Петровский.

II. В пролетарской семье.

Денег у Гриши было очень мало. Чтобы сэкономить, он не стал брать билета до Екатеринослава. «Куплю до станции Лозовой, а там пешком пойду, — решил он. — А устану, опять сяду в поезд».

Он купил билет в вагон третьего класса и еще задолго до отправления поезда занял свое место на лавке, у окна. Гриша первый раз в жизни ехал по железной дороге и боялся, что поезд уйдет без него.

Мать стояла на перроне возле окна вагона, все смотрела на него и плакала, утирая слезы ладонью. Грише тоже хотелось заплакать. Он с трудом проглотил тяжелый тугой комок.

От грустных мыслей Гришу отвлек шум голосов и топот ног. В вагон один за другим входили пассажиры. И сразу вокруг стало тесно и весело.

Место напротив Гриши оставалось свободным. И только перед вторым ударом станционного колокола это место занял хорошо и чисто одетый мужчина с короткой черной бородкой.

Мужчина, как только сел, сразу развернул газету, закрывшись ею почти до пояса. Лица его не было видно. Когда поезд тронулся, мужчина перестал читать, неторопливо огляделся по сторонам, и вдруг — Гриша это ясно приметил — глаза его, устремленные куда-то за спину Гриши, сделались холодными и острыми. Мужчина опять закрылся газетой. Паренек с любопытством повернул голову назад и увидел на соседней лавке господина в светлой шляпе, с усиками. Он тоже читал газету.

Через несколько минут мужчина, сидевший напротив Гриши, встал и вышел в тамбур. Больше он не появлялся. Исчез и господин в шляпе. В этих двух молчаливых людях и в том, как они почти одновременно пропали куда-то, было что-то неуловимо-таинственное, загадочное. И Гриша, успевший уже начитаться книжек о знаменитых ворах и ловких сыщиках, от похождений которых захватывало дух, стал строить всякие догадки. В его воображении проносились картины погони и драк, одна страшнее другой.

Мальчуган наверняка проехал бы станцию, если бы его вагон не остановился как раз против каменного здания с надписью «Лозовая». Гриша вскочил, словно уколотый, и бросился к двери.

Он отыскал крепкую палку, повесил на один ее конец свой узелок, положил палку на плечо и зашагал полевой виляющей тропкой, тянущейся чуть поодаль от железнодорожного полотна.

Гриша прошел с полверсты, когда мимо него прогромыхал, обдав густым дымом, поезд. И вдруг он увидел, как с подножки вагона спрыгнул на полном ходу человек и, пробежав несколько шагов, упал. Когда он поднялся, охлопывая костюм и стирая кровь с поцарапанных рук, Гриша узнал в нем того самого мужчину с газетой, который сел в вагон еще в Харькове, а потом куда-то пропал.

Мужчина, оправив костюм, не оглядываясь, зашагал по тропе вдоль путей. Гриша, потоптавшись, медленно пошел следом, не спуская глаз с идущего впереди человека.

Мужчина вдруг оглянулся и остановился. Сердце у Гриши запрыгало, и он тоже стал, не зная, что делать дальше.

Мужчина неожиданно рассмеялся и крикнул:

— Эй, хлопчик, иди-ка сюда! Да не бойся, не съем! Ты, видно, здешний. Не знаешь, сколько верст до следующей станции?

— Нет, дяденька, я не здешний, — ответил дрожащим голосом Гриша.

— Откуда же ты?

— Из Харькова.

— Постой, да это не ты ли сидел напротив меня в вагоне?

Гриша неопределенно пожал плечами.

— Я.

— То-то, я смотрю, знакомая личность.

Гриша совсем смутился и потупился.

— А куда идешь, хлопчик? Далече?

— Не знаю…. Может, до станции другой. А надо мне в Екатеринослав… к брату еду…

— Ну что ж, выходит, мы попутчики. Друзья по несчастью. Пошли, братец, вдвоем-то веселее, а?

Незнакомец оказался добродушным и разговорчивым. Всю дорогу он расспрашивал Гришу о доме, матери и брате. Постепенно мальчик освоился и тоже стал расспрашивать о всяких неизвестных ему вещах.

Дойдя до следующей станции, они распрощались. Гриша не слишком устал и решил пройти до вечера еще один перегон. А Павлу Васильевичу, как назвал себя незнакомец, нужно было ехать, и он остался ждать поезда на Екатеринослав.

Прощаясь, Павел Васильевич порылся в кармане пиджака, достал записную книжку, вырвал листок и написал на нем свой адрес.

— Вот возьми, Григорий, — сказал он, протягивая листок. — Приедешь в Екатеринослав, заходи ко мне, мы с тобой еще о многих интересных вещах поговорим. Непременно приходи. Обещаешь? Ну, счастливой тебе дороги, братец! — И крепко, как мужчина мужчине, пожал Грише руку.

Всю дорогу до Екатеринослава мальчик думал об этом человеке, давшем ему свой адрес и пригласившем его, чужого мальчишку, к себе в гости.

…Петр обрадовался брату.

Он долго расспрашивал Гришу о доме, рассказывал о своем житье и заводских порядках. Работает кочегаром на водокачке, часов по двенадцать в сутки, очень устает, а платят гроши. Задумал построить домишко, да денег не хватает, в долги залез по уши, а дел еще много. Пока вот живет в землянке. После работы вместе с женой месят глину и обмазывают стены. Хорошо, если до зимы управятся, а не то помрешь в этой землянке — холодная, сырая.

— Завтра пойдем, Гришутка, поищем тебе какую-нибудь работу, — сказал Петр. — Сразу навряд отыщем. На заводе сейчас мест нет. Ну, да не унывай, что-нибудь придумаем.

Однако устроиться на работу оказалось не просто. По утрам у ворот Брянского завода, где работал Петр, толкались сотни людей в ожидании счастливого случая получить место. И хотя Грише очень хотелось стать слесарем или токарем на заводе: мечтой детских лет было «сделать самому паровоз», — на время с этой мечтой пришлось расстаться.

Грише удалось поступить покуда учеником в телеграфные мастерские при станции. Как и в Харькове, здесь ученикам в течение первых шести месяцев не платили ни копейки. Но все-таки была надежда через полгода получить заработок, и Гриша стал учиться, не прекращая искать с помощью брата другую работу, с оплатой.

В свободное время, обычно по вечерам, он помогал Петру с женой достраивать их новое жилище. Гриша копал и месил в яме глину, лепил кирпич-сырец, обмазывал стены. Гриша трудился с жаром, радуясь, что у Петра, наконец, будет своя хата.

Время от времени, когда Грише вспоминались родной дом, мать и весь путь от Харькова до Екатеринослава ради поисков работы, ему припоминался и тот человек, которого он сперва принял за бандита и с которым потом шел пешком от станции Лозовой. Бумажка с его адресом еще хранилась в Гришином кармане. Наконец однажды он отправился по этому адресу.

Дверь открыл пожилой усатый дядька в сапогах и белой рубахе. Спросил, кого нужно. Гриша смущенно объяснил и показал бумажку с адресом. Усатый, внимательно поглядев на паренька, взял в руку бумажку, рассматривая.

— Да, это он писал, — пробормотал он. — А ты, что ж, брат, так долго не приходил? Нет Павла Васильевича Точисского. Полиция ему проходу не давала, пришлось Павлу Васильевичу уехать отсюда… Ты где живешь-то? У брата? А-а, знаю такого, на водокачке работает. А ты сам что поделываешь? Да-а, брат, это не то, надо тебе на наш Брянский завод определиться, поближе к рабочему люду. Мест, говоришь, нет? Ничего, поможем, ты приходи-ка ко мне в субботу, потолкуем, у меня и молодежь вроде тебя будет. Придешь? Ну вот и ладно! Братцу привет передавай, скажи — от Игнатова.

И усатый с доброй улыбкой пожал Грише руку.

В субботу Гриша, как обещал, опять пришел в дом к Игнатову. Хозяин радушно принял его, познакомил с женой и несколькими гостями, сидевшими вокруг стола с закусками и самоваром. Это были друзья Игнатова, рабочие с того же Брянского завода и их жены. Среди гостей Гриша приметил двух пареньков, годами чуть постарше его.

Разговоры были самые разные — от обсуждения поднявшихся цен на рынке до стычек с заводским начальством. Многое в разговоре мужчин было непонятно Грише.

К концу вечера, когда Гриша стал прощаться, Игнатов, словно что-то вспомнив, сказал, удерживая его за руку:

— Да! Вот что. Там у вас в землянке-то тесно вчетвером и лечь небось негде. Ты перебирайся ко мне, места у нас, видишь, довольно. Не стеснишь. Так и передай брату, пусть отпустит.

Брат Петр, знавший Игнатова как непьющего, справедливого человека и уважавший его за самостоятельность, не стал перечить и разрешил Грише перебраться к нему на жительство. Вскоре благодаря хлопотам Игнатова и брата удалось определить Гришу в инструментальную мастерскую при мостовом цехе Брянского завода. Сначала жалованье положили небольшое — тридцать пять копеек в день. Но это был твердый заработок. К тому же здесь Гриша мог обучиться токарному ремеслу, о котором мечтал еще в Харькове.

Перед тем как получить разрешение выйти на работу, каждый вновь принятый на завод обязан был пройти медицинский осмотр. Рабочих заставляли широко раскрывать рот, щупали пальцами зубы, заглядывали в уши, глаза, горло. А если новичок был грамотный, предлагали прочесть несколько фраз. Через эти испытания прошел и Гриша.

На Брянском заводе работало несколько тысяч человек. Редко проходил день, чтобы не было жертв или увечий среди рабочих. Своеволие и самодурство заводского начальства не знали границ. Рабочие роптали, жаловались на низкие заработки и несправедливые штрафы. Но никто не обращал внимания на их жалобы. Зачем? Когда у заводских ворот толпятся сотни нищих, готовых по первому зову начальства с радостью выполнять любое дело, за которое платят деньги.

Стараясь выслужиться и угодить управляющему, мастера и начальники цехов издевались над рабочими, в особенности над учениками-подростками, на каждом шагу подвергая их оскорблениям, даже побоям. Более независимо и безбедно жили только высококвалифицированные рабочие, умельцы, но таких среди рабочих Брянского завода насчитывалось немного.

Очутившись среди невиданных доселе станков и машин, умеющих в ловких руках людей изготовлять удивительные вещи из стали и чугуна, Гриша был оглушен, очарован и счастлив всем, что его теперь ежедневно окружало.

В девятнадцать лет Петровский стал уже квалифицированным токарем и самостоятельно изготавливал на станке сложные детали, которые обычно поручали, делать пожилым, с большим опытом рабочим. Теперь он зарабатывал по два с полтиной в день. Этого было достаточно, чтобы прокормиться и не отказывать себе в необходимых вещах.

Природная общительность вела его к людям, дружелюбие и искренность помогали найти хороших, верных товарищей.

Заводская молодежь обычно собиралась на вечеринки по субботам или в праздники у кого-нибудь на дому. Григорий любил в кругу девчат и парней повеселиться, спеть песню. Но у него были и другие интересы. Если некоторые из его приятелей увлекались только вечеринками и заботились о том, как бы получше одеться, купить новый галстук, шляпу, колечко, то Григорий больше тянулся к книгам. С годами чтение стало ежедневной потребностью. Он всегда находил время на чтение книг, хотя работал по двенадцать часов и очень уставал.

Жил Петровский по-прежнему на квартире Игнатова. В этой семье он стал родным человеком и даже потом, когда женился и снимал отдельную комнату, часто приходил к своим друзьям. А когда сам Игнатов был арестован, Григорий, кроме денег, что посылал каждый месяц матери, выделял и некоторую сумму, чтобы поддержать семью Игнатова.

С помощью Игнатова он впервые вошел в революционный кружок, где рабочие занимались изучением марксизма и самообразованием.

Такие кружки в Екатеринославе были созданы социал-демократами, которых царское правительство ссылало сюда на жительство из больших городов. Павел Васильевич Точисский — тот самый, с которым подросток Гриша Петровский шел пешком от станции Лозовой и который дал ему адрес рабочего Игнатова, — был выслан из Петербурга; А. Винокуров — из Москвы, Е. Мунблит — из Одессы. Они и были организаторами первых в Екатеринославе марксистских кружков.

Это было время больших экономических и политических сдвигов в жизни огромного самодержавного государства. Капитализм, укрепившись в странах Запада, широким фронтом наступал на Россию. Под его сокрушительным натиском трещали и рушились патриархальные порядки отсталой крестьянской страны. Старые экономические и общественные отношения изжили себя. Новый, сильный класс — буржуазия — властно требовал неограниченного простора для своей деятельности.

В 90-е годы прошлого века капитализм особенно бурно развивался на юге России: в Екатеринославе, Донбассе, Кривом Роге. Здесь были, очень выгодные условия — богатые природные ресурсы, уголь, руда и дешевая рабочая сила, притекающая в города из деревень. Промышленность росла на юге необычайно быстро.

Могучий иностранный капитал нашел здесь простор для своей деятельности. По всему югу строились заводы, фабрики, шахты. Хлебородные степи были посечены стальными рельсами железных дорог.

Эксплуатация рабочих на промышленных предприятиях юга была более хищнической, чем в Москве или Петербурге, и совершенно несравнимой по жестокости и произволу с эксплуатацией рабочего класса Европы. Даже те небольшие права, которых добился и которыми пользовался рабочий класс центральных губерний России, грубо нарушались иностранными промышленниками на Украине.

Кроме уходивших на заработки в города безземельных крестьян самой Украины, на юг тянулась голытьба из других российских губерний. В Екатеринославе и Донбассе было много безработных. Наплыв почти даровой рабочей силы помогал заводчикам сильнее закручивать эксплуататорский пресс, выжимать пот из рабочих, а недовольных выбрасывать на улицу.

Ленин внимательно следил за тем, как развивается капитализм и рабочее движение в таком крупном промышленном центре, как Екатеринослав. Будущий вождь пролетарской революции придавал большое значение политическому просвещению рабочей массы юга России, в большей части отсталой, с сильным еще налетом крестьянской психологии. В 1895 году Владимир Ильич устроил переезд из Петербурга в Екатеринослав одного из верных своих соратников — И. X. Лалаянца, поручив ему наладить в городе подпольную революционную работу.

Это были годы, когда из созданного Лениным в Петербурге «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» постепенно выкристаллизовывалась в борьбе революционная рабочая партия, когда идеи социализма соединялись с растущим движением пролетариата.

Однако в 1894–1898 годах социал-демократия практически делала свои первые шаги. По словам Ленина, это был еще период «детства, и отрочества». Но уже в эту пору ребенок обещал вырасти в бесстрашного воина-революционера.

Социал-демократическая революционная работа в Екатеринославе оживилась в конце 90-х годов с приездом из Петербурга одного из лучших марксистов-ленинцев Ивана Васильевича Бабушкина. С этого времени Петровский навсегда связал свою жизнь с борьбой российского пролетариата. То была, по словам Петровского, «золотая эпоха приобщения к научному социализму».

Примерно в то же время в жизни Григория произошло и другое большое событие. На вечеринке, устроенной в доме рабочего Федота Сивакова, двадцатилетний Григорий познакомился с дочерью хозяина Домной. Это была статная красивая девушка с пышными русыми волосами, задумчивая и голубоглазая. Ей суждено было стать женой Петровского. Домна Федотовна оказалась ему верной, мужественной подругой во всех испытаниях жизни.