Разделяющий нож: Приманка. Наследие.

Приманка.

1.

Фаун подошла к дому у колодца незадолго до полудня. Это была уже не ферма, но еще и не гостиница; строения располагались у самого большака, по которому Фаун шла последние два дня. Двор, окруженный полукругом старых бревенчатых построек, был открыт для путников – и посередине располагался колодец. Чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, что здесь можно напиться, к одному из столбов, поддерживавших навес, кто-то приколотил вывеску с изображением колодца и ведра на цепи; ниже виднелся длинный перечень припасов, которые предлагались к продаже, с указанием цены. Каждая тщательно выписанная строчка сопровождалась маленькой картинкой и несколькими цветными кружочками, изображающими монеты, – для тех, кто не знал ни букв, ни цифр. Фаун читать умела, так же как вести счета – этому ее вместе с сотней домашних работ обучила мать. Фаун нахмурилась от непрошеного воспоминания.

«Ну да, я умная, так как же я оказалась в такой переделке?».

Фаун стиснула зубы и сунула руку в карман, где лежал кошелек. Он был не тяжел, но хлеба-то купить денег хватит. Хорошо бы хлеб оказался свежим. Вяленая баранина из мешка Фаун, которую она пыталась жевать сегодня утром, снова вызвала у нее тошноту, но нужно же было чем-то поддержать силы: ужасная усталость сделала ее шаги медленными, так она никогда не доберется до Глассфорджа. Фаун оглядела безлюдный двор и бросила взгляд на висящий на столбе железный колокол с веревкой, потом оглянулась на расстилавшиеся вокруг фермы поля. На дальнем залитом солнцем косогоре дюжина людей косила траву. Фаун неуверенно обошла дом и постучала в дверь кухни. Полосатый кот, свернувшийся на пороге, приоткрыл один глаз, но вставать не стал. Сытое спокойствие кота приободрило Фаун, да и сам дом выглядел ухоженным: выцветшая черепица крыши и дикий камень фундамента явно были недавно подновлены. Когда на ее стук вышла дородная пожилая хозяйка, сердце Фаун даже не особенно колотилось.

– Что тебе, дитя? – спросила женщина. Вертевшееся на кончике языка «Я не дитя, я просто коротышка» Фаун благоразумно оставила при себе. К тому же морщинки в уголках дружелюбных глаз хозяйки навели Фаун на мысль, что ее годы и впрямь покажутся той детскими.

– Хлеб вы продаете?

Хозяйка явно обратила внимание на то, что Фаун путешествует одна.

– Да. Входи.

Большой очаг нагрел кухню сильнее летнего солнца; на стенах с железных крюков свисали разного размера кастрюльки и горшочки. Влажный воздух был полон восхитительных запахов: ветчины с бобами, свежего хлеба, вяленых фруктов: хозяйка готовила к полудню обед для косцов. Фермерша откинула полотно, прикрывавшее ряд пышных караваев на столе: чтобы испечь весь этот хлеб, ей, несомненно, пришлось подняться до рассвета. Несмотря на тошноту, у Фаун потекли слюнки. Она выбрала каравай, в который, по словам хозяйки, был добавлен мед и тмин. Фаун выудила из кошелька монетку, завернула каравай в свой платок и вышла во двор. Хозяйка последовала за ней.

– Вода в колодце чистая, и денег за нее мы не берем. Только тебе придется самой вытянуть ведро, – сказала женщина, глядя, как Фаун грызет отломленную от каравая корочку. – Кружка вон там, на крючке. Куда ты направляешься, дитя?

– В Глассфордж.

– В одиночку? – Женщина нахмурилась. – У тебя там родственники?

– Да, – солгала Фаун.

– Тогда им должно быть стыдно. Говорят, у Глассфорджа объявились разбойники. Не следовало отправлять тебя в дорогу одну.

– Разбойники нападают к югу или к северу от города? – забеспокоилась Фаун.

– Я слышала, что к югу, но кто сказал, будто они будут сидеть на месте?

– Я дальше на юг не пойду – только до Глассфорджа. – Фаун положила хлеб на скамью рядом со своим мешком, отмотала цепь и позволила ведру падать, пока из прохладной глубины колодца не донесся всплеск; потом она принялась вертеть ручку ворота.

Новость насчет разбойников была тревожной. Впрочем, разбойники – понятная угроза. Любой дурак догадается держаться от них подальше. Когда шесть дней назад Фаун отправилась в свое печальное путешествие, она при любом удобном случае пользовалась любезностью возниц, как только оказалась достаточно далеко от дома и могла не опасаться, что ее узнают. Все было хорошо до тех пор, пока один парень не начал говорить глупости, смутившие Фаун, а потом попытался ее облапить. Фаун вырвалась и отбежала, а вознице хватило ума не бросить свой фургон и беспокойных лошадок, чтобы попытаться ее поймать. Однако в следующий раз удача могла Фаун изменить; поэтому она пряталась на обочине и выглядывала только тогда, когда видела: на попутной повозке едет женщина или целое семейство.

Съеденный кусок хлеба помог желудку Фаун успокоиться. Девушка поставила ведро с водой на скамью и взяла протянутую ей хозяйкой деревянную кружку. У воды был привкус железа, но она была чистой и холодной. Фаун почувствовала себя лучше. Она отдохнет немного в тени, и тогда, возможно, ей удастся за остаток дня пройти больше, чем накануне.

С дороги донесся стук копыт и звяканье упряжи. Впрочем, скрипа колес Фаун не услышала, а копыт явно было много. Фермерша, прищурившись, посмотрела вдаль, и ее рука потянулась к веревке колокола.

– Дитя, – сказала женщина, – видишь вон те старые яблони? Не залезть ли тебе на дерево и не посидеть ли там тихонько, пока мы не увидим, что к чему?

Фаун на ум пришли несколько возможных ответов но она ограничилась тем, что сказала:

– Да, мэм. – Она двинулась через двор, потом вернулась, схватила каравай и побежала к купе деревьев. К стволу ближайшей яблони были прибиты доски, так что получалось что-то вроде лестницы, и Фаун проворно вскарабкалась наверх и спряталась среди густой листвы и мелких зеленых яблок. Ее платье было темно-синим, а жакет – коричневым, так что здесь, как и в придорожных кустах, тени должны были ее скрыть. Фаун уселась на ветку, сунула белые руки, которые могли бы ее выдать, под мышки и встряхнула головой, так что темные кудри закрыли лицо. Фаун настороженно посматривала на дорогу сквозь густые пряди.

Толпа всадников въехала во двор, и напряжение отпустило выпрямившуюся у колодца хозяйку фермы; ее рука, сжимавшая привязанную к языку колокола веревку, разжалась. Приехавших было с полторы дюжины, кони у них оказались разной масти, но все поджарые и длинноногие. Всадники по большей части носили темную одежду, а позади седел виднелись притороченные сумки и спальные мешки. Фаун затаила дыхание, заметив, что все мужчины вооружены длинными ножами и мечами; у многих за плечами висели луки и имелись полные стрел колчаны.

Нет, не все они были мужчинами. Вперед выехала женщина, спешилась и кивнула фермерше. Одета она была так же, как и остальные, – в штаны для верховой езды, сапоги и длинную кожаную куртку, а ее волосы с сильной проседью были заплетены в косу и свернуты в тугой узел. Мужчины тоже все были длинноволосые: некоторые носили косы, другие – хвосты с блестящими стеклянными или металлическими бусинами или ленточками, третьи – такие же строгие прически, как и женщина.

Стражи Озера. Явно целый дозорный отряд. Фаун только один раз до сих пор видела таких, как они, когда с родителями и братьями ездила в Ламптон на ярмарку за семенами, стеклянной посудой, каменным маслом и красками. Тогда это был не отряд, а клан, живущий в глуши рядом с Мертвым озером, который привез на продажу прекрасные меха, выделанную кожу, искусные поделки кузнецов и еще товары, о которых вслух не говорили: лекарства и, может быть, незаметно действующие яды. Ходили слухи, что Стражи Озера практикуют черную магию.

Вообще о Стражах Озера ходило множество и менее невероятных слухов. Они не жили оседло, а кочевали из одного лагеря в другой – в зависимости от сезона. Ни один из них не владел землей, которую можно было бы к концу жизни разделить между наследниками; Стражи Озера считали огромные дикие просторы общей собственностью рода. Мужчина владел только своей одеждой, оружием и охотничьей добычей. После свадьбы женщина не становилась хозяйкой в доме мужа, обязанной заботиться о его престарелых родителях; вместо этого мужчина переселялся в шатер матери жены и становился сыном этой семьи. Шептались и о странных постельных привычках Стражей Озера, хоть никто, к огорчению и возмущению Фаун, ничего о них ей не рассказывал.

Одно крестьяне знали точно: если на вас нападало зловредное привидение, вы звали Стражей Озера. И не дай вам бог обсчитать их при расплате за услугу.

Фаун не была уверена в существовании зловредных привидений. Несмотря на все россказни, сама она никогда их не встречала и не знала никого, кто встречал бы. Все это казалось страшными сказками, развлекающими сообразительных и путающими доверчивых. Насмешливые старшие братья слишком часто дурачили Фаун, чтобы она с готовностью заглатывала приманку.

Заметив, что один из дозорных направляется к ее дереву, Фаун замерла. Этот воин выглядел не так, как остальные, и девушка не сразу поняла, в чем дело: его темные волосы были коротко острижены и небрежно отброшены назад. Человек был устрашающе высок и очень худ. Он зевнул и потянулся, и что-то блеснуло в его левой руке. Сначала Фаун подумала, что это нож, потом вздрогнула, осознав, что левая кисть отсутствует: вместо нее из длинного рукава выглядывало что-то вроде крюка или зажима; как он крепится к запястью, Фаун разглядеть не могла. К ужасу девушки, дозорный растянулся в тени прямо под нею, удобно опершись спиной о толстый ствол, и закрыл глаза.

Фаун дернулась и едва не свалилась с дерева, когда хозяйка фермы все-таки зазвонила в колокол. Два громких удара, потом еще три: явно просто сигнал, а не тревога, потому что фермерша продолжала оживленно разговаривать с женщиной из отряда. Теперь, когда у Фаун было время присмотреться, она разглядела, что среди Стражей Озера были еще три или четыре женщины. Двое мужчин таскали воду из колодца, наполняя деревянную поилку; коней по очереди подводили к поилке и давали напиться. В ответ на звон колокола из-за одного из строений появился паренек, и фермерша послала его вместе с несколькими дозорными в амбар. Две молодые женщины последовали за хозяйкой в дом и через некоторое время вышли с завернутыми в полотно свертками – должно быть, добрым крестьянским хлебом. Мужчины вынесли из амбара несколько мешков: Фаун решила, что в них овес для коней.

Потом все дозорные собрались у колодца, и хозяйка и седая женщина о чем-то стали договариваться; они пересчитали мешки и свертки, и Стражи Озера вручили фермерше несколько монет и какие-то маленькие мешочки, извлеченные из седельных сумок, – Фаун не сумела разглядеть, что в них; обе стороны явно остались довольны обменом. Потом мужчины и женщины разбились на группки и расположились в тени, чтобы поесть.

Предводительница отряда подошла к дереву, на котором пряталась Фаун, и уселась, скрестив ноги, рядом с высоким человеком.

– Это ты хорошо придумал, Даг.

Тот в ответ только хмыкнул. Открыл ли он глаза, Фаун не знала: со своей ветки она могла видеть только две макушки – одну седую и гладко причесанную, другую темную и взлохмаченную. Еще ей были видны длинные ноги в сапогах.

– Так что тебе рассказала твоя старая приятельница? – спросил мужчина. Его низкий голос звучал устало, а может быть, он от природы был хриплым. – Подтверждаются сведения о Злом?

– Пока ходят только слухи о разбойниках, но в окрестностях Глассфорджа исчезли несколько человек. И тел не нашли.

– М-м...

– Вот тебе, поешь. – Женщина протянула что-то своему собеседнику – судя по восхитительному запаху, долетевшему до Фаун, ломоть свежего хлеба с ветчиной. Потом женщина спросила, понизив голос: – Ты еще ничего не почувствовал?

– У тебя Дар сильнее, чем у меня, – с набитым ртом пробормотал мужчина. – Если ты ничего не чувствуешь, я и подавно не сумею.

– Ты более опытен, Даг. На моем счету всего девять уничтоженных Злых, а у тебя сколько – пятнадцать? А то и двадцать?

– Больше, хоть остальные и были мелочью. Мне просто везло.

– Ха, везло! И мелочь считается тоже. К следующему году они выросли бы. – Женщина откусила кусок от собственного ломтя хлеба с ветчиной и вздохнула. – Ребята волнуются.

– Я заметил. Того и гляди они начнут задирать друг друга, если напряжение еще увеличится.

Женщина только согласно фыркнула. В хриплом голосе неожиданно прозвучало беспокойство:

– Если мы найдем логово Злого, не пускай молодежь вперед.

– Ничего не выйдет. Им нужно набираться опыта – как и нам в свое время.

– Кому нужен такой опыт... – пробормотал мужчина.

Не обращая внимания на возражение, женщина продолжала:

– Я подумала, что в пару с тобой я поставлю Сауна.

– Избави боже! Если только ты снова не отправишь меня сторожить лагерь.

– На этот раз не получится. К тому же жители Глассфорджа дают нам в помощь своих людей.

– Ох, беда! Это же неуклюжие крестьяне, хуже детей!

– Так ведь это их родичи пропали. Они в своем праве.

– Сомневаюсь, что даже с разбойниками они справятся. – Помолчав мгновение, мужчина добавил: – Иначе они уже с ними разделались бы. – Помолчав еще, он заключил: – Если там и правда есть разбойники.

– Я думала поручить жителям Глассфорджа стеречь коней. Если там и вправду Злой и такой большой, как опасается Чато, нам каждая пара рук понадобится в схватке.

После паузы мужчина проворчал:

– Неудачный выбор слов, Мари.

– Ведро у колодца полное. Вылей его себе на голову. Ты прекрасно понимаешь, что я имела в виду.

Мужчина взмахнул правой рукой.

– Ну да.

Охнув, женщина поднялась на ноги.

– Поешь. Это, если хочешь знать, приказ.

– Да что ты меня пичкаешь! Я же не дергаюсь!

– Не дергаешься, – вздохнула женщина, – я знаю. – С этими словами она ушла.

Мужчина снова растянулся на траве.

«Уходи, – мысленно приказала ему Фаун. – Я писать хочу».

Однако через несколько минут, прежде чем потребности тела заставили Фаун проявить нежеланную смелость, мужчина поднялся и двинулся следом за предводительницей отряда. Он не спешил, но шаги его были длинными, и пересек двор он прежде, чем женщина помахала рукой. Фаун не поняла, как это можно было счесть приказом, но тем не менее все дозорные тут же принялись приторачивать седельные сумки и подтягивать подпруги. Через пять минут всадники покинули ферму.

Фаун соскользнула с дерева и посмотрела вслед отряду. Однорукий воин, ехавший последним, оглянулся через плечо. Фаун снова спряталась за ствол, и только когда стук копыт стих, вышла из своего убежища и отправилась искать фермершу. Ее мешок, как с облегчением заметила девушка, так и лежал на скамье – никто его не тронул.

Оглянувшись, Даг снова подумал о той крестьянской девчушке, которая робко пряталась на яблоне. Теперь она, конечно, слезла, но рассмотреть ее Дагу не удалось. Другое дело, что на таком близком расстоянии ветви и листья не могли скрыть от него яркую искру жизни...

Мысленно Даг представил себе ее уютную ферму, разоренную глиняными тварями Злого, – кровь, пепел, дым. Или еще хуже – и эту картину показало ему не только воображение, но и память, – то, что случилось в Западном Уровне за рекой Грейс, менее чем в шестистах милях отсюда. Для него, который верхом или пешком проделывал подобный путь дюжину раз, не такое уж это и расстояние, а вот для местных – нечто, что трудно себе представить. Бесконечные мили пустошей, таких безотрадных, что даже скалы рассыпались в серую пыль. Эта огромная плешь высасывала из человека его Дар так же, как пустыня – влагу из его тела; задерживаться там было смертельно опасно. Тысячелетия редких дождей только начали возвращать Западному Уровню какое-то подобие ландшафта. Представить себе зеленые поля этой деревенской девчушки превращенными в такой же кошмар...

«Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы такого не случилось, Искорка».

Даг не думал, что они когда-нибудь еще встретятся или что она узнает, ради чего так спешат странные знакомцы ее... матери? – спешат, чтобы защитить и ее, и себя самих. Не ее вина в том, что он так устал от своей бесконечной погони. Деревенские жители, хоть что-то узнавшие о методах Стражей Озера, называли их черной некромантией и шарахались прочь от дозорных, однако принимали от них бесценный подарок – безопасность. Что ж, значит, и на этот раз мы купим смерть Злого ценой жизни одного из нас...

Но только одного, если это будет зависеть от него, Дага.

Даг ударил каблуками коня и галопом догнал отряд.

Хозяйка фермы задумчиво смотрела на Фаун, пока та собирала свой мешок, поправляла лямки и закидывала его за спину.

– Отсюда до Глассфорджа почти день езды, – сказала она, – а пешком еще дольше. Тебе придется ночевать по дороге.

– Ничего, – ответила Фаун. – Мне нетрудно найти место для ночлега. – Это было правдой. Найти укромный уголок, откуда ее не было видно с дороги, ей всегда удавалось, а приготовления ко сну сводились к тому, чтобы расстелить одеяло и улечься, не умываясь и не раздеваясь. Единственные неприятности, которые грозили при этом Фаун, заключались в укусах москитов и клещей.

– Ты могла бы переночевать в амбаре и выйти пораньше. – Прикрыв глаза рукой, фермерша посмотрела на дорогу, по которой ускакал отряд Стражей Озера. – Я ничего с тебя за это не возьму, дитя.

На ее лице было написано искреннее беспокойство за Фаун. Фаун раздирали странные чувства – несправедливый гнев и желание расплакаться; болезненный комок в горле мешал ей дышать. «Мне давно не двенадцать, женщина», – хотелось ей сказать. Когда-нибудь ведь ей придется научиться говорить: «Мне двадцать. Я вдова». Такие фразы все еще не давались ей легко.

И все-таки... предложение фермерши звучало соблазнительно. Остаться на день, помочь по хозяйству, показать, какой полезной она может быть... остаться еще на день и еще... На ферме всегда бывают нужны рабочие руки, а Фаун знала, как найти себе дело. Первое, что она собиралась сделать, когда доберется до Глассфорджа, – это поискать работу. А здесь – сколько угодно знакомых и привычных дел.

Только Глассфордж манил ее воображение уже не одну неделю. Отказаться идти туда было бы все равно что остановиться на всем скаку. Да и в городе легче оставаться незаметной. Впрочем, не обязательно, подумала Фаун со вздохом. Куда бы она ни отправилась, рано или поздно ее узнают. Так, может быть, и все равно, где остаться? И на самом деле нигде новые горизонты не откроются?

Она собрала в кулак свою ослабевающую решимость.

– Спасибо, но меня ждут. Родичи будут беспокоиться, если я задержусь.

Женщина кивнула головой, то ли уступая этому доводу, то ли прощаясь.

– Что ж, будь осторожна. – Она двинулась к дому – к собственным делам, которые, должно быть, держали ее на ногах с рассвета до заката.

«Вот такую жизнь вела бы и я, если бы меня не подвел Санни Сомен, – мрачно подумала Фаун, снова выходя на дорогу. – Ради него я примирилась бы с ней и ни о чем другом и думать бы не стала.

Что ж, теперь я думаю о другом, и передумывать не стану. Посмотрим, что ждет меня в Глассфордже».

В Фаун снова вспыхнул усталый гнев – этот подлый, вредный идиот Санни... проклятый дурак! Гнев заставил Фаун выпрямить спину. Приятно знать, что Санни в конце концов нашлось применение – своего рода. Фаун повернула на юг и двинулась вперед.

2.

Под ногами лежали черные влажные прошлогодние листья, и Даг, карабкаясь по крутому склону в темноте, поскользнулся. Немедленно сильная рука поддержала его.

– Сделаешь это еще раз, – сквозь зубы прошипел Даг, – и я изобью тебя до полусмерти. Перестань заботиться обо мне, Саун.

– Прости, – прошептал в ответ Саун, ослабляя хватку и убирая руку. После некоторой заминки он добавил: – Мари говорит, что не будет больше ставить тебя в пару с девушками, потому что ты слишком о них заботишься.

Даг с трудом сдержал проклятие.

– Ну, это тебя не оправдывает. Изобью. До крови.

Даже в лесном сумраке было видно, как блеснули зубы Сауна в улыбке. Они поднялись вверх еще на несколько ярдов, цепляясь за камни, выступающие из земли корни и стволы молодых деревьев.

– Стой, – выдохнул Даг.

Справа донесся почти неслышный вопрос.

– Оказавшись на вершине, мы будем их видеть, а если видим мы, то можно увидеть и нас. Если там есть кто-то с Даром, то ты будешь выглядеть для него как факел среди деревьев. Так что не высовывайся, парень.

Ответом было недовольное ворчание:

– Но я же не вижу Рази с Утау. Я и тебя-то еле вижу – как уголь под пеплом.

– Я слежу за Рази и Утау. Всех нас держит под наблюдением Мари, ты можешь этим не заниматься. Твоя задача – следить только за мной. – Даг скользнул к юноше и принялся массировать его плечо правой рукой. Лучше было бы, конечно, размять оба плеча, но и эта мера, похоже, подействовала: напряжение покинуло Сауна. – Пригнись пониже. Вот так. У тебя все получится.

Даг на самом деле понятия не имел, получится ли что-то у Сауна или его ждет провал, но парень, похоже, отнесся к его словам с удивительной доверчивостью; его пылающее беспокойство приугасло.

– Кроме того, – добавил Даг, – сейчас нет дождя, а потопа, как говорит мой опыт, без дождя не бывает. Так что нас отсюда не смоет. – Шутка была не из лучших, но в данных обстоятельствах пошла на пользу: Саун ухмыльнулся.

Даг выпустил плечо юноши, и они продолжили подъем.

– Злой здесь? – прошептал Саун.

Даг остановился, крюком подцепил какое-то растение и сунул под нос Сауну.

– Видишь это?

Парень резко откинул голову.

– Ядовитый плющ. Убери его от моего лица!

– Будь мы близко от логова Злого, даже ядовитый плющ завял бы, хоть, надо признать, он держался бы дольше остальных растений. Логова здесь нет.

– Тогда что мы тут делаем?

Даг слышал доносящийся сзади шум: это ополчение из Глассфорджа добралось до вершины предыдущего холма и теперь спускалось в ущелье, со дна которого по склону карабкался он сам и остальные дозорные. Вторая волна... Даже Сауну не удавалось так шуметь. Мари следовало бы натянуть вожжи и придержать помощников, иначе никакого неожиданного нападения не получится.

– Чато думает, что в шайку разбойников проник соглядатай или, того хуже, их подкупили. Вот поймай глиняного человека, и он быстро приведет нас к своему создателю.

– У глиняных людей есть Дар?

– У некоторых. Стоит Злому поймать одного из нас, как он получает все: Дар, умение владеть оружием, знания о местах наших лагерей. Похоже, что первый человек, которого поймал этот Злой, был разбойником с большой дороги, прятавшимся в холмах, поэтому-то он и связался с бандой. Нет сообщений о том, что кто-то из нас пропал, так что мы, возможно, еще сохраняем преимущество. Дозорный не позволит Злому захватить себя живым, если это в его власти. – Или своего товарища... Впрочем, для одного вечера уроков достаточно. – Давай карабкайся.

Добравшись до вершины холма, они припали к земле. Саун ловко натянул тетиву на лук. Менее ловко, но так же быстро Даг снял с плеча и взял на изготовку свой – более короткий и приспособленный к его увечью: вывинтил крюк, укрепленный в деревянном основании, привязанном к левому запястью, заменил его на зажим для лука, защелкнул замок, а крюк сунул в кошель на поясе. Это было почти так же удобно, как носить лук в левой руке, когда она у Дага еще была, и по крайней мере ему не грозила опасность лук выронить... Развязав ножны, он проверил, легко ли вынимается большой нож.

Сквозь деревья, росшие на склоне, Даг мог рассмотреть лужайку внизу: три или четыре почти прогоревших костра, несколько палаток, старую хижину с наполовину провалившейся крышей. Дар Дага отметил темные фигуры спящих, обходящий лагерь часовой виделся ему как тусклый огонек; еще кто-то возвращался от выкопанной в стороне ямы – отхожего места. Сонные тени коней, привязанных в стороне... Все это были вести, посланные Дагу Даром, – то, чего он не мог ни увидеть глазами, ни коснуться рукой. Всего, пожалуй, человек двадцать пять – против шестнадцати дозорных и двух десятков добровольцев из Глассфорджа. Даг начал внимательно присматриваться к искрам-жизням, высматривая те, что походили на людей... но ими не были.

Лес вокруг продолжал жить своей ночной жизнью: квакали лягушки, стрекотали цикады, жужжали какие-то неведомые насекомые. Иногда раздавался тихий шорох... Более крупные существа могли быть или распуганы шумом лагеря, или, наоборот, привлечены закопанными в стороне помоями; впрочем, Дар Дага не обнаружил боязливых любителей падали внутри стягивающегося кольца дозорных.

Потом – слишком рано – откуда-то справа донесся испуганный крик... Хрип, вопли, звон металла. Лагерь зашевелился. Ну вот, началось!

– Нужно подобраться ближе, – бросил Даг Сауну, скользя вниз по склону, чтобы стрелять наверняка. К тому моменту, когда расстояние сократилось до каких-то двадцати шагов и просвет между деревьями дал возможность целиться, мишени любезно начали подниматься на ноги. Откуда-то издалека по крутой дуге прилетела горящая стрела и вонзилась в одну из палаток; еще немного, и Даг даже сможет увидеть, во что стреляет...

Даг заставил страх и надежду изгладиться из своего разума – вместе с беспокойством об истинной природе того, с чем столкнулся. Перед ним были всего лишь мишени. По одной за раз... вон та... и вон та... а теперь та путаница мечущихся теней...

Даг выпустил еще одну стрелу и был вознагражден далеким стоном. Он понятия не имел, в кого попал, но по крайней мере теперь его жертва будет двигаться медленнее. Даг остановился, чтобы сориентироваться, и с удовлетворением отметил, что стрела Сауна, исчезнувшая в темноте, с громким чавканьем вонзилась в чью-то плоть. Всюду вокруг в лесу были заметны дозорные, пылающие возбуждением; вот-вот они заполнят его поле зрения, как заполняли голову Мари, если воинам не удастся взять себя в руки.

Расстояние в двадцать футов обладало тем преимуществом, что целиться и стрелять с него было удобно; однако имелся и недостаток: тот, в кого вы стреляли, уж слишком быстро добегал до вас...

Даг выругался, когда три или четыре высокие фигуры вынырнули из темноты. Он позволил руке, державшей лук, упасть вдоль тела; правой рукой он выхватил нож. Бросив быстрый взгляд направо, Даг заметил, как Саун вытащил меч, замахнулся и тут обнаружил, что длинным клинком, таким удобным в конном бою, орудовать в лесной чаще несподручно.

– Тут тебе не удастся сносить головы, – бросил Даг через плечо. – Коли, а не руби! – Даг крякнул, согнул руку, к которой крепился лук, и плечом ударил одного из нападавших, заставив того покатиться вниз по склону, и тут же отбил медной чашкой, венчавшей его нож, клинок, возникший словно из ниоткуда. Звон металла указал Дагу направление, и точно направленный удар ногой в пах заставил и этого противника отлететь в сторону. Может быть, эти парни и считали себя разбойниками, только сражались они как крестьяне.

Саун уперся сапогом в грудь того из нападавших, которого проткнул мечом, и вытащил клинок; крик боли захлебнулся в бульканье крови, а извлекаемая сталь издала мерзкий хлюпающий звук. Саун бегом кинулся за Дагом к разбойничьему лагерю. К ним справа и слева, как пикирующие на добычу ястребы, присоединились Рази и Утау.

Оказавшись на поляне, Саун смог снова прибегнуть к своему излюбленному удару с плеча. Результат оказался поразительно кровавым, однако следующей жертве удалось отскочить, а сам Саун не успел закрыться; его противник тут же кинулся на него, размахивая молотом на длинной рукоятке. Гулкий удар, когда молот попал в грудь Сауну, вызвал у Дага мгновенное ощущение тошноты. Он рванулся к разбойнику, обхватил его сзади левой рукой и глубоко вонзил нож. Что-то влажное и горячее оросило руку Дага, и он, повернув клинок, оттолкнул от себя убитого. Саун дергался, лежа на спине; лицо его налилось кровью.

– Утау! Прикрой нас! – крикнул Даг; запыхавшийся Утау кивнул и занял защитную позицию.

Даг опустился на колени рядом с Сауном, отщелкнул замок, удерживавший лук, приподнял голову юноши, а правой рукой стал ощупывать место, куда пришелся удар молота.

Сломанные ребра, судорожное дыхание, редкие неровные удары сердца... Даг позволил своему Дару, который он пригасил, чтобы не слышать боли противников, вернуться в полной мере и устремиться в Сауна. Боль была ужасной. Сначала сердце... Даг сосредоточился. Единение было опасным: что, если соединенные таким образом органы предпочтут разом остановиться, а не забиться ровно... Жжение, ощущение стиснувшей сердце руки были точно такими же, как испытываемые юношей. Ну же, Саун, потанцуй со мной! Сердце затрепетало, запнулось и начало, прихрамывая, биться. Сильнее и ровнее... Теперь легкие. Вдох, второй, третий – грудь начала подниматься, и сердце и легкие заработали в унисон. Да, хорошо, теперь они будут работать сами. Мучительное эхо предсмертных страданий противников Сауна все еще билось в юноше, который не сумел в достаточной мере заблокировать их. Мари предстоит тут еще повозиться...

«До чего же я ненавижу необходимость сражаться с людьми!».

Даг с сожалением позволил боли вернуться к своему источнику. Сауну придется с месяц ходить согнувшись, но жить он будет.

Даг снова стал воспринимать окружающий мир. Всюду вокруг поляны, как только появились яростно вопящие ополченцы из Глассфорджа, разбойники начали сдаваться в плен. Даг подхватил свой лук, поднялся на ноги и огляделся. Рядом с горящей хижиной он заметил Мари. Ее губы шевельнулись: «Даг!» – но крик утонул в оглушительном шуме. Мари подняла два пальца и показала в дальний конец поляны, потом щелкнула по кожаному браслету, защищающему руку. Даг повернулся в указанную сторону.

Двое разбойников вырвались из окружения и пытались скрыться. Даг взмахнул луком, показывая, что понял, и крикнул:

– Утау! Присмотришь за Сауном?

Дозорный кивнул, беря под свою опеку пострадавшего напарника Дага. Даг кинулся в погоню, по пути стараясь снова защелкнуть замок лука на запястье. Когда ему это удалось, он оказался уже там, куда свет костров не достигал. Совсем рядом...

Лошадь чуть не сбила его с ног: Даг еле успел отскочить в сторону. Беглецы сидели на лошади вдвоем: впереди здоровенный громила, а позади него – еще более огромный человек.

Нет. Второй человеком не был.

Даг ощутил головокружение: возбуждение погони, не полностью изгладившийся шок от ранения Сауна... Даг на мгновение согнулся, выравнивая дыхание. Рука его скользнула под рубашку, проверяя, на месте ли второй нож – обнадеживающий груз на груди. Темный, теплый, смертоносный груз. Глиняный человек. Ты наш. И ты, и твой создатель.

Даг терпеть не мог отправляться в погоню верхом, но пешком он не догонит всадников, хоть та лошадь и несет двоих. Он снова постарался успокоиться: нечего, нечего, он наш, – и позвал своего коня. Копперхеду понадобится несколько минут, чтобы прискакать сквозь чащу оттуда, где отряд спрятал своих коней, поэтому Даг опустился на колени, отстегнул и закинул за плечо лук, выудил из кошеля самое полезное из приспособлений – простой крюк с прикрепленной к нему стальной пружиной, образующей что-то вроде пинцета – и ввинтил его в крепление. Вытащив из кармана куртки жестяную коробочку с пропитанными смолой палочками, Даг зажал одну пружиной и зажег. Когда пламя разгорелось, он пригнулся к земле, разглядывая отпечатки копыт, и поднялся на ноги, только удостоверившись, что теперь наверняка узнает их.

Беглецы уже почти оказались вне пределов, где их мог чувствовать Дар Дага, когда его скакун, фыркая, появился из чащи, и Даг вскочил в седло. Там, где прошла одна лошадь, есть дорога и для другой, не так ли? Даг погнал Копперхеда со скоростью, которая заставила бы Мари выругаться: только дурак станет рисковать сломать себе шею в темноте.

Фаун все брела в сторону Глассфорджа.

Теперь, когда она наконец пересекла равнину и добралась до юго-восточных холмов, дорога стала не такой ровной, как была с самого Ламптона, и не такой прямой. Пологие склоны и повороты перемежались крутыми подъемами по узким ущельям в скалах или дощатыми мостиками, заменившими разрушенные каменные арки, обломки которых, как Древние кости, валялись на дне непреодолимых расселин. Дорога неуклюже обходила старые камнепады или мочила ноги, вброд пересекая ручьи.

Фаун гадала, когда же она наконец доберется до Глассфорджа. Он не мог быть особенно далеко, хоть сегодня утром она и припозднилась. Что ж, по крайней мере после последнего ломтя хлеба той доброй фермерши ее не тошнило. День постепенно становился все более жарким и душным. Здесь дорога шла в приятной тени: с обеих сторон тянулся лес.

Пока что Фаун встретилась крестьянская тележка, караван мулов и небольшая отара овец; все они двигались навстречу Фаун. Уже почти час она не встречала никого. И тут Фаун заметила лошадь и услышала далекий стук копыт. Только, к несчастью, лошадь бежала не в том направлении. Фаун отошла на обочину. Лошадь не только скакала на север, на ней уже сидели двое всадников. Без седла... Животное передвигало ноги почти так же устало, как сама Фаун, ее неухоженная гнедая шкура была покрыта белесыми полосами засохшего пота, в черной гриве и хвосте застряли репейники.

Всадники выглядели не лучше своего скакуна. Впереди ехал здоровенный парень примерно одних лет с Фаун в драной куртке, с заросшим щетиной подбородком. За него цеплялся еще более массивный спутник. У второго всадника были крупные черты лица и длинные ногти, такие грязные, что выглядели черными когтями. Взгляд его казался пустым, а одежда, которая была ему явно мала, словно пришла ему на ум в последнюю очередь: рваная рубашка с закатанными рукавами, штаны, не достававшие до сапог. Возраст его было трудно определить. Фаун подумала: уж не деревенский ли это дурачок. Оба всадника выглядели так, словно возвращались домой после загула, а то и чего похуже. У парня на поясе висел большой охотничий нож, хотя его спутник казался безоружным. Фаун ограничилась еле заметным кивком и не стала здороваться, хотя краем глаза заметила, что обе головы повернулись в ее сторону. Она двинулась дальше, не оглядываясь.

Неровный стук копыт умолк. Фаун с опаской оглянулась через плечо. Всадники, похоже, спорили но голоса их были слишком неясными, чтобы Фаун могла разобрать слова. Долетали только постоянно повторяющиеся настойчивые восклицания дурачка: «Хозяин желает!» – и резкие и сердитые «Зачем?» второго парня. Фаун опустила голову и пошла быстрее. Стук копыт раздался снова, но вместо того чтобы растаять вдали, начал приближаться.

Скоро лошадь оказалась рядом с Фаун.

– Доброе утро, – окликнул девушку парень с фальшивой жизнерадостностью. Фаун подняла глаза. Парень вежливо дернул себя за грязную белобрысую прядь, но глаза его не улыбались. Дурачок просто напряженно таращился на Фаун.

Фаун попыталась объединить вежливый поклон с неприступным выражением лица, молясь в душе: «Ох, только бы появилась тележка, или коровы, или другие всадники – хоть кто-нибудь. И не важно, в каком направлении они будут ехать».

– В Глассфордж идешь? – поинтересовался парень.

– Меня там ждут, – коротко ответила Фаун. «Убирайся. Просто поворачивайся и убирайся».

– У тебя там семья?

– Да. – Фаун подумала, не изобрести ли ей большую семью в Глассфордже – кучу свирепых дядюшек и братьев – или просто переместить поближе свое настоящее семейство. Оно вечно отравляло ей жизнь, но теперь Фаун почти мечтала увидеть кого-нибудь из родных.

Дурачок, хмурясь, похлопал своего спутника по плечу.

– Нечего болтать. Просто хватай. – Голос его звучал неотчетливо, как будто язык не соответствовал рту.

Телега с навозом тоже прекрасно подошла бы – особенно сопровождаемая толпой работников...

– Вот сам и хватай, – рявкнул парень.

Дурачок пожал плечами, размял руки и соскользнул с крупа лошади. На землю, впрочем, он соскочил более ловко, чем ожидала Фаун. Девушка ускорила шаги, потом, когда дурачок обошел лошадь и двинулся к ней, бросилась бежать, в ужасе оглядываясь.

От деревьев было мало проку. Даже если бы Фаун смогла влезть на дерево, это страшилище тоже наверняка смогло бы. Скрыться из виду так, чтобы успеть спрятаться, нечего было и думать.

Фаун брыкалась и вырывалась изо всех сил. Только это было все равно что бороться со столетним дубом...

– Ну вот, теперь ты ее перепугал до смерти, – с отвращением сказал второй парень. Он тоже слез с лошади, посмотрел на Фаун и стал развязывать веревку, поддерживавшую его штаны. – Придется связать ей руки, иначе она выцарапает тебе глаза.

Хорошая мысль. Фаун тут же попыталась. Бесполезно: дурачок по-прежнему стискивал ее руки, так что дотянуться до его лица она не могла. Фаун изогнулась и укусила волосатую руку. Кожа громадины обладала удивительно странным запахом и вкусом, как кошачья шкурка, – совсем не таким мерзким, как Фаун ожидала. Удовольствие от того, что ей удалось пустить ему кровь, было недолгим: дурачок развернул ее и, не проявляя никаких чувств, так ударил по лицу, что голова ее дернулась назад, а сама Фаун растянулась на дороге. Перед ее глазами заплясали черные пятна.

В ушах у Фаун еще звенело, когда ее рывком подняли на ноги, связали ей запястья и подняли в воздух. Дурачок передал девушку второму парню, уже снова сидевшему на лошади. Тот задрал юбки Фаун и усадил ее перед собой в седло, обхватив за талию. Голые ноги Фаун ощутили тепло конской шкуры. Дурачок взял повод и повел коня.

– Так-то лучше, – сказал парень, державший Фаун, дыша кислятиной прямо ей в ухо. – Жаль, конечно, что он тебя ударил, только ты не должна была убегать. Будь попокладистей, и мы с тобой хорошо поразвлечемся. – Рука парня поползла вверх и стиснула грудь Фаун. – Ух... а ты более зрелая, чем я думал!

Фаун, все еще не отдышавшаяся и дрожащая, лизнула струйку, стекавшую с носа. Что там – слезы, кровь или и то и другое? Она осторожно подергала веревку, болезненно врезавшуюся в ее запястья. Узлы оказались затянутыми крепко. Фаун подумала, не закричать ли ей снова... Нет, эти мерзавцы могут снова ее ударить или заткнуть ей рот. Лучше притвориться, что она еще не пришла в себя: тогда, если им кто-нибудь повстречается или хотя бы окажется достаточно близко, чтобы ее услышать, она сможет воспользоваться и голосом, и не связанными ногами.

Этот обнадеживающий план утешал Фаун всего минут десять; потом, прежде чем кто-нибудь появился на дороге, они свернули на еле заметную тропу, уходившую в сторону. Хватка парня, державшего Фаун, превратилась в ленивое объятие, а руки его принялись путешествовать по ее телу. Когда тропа пошла вверх по склону, так что Фаун пришлось соскользнуть назад, парень отшвырнул ее мешок и прижался теснее; движения лошади заставляли их тела тереться друг о друга.

Как ни пугали Фаун недвусмысленные намерения ее спутника, безразличие дурачка пугало ее еще сильнее. Мерзкое поведение парня было предсказуемо, зато другой... Фаун представления не имела, о чем он думает и думает ли вообще.

Что ж, если случится то, к чему все идет, по крайней мере насильники не смогут сделать ей ребенка. Спасибо тебе, Идиот Санни. Нужно признать: это меньшее из зол, хоть и разит от парня, как от выгребной ямы. Фаун ненавидела собственную дрожь, выдающую ее страх, но ничего не могла с собой поделать. Дурачок уводил их все дальше в лес.

Когда из широкой долины сквозь деревья донеслись крики, такие отчаянные, что с трудом удавалось различить слова «Пусти! Пусти!», Даг приподнялся на стременах.

Он ударил каблуками коня, заставив его, несмотря на хлещущие их обоих ветки, бежать быстрее. Странные следы, которые он заметил на дороге в миле или двух отсюда, неожиданно стали гораздо более зловещими. Даг преследовал беглецов уже не один час; его Дар все еще указывал ему направление, и, несмотря на усталость после бессонной ночи, охватившей его тело и разум, Даг надеялся, что след приведет его к логову Злого. Теперь же отчаянные крики добавили ему беспокойства.

Перевалив через вершину холма, Даг сократил путь, спустившись по промоине такой крутой, что его коню почти пришлось сесть на круп. Наконец на маленькой полянке Даг увидел тех, кого преследовал. Что там?.. Увидев, он стиснул зубы и погнал коня вперед, уже не заботясь о соблюдении тишины. В десяти шагах он натянул поводья, выпрыгнул из седла и проделал все действия, необходимые для того, чтобы закрепить на левой руке лук, не уделяя этому сознательного внимания.

Было совершенно ясно, что ничье романтическое свидание он не прервет. Стоявший на коленях глиняный человек с ничего не выражающим лицом держал за плечи вырывающуюся девушку, разглядеть которую Даг не мог из-за навалившегося на нее мужчины. Насильник пытался одновременно спустить штаны и раздвинуть ноги своей пленницы, яростно продолжавшей брыкаться. Парень выругался, когда маленькая нога попала в цель.

– Держи ее!

– Некогда останавливаться, – проворчал глиняный человек. – Нужно двигаться дальше. На это нет времени.

– Много времени не потребуется, если... только ты... подержишь ее. – Насильник наконец сумел втиснуть бедра между ног девушки.

Отсутствующие боги, уж не ребенка ли они валяют в грязи? Дар Дага был готов взорваться; глиняный человек, отвлеченный своим занятием или нет, вот-вот его заметит, пусть его подельник ничего не видит. Распростертая на земле фигура на мгновение приподнялась, и Даг заметил раскрасневшееся лицо, черные кудри, округлые, как яблоки, груди. Платье девушки было разорвано сверху и задрано снизу. Ох... все-таки она не ребенок – но все равно беспомощна против этих громил.

Даг взял себя в руки и прицелился. Эти колышущиеся бледные ягодицы были самой правильной мишенью, какая только представлялась его глазам. И хоть раз в его невезучей жизни он, похоже, не опоздал. Даг думал об этом чуде целое мгновение, пока соотносил расстояние с натяжением тетивы: нельзя, чтобы стрела прошла насквозь и поразила девушку... женщину... кто бы она ни была.

Выстрел.

Даг потянулся за второй стрелой, не дожидаясь, пока первая поразит цель. Точность отдачи – прямо в центр левой щеки – порадовала его даже сильнее, чем раздавшийся удивленный вопль. Насильник дернулся и скатился с девушки, завывая и пытаясь дотянуться до пострадавшей задницы.

Опасность не уменьшилась, а вдвое увеличилась. Глиняный человек резко выпрямился, наконец заметив Дага, схватил девушку и прижал ее, как щит, к груди. Его намерению помешали его собственный рост и миниатюрность пленницы: следующую стрелу Даг послал ему в бедро. Стрела только задела глиняного человека, но все равно боль заставила его подпрыгнуть.

Хватит ли у твари соображения пригрозить пленнице и тем остановить Дага? Даг не стал ждать, пока это выяснится. Яростно оскалившись, он выхватил нож и кинулся вперед. Его приближение означало смерть.

Глиняный человек это понял; на тяжелом мрачном лице отразился страх. В панике он швырнул плачущую девушку в Дага, повернулся и побежал.

Руки Дага были заняты: в левой – лук, в правой – нож, так что поймать девушку он мог, только широко раскинув руки; иначе она порезалась бы или ушиблась. В результате Даг потерял равновесие, и они оба упали.

На мгновение мягкое тело задыхающейся девушки оказалась на Даге. Втянув воздух, она издала странный квакающий звук и вознамерилась вцепиться ему в лицо. Даг попытался найти слова, чтобы успокоить ее, но девушка не дала ему такой возможности; в конце концов Дагу пришлось выпустить нож и просто отшвырнуть ее. Оба врага были живы, так что с девушкой придется разбираться потом. Даг перекатился по земле, схватил нож и вскочил на ноги.

К этому времени глиняный человек вскарабкался на свою лошадь, дернул за поводья и попытался наехать на Дага. Тот увернулся и собрался кинуть нож, но передумал и потянулся к колчану с немногими оставшимися стрелами. Прицелился, натянул тетиву...

Нет.

Пусть тварь лучше бежит в свое логово. Даг сможет, если придется, найти его по следам. Сейчас единственного раненого пленника с него хватит. Этого пленника определенно удастся заставить говорить. Глиняный человек направил лошадь по еле заметной тропе, уводящей с полянки параллельно ручью. Даг опустил лук и оглянулся.

Разбойник-человек исчез, но его-то выследить было нетрудно. Даг махнул рукой девушке, которая стояла в нескольких ярдах от него, пытаясь привести в порядок платье, и крикнул:

– Оставайся здесь. – Сам он двинулся по кровавому следу.

Из-за молодой поросли и кустов, окружающих поляну, донесся всплеск. У валуна на берегу Даг увидел распростертую в луже крови фигуру. Штаны у парня были спущены, руки стискивали стрелу.

Слишком он неподвижный... Даг стиснул зубы. Этот глупец явно попытался вытащить сводящую с ума стрелу из своего тела и с силой дернул, повредив при этом артерию. Проклятие, рана была не смертельной – Даг об этом позаботился. Ах, добрые намерения, где это мы раньше с вами встречались? Даг перевернул ногой тело. Бледное небритое лицо запрокинулось к небу; смерть заставила парня выглядеть ужасно молодым. Никаких ответов теперь от разбойника не добьешься: он совершил свое последнее предательство.

– Отсутствующие боги, опять дети. Неужели это никогда не кончится? – пробормотал Даг.

Подняв глаза, он увидел спасенную им девочку-женщину, которая последовала за ним по кровавому следу. Глаза ее были огромными и темными, как у испуганного оленя. По крайней мере она больше не визжала... Девушка взглянула на мертвого насильника, и ее разбитые нежные губы выдохнули беззвучное «Ох». На одной щеке у нее разливался черный синяк, подчеркнутый четырьмя параллельными царапинами.

– Он умер?

– К несчастью. И совершенно зря. Если бы он просто лежал смирно и ждал помощи, я взял бы его в плен и он остался бы в живых.

Девушка со страхом оглядела Дага. Ее темная макушка, если бы они стояли рядом, доставала бы ему до середины груди. Даг смущенно постарался спрятать за спину левую руку с луком и сунул нож в ножны.

– Я знаю, кто ты такой, – неожиданно сказала девушка. – Ты Страж Озера из того отряда, что останавливался у колодца на ферме.

Даг заморгал, поспешно призвав Дар, который приглушил, чтобы избавиться от шока ненужной смерти разбойника. Девушка словно вспыхнула перед его внутренним зрением.

– Искорка! Что ты делаешь так далеко от своей фермы?

3.

Высокий дозорный смотрел на Фаун так, как будто узнал. Она растерянно сморщила нос, не понимая, о чем он говорит. Теперь, оказавшись рядом, она смогла наконец разглядеть цвет его глаз – они оказались неожиданного золотого оттенка. На костлявом лице с обветренной кожей, загоревшей до цвета темной меди, они казались очень блестящими. На лбу, щеках и подбородке было множество царапин – некоторые просто красные полоски, но некоторые и кровоточащие. «О боги, это же я наделала...».

В стороне, на обкатанных ручьем камнях, лежало тело несостоявшегося насильника. Струйка еще не свернувшейся крови текла к ручью; прозрачная вода уносила ее, постепенно растворяя красный цвет до розового; потом исчезал и он. Парень был таким пугающе жарким, тяжелым, живым всего несколько минут назад... когда она желала ему смерти. Теперь ее желание исполнилось, и она уже не была так уверена...

– Я... это... – Фаун неуверенно обвела рукой все вокруг и вдруг выпалила: – Прости, что я тебя исцарапала. Я не понимала, что со мной происходит. – Потом, замявшись, она добавила: – Ты меня испугал. Должно быть, я совсем потеряла голову.

На губах дозорного появилась неуверенная улыбка, на мгновение превратив его в совсем другого человека. Не такого... пугающе огромного.

– Я пытался припугнуть другого парня.

– Тебе это удалось, – кивнула Фаун, и беглая улыбка мелькнула на лице Стража Озера, прежде чем исчезнуть.

Он ощупал лицо и словно с удивлением посмотрел на красные следы на пальцах; пожав плечами, он снова пристально взглянул на Фаун.

Его внимание вновь испугало Фаун: у нее возникло ощущение, что до сих пор никто ни разу в жизни не смотрел на нее – по-настоящему не смотрел. Фаун все еще была взволнована и испугана, и ощущение оказалось не из приятных.

– С тобой все в порядке... в остальном? – мрачно спросил дозорный. Правой рукой он сделал вопросительный жест; левая рука все еще оставалась опущенной, и короткий мощный лук торчал под углом к ноге. – Помимо лица?

– Лица? – Дрожащие пальцы Фаун коснулись щеки там, куда ее ударил дурачок. Щека все еще была онемевшей, но понемногу начинала болеть. – Уже заметно?

Он кивнул.

– Ох...

– Царапины не очень хорошо выглядят. У меня в седельной сумке есть кое-что, чтобы их промыть. Уйди отсюда и сядь... э-э... не здесь. Уйди отсюда... от этого.

Фаун взглянула на труп и сглотнула:

– Хорошо. – Потом добавила: – Со мной все в порядке. Я через минуту перестану трястись. Глупо с моей стороны.

Не приближаясь к девушке ближе чем на три фута, Даг отвел ее обратно на полянку – помахивая рукой, как если бы гнал утку. Он показал ей на упавший ствол подальше от того места, где вытоптанная трава говорила о недавней борьбе, и двинулся к своему коню, высокому гнедому, который невозмутимо щипал сорняки на обочине тропы. Фаун тяжело уселась на бревно и согнулась, обхватив себя руками. Горло у нее саднило, живот болел, и хотя она больше не всхлипывала, восстановить дыхание в прежнем ритме никак не удавалось.

Дозорный встал спиной к Фаун, сделал что-то, в результате чего лук отсоединился от его левой руки, и стал рыться в седельной сумке. Потом еще что-то сделал со своей левой рукой и повернулся к Фаун, поправляя на плече ремень от фляги с водой и зажав под мышкой пару завернутых в ткань пакетов. Фаун заморгала: ей неожиданно показалось, что дозорный вновь обрел левую кисть: затянутая в кожаную перчатку, она неловко прижималась к боку. Даг с усталым кряхтением опустился на бревно и вытянул длинные ноги. Теперь, когда он сидел так близко, Фаун ощутила, что от него пахнет высохшим потом, дымом, лошадью и усталостью. Он положил свертки на землю и протянул Фаун флягу.

– Сначала напейся.

Фаун кивнула. Вода была теплая и затхлая, но чистая.

– И поешь. – Даг достал из одного из свертков кусок хлеба.

– Не смогу...

– И все-таки. Так твоему телу будет чем себя занять – не только же ему дрожать. Тело удивительно легко отвлечь. Попробуй.

Фаун с сомнением откусила кусочек. Хлеб был замечательный, хоть и немного черствый, и Фаун подумала, что знает, где его испекли. Ей пришлось отхлебнуть еще воды, чтобы проглотить хлеб, но трясти ее и в самом деле стало меньше. Пока дозорный разворачивал второй сверток, Фаун искоса взглянула на его неподвижную левую кисть и решила, что она, должно быть, вырезана из дерева – для показухи.

Дозорный смочил тряпочку какой-то жидкостью из бутылочки – снадобьем Стражей Озера? – и протянул правую руку к щеке Фаун. Она поморщилась, хотя прохладная жидкость не щипала.

– Прости. Не хотелось оставлять в царапинах грязь.

– Нет... Да... Я хочу сказать – ничего. Все в порядке. Думаю, дурачок зацепил меня когтями, когда ударил. – Когти. На руках у него были когти, а не ногти. Что за чудовище?..

Губы дозорного сжались, но рука не дрогнула.

– Жаль, что я не добрался до вас скорее. Я заметил, что на дороге что-то случилось. Тех двоих я выслеживал всю ночь. Наш отряд захватил лагерь разбойничьей банды часа через два после полуночи – в холмах по ту сторону Глассфорджа. Боюсь, что я гнал их прямо на тебя.

Фаун покачала головой, хоть и не собиралась этого отрицать.

– Я шла по дороге. Они просто прихватили меня, как... как потерявшуюся собачонку, которую каждый может назвать своей. – Фаун нахмурила брови. – Нет, не так. Сначала они спорили. Странно. Тот, который меня... э-э... тот, которого ты застрелил... он сначала не хотел брать меня с собой. Это другой настаивал. Только его я ничуть не заинтересовала... потом... перед тем как появился ты. – Фаун прошептала, не ожидая ответа: – Кто же он такой был?

– Скорее всего енот, – ответил дозорный. Он перевернул тряпочку чистой стороной, снова смочил ее и принялся промывать следующую царапину.

Этот странный ответ так не соответствовал вопросу, что Фаун решила, будто дозорный ее не расслышал.

– Нет, я имею в виду того здорового парня, который меня ударил, – того, который от тебя убежал. У него, похоже, не все в порядке с головой.

– Ты сама не догадываешься, насколько права. Я за этими тварями охочусь всю жизнь, так что научился различать. Его сделали. Это подтверждает, что где-то неподалеку появился Злой – твои соплеменники зовут их зловредными привидениями. Злой превращает людей в своих рабов – чтобы сражаться и делать грязную работу. Других существ он тоже иногда использует. Мы их зовем глиняными людьми. Только Злой не может делать их из ничего. Поэтому он ловит зверей и придает им другую форму – сначала очень грубую, но постепенно тварь делается сильнее и умнее. На самом деле Злой сотворить жизнь не может – только смерть. Его рабы долго не живут, ну да ему это все равно.

Может быть, он разыгрывает ее, как любили делать братья? Ему интересно, какую сказочку проглотит глупая деревенская девчонка, не поперхнувшись? Дозорный говорил совершенно серьезно, но, может быть, он просто умелый шутник?

– Ты хочешь сказать, что зловредные привидения существуют на самом деле?

Теперь пришла очередь дозорного удивиться.

– Откуда ты свалилась, девонька? – спросил он осторожно.

Фаун хотела было назвать деревню, самую близкую к их ферме, но передумала и назвала Ламптон – это был все-таки город, и так легче казалось сохранить анонимность. Фаун выпрямилась, собираясь с силами, чтобы разбитыми губами небрежно выговорить: «Я вдова».

– Как тебя зовут?

– Фаун. Фаун Со... Софилд. – Фаун невольно поморщилась. Она не хотела носить ни имени Санни, ни имени собственной семьи, а получилось, что теперь она объединила части обоих.

– Фаун... Олененок. Тебе подходит, – сказал дозорный, склонив голову набок. – Должно быть, у тебя такие глаза от рождения.

Пристальное внимание собеседника снова смутило Фаун. Она попыталась небрежно бросить «А тебя как зовут?», хотя догадывалась, что его имя ей уже известно.

– Я откликаюсь на Дага.

Фаун подождала немного и спросила:

– И все?

Дозорный пожал плечами.

– У меня есть имя моего шатра, моего лагеря и местности, но «Даг» легче выкрикнуть. – На его лице снова промелькнула улыбка. – В бою чем короче, тем лучше. «Даг, прячься!» – понимаешь? Если бы имя было длиннее, можно и не успеть. Так что так лучше.

Фаун обнаружила, что улыбается ему в ответ. Она не знала, что ей помогло – болтовня Дага, его хлеб или просто возможность спокойно посидеть, – но ее желудок наконец успокоился. Впрочем, Фаун все равно чувствовала себя разгоряченной, усталой и лишившейся сил.

Даг заткнул бутылочку со снадобьем.

– А тебе самому разве не нужно промыть царапины? – спросила Фаун.

– Ах да. – Даг снова вывернул тряпочку и небрежно провел по лицу. Половина царапин осталась непромытой.

– Почему ты назвал меня Искоркой?

– Так я подумал о тебе, когда ты вчера пряталась надо мной на яблоне.

– Я не думала, что ты можешь меня видеть. Ты же ни разу не посмотрел вверх!

– Ты вела себя так, словно не хотела, чтобы тебя увидели. Вот мне и показалось, что вежливее тебя не замечать. – Потом Даг добавил: – Я думал, что ты живешь на той уютной ферме.

– Она и в самом деле выглядела уютной, но я остановилась там только, чтобы набрать воды. Я шла в Глассфордж.

– Из Ламптона?

Фаун показала на север.

– Да.

Даг хоть и не сказал ничего вроде «Дальняя дорога для таких коротких ножек», однако неизбежный вопрос прозвучал:

– У тебя там семья?

Фаун чуть не ответила «да», но сообразила, что Даг, возможно, собирается проводить ее в Глассфордж, а тогда может возникнуть неловкость.

– Нет. Я собиралась поискать там работу. – Фаун решительно выпрямилась. – Я – соломенная вдова.

Дозорный медленно моргнул, и лицо его довольно долго ничего не выражало. Наконец он сказал странно осторожным тоном:

– Прошу прощения, миссис... а ты знаешь, что значит «соломенная вдова»?

– Недавно овдовевшая женщина, – быстро ответила Фаун, но заколебалась. – Однажды в нашу деревню пришла женщина из Глассфорджа. Она стала зарабатывать на жизнь шитьем и вязанием... у нее еще был прелестный маленький сынишка. Мои дядья называли ее соломенной вдовой. – За этими словами последовала еще одна странная пауза. – Это ведь верно, да?

Даг запустил руку в спутанные темные волосы.

– Ну... и да, и нет. На фермах так говорят о беременной женщине или матери с маленьким ребенком, муж которой неизвестно где. Это более вежливое название, чем... чем менее вежливое. И не такое уж доброжелательное.

Фаун залилась краской.

– Я не хотел тебя смутить, – виновато сказал Даг. – Просто мне показалось, что следует проверить...

Фаун сглотнула.

– Спасибо. – «Выходит, я против воли сказала правду...».

– А как твоя девчушка? – поинтересовался Даг.

– Что? – резко переспросила Фаун. Дозорный показал на ее живот.

– Та, которую ты носишь.

От паники у Фаун перехватило дыхание. Еще же ничего не заметно! Откуда он знает? И как, откуда он может знать, что плод этих в самом деле необдуманных и теперь горько оплакиваемых торопливых объятий весной на свадьбе сестры Санни Сомена окажется девочкой или мальчиком?

Даг, похоже, понял, что сделал какую-то ошибку, только не мог сообразить какую. Он неуверенно развел руками.

– Это и привлекло глиняного человека – твое теперешнее состояние. Почти наверняка они поэтому и схватили тебя. Похоже, о другой возможности... о насилии один из них подумал уже позже.

– Откуда ты... как... почему?..

Даг уже открыл рот, но тут же с видимой поспешностью заменил чуть не сорвавшиеся слова другими:

– Теперь с тобой ничего не случится. – Он завернул бутылочку со снадобьем в ткань. Другой человек на его месте завязал бы уголки, но Даг обернул сверток веревкой и каким-то образом умудрился завязать узел одной рукой.

Упершись правой рукой в ствол, на котором они сидели, Даг поднялся на ноги.

– Я должен или подвесить тело на дереве, или завалить камнями, чтобы не добрались любители падали, пока кто-нибудь за ним не приедет. У парня могут быть родные. – Он задумчиво огляделся. – А потом решить, что делать с тобой.

– Отведи меня обратно на дорогу или покажи, в какой она стороне, – я и пойду.

Даг покачал головой.

– Это могли быть не единственные беглецы. Кто-то из разбойников, возможно, не ночевал в лагере, который мы захватили, или у них есть еще убежища. Да и Злой все еще на свободе, если только мой отряд не опередил меня, а это едва ли возможно. Наши ребята прочесывали холмы к югу от Глассфорджа, а логово Злого, как я теперь думаю, находится на северо-востоке. Для тебя в особенности не время и не место путешествовать в одиночку. – Даг закусил губу и продолжал, словно разговаривая сам с собой: – Тело может подождать. Сначала нужно позаботиться о твоей безопасности. Выйти на след, найти логово, потом как можно скорее вернуться к отряду... Отсутствующие боги, как же я устал... Нельзя было садиться. Как ты думаешь, сможешь ты ехать позади меня на коне?

Он говорил так неразборчиво, что Фаун с трудом расслышала вопрос. «Я ведь тоже устала...».

– На твоем коне? Да, но...

– Прекрасно.

Даг подошел к Копперхеду и взял поводья, но не подвел коня к Фаун, а направился к ручью. Фаун поплелась следом, отчасти из любопытства, отчасти не желая выпускать Дага из своего поля зрения.

Даг явно решил, что припрятать мертвеца на дереве получится быстрее. Он перекинул веревку через сук большой сикоморы, нависавшей над ручьем, и воспользовался конем, чтобы подтянуть тело на дерево. Потом дозорный влез на сикомору, чтобы удостовериться: труп укреплен надежно, – и снять с него веревку. Он двигался так ловко, что Фаун с трудом замечала дополнительные приемы, к которым ему приходилось прибегать из-за своего увечья.

Даг заставил своего усталого коня подняться на вершину последнего холма и был вознагражден тем, что увидел внизу колеи дороги, тянущиеся вдоль ручья.

– Вот и хорошо, – сказал он вслух. – Я давно уже не объезжал здешние места, но все-таки мне помнится, что в этой долине есть приличных размеров ферма.

Девушка, цеплявшаяся за его седло, все еще оставалась слишком молчаливой и настороженной – с тех пор как он заговорил о ее беременности. Дар, которым Даг пользовался, чтобы заранее обнаружить опасность, очень страдал от ее бурных эмоций, однако мысли, их порождавшие, оставались для Дага, как всегда, смутными. Может быть, он был слишком разговорчив. Крестьяне, которым случалось слишком много узнать о Даре Стражей Озера, называли его дурным глазом или черной магией и обвиняли дозорных в чтении мыслей, жульничестве при расчетах, а то и в чем-нибудь похуже. Всегда возникали неприятности...

Если на ферме окажется достаточно людей, он оставит девушку на их попечении, предупредив о той наполовину охоте, наполовину войне, которая сейчас разгорелась в холмах. Если же жители фермы немногочисленны, нужно будет постараться уговорить их отправиться в Глассфордж или другое безопасное место, пока этот Злой не узнает, что такое смерть. Насколько Даг знал крестьян, они не захотят покидать свою ферму; он только вздохнул в предчувствии нудных и бесплодных препирательств.

Однако одной мысли о беременной женщине – любого роста и любого возраста, – в блаженном неведении разгуливающей неподалеку от логова Злого, было достаточно, чтобы вызвать у него самые ужасные опасения. Неудивительно, что для Дара эта девчушка казалась так ярко сияющей – столько в ней накопилось жизни. Впрочем, Даг подозревал, что Фаун была преисполнена жизненной энергии и до зачатия. Она привлекла бы Злого, как огонь привлекает мошек.

К тому времени, когда они разобрались с тем, что же такое соломенная вдова, Даг пришел к выводу, что высказывать соболезнования Фаун нет нужды. Постельные обычаи крестьян представлялись Дату довольно бессмысленными, если не принять теорию Мари о том, что рождение детей каким-то образом связано с претензией на владение землей. Мари всегда очень едко отзывалась о неспособности крестьянских женщин управлять собственным плодородием, как правило, читая нотации молодым Стражам обоих полов о необходимости держать штаны застегнутыми, когда отряд находится на фермерской территории... к опытным воинам это относилось тоже.

В рассказе Фаун странным образом отсутствовали всякие упоминания о покойном муже. Даг мог понять, что иногда горе лишает человека слов, но и горя у Фаун он не заметил. Гнев, страх, яростная решимость – да, это было. Шок после недавнего нападения, одиночество, тоска по дому – но только не страдания души, раздираемой надвое. Странным образом отсутствовало и глубочайшее удовлетворение, которое, как он замечал, вызывало зарождение новой жизни у женщин его народа. Крестьяне, фу! Даг знал, почему его соплеменники все немного безумны, но у фермеров-то какое может быть оправдание?

Даг отвлекся от своих мрачных размышлений, когда они выехали из лесу и впереди показалась ферма. Даг сразу почувствовал неладное. Первым делом его внимание привлекло отсутствие коров, лошадей, коз, овец... и еще поваленная ограда пастбища. Не было и собак, которые уже давно должны были бы заливаться лаем. Даг приподнялся на стременах. Дом и сарай, выстроенные из посеревших от времени бревен, были целы, но двери их стояли распахнутыми настежь, а от сгоревших хозяйственных построек еще тянулся тонкий дымок.

– Что это? – спросила Фаун, и это были ее первые слова за час.

– Тут случилась беда, мне кажется. – Через мгновение он добавил: – Давно уже. – Дар не говорил ему о присутствии в окрестностях хоть одного человека – и нечеловека тоже. – Ферма полностью заброшена.

Даг остановил коня перед домом и спрыгнул на землю.

– Передвинься вперед и возьми поводья, – сказал он Фаун. – Пока не спешивайся.

Фаун перебралась на седло с седельной сумки, на которой ехала, глядя вокруг широко раскрытыми глазами.

– А ты?

– Хочу оглядеться.

Он быстро обошел дом – просторное двухэтажное строение со множеством пристроек. Никакие мелкие, но ценные предметы на глаза ему не попались, а крупные – кровати, шкафы – были или опрокинуты, или разломаны. Стекла в окнах оказались выбиты – бессмысленное варварство. Даг представлял себе, как нелегко давались хозяевам такие усовершенствования, как долго копила на них деньги хозяйственная фермерша, как трудно было доставить, упаковав в солому, стекло из Глассфорджа по ухабистой дороге. В кладовке при кухне не оказалось припасов.

В сарае не было скота, хотя сено и часть овса остались нетронуты. Позади сарая на куче навоза Даг наконец обнаружил тела трех сильно израненных собак. Он прошел мимо сгоревших построек; из золы и пепла торчали, как черные кости, обугленные доски. Потом кому-нибудь придется поискать здесь и другие кости... Даг вернулся к своему коню.

Фаун настороженно оглядывалась вокруг; то, что она видела, ее явно тревожило. Даг прислонился к теплому плечу Копперхеда и провел рукой по волосам.

– Ферму разграбили разбойники – или еще кто-то – дня три назад, по-моему, – сказал он Фаун. – Тел я не нашел.

– Так это хорошо... да? – В темных глазах девушки появилась неуверенность, когда она вгляделась в лицо Дага. Впрочем, к этому моменту, на его взгляд, ничего, кроме усталости, на его лице не отражалось.

– Может быть. Только если жители фермы убежали и спаслись, новость уже дошла бы до Глассфорджа. Вчера вечером моему отряду еще ничего известно не было.

– Куда же тогда все они девались? – спросила Фаун.

– Боюсь, что их захватили в плен. Если этот Злой уже пытается превращать крестьян в рабов, значит, он быстро растет.

– Зачем... зачем ему рабы?

– Я не уверен, что он уже сам это знает. Тут что-то вроде инстинкта. Впрочем, узнает он довольно быстро... У меня остается совсем мало времени. – От усталости Дага шатало. Может быть, он и поглупел от усталости тоже? – Я все отдал бы за два часа сна, – продолжал Даг, – да только нельзя терять светлого времени. Мне нужно выбраться обратно на дорогу, пока я еще вижу, куда ехать. Я думаю... – он заговорил медленнее, – думаю, что здесь безопасно... безопаснее, чем во многих других местах. На эту ферму уже напали и забрали отсюда все, что представляло ценность – разбойники сюда нескоро вернутся. Вот я и думаю – может быть, оставить тебя здесь? Если кто-нибудь появится, ты можешь сказать... нет, сначала, если кто-нибудь появится, прячься, пока не удостоверишься, что это порядочные люди. А тогда выйди и скажи, что Даг велел передать своему отряду: он думает, что логово Злого – к северо-востоку от города, а не на юге. Как ты думаешь, сможешь ты показать дозорным, если их увидишь, куда ведет тропа? И где тело того парня, – добавил он, вспомнив об убитом.

Фаун, прищурившись, оглядела лесистые холмы.

– Не уверена, что смогу найти дорогу обратно – так, как ты сюда ехал.

– Есть более легкий путь – вон та дорога. – Он показал на колеи, вдоль которых они ехали под конец. – Она примерно через четыре мили выходит на большак. Там нужно повернуть налево, и мне кажется, что тропа, на которую свернул глиняный человек, отходит на восток примерно в трех милях.

– О, – оживилась девушка, – тогда я, конечно, смогу найти...

– Что ж, хорошо.

Проклятие, она же ничего не боится... Он мог бы это изменить, только хочет ли он, чтобы она перепугалась до смерти? Девушка уже соскользнула с коня; она явно была рада получить задание, выполнить которое в ее силах.

– А чем так опасны глиняные люди? – спросила Фаун, когда Даг уже сидел в седле и собирался уезжать.

Он довольно долго колебался, прежде чем ответить..

– Они тебя съедят, – наконец сказал он. После того как сделают все остальное...

– Ох...

Слова Дага произвели впечатление. И, что более важно, девушка ему поверила. Ну, это ведь не была ложь. Может быть, Фаун теперь будет достаточно осторожной... Даг приподнялся на стременах, стараясь не обращать внимания на разницу между жестким седлом и пуховой периной. В разграбленном доме оставалась одна невспоротая перина... Даг обратил на нее внимание, потому что ему пришлось прогонять мысль о том, как было бы хорошо растянуться на ней ничком. Он развернул коня.

– Даг...

Он оглянулся через плечо.

Большие карие глаза смотрели на него с лица, похожего на помятый цветок.

– Не позволь им себя съесть.

Губы Дага невольно растянулись в улыбке: Фаун мужественно улыбалась ему, несмотря на все синяки. У Дага возникло странное чувство, которому он благоразумно не стал искать наззания.

Приободренный, несмотря ни на что, Даг поднял свою вырезанную из дерева руку в салюте и галопом поскакал по дороге.

С чувством, будто ее чего-то лишили, Фаун следила взглядом за дозорным, пока тот не скрылся среди деревьев там, где кончались поля. Тишина этого дома, где не было ни людей, ни животных, теперь, когда Фаун обратила на нее внимание, была жуткой и давящей. Она, прищурившись, взглянула на небо. Солнце еще не добралось до зенита, а с рассвета, казалось, прошли годы.

Фаун вздохнула и осторожно вошла в дом. Она обошла все комнаты, прислушиваясь к эху собственных шагов и чувствуя себя незваной гостьей в семье, где поселилось горе. Бессмысленные разрушения, оставленные разбойниками, навалились на Фаун как тяжкий груз.

Фаун вернулась в кухню и, ежась, остановилась посередине. Ну, если весь дом – это слишком много, то как насчет одной комнаты? Да, хотя бы кухню привести в порядок ей по силам.

Фаун стиснула зубы и начала с того, чтобы перевернуть ту мебель, которая еще могла стоять, – стол, кухонный шкафчик, два стула. Те предметы, починить которые не было надежды, она вытащила наружу и свалила в кучу в углу крыльца. Затем она вымела битые тарелки, чашки, рассыпанную муку, засохшие корки хлеба, а заодно подмела и крыльцо.

Под старым лоскутным ковриком, на который грабители не обратили внимания, Фаун нашла люк с веревочной петлей в качестве ручки. Фаун вытряхнула коврик, вернулась и с беспокойством еще раз оглядела люк. Даг, должно быть, его не заметил.

Фаун закусила губу, потом нашла ведро с отломанной ручкой и принесла несколько тлеющих углей с пожарища. От них она разожгла огонь в очаге, потом затеплила огарок свечи, обнаруженный в глубине ящика. Потянув за веревочную петлю, она открыла люк, поморщившись от резкого скрипа петель, и сглотнула: перед ней в темную дыру вела крутая лестница. Может быть, в подвале кто-то прячется? А вдруг там есть огромные пауки... или мертвые тела? Фаун сделала глубокий вдох и начала спускаться.

Когда она достигла пола и огляделась, подняв огарок свечи, рот ее раскрылся от изумления. Вдоль стен тянулись полки, и на них, нетронутые, стояли банки, запечатанные горячим горным воском или накрытые обвязанным веревочками полотном. Запас продовольствия для голодных работников фермы. Здесь хранились результаты трудов целого года. Фаун знала это точно: заготовка продуктов впрок, заливка крышек горячим воском дома были ее любимым, пусть и требующим больших трудов, занятием. На банках не было этикеток, но опытный глаз Фаун сразу различил содержимое: фрукты в сиропе, маринованные овощи, овощной соус, тушеное мясо. В бочке в углу хранилась мука, в другой оказались переложенные соломой яблоки – сморщенные и годные уже только на пироги, но не испортившиеся. Фаун ощутила голод, и в ней проснулась жажда деятельности.

Большинство банок были большими, рассчитанными на целую семью, но, поискав, Фаун нашла три маленькие: с какими-то фруктами, с соусом и с чем-то, что она сочла тушеным мясом, – и вытащила их наверх. Потом насыпала в свой платок несколько горстей муки и тоже отнесла на кухню. В углу под сорванной со стены полкой нашлась единственная железная сковородка – все, что осталось от посуды на этой когда-то удобно оборудованной кухне... но, проявив изобретательность, Фаун скоро уже пекла лепешки на разведенном в очаге огне. В банке оказалась свинина, приготовленная с луком и травами, и Фаун разогрела ее на сковородке после того, как сняла лепешки.

Фаун вознаградила себя за многие дни кормежки впроголодь, потом, наевшись, приготовила еду для Дага – когда тот вернется. Судя по тому, как обходилась с ним женщина – командир отряда, да и по его худобе, Даг был из тех, кого приходилось хватать, сажать на привязь и заставлять вспомнить о необходимости поесть. Был ли он просто непоседой или слишком много внимания уделял своим мыслям, чтобы замечать потребности тела? И что еще творилось в этой голове? Даг казался одержимым. Учитывая, как почти небрежно проявлял он смелость перед физическими опасностями, было страшно думать о том, что пугает его настолько, чтобы вызвать такую бешеную активность.

«Ну, будь я высотой с дерево, я, может быть, тоже была бы храброй». Довольно тощее дерево...

Поразмыслив, Фаун завернула мясо с соусом в лепешки – так Даг мог есть, не слезая с седла: похоже было на то, что, когда он вернется, ему все еще придется спешить.

Если он вернется... На самом деле он этого не обещал. Возможное разочарование отозвалось холодом в животе Фаун. Ну-ка без глупостей!

«Прекрати», – велела себе Фаун. Лучшим лекарством от ненужных печальных мыслей была работа, Фаун прекрасно это знала, но на нее навалилась такая ужасная усталость...

В одной из комнат Фаун нашла корзину с рукоделием, на которую разбойники не обратили внимания – возможно, потому, что сверху лежали тряпки. Ценные инструменты под ними – острые ножницы, наперстки, целый набор иголок – остались незамеченными. Были ли подручные зловредного привидения... Злого... эти глиняные люди в полной мере людьми? Похоже, нет.

Фаун решила, что зашьет несколько распоротых пуховых перин – в качестве платы за еду, чтобы не казалось, будто она ее украла. Шитье не принадлежало к числу лучших умений Фаун, но прямые швы делать не так уж трудно, и к тому же так можно бороться с липнущим ко всему пухом, летающим по дому. Фаун вытащила перины на крыльцо – там было светлее и к тому же она могла бы увидеть приближающегося по дороге высокого... могла бы увидеть любого путника. Игла и нить совершали повторяющиеся движения в успокоительном ритме, но в тишине мысли Фаун вернулись к ужасу, случившемуся утром; воспоминания снова заставили девушку задрожать. Требовалось занять ум чем-то другим, и Фаун принялась размышлять о Стражах Озера.

Для них крестьянин был не тем, кто занимается земледелием; им был любой человек – горожанин, рыбак, шахтер, мельник, даже разбойник, – который не был Стражем Озера. Так, очевидно, смотрел на людей и Даг. Фаун задумалась о том, что из этого вытекает. Она когда-то слышала историю о Девушке из Кошотона, которую соблазнил Страж Озера – торговец, как говорили. Девушка трижды убегала из дому следом за ним, и ее трижды возвращали его соплеменники; потом она повесилась в лесу. История служила предостережением. Только какой урок следовало из нее извлечь? Ну, то, что имели в виду рассказчики, представлялось очевидным: девушкам следует держаться подальше от Стражей Озера. Но, возможно, настоящий смысл был иной: если что-то не удается один раз, не нужно повторять то же самое еще дважды, лучше попробовать как-то по-другому; или не следует так быстро отступаться; или не нужно ходить в лес...

Та безымянная девушка умерла от безответной любви, шептались люди, но Фаун сомневалась: не был ли причиной неутоленный гнев? Она сама, признавалась себе Фаун, испытывала нечто подобное после того ужасного разговора с Идиотом Санни, но на самом деле умирать она не хотела: она хотела заставить его испытать те же мучительные чувства, которые испытывала сама. К тому же ее приводила в уныние мысль о том, что в случае смерти она не сможет в полной мере насладиться местью, и подозрение, что Санни недолго страдал бы от чувства вины... во всяком случае, мертвой она пробыла бы гораздо дольше. Так что той ночью Фаун так ничего и не сделала, а на следующий день у нее появились другие мысли. Значит, настоящий урок из той истории мог быть таким: подожди до утра и скачала позавтракай.

Интересно, не была ли та девушка, что повесилась, тоже беременна? Потом Фаун снова начала гадать, как высокий дозорный все о ней узнал – просто глянув на нее своими сияющими золотом глазами, то холодными, как металл, то теплыми, как летнее солнце. Колдуны, ха! Даг не был похож на колдуна (а вообще, на что похожи колдуны?). Даг был похож на ужасно усталого охотника, слишком долго не возвращавшегося домой... охотясь на существ, которые охотились на него самого.

Значит, она носит девочку... А может быть, он просто гадал? Пятьдесят на пятьдесят – не так уж мало, чтобы оказаться правым – потом. Все равно слова Дага ее обнадежили. Девочек Фаун знала. Маленький мальчик, каким бы невинным ни был, мог слишком сильно напоминать ей о Санни. Фаун не собиралась становиться матерью в таком молодом возрасте, но раз уж деваться некуда, стоит постараться быть хорошей матерью. Она рассеянно погладила живот. «Я тебя не предам» – смелое обещание... Как могла она обеспечить безопасность младенцу, когда себя-то ей не удавалось защитить? Что ж, впредь она станет осторожнее. Сделать ошибку может каждый. Главное, не повторять одну и ту же ошибку дважды.

Наконец порванные перины закончились, а с ними желание размышлять и способность бодрствовать. Избитое лицо Фаун болело. Она отнесла починенные перины в дом и свалила их одну на другую в углу кухни, потому что в комнатах все еще царил беспорядок, а браться за уборку у Фаун не было сил. Она с блаженным вздохом свернулась на мягкой куче. Фаун только успела ощутить затхлый запах и подумать о том, что перины давно следовало проветрить, как ее свинцовые веки сомкнулись.

Фаун разбудили тяжелые шаги на крыльце. Даг уже вернулся? Было еще светло. Сколько же она проспала? Фаун огляделась затуманенными глазами и приподнялась... сейчас она покажет ему сокровища, обнаруженные в подвале, и узнает, что ему удалось найти... Только тут до нее дошло, что на крыльце слышны шаги слишком многих людей.

Ее не нашли бы в подвале – можно было бы бросить там на пол пару матрасов... Фаун только и успела подумать: «Какой смысл избегать повторения прежних ошибок, если новые все равно оказываются смертельными?» – как на пороге появились три глиняных человека.

4.

Когда еле заметная тропа через холмы превратилась в хорошо протоптанную дорожку, Даг решил, что пора с нее свернуть. То ли Дар, то ли просто здравый смысл – а может быть, и нервы – подсказывали, что так лучше. Даг спешился и повел коня в лес; через некоторое время они вышли на маленькую полянку, где их не могли бы ни увидеть, ни услышать с дороги. Дагу не было нужды беспокоиться о том, чтобы его конь не забрел куда-нибудь: даже Копперхед, с его бесконечной выносливостью, устал так, что начал спотыкаться. Да и сам Даг вымотался не меньше. Чувствуя себя виноватым, Даг закинул поводья на шею коня, чтобы не путались под ногами, но седла с него не снял. Он терпеть не мог доставлять Копперхеду подобные неудобства, но могло случиться так, что вернулся бы он в отчаянной спешке, и тогда не было бы времени снова возиться со сбруей. Даг был готов в случае необходимости загнать коня до смерти. Что ж, завтра или послезавтра оба они отдохнут как следует – