Ну, а кто-то не может помочь. Открываются Волчьи ворота, Пропуская к созвездиям ночь.
1961.

Спокойно, дружище.

В. Самойловичу.

Спокойно, дружище, спокойно! У нас еще все впереди. Пусть шпилем ночной колокольни Беда ковыряет в груди, — Не путай конец и кончину: Рассветы, как прежде, трубят. Кручина твоя – не причина, А только ступень для тебя.
По этим истертым ступеням, По горю, разлукам, слезам Идем, схоронив нетерпенье В промытых ветрами глазах. Виденья видали ночные У паперти северных гор, Качали мы звезды лесные На черных глазищах озер.
Спокойно, дружище, спокойно! И пить нам, и весело петь. Еще в предстоящие войны Тебе предстоит уцелеть. Уже и рассветы проснулись, Что к жизни тебя возвратят, Уже изготовлены пули, Что мимо тебя просвистят.
1962.

Турбины «Ту».

Горит фонарик на крыле. Всю ночь качаются во мгле Два альпинистских рюкзака, Пять манекенщиц на показ, За орденами в Душанбе Два капитана КГБ — Сто пассажиров на борту Несут сквозь ночь турбины «Ту».
Звенят айсбали в рюкзаках, Пять манекенщиц на боках. А капитаны в ночь глядят, Они по должности не спят. В буфете тайно от зевак Три стюардессы пьют коньяк… Всю ночь таранят черноту Турбины «Ту», турбины «Ту».
Никто не ждет их. Рюкзаки Переночуют у реки. Пять манекенщиц будут спать, Добыв в гостинице кровать. А капитаны, те в такси Погонят – Боже упаси! И лишь меня всё ждут в порту, Где замолчат турбины «Ту».
1962. Ленинградский Аэропорт.

Хамар-Дабан.

Забудь про все, забудь про все, Ты не поэт, не новосел, Ты просто парень из тайги — Один винчестер, две ноги. Тайга вокруг, тайга – закон. Открыта банка тесаком, А под ногами сквозь туман Хрустит хребет Хамар-Дабан.
И жизнь легка – под рюкзаком Шагай, не думай ни о ком, И нету славы впереди, А впереди одни дожди. За перевалом умер день, За перевалом нет людей, И вроде нет на свете стран, Где нет хребта Хамар-Дабан.
В мешочек сердца положи Не что-нибудь, а эту жизнь, Ведь будут тысячи столиц Перед тобою падать ниц, И будут тысячи побед, А снится все-таки тебе Одно и то же: сквозь туман Хрустит хребет Хамар-Дабан.
1962.

Синий перекресток. Музыка С. Богдасаровой.

Ищи меня сегодня среди морских дорог, За островами, за большой водою, За синим перекрестком двенадцати ветров, За самой ненаглядною зарею.
Здесь горы не снимают снегов седых одежд, И ветер – лишь неверности порука. Я здесь построил остров – страну сплошных надежд С проливами Свиданье и Разлука.
Не присылай мне писем – сама себя пришли, Не спрашивая тонкого совета. На нежных побережьях кочующей земли Который год всё ждут тебя рассветы.
Пока качает полночь усталый материк, Я солнце собираю на дорогах. Потом его увозят на флагах корабли, Сгрузив туман у моего порога.
Туман плывет над морем, в душе моей туман, Все кажется так просто и непросто… Держись, моя столица, зеленый океан, Двенадцать ветров, синий перекресток!
1963.

Командир подлодки.

Вот что я видел: курит командир. Он командир большой подводной лодки, Он спичку зажигает у груди И прикрывает свет ее пилоткой. Подлодка, скинув море со спины, Вновь палубу подставила муссонам, С подветренной цепляясь стороны Антеннами за пояс Ориона.
Глядит он в море – в море нет ни рыб, Нет памяти трагических походов, Нет водорослей, нет солнечной игры На рубках затонувших пароходов. Глядит он в море – в море есть вода, Скрывающая черные глубины, А под водой – подводные суда: Чужие лодки – черные дельфины.
Глядит на берег – нет цветов на нем, Нет девушек, нет хариусов в реках. Он видит там чужой ракетодром, Чужую власть чужого человека. Мой командир не молод, но не сед. Он каждый день бывает в отделенье, Где на сигарах атомных торпед Ребята спят, поют, едят варенье.
Антенны ожидания полны, Приказ несет нелегкую заботу, Смыкаются две черные волны Над кораблем, дежурящим по флоту. И снова нет ни неба, ни земли, И снова ситуация такая: Дежурные по флоту корабли Россию по ночам оберегают.
1963.

Океан.

А мы сидим и просто курим… Над океаном снег летит. Мы перешли вот эти бури, Которых вам не перейти. Мы сквозь такие мчались беды, Что отрывались от земли. Мы не попали в домоседы, Но и в пираты не пошли.
Лежит на скалах неудачник, Вспоров обшивку о туман. Листает ветер наш задачник — Непостижимый океан. И все мы знаем: вон оттуда, Из-за причального плеча, Встает бесформенное чудо И семафорит по ночам.
Быть может, утро нам поможет Дороги наши выбирать, Искать дороги в бездорожье, Неразрешимое решать. Не утонуть бы нам сегодня! Стакан грохочет о стакан, И, как подвыпивший подводник, Всю ночь рыдает океан.
1963.

Флот не опозорим.

Куда девались звезды, Упавшие в моря? Маяк кричит тревожно. Я говорю серьезно: Пока еще не поздно — Списаться с корабля.
Корабль наш имеет Трубу и задний ход. Труба дымит опасно, Винты скрипят ужасно, И никому не ясно, Чем кончится поход.
Но, в общем, нет печали, Досады даже нет. Видали вы едва ли Все то, что мы видали. На вас не напасешься, Ребята, сигарет.
Но мы в морях не раз встречали зори И пили спирт, болтаясь между льдин. Мы все пройдем, но флот не опозорим, Мы все пропьем, но флот не посрамим.
6 Ноября 1975–1976.

Курильские острова.

Замотало нас невозможно, Закрутило туда-сюда, Оттоптали в ночи таежной Забайкальские поезда.
А вообще-то все трын-трава, — Здесь Курильские острова, Что являют прекрасный вид Бессердечности и любви.
Здесь дымит вулкан Тятя-яма. Только черти и дураки Не готовятся постоянно Каждый час откинуть коньки.
Над вошедшим в гавань «японцем» Пароходов несется крик, Утро нас угощает солнцем, Самолетами – материк.
Но сюда неизбежно манит Это буйствие всех стихий, И отсюда бредут в тумане Наши песни и наши стихи.
Здесь не Рио и не Москва, Здесь Курильские острова, Что являют прекрасный вид Бессердечности и любви.
1963.

Окраина земная.

Я на земле бываю редко, Ты адрес мой другой имей: На карте маленькая клетка, Вся в голубом, в цветах морей. Там ветры волны нагоняют, Там в шторм работают суда. Гремит окраина земная — Пересоленная вода.
Под самой северной звездою, И без луны, и при луне Здесь тралы ходят под водою, Разинув пасти в глубине, И рыбы длинные не знают, Какая движется беда. Гремит окраина земная — Пересоленная вода.
С бортов, ветрами иссеченных, Мы зорче вроде бы вдвойне. Вот фотографии девчонок Качают штормы на стене. Приснись мне, женщина лесная, По облакам приди сюда… Гремит окраина земная — Пересоленная вода.
Мы словно пахари на поле, И тралы родственны плугам, Но только снегом дышит полюс, Сгоняя штормы к берегам. То вечный день, то ночь без края — Свидетель нашего труда. Гремит окраина земная — Пересоленная вода.
И даже там, на теплом юге, Где вроде создан рай земной, Качают сны мои фелюги, Качают койку подо мной. Что красота мне расписная? — Мне корешей своих видать. Гремит окраина земная — Пересоленная вода.
Весна 1965.

Три минуты тишины.

По судну «Кострома» стучит вода, В сетях антенн качается звезда, А мы стоим и курим – мы должны Услышать три минуты тишины. Молчат во всех морях все корабли, Молчат морские станции земли, И ты ключом, приятель, не стучи, Ты эти три минуты помолчи.
Быть может, на каком борту пожар, Пробоина в корме острей ножа? А может быть, арктические льды Корабль не выпускают из беды? Но тишина плывет, как океан. Радист сказал: «Порядок, капитан». То осень бьет в антенны, то зима, Шесть баллов бьют по судну «Кострома».
Весна 1965.

Штили выметая облаками.

Штили выметая облаками И спускаясь с этих облаков, Штормы ходят с мокрыми руками И стучатся в стекла маяков. Это все не очень-то красиво, — Вечера уходят без следа. Огонек лампады керосинной Светит на ушедшие года.
Разорви сомнительные путы, Как ты есть предстань перед грозой. Линия страдания как будто Тянется за черный горизонт. И как будто страшную потерю Океан оплакивает мой, Как несостоятельный истерик Бьется все о камни головой.
Мы переживем все эти муки, Мы вернемся к синим чудесам, Тяжкую замедленность разлуки На кострах мы пустим к небесам. Белым чайкам сухари мы скормим, Песням продадимся мы в рабы, Будем понимать мы эти штормы Как желанный повод для борьбы.
Весна 1965.

Остров Путятин.

Снова плывут на закате Мимо него корабли, — Маленький остров Путятин Возле Великой земли. Плаваем мы не от скуки, Ищем не просто тревог: Штопаем раны разлуки Серою ниткой дорог.
Нам это все не впервые — Письма с Востока писать. Тучи плывут грозовые По часовым поясам. Свистнут морские пассаты По городским площадям, В старых домах адресаты Почту опять поглядят.
Все мы, конечно, вернемся — Въедут в закат поезда, Девушкам мы поклянемся Не уезжать никогда.
Только с какой это стати Снятся нам всё корабли? Маленький остров Путятин Возле Великой земли…
1963.

Третий штурман.

Я родился на волжском просторе И, конечно, в душе капитан. Шла ты, Волга, в Каспийское море, А пришла в мировой океан. Во дворе, меж военных развалин, Где белье, где стучит домино, Паруса путешествий вставали, И вставала страна за страной. То на «Бигле», а то на «Палладе» я Вез в мечтах романтический груз. И явилась однажды Исландия. Покачнуло корабль «Златоуст», И не вышел я к ней на свидание. Я лежу – кандидат в мертвецы. Трое суток лежу без сознания. Только слышу: аппендицит. Только вижу: фельдшер-милаха Все меняет на мне белье, Лед заталкивает под рубаху, Над термометром слезы льет. И лежит рядом кореш мой, Мишка, Говорит, как на страшном суде: «Нам обоим, выходит, крышка. Оперировать надо. А где?» Но на грани бреда и яви Слышим – будто с самих облаков, Что согласен город Рейкьявик Попытаться спасти рыбаков. Нас с Мишаней перегружали — Осторожно, не расплескать! Тормоза у машин визжали, И трубил «Златоуст»: «Пока!» Умирал. Воскресал опять я. Падал с солнца на снежный наст. В госпитальном лифте распятие Очень грустно смотрело на нас. Операция. Утро. «Можете Их кормить». И томатный сок Нам давали из чайных ложечек, Причитая: «Храни вас Бог!» Нам идут и идут послания От чужих людей, от дружков. Нам здоровья желает Исландия, Край потомственных рыбаков. Но приходит конец печали, — «Полежал, браток, на боку!» Мы по русскому хлебу скучали И по русскому языку. И не можете вы представить Это чувство: опять спасен! До свидания, город Рейкьявик, И спасибо тебе за все!
Май 1965. Норвежское Море.

Морские ворота. Из телефильма «Морские ворота». Музыка В. Берковского и С. Никитина.

Если вы хоть раз бывали в плаванье, Если вам снились города, — Стало быть, в отдаленной гавани Кто-то вас должен ожидать. Там грустят все море отразившие Синие-пресиние глаза — Девушки, крепко полюбившие Тех, кто крепко любит паруса.
Бегаем от полюса до полюса, Бороды дружно завели. Ждать, пока море успокоится, Нам нельзя – не за этим шли. Помните вы, помните, пожалуйста, Нас, бродящих где-то по морям, Там, где непогоды нас не жалуют, Там, где нас помнят у руля.
В общем, нам в хорошее все верится, А еще море нам дано. Шарик наш потихоньку вертится, В кубрике крутится кино. Палуба промокшая качается, Брызги долетают до кают… Плаванье когда-нибудь кончается Там, где нас родные люди ждут.
Такая работа: Большая вода. Морские ворота Проходят суда Дорогой знакомой, Дорогой прямой, Дорогой из дома, Дорогой домой.
Май 1974.

«Кострома».

То ли снег принесло с земли, То ли дождь, не пойму сама. И зовут меня корабли: «Кострома», – кричат, – «Кострома»!
Лето мне – что зима для вас, А зимою – опять зима, Пляшут волны то твист, то вальс, «Кострома», – стучат, – «Кострома»!
И немало жестоких ран Оставляют на мне шторма, Что ни рейс – на обшивке шрам. «Кострома», держись, «Кострома»!
Но и в центре полярных вьюг, Где, казалось, сойдешь с ума, Я на север шла и на юг, — «Кострома», вперед, «Кострома»!
Оставляю я след вдали, Рыбой тяжки мои трюма, И антенны зовут с земли: «Кострома» моя, «Кострома»!
Привезу я ваших ребят И два дня отдохну сама, И товарищи мне трубят: «Кострома» пришла, «Кострома»!
Весна 1965. Норвежское Море.

Северный флот.

А мама пишет письма: «До скорого, пока!» Я для нее не мичман, А просто – в моряках. Под городом под Вологдой Все думает она: «Раз Северный – так холодно, Раз флот – то по волнам».
А где-то идут корабли, Сигнальщик натянет капот. И пять океанов земли Качают Северный флот.
Но разве ей ответишь, Какие тут дела? Приказ уйти на месяц Подлодка приняла. Нагни пониже голову — Воды идет стена. Раз Северный – так холодно, Раз флот – то по волнам.
И нет побережий вдали, Лишь гидролокатор поет. И пять океанов земли Качают Северный флот.
Ты, мама, не печалься — Под штормом, подо льдом, Усталые отчасти Мы в порт родной придем. Простеганная солоно Судьба досталась нам. Раз Северный – так холодно, Раз флот – то по волнам.
А где-то идут корабли, Сигнальщик натянет капот. И пять океанов земли Качают Северный флот.
1968.

Да обойдут тебя лавины. В соавторстве с А. Якушевой.

Да обойдут тебя лавины В непредугаданный твой час! Снега со льдом наполовину Лежат, как будто про запас, По чью-то душу, чью-то душу… Но, я клянусь, не по твою! Тебя и горе не задушит, Тебя и годы не убьют.
Ты напиши мне, напиши мне, Не поленись и напиши: Какие новые вершины Тебе видны среди вершин, И что поделывают зори, Твой синий путь переходя, И как Домбай стоит в дозоре, Подставив грудь косым дождям.
А мне все чудится ночами От твоего тепло плеча. Вот, четырьмя крестясь лучами, Горит в ночи твоя свеча. Дожди пролистывают даты, Но видно мне и сквозь дожди — Стоишь ты, грузный, бородатый, И говоришь: «Не осуди!»
Ах, пустяки, – какое дело! И осужу – не осужу. Мне лишь бы знать, что снегом белым Еще покрыта Софруджу. Мне лишь бы знать, что смерть не скоро И что прожитого не жаль, Что есть еще на свете горы, Куда так просто убежать.
1964.

Горнолыжник.

О, как стартует горнолыжник! Он весь в стремительном броске, И дни непрожитые жизни Висят, висят на волоске, И снега жесткая фанера Среди мелькающих опор… Он разбивает атмосферу — Непостижимый метеор.
Лети, но помни, крепко помни, Что все дается только раз: И снега пламенные комья, И эта страшная гора. Но мир не виден и не слышен: Минуя тысячу смертей, Ты жизнь свою несешь на лыжах, На черных пиках скоростей.
Зачем ты эту взял орбиту? К чему отчаянный твой бег? Ты сам себя ведешь на битву, И оттого ты – человек. Несчастий белые кинжалы, Как плащ, трепещут за спиной… Ведь жизнь – такой же спуск, пожалуй, И, к сожаленью, скоростной.
1966.

Песня альпинистов.

Вот это для мужчин — Рюкзак и ледоруб, И нет таких причин, Чтоб не вступать в игру. А есть такой закон — Движение вперед, И кто с ним не знаком, Навряд ли нас поймет.
Прощайте вы, прощайте, Писать не обещайте, Но обещайте помнить И не гасить костры. До после восхожденья, До будущей горы!
И нет там ничего — Ни золота, ни руд, Там только-то всего, Что гребень слишком крут. И слышен сердца стук, И страшен снегопад, И очень дорог друг, И слишком близок ад.
Но есть такое там, И этим путь хорош, Чего в других местах Не купишь, не найдешь: С утра подъем, с утра, И до вершины бой. Отыщешь ты в горах Победу над собой.
Прощайте вы, прощайте, Писать не обещайте, Но обещайте помнить И не гасить костры. До после восхожденья, До будущей горы!
Лето 1967. Памир.

Белый снег.

На белом свете есть прекрасный белый цвет, — Он все цвета собрал как будто бы в букет. По краскам осени хожу я как во сне И жду, когда вернется тихий белый снег.
На белом облаке неспелые дожди. Ты приходи и никуда не уходи. На белом море белым солнцем день оббит. Ты полюби и никогда не разлюби.
О белизна твоей протянутой руки… И льет луна на крыши белые стихи. Лежит под лампой белый снег твоих страниц, И сквозь снега я вижу лес твоих ресниц.
Потом был поезд, и какой-то человек Сметал метлой с перрона тихий белый снег, Чтоб от следов твоих не стало и следа, И мы смеялись, чтобы вдруг не зарыдать.
И все на свете перепутались цвета В одну лишь краску под названьем «темнота», Ведь в ту страну сплошных озер, лесов и рек Ты увезла с собою тихий белый снег.
На белом свете есть прекрасный белый цвет, — Он все цвета собрал как будто бы в букет. По краскам осени хожу я как во сне И жду, когда вернется тихий белый снег.
24 Сентября 1976.

Синие горы.

Я помню тот край окрыленный, Там горы веселой толпой Сходились у речки зеленой, Как будто бы на водопой. Я помню Баксана просторы, Долины в снегу золотом… Ой горы, вы синие горы, Вершины, покрытые льдом.
Здесь часто с тоской небывалой Я думал, мечтал о тебе. Туманы ползли с перевалов Навстречу неясной судьбе. Звенели гитар переборы, И слушали их под окном Ой горы, ой синие горы, Вершины, покрытые льдом.
Пусть речка шумит на закатах И блещет зеленой волной. Уходишь ты вечно куда-то, А горы повсюду со мной. Тебя я увижу не скоро, Но счастлив я только в одном: Ой горы, ой синие горы, Вершины, покрытые льдом.
1956.

Пик Ленина.

Статный парень, товарищ мой, — Он приехал издалека — Из страны, где тепло зимой И другая шумит река. И заснуть бы нам всем пора, Но хороший пошел разговор. И сидят у костра семь стран, У подножья Памирских гор.
Переводчик не нужен нам, Мы поймем друг друга без слов, Снег и ветер – все пополам, Пополам – мороз и тепло. И твои, товарищ, бои Оставляют меня без сна. Государства у нас свои, Революция в нас одна.
Мы идем по крутым снегам, И метет, понимаешь, метет, Упирается в грудь пурга, На щеках намерзает лед. Но сгибает спину гора, И крутой восходит маршрут — Поднимаются вверх семь стран, Вместе к Ленину все идут!
Лето 1967. Памир.

Поминки. Памяти А. Сардановского.

– Ну вот и поминки за нашим столом. – Ты знаешь, приятель, давай о другом. – Давай, если хочешь. Красивый закат. – Закат – то что надо, красивый закат.
– А как на работе? – Нормально пока. – А правда, как горы, стоят облака? – Действительно, горы. Как сказочный сон. – А сколько он падал? – Там метров шестьсот.
– А что ты глядишь там? – Картинки гляжу. – А что ты там шепчешь? – Я песню твержу. – Ту самую песню? – Какую ж еще… Ту самую песню, про слезы со щек.
– Так как же нам жить? Проклинать ли Кавказ? И верить ли в счастье? – Ты знаешь, я пас. Лишь сердце прижало кинжалом к скале… – Так выпьем, пожалуй… – Пожалуй, налей…
1965.

Распахнутые ветра.

А распахнутые ветра Снова в наши края стучатся. К синеглазым своим горам Не пора ли нам возвращаться? Ну, а что нас ждет впереди? Вон висят над чашей долины Непролившиеся дожди, Притаившиеся лавины.
Снова ломится в небо день, Колет надвое боль разлуки, И беда, неизвестно где, Потирает спросонья руки. Ты судьбу свою не суди, — Много раз на дорогу хлынут Непролившиеся дожди, Притаившиеся лавины.
Звезды падают нам к ногам. Покидаем мы наши горы, Унося на щеках нагар Неразбившихся метеоров.
Так живем и несем в груди По московским мытарствам длинным Непролившиеся дожди, Притаившиеся лавины.
1963.

Не устало небо плакать.

Не устало небо плакать Над несчастьями людей. Мы идем сквозь дождь и слякоть, Через грохот площадей.
Мы идем, несем печали, Бережем их под пальто. Ни хирурги, ни медали — Не поможет нам ничто.
Мы с тобой уедем в горы, К перевалам голубым И к вершинам тем, с которых Все несчастья – просто дым, Все законы – незаконны! Ну, а память – заживет. Только жены будут – жены, Даже с этаких высот.
Там сойдет одна лавина, Встанет новая заря, И на солнечных вершинах Наши бедствия сгорят. Горы, мудры и туманны, Встанут выше облаков И залижут наши раны Языками ледников.
1963.

Хуже, чем было, не будет.

Оставим в Москве разговоры, Возьмем всю наличность души, — Нам встречу назначили горы, И мы на свиданье спешим.
Нас память терзает и судит, Но я говорю: «Не горюй! Ведь хуже, чем было, не будет, — Я точно тебе говорю».
Опасная наша дорога, Возможен печальный конец, Но мы приближаемся к Богу, Счищая всю накипь с сердец.
Ах, где вы, красавицы, где вы? Ни плач ваш не слышен, ни смех. Младые и средние девы, Прощайте – ушли мы наверх.
И смотрит на мир величаво, На мир суеты и машин, Великая наша держава Другим неподвластных вершин.
Нас память терзает и судит, Но я говорю: «Не горюй! Ведь хуже, чем было, не будет, — Я точно тебе говорю».
21 Июля 1976. Фанские Горы, Альплагерь «Варзоб».

В горах дожди.

В горах дожди, в горах седое небо, В горах грохочут горы по горам, Гремит поток, вчера лишь бывший снегом, Грохочут глины, твердые вчера.
А нам легко! Над нами солнца желоб И облаков веселые стога, И лишь река с известием тяжелым, Как скороход, бежит издалека,
И если я надолго умолкаю, А вроде солнце светит впереди, Не говори: «С чего река такая?» А просто знай – в горах идут дожди,
1965.

Фанские горы.

Я сердце оставил в Фанских горах, Теперь бессердечный хожу по равнинам, И в тихих беседах и в шумных пирах Я молча мечтаю о синих вершинах.
Когда мы уедем, уйдем, улетим, Когда оседлаем мы наши машины, — Какими здесь станут пустыми пути, Как будут без нас одиноки вершины!
Лежит мое сердце на трудном пути, Где гребень высок, где багряные скалы, Лежит мое сердце, не хочет уйти, По маленькой рации шлет мне сигналы.
Я делаю вид, что прекрасно живу, Пытаюсь на шутки друзей улыбнуться, Но к сердцу покинутому моему Мне в Фанские горы придется вернуться.
28 Июля 1976. Фанские Горы.

Памирская песня.

Ну как же тебе рассказать, что такое гора? Гора – это небо, покрытое камнем и снегом, А в небе мороз неземной, неземная жара, И ветер такой, что нигде, кроме неба, и не был.
Ищите, ищите мой голос в эфире, Немного охрипший – на то есть причины, Ведь наши памирки стоят на Памире, А мы чуть повыше, чем эти вершины.
Гора – это прежде всего, понимаешь, друзья, С которыми вместе по трудной дороге шагаешь. Гора – это мудрая лекция «Вечность и я». Гора – это думы мои о тебе, дорогая.
В палатке-памирке моей зажигалась свеча, Как будто звезда загоралась на небе высоком, И слабая нота, рожденная в блеске луча, Надеюсь, к тебе долетала, хоть это далёко.
Вот так и ложится на сердце гора за горой, Их радость и тяжесть, повенчанные высотою. Мы снова уходим, хоть нам и не сладко порой, — Уж лучше тяжелое сердце, чем сердце пустое.
Ищите, ищите мой голос в эфире, Немного охрипший – на то есть причины, Ведь наши памирки стоят на Памире, А мы чуть повыше, чем эти вершины.
5 Июля 1977. Памир.

Горы – это вечное свидание.

Здравствуйте, товарищи участники! Ветер мнет палаток паруса. Горы, накрахмаленные тщательно, Гордо подпирают небеса.
Радостным пусть будет расставание, Наши огорчения не в счет. Горы – это вечное свидание С теми, кто ушел и кто придет.
Ах, зачем вам эти приключения? Можно жить, ребята, не спеша. Но исполнен важного значения Каждый высоту дающий шаг.
За горою вечер догорающий. Путь наш и не легок, и не скор. И живут в сердцах у нас товарищи, Те, кто больше не увидит гор.
Но потом, вернувшись с восхождения, Чаю мы напьемся от души, И горит в глазах до изумления Солнце, принесенное с вершин.
Радостным пусть будет расставание, Наши огорчения не в счет. Горы – это вечное свидание С теми, кто ушел и кто придет.
29 Июня 1977. Памир.

* * *

А мы уходим в эти горы, На самый верх, на небеса, Чтобы забыть про ваши взоры, Про ваши синие глаза.
Ах, вы забудьте, ах, вы оставьте Свои ужасные черты, Ах, вы им памятник поставьте И поглядите с высоты
На ваши тяжкие вериги — Пустых условностей кольцо, На ваши глупые интриги, На ваше милое лицо.
Какая там идет дорога, Что огибает тупики, Какая видится тревога, Какие пишутся стихи,
Какая ночь висит над миром И чем наполнена луна, Какие строятся кумиры, Какая в мире тишина…
Все эти штуки совместите В интеллигентной голове. Ах, вы поймите, вы поймите Себя вот в этой тишине!
1969–1971.

Непогода в горах.

Свечка темно горит, Дождик в окно стучит, Лето – сплошной обман, В соснах висит туман.
Врут все мои друзья, Что, мол, придет рассвет, Что, дескать, есть края, Где непогоды нет.
И не пробьет тех туч Солнца густая кровь, Их лишь разгонит луч, Луч тот – твоя любовь.
Непогода в горах, непогода! В эту смену с погодой прокол, Будто плачет о ком-то природа В нашем лагере «Узункол». Нам-то что? Мы в тепле и в уюте И весь вечер гоняем чаи. Лишь бы те, кто сейчас на маршруте, Завтра в лагерь спуститься б смогли.
17–20 Августа 1978. Альплагерь «Узункол».

Передо мною горы и река.

Н. Тихоновой-Визбор.

Передо мною горы и река. Никак к разлуке я не привыкаю. Я молча, как вершина, протыкаю Всех этих дней сплошные облака. Ты проживаешь сумрачно во мне, Как тайное предчувствие бессмертья, Хоть годы нам отпущены по смете, — Огонь звезды горит в любом огне.
Когда луна взойдет, свеча ночей, Мне кажется, что ты идешь к палатке. Я понимаю, ложь бывает сладкой, Но засыпаю с ложью на плече. Мне снится платье старое твое, Которое люблю я больше новых. Ах, дело не во снах и не в обновах, А в том, что без тебя мне не житье.
Отвесы гор, теченья белых рек Заставят где-нибудь остановиться. Я знаю – будет за меня молиться Один – и очень добрый – человек. Огней аэродромная строка Закончит многоточьем это лето, И в море домодедовского света Впадет разлука, будто бы река.
Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил.
16 Июля 1978. Памир.

* * *

Тропа альпинистов – не просто тропа: Тропа альпинистов – дорога надежды, Что раз ты сюда хоть однажды попал, То что-то случится иное, чем прежде.
Тропа альпинистов – не просто тропа: Тропа альпинистов – дорога раздумий О судьбах миров, о жестокости скал, О женщинах наших, которых мы любим,
Которые вне той смертельной игры, Какую с горами ведем ненароком. Любимые нам не видны и с горы, И даже с горы чрезвычайно высокой.
Июль 1976. Фанские Горы, Альплагерь «Варзоб».

Полярное кольцо.

Опять приходят непогоды Через Полярное кольцо. И криком гонят пароходы Из памяти твое лицо.
И далеко в краю счастливом Страна цветов, земля людей. И льды уходят из залива Эскадрой белых лебедей.
И слушает радист бессменный И чей-то плач, и чей-то смех. Всю ночь кружатся над антенной Последний дождь и первый снег.
И нет тебя, и слава Богу, Что здесь один плыву без сна, Что эта тяжкая дорога Тебе никак не суждена.
Минуй тебя вся эта нежить, Будь все печали не твои, Приди к тебе вся моя нежность Радиограммой с ЗФИ.
И в час полуночный и странный Не прячь от звезд свое лицо, Смотри – на пальце безымянном Горит Полярное кольцо.
1968.

Я гляжу сквозь тебя.

Я гляжу сквозь тебя, вижу синие горы, Сквозь глаза, сквозь глаза – на пространство земли, Где летят журавли, где лежат командоры, Где боками стучат о причал корабли.
Гребни каменных гор машут сорванным снегом, В мачтах молний встает, как дредноут, гроза, И плывут облака по глазам как по небу, И стекает с луны золотая слеза.
Я иду сквозь тайгу по весне белокрылой, По колено в воде по разливам бреду… Я иду сквозь тебя, пока есть мои силы, Даже если уже никуда не иду.
1965.

Снегопад.

И ты приди сюда и в холод, и в жару На высокую планету простаков. Розовеет к вечеру Донгузорун, И Эльбрус пошит из красных облаков.
И снегопад на белом свете, снегопад, Просыпаются столетия в снегу. Где дорога, а где мелкая тропа, Разобрать я в снегопаде не могу.
И ты представь, что не лежит вдали Москва И не создан до сих пор еще Коран, — В мире есть два одиноких существа: Человек и эта белая гора.
Но с вершины через скальные ножи Ты посмотришь вниз, как с мачты корабля: Под ногами что-то плоское лежит И печально называется Земля.
И снегопад на белом свете, снегопад, Просыпаются столетия в снегу. Где дорога, а где мелкая тропа, Разобрать я в снегопаде не могу.
1966.

Серега Санин.

С моим Серегой мы шагаем по Петровке, По самой бровке, по самой бровке. Жуем мороженое мы без остановки — В тайге мороженого нам не подают.
То взлет, то посадка, То снег, то дожди, Сырая палатка, И почты не жди. Идет молчаливо В распадок рассвет. Уходишь – счастливо! Приходишь – привет!
Идет на взлет по полосе мой друг Серега, Мой друг Серега, Серега Санин. Сереге Санину легко под небесами, Другого парня в пекло не пошлют.
Два дня искали мы в тайге капот и крылья, Два дня искали мы Серегу. А он чуть-чуть не долетел, совсем немного Не дотянул он до посадочных огней.
То взлет, то посадка, То снег, то дожди, Сырая палатка, И почты не жди. Идет молчаливо В распадок рассвет. Уходишь – счастливо! Приходишь – привет!
1965.

Над киностудией свирепствует зима.

Над киностудией свирепствует зима: Стоят фанерные орудия в снегу, Поземка ломится в картонные дома, Растут сугробы на фальшивом берегу. В ночном буфете пьют актеры теплый чай, Устав от света, как от жизни старики. По павильонам постановщики стучат И строят лестницы, дворцы, материки.
И лишь пожарник в новых валенках – топ-топ, Ночной патруль, суровый взгляд из-под руки — Не загорелись бы, не вспыхнули бы чтоб Все эти лестницы, дворцы, материки, Не провалился бы к чертям весь этот мир, И сто дредноутов не сели бы на мель. Не спи, пожарник! Ты хозяин всех квартир И добрый гений свежекрашенных земель.
Но ты ведь слышишь, часовые-то – топ-топ, Наган у пояса, ах, если б лишь наган! Но ты ведь видишь, как ракетам прямо в лоб Ревут и хлещут озверевшие снега.
Ракеты с берега, ракеты с корабля — По тихим улицам, по сонным площадям… И нет пожарника, и брошена земля, Лишь два полковника за шашками сидят.
1966.

Такси.

– Свободен? – Куда везти? – Да прямо давай крути. – А… прямо. По пути. Поедем, не загрустим.
И крутится в стеклах снег. – Наверно, спешишь к жене? – Ошибка, жены-то нет. – К знакомой? – Опять не к ней.
– Сегодня у нас среда? – Сегодня у нас беда. – Да брось ты, все ерунда. А все же везти куда?
А счетчик такси стучит, И ночь уносит меня. От разных квартир ключи В кармане моем звенят.
– Направо? – Нельзя никак. – Налево? – Одна тоска. Давай-ка вперед пока, Прибавь-ка, браток, газка.
1965.

Чудо.

На этом свете нет чудес, Хотя поверий груда. Стоит плотина до небес, Но это ведь не чудо. Я по ледовым гребням лез, Я знаю слов значенье. На этом свете нет чудес — Одно лишь исключенье.
Никем не узнан, не любим, Сомненьями богатый, Я жил смотрителем лавин И сторожем заката. Стояли горы у дверей, Зажав долины-блюда, Как совещание зверей, И звери ждали чуда.
И чудо вышло на порог, Зажмурилось от снега. И чудо сделало снежок И запустило в небо. Снежок распался на снежки… И тот рисунок школьный От звезд отламывал куски, И было больно-больно.
А чудо, весело смеясь, Конфеточку сосало, Толкало в пропасти меня, Но в пропасть не бросало. Снега ударили с небес, Мир задрожал от гуда. На этом свете нет чудес — Одно лишь, в общем, чудо!
1965.

Археологи.

Воскреси мне луну золотую Над жнивьем некрещеной Руси, Половчанку, жену молодую, Постарайся, дружок, воскреси.
Эх, кочевники, археологи, Из веков глядит темнота. Архигении, архиолухи, Что ж копаете, да не там.
Наши деды, история наша, Из могил нам кричат: «Пособи!» Кандалами гремит Кандалакша И острогами стонет Сибирь.
Бурят землю для нефти ребята, Горняки о металлах скорбят. Мы ж не бурим, мы ходим с лопатой, В прошлом веке мы ищем себя.
1965.

Река Неглинка.

Трактора стоят среди дороги, Замерзают черти на ветру, И размеров сорок пятых ноги Жмутся к придорожному костру.
На снежинку падает снежинка, Заметая дальние края. Как ты далеко, река Неглинка — Улица московская моя.
Здесь другие реки, покрупнее, Прорубей дымятся зеркала. Тросы на морозе каменеют, Рвутся тросы, словно из стекла.
Ой, да что столица мне, ребята, Мне шагать бы с вами целый век, Чтоб сказали где-то и когда-то: «Вот москвич – хороший человек».
И любая малая былинка Мерзнет посреди сибирских льдов. Реки, реки – ни одной Неглинки, Только лишь названья городов.
На снежинку падает снежинка, Заметая дальние края. Как ты далеко, река Неглинка — Улица московская моя.
Весна 1965.

Знаком ли ты с Землей?

– Знаком ли ты с Землей? – Да вроде бы знаком. – А чей тут дом стоит? – Да вроде общий дом. А может, это твой? Внимательно смотри, Ведь нет земли такой В других концах Земли.
Вот крыша в доме том — Ледовый океан, Вот погреб в доме том — Хакассии туман. И дверь за облака, И море у ворот, В одном окне – закат, В другом окне – восход.
Он твой, конечно, твой — И крыша, и крыльцо С звездой над головой, С могилами отцов. И реками пьяна Непройденная ширь, Страны моей весна — Желанная Сибирь.
1966.

Пропали все звуки.

Пропали, пропали все звуки, И странная, странная тишь, Как будто не крылья, а руки, Как ласточка выгнув, летишь. Как будто бежишь по песку ты, А двигатель, правда, стоит. Секунды, секунды, секунды — Последние шансы твои.
Случись же такое вот дело — Я сам же хотел в небеса, — Я летчик – товарищ Гастелло, Я Пашка – обычный курсант. Я падаю взрывчатым телом, А крыши согнулись и ждут. Я, кажется, знаю, что сделать, Чтоб эту не сделать беду.
1966.

Да будет старт.

На заре стартуют корабли, Гром трясет окрестные дороги. От Земли на поиски земли, От тревоги к будущей тревоге.
Мы построим лестницу до звезд, Мы пройдем сквозь черные циклоны От смоленских солнечных берез До туманных далей Оберона.
Не кричите – крик не долетит, Не пишите – почта не доходит. Утопают дальние пути Там, где солнце новое восходит.
Нет привала на пути крутом, Где гроза сшибается с грозою. До свиданья. Плавится бетон. Звездолет становится звездою.
Мы построим лестницу до звезд, Мы пройдем сквозь черные циклоны От смоленских солнечных берез До туманных далей Оберона.
1966.

Иркутск.

А ты говоришь: «Люблю!» А я говорю: «Не лги!» Буксирному кораблю Всю жизнь отдавать долги. Приставлен мой путь к виску, Дороги звенит струна Туда, где встает Иркутск, По-видимому, спьяна.
Ах, как бы теперь легла Рука на твое плечо! Земля до того кругла, Что свидимся мы еще. По мокрому по песку Твой след замела волна, И грустно вздохнул Иркутск, Наверно-таки, спьяна.
А ты говоришь: «Постой!» А я говорю: «Дела!» Лечу в черноте пустой, Как ангел, но без крыла. И день без тебя – в тоску, И ночь без тебя больна. Навстречу летит Иркутск, Уж точно-таки, спьяна.
1967.

Грибы.

По краю воронок – березок столбы, По краю воронок – грибы да грибы. Автобус провоет за чахлым леском. Туман над Невою, как в сердце ком.
А кто здесь с войны сыроежкой пророс? Так это ж пехота, никак не матрос. Матрос от снаряда имел поцелуй И вырос в отдельно стоящий валуй.
По минному полю шагает взрывник, По бывшему минному полю – грибник, Он в каске, как дьявол, очки со слюдой, Бордовая «Ява» как конь молодой.
Несут грибники на закуску грибы… Проносит санрота гробы да гробы… Морская пехота, зенитная часть, Саперная рота и два трубача.
А ну-ка, ребята, отдайте грибы! Пускай они снова врастают в гробы! Откинутся доски, земля отлетит, И ротный построиться роте велит.
И снова – атака, и снова – «ура!», Опять из-за танков палит немчура. Нельзя им сторонкой уйти от судьбы — Воронки, воронки… грибы да грибы…
1967.

Утренний рейс Москва – Ленинград.

Горит лампада под иконой, Спешит философ на экзамен. Плывут по Охте полусонной Трамваи с грустными глазами. И заняты обычным делом Четыре ветра над верстами По городам заледенелым, По белым ставням.
Поземка бьет в стальные двери, Приказы свернуты петлею, Турбины «ТУ» ревут как звери, И мы прощаемся с землею. На целый час сплошного неба, На шестьдесят веков горячих. И под крылом земные недра Открыты зрячим.
Вот пехотинец роет снова Окопы маленькой лопатой. На черных просеках сосновых Лежат немецкие гранаты. Лежат, разложены по нишам, Под голубой звездою Вегой, По черным ящикам, прогнившим Под талым снегом.
Лежат на сопках отдаленных Во тьме лихие командиры, Лежат работники района В своих протопленных квартирах. Лежит провинция глухая, Встают строительные роты, И долго песня затихает За поворотом.
Лежат заботы на мужчинах, На их плечах тяжелым небом. Пылает ножик перочинный, Очнувшись рядом с черствым хлебом. Лежит поэт на красных нарах, И над его стоят постелью Заиндевелые гитары Поморских елей.
Лежат торжественные думы, На облаках найдя спасенье. Вот набираем высоту мы По тыще метров за мгновенье. Летим как Божие созданье — Неповторимое, слепое — На невозможное свиданье С самим собою.
1968.

Десантники слушают музыку.

Извиняюсь, но здесь не табор И не кони на водопой — Самоходки сошлись у штаба Посреди метели слепой. А десантники слушают музыку, А у них за плечами у всех Сорок пять километров мужества, Перемноженного на снег.
Старшине бы сказать: «Курсанты, Скоро утро, и нам спешить. Парашюты после десанта Надо тщательно просушить». А десантники слушают музыку, А у них за плечами у всех Сорок пять километров мужества, Перемноженного на снег.
Не из сказки и не из легенды — С неба прыгнул курсантский взвод. Разрывает «Спидолу» Гендель, С автоматов капает лед. Так десантники слушают музыку, И у них за плечами у всех Сорок пять километров мужества, Перемноженного на снег.
1963.

Помни войну.

Помни войну, пусть далёка она и туманна. Годы идут, командиры уходят в запас. Помни войну! Это, право же, вовсе не странно Помнить все то, что когда-то касалось всех нас.
Гром поездов. Гром лавин на осеннем Кавказе. Падает снег. Ночью староста пьет самогон. Тлеет костер. Партизаны остались без связи. Унтер содрал серебро со старинных икон.
Помни войну! Стелет простынь нарком в кабинете. Рота – ура! Коммунисты – идти впереди! Помни войну! Это мы – ленинградские дети — Прямо в глаза с фотографий жестоких глядим.
Тихо, браток. В печку брошены детские лыжи. Русский народ роет в белой земле блиндажи. Тихо, браток! Подпусти их немного поближе — Нам-то не жить, но и этим подонкам не жить.
Помни войну, пусть далёка она и туманна. Годы идут, командиры уходят в запас. Помни войну! Это, право же, вовсе не странно Помнить все то, что когда-то касалось всех нас.
1970.

Воспоминания о пехоте.

Нас везут в медсанбат, двух почти что калек, Выполнявших приказ не совсем осторожно. Я намерен еще протянуть пару лет, Если это, конечно, в природе возможно.
Мой товарищ лежит и клянет шепотком Агрессивные страны, нейтральные – тоже. Я ж на чутких врачей уповаю тайком, Если это, конечно, в природе возможно.
Перед нами в снегах лесотундра лежит, Медицинская лошадь бредет осторожно. Я надеюсь еще на счастливую жизнь, Если это, конечно, в природе возможно.
Так и еду я к вам в этих грустных санях. Что же вас попросить, чтоб вам было несложно? Я хочу, чтобы вы не забыли меня, Если это, конечно, в природе возможно.
22 Октября 1980.

Лодейное поле.

На поле Лодейном Не видно лодей, Лодейное поле — Могилы людей. Над полем Лодейным Бушует зима И светит звезда Под названием Марс.
На Марсе – порядок И полный покой, На Марсе не видно Войны никакой. А тут то и дело Стучатся в окно: «Вставай-ка, товарищ, Запахло войной!
Запахло войной, Загремело вдали. Подводные лодки Под воду ушли. И ты, дорогой, Оторвись от жены. Не кто ты другой, А надёжа страны».
Надёжа надёжей — Иду по двору, Несу под одёжей Поношенный труп. Готов хоть на полюс, Но только, браток, На поле Лодейное Я не ходок.
1967.

Цена жизни.

«Товарищ генерал, вот добровольцы — Двадцать два гвардейца и их командир Построены по вашему…» – «Отставить, вольно! Значит, вы, ребята, пойдете впереди. Все сдали документы и сдали медали. К бою готовы, можно сказать… Видали укрепленья?» – «В бинокль видали». «Без моста, ребята, нам город не взять».
Этот город называется Полоцк, Он войною на две части расколот, Он расколот на две части рекою, Полной тихого лесного покоя. Словно старец, он велик и спокоен, Со своих на мир глядит колоколен, К лесу узкие поля убегают — Белорусская земля дорогая.
«Задача такова: в город ворваться, Мост захватить и от взрыва спасти. Моста не отдавать, держаться, держаться До подхода наших танковых сил. А мы-то поспешим, мы выйдем на взгорье, Прикроем артиллерией смелый десант. Как ваша фамилия?» – «Лейтенант Григорьев!» «Успеха вам, товарищ старший лейтенант!»
Беги вперед, беги, стальная пехота — Двадцать два гвардейца и их командир. Драконовским огнем ревут пулеметы, Охрана в укрепленьях предмостных сидит. Да нет, она бежит! В рассветном тумане Грохочут по настилу ее сапоги, И мост теперь уж наш! Гвардейцы, вниманье: С двух сторон враги, с двух сторон враги!
Четырнадцать атак лавой тугою Бились об этот малый десант. Спасибо вам за все, товарищ Григорьев — Командир десанта, старший лейтенант. Вот берег и река, грохотом полны, И мост под танками тихо дрожит… Товарищ генерал, приказ ваш исполнен, Да некому об этом вам доложить.
31 Января 1973.

Ванюша из Тюмени.

В седом лесу под Юхновом лежат густые тени, И ели, как свидетели безмолвные, стоят. А в роте, в снег зарывшейся, Ванюша из Тюмени — Единственный оставшийся нераненный солдат.
А поле очень ровное за лесом начиналось, Там немцы шли атакою и танки впереди. Для них война короткая как будто бы кончалась, Но кто-то бил из ельника, один, совсем один.
Он кончил школу сельскую, зачитывался Грином, Вчера сидел за партою, сегодня – первый бой. Единственный оставшийся с горячим карабином, С короткой биографией, с великою судьбой.
Когда же вы в молчании склонитесь на колени К солдату неизвестному, к бессмертному огню, То вспомните, пожалуйста, Ванюшу из Тюмени, Который пал за Родину под Юхновом в бою.
1970.

Ледовая разведка.

Прощай, патруль! Мне больше не скрипеть В твоих унтах, кожанках, шлемах, брюках. Закатный снег, как смерзшуюся медь, Уж не рубить под самолетным брюхом.
Не прятать за спокойствием испуг, Когда твой друг не прилетает снова, Не почитать за самый сладкий звук Унылый тон мотора поршневого.
Прощай, патруль! Не помни про меня. Ломать дрова умеем мы с размахом. Я форменную куртку променял На фирменную, кажется, рубаху.
Прощайте, островов моих стада! Я – женщиной поломанная ветка. Прощайте, льдом помятые суда, Прощай, моя ледовая разведка.
Не упрекни, не выскажись вослед. Грехи пытаясь умолить стихами Я спутал всё – зимовье и балет, И запах псов с французскими духами.
Прощай, патруль! Во снах не посещай. Беглец твой, право, памяти не стоит. Залезу в гроб гражданского плаща И пропаду в пустынях новостроек.
А душу разорвет мне не кларнет, Не творчество поэта Острового, А нота, долетевшая ко мне От авиамотора поршневого.
20 Февраля – 17 Сентября 1980.

Деревянный самолет. Из кинофильма «И ты увидишь небо». Музыка В. Берковского.

Зовет нас небо постоянно И защитить себя зовет. И вот летит – хоть деревянный, Но все-таки военный самолет.
От пуль он защищен не слишком, Построен не на долгий век. Его пилот – совсем мальчишка, Но все-таки военный человек.
Пусть летная трудна работа, Опасность подступает – пусть! Но жизнь – важнейший из полетов, И нужно верный выбрать путь. Лети, пилот, минуя смерти, Минуя черный дым стрельбы, Ведь пять печатей на конверте — Полетный курс твоей судьбы.
И юность гордо пролетает Над черной пропастью войны, Но подвиг времени не знает, — Пред ним все возрасты равны. И в опечатанном конверте Письмо в бессмертие несет Через огонь железной смерти Тот деревянный самолет.
6–8 Января 1978.

Военные фотографии. Из телефильма «Мурманск-198». Музыка С. Никитина.

Доводилось нам сниматься И на снимках улыбаться Перед старым аппаратом Под названьем «Фотокор», Чтобы наши светотени Сквозь военные метели В дом родимый долетели Под родительский надзор.
Так стояли мы с друзьями В перерывах меж боями. Сухопутьем и морями Шли, куда велел приказ. Встань, фотограф, в серединку И сними нас всех в обнимку: Может быть, на этом снимке Вместе мы в последний раз.
Кто-нибудь потом вглядится В наши судьбы, в наши лица, В ту военную страницу, Что уходит за кормой. И остались годы эти В униброме, в бромпортрете, В фотографиях на память Для отчизны дорогой.
18–21 Октября 1979. Минск – Москва.

Медаль Сталинграда.

Медаль Сталинграда, простая медаль. Бывают и выше, чем эта награда. Но чем-то особым блестит эта сталь, Кружочек войны – медаль Сталинграда.
Еще предстоит по грязище и льду Пройти пол-Европы сквозь пули, снаряды. Но светит уже в сорок третьем году Победы звезда – медаль Сталинграда.
С небес то дожди, то веселый снежок, И жизнь протекает, представьте, как надо. Я молча беру этот белый кружок И молча целую медаль Сталинграда.
На пышную зелень травы капли крови упали. Два цвета сошлись, стала степь мировым перекрестком. Недаром два цвета великих у этой медали — Зеленое поле с красною тонкой полоской.
14 Декабря 1976.

А парни лежат. Памяти оставшихся на далекой тропе.

Поникшие ветви висят над холмами. Спят вечным покоем ушедшие парни. Оборваны тропы погибших ребят.
Здесь время проходит, шагая неслышно, Здесь люди молчат – разговоры излишни. Далекое – ближе… А парни лежат.
Плечами к плечу они шли вместе с нами И беды других на себя принимали. Их ждут где-то мамы. А парни лежат.
Костровые ночи плывут в поднебесье. Другие поют их неспетые песни. Далёко невесты. А парни лежат.
Но память о них бьется пламенем вечным. Меня этот свет от сомненья излечит И сделает крепче. А парни лежат…
1970.

Западный берлин.

Там, в маленьком кафе На углу Шенхаузэраллеи, Где четыре старухи ежедневно Обсуждают итоги Первой и Второй мировой войны…
Там, в маленьком кафе На углу Шенхаузэраллеи, Где из окон видны еще руины, Где безногий человек С самого утра все глядит в стакан…
Там, в маленьком кафе, Посредине города Берлина, На углу двадцатого столетья, На опасном перекрестке Двух противоборствующих систем…
Там, в маленьком кафе, Посреди задымленной Европы, На груди у небольшой планеты, Что вращается по скучной Круговой орбите вокруг звезды…
Там, в маленьком кафе, Ничего такого не случилось, Просто мы по-русски говорили, И сказали старухи: «Надо было раньше добить англичан».
1970. Западный Берлин.

Ночь летнего солнцестояния.

Э. Уразбаевой.

Двадцать первого числа, При немыслимом свеченье, При негаснущей заре Мы плывем невесть куда, Наблюдая за кормой Летних вод перемещенье, Наблюдая за собой Уходящие года.
Наш случайный коллектив, Расположенный к остротам, Расположен на борту Небольшого катерка.
Комментируем слегка Все, что нам за поворотом Открывает сквозь июнь Проходящая река.
Костерок на мокрый луг Стелет дым горизонтальный, Допризывники вдвоем Ловят рыбу у реки. Им бы Родину стеречь, Строго вглядываясь в дали, А они, представь себе, Все глядят на поплавки.
И неважно, милый друг, Все, что было накануне, Все, что с нами совершат Тишина и высота. Только было бы всегда Двадцать первое июня, Только б следующий день Никогда бы не настал.
2–3 Июня 1981.

Капитан ВВС Донцов.

А наземный пост с хрипотцой донес, Что у «тридцать второй» машины при взлете С левым шасси какой-то вопрос, И оно бесполезно висит в полете.
А человек, сидящий верхом на турбине, Капитан ВВС Донцов, Он – памятник ныне, он – память отныне И орден, в конце концов!
И ночных полетов руководитель Стал кричать в синеву: – Войдите в вираж! В пике войдите! Но помнить: внизу живут!
А «тридцать второй» кричит: – На брюхо Сажусь, и делу хана! А пенсию – официантке Валюхе, Она мне вроде жена…
И красные строчки – посадочный знак, И красный удар – в бетон! Прекрасные ветры в открытый колпак, И кто-то целует потом…
А человек, сидевший верхом на турбине, Капитан ВВС Донцов, Майор он отныне, инструктор отныне, Женат он, в конце концов!
1967.

Рассказ ветерана.

Мы это дело разом увидали, Как роты две поднялись из земли И рукава по локоть закатали, И к нам с Виталий Палычем пошли. А солнце жарит – чтоб оно пропало! — Но нет уже судьбы у нас другой, И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч, Постой, подпустим ближе, дорогой».
И тихо в мире, только временами Травиночка в прицеле задрожит. Кусочек леса редкого за нами, А дальше – поле, Родина лежит. И солнце жарит – чтоб оно пропало! — Но нет уже судьбы у нас другой, И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч, Постой, подпустим ближе, дорогой».
Окопчик наш – последняя квартира, Другой не будет, видно, нам дано. И черные проклятые мундиры Подходят, как в замедленном кино. И солнце жарит – чтоб оно пропало! — Но нет уже судьбы у нас другой, И я кричу: «Давай, Виталий Палыч, Давай на всю катушку, дорогой!»
…Мои года, как поезда, проходят, Но прихожу туда хоть раз в году, Где пахота заботливо обходит Печальную фанерную звезду, Где солнце жарит – чтоб оно пропало! — Где не было судьбы у нас другой… И я шепчу: «Прости, Виталий Палыч, Прости мне, что я выжил, дорогой».
1972.

Я бы новую жизнь.

Я бы новую жизнь своровал бы как вор, Я бы летчиком стал, это знаю я точно. И команду такую: «Винты на упор!» — Отдавал бы, как Бог, домодедовской ночью. Под моею рукой чей-то город лежит, И крепчает мороз, и долдонят капели. И постели метелей, и звезд миражи Освещали б мой путь в синеглазом апреле.
Ну а будь у меня двадцать жизней подряд, Я бы стал бы врачом районной больницы. И не ждал ничего, и лечил бы ребят, И крестьян бы учил, как им не простудиться. Под моею рукой чьи-то жизни лежат, Я им новая мать, я их снова рожаю. И в затылок мне дышит старик Гиппократ, И меня в отпуска все село провожает.
Ну а будь у меня сто веков впереди, Я бы песни забыл, я бы стал астрономом. И прогнал бы друзей, просыпался б один, Навсегда отрешась от успеха земного. Под моею рукой чьи-то звезды лежат. Я спускаюсь в кафе, будто всплывшая лодка. Здесь по-прежнему жизнь! Тороплюсь я назад И по небу иду капитанской походкой.
Но ведь я пошутил. Я спускаюсь с небес, Перед утром курю, как солдат перед боем. Свой единственный век отдаю я тебе — Все, что будет со мной, это будет с тобою. Под моею рукой твои плечи лежат, И проходит сквозь нас дня и ночи граница. И у сына в руке старый мишка зажат, Как усталый король, обнимающий принца.
1968.

Прикосновение к земле.

У всех, кто ввысь отправился когда-то, У всех горевших в плазме кораблей Есть важный и последний из этапов — Этап прикосновения к земле, Где с посохом синеющих дождей Пройдет сентябрь по цинковой воде, Где клены наметут свои листки На мокрую скамейку у реки.
Мы постепенно счастье познавали, Исследуя среди ночных полей С любимыми на теплом сеновале Этап прикосновения к земле, Где с посохом синеющих дождей Пройдет сентябрь по цинковой воде, Где клены наметут свои листки На мокрую скамейку у реки.
То женщины казались нам наградой, То подвиги нам виделись вдали, И лишь с годами мы познали радость В кругу обыкновеннейшей земли, Где с посохом синеющих дождей Пройдет сентябрь по цинковой воде, Где клены наметут свои листки На мокрую скамейку у реки.
Когда-нибудь, столь ветреный вначале, Огонь погаснет в пепельной золе. Дай Бог тогда нам встретить без печали Этап прикосновения к земле, Где с посохом синеющих дождей Пройдет сентябрь по цинковой воде, Где клены наметут свои листки На мокрую скамейку у реки.
13–15 Мая 1981.

Вставайте, граф.

Вставайте, граф! Рассвет уже полощется, Из-за озерной выглянув воды. И кстати, та вчерашняя молочница Уже поднялась, полная беды. Она была робка и молчалива, Но, ваша честь, от вас не утаю: Вы, несомненно, сделали счастливой Ее саму и всю ее семью.
Вставайте, граф! Уже друзья с мультуками Коней седлают около крыльца, Уж горожане радостными звуками Готовы в вас приветствовать отца. Не хмурьте лоб! Коль было согрешение, То будет время обо всем забыть. Вставайте! Мир ждет вашего решения: Быть иль не быть, любить иль не любить.
И граф встает. Ладонью бьет будильник, Берет гантели, смотрит на дома И безнадежно лезет в холодильник, А там зима, пустынная зима.
Он выйдет в город, вспомнит вечер давешний: Где был, что ел, кто доставал питье. У перекрестка встретит он товарища, У остановки подождет ее.
Она придет и глянет мимоходом, Что было ночью – будто трын-трава. «Привет!» – «Привет! Хорошая погода!.. Тебе в метро? А мне ведь на трамвай!..» И продают на перекрестках сливы, И обтекает постовых народ… Шагает граф. Он хочет быть счастливым, И он не хочет, чтоб наоборот.
Осень 1962.

Оглавление.

Песни настоящих мужчин. Он дал своему поколению голос. Многоголосье. Наполним музыкой сердца. Апрельская прогулка. А будет это так. Вересковый куст. Обучаю играть на гитаре. 8. Подарите мне море. Из телефильма «Морские ворота». Музыка В. Берковского и С. Никитина. Многоголосье. Сон под пятницу. В Аркашиной квартире. Песня о быстротекущем времени. Из пьесы «Автоград-XXI». Музыка Ген. Гладкова. Деньги. Мне твердят. Огонь в ночи. Из телефильма «Миг удачи». Музыка В. Бальчева. Охотный ряд. Какие слова у дождя. Мне не хватает тебя. Музыка П. Аедоницкого. Я вернулся. Не жалейте меня. 22. Таллин. Тихоокеанская звезда. Музыка В. Берковского. Улетаем. 26. 27. Одинокий гитарист. Струна и кисть. Вот уходит наше время. Три звезды. Музыка П. Аедоницкого. Не провожай меня. Воскресенье в Москве. Осенние дожди. Корчма. 36. В Ялте ноябрь. Ты у меня одна. Чукотка. Сигарета к сигарете. Ходики. Леди. Песня, начатая в Восточно-Сибирском море и дописанная на Черном море Н. Тихоновой-Визбор. Что ж ты нигде не живешь. Милая моя. Посвящена VI Грушинскому фестивалю. Семейный диалог. Я думаю о вас. Рассказ женщины, или случай у метро «Площадь революции», перешедший в случай на 15-й парковой улице. Пора подумать о себе. Памяти ушедших. Манеж. Романс. Ночной полет. Октябрь. садовое кольцо. Три сосны. Сретенский двор. Блажен, кто поражен летящей пулей. Спутники. Авто. Волейбол на Сретенке. Я в долгу перед вами. Сад вершин. Сорокалетье. Когда придет мой пароход. Теплый стан. Песня об истинной морской и нелогичной любви четвертого помощника Севы Калошина. Укушенный, или Печальная баллада о несчастном укушенном. Речной трамвай. Если ты уйдешь. Ночная дорога. Музыка В. Берковского и С. Никитина. Прогулка. Первый снег. Москва святая. Деревня Новлянки. Белая сова. В соавторстве с Ю. Панюшкиным. Радуга. Диалог о соотношении возвышенного и земного. Тост за Женьку. Давайте прощаться, друзья. Спокойно, дружище, спокойно. Не устало небо плакать. Россия. Следы. На плато Расвумчорр. Волчьи ворота. Спокойно, дружище. Турбины «Ту». Хамар-Дабан. Синий перекресток. Музыка С. Богдасаровой. Командир подлодки. Океан. Флот не опозорим. Курильские острова. Окраина земная. Три минуты тишины. Штили выметая облаками. Остров Путятин. Третий штурман. Морские ворота. Из телефильма «Морские ворота». Музыка В. Берковского и С. Никитина. «Кострома». Северный флот. Да обойдут тебя лавины. В соавторстве с А. Якушевой. Горнолыжник. Песня альпинистов. Белый снег. Синие горы. Пик Ленина. Поминки. Памяти А. Сардановского. Распахнутые ветра. Не устало небо плакать. Хуже, чем было, не будет. В горах дожди. Фанские горы. Памирская песня. Горы – это вечное свидание. 113. Непогода в горах. Передо мною горы и река. 116. Полярное кольцо. Я гляжу сквозь тебя. Снегопад. Серега Санин. Над киностудией свирепствует зима. Такси. Чудо. Археологи. Река Неглинка. Знаком ли ты с Землей? Пропали все звуки. Да будет старт. Иркутск. Грибы. Утренний рейс Москва – Ленинград. Десантники слушают музыку. Помни войну. Воспоминания о пехоте. Лодейное поле. Цена жизни. Ванюша из Тюмени. Ледовая разведка. Деревянный самолет. Из кинофильма «И ты увидишь небо». Музыка В. Берковского. Военные фотографии. Из телефильма «Мурманск-198». Музыка С. Никитина. Медаль Сталинграда. А парни лежат. Памяти оставшихся на далекой тропе. Западный берлин. Ночь летнего солнцестояния. Капитан ВВС Донцов. Рассказ ветерана. Я бы новую жизнь. Прикосновение к земле. Вставайте, граф.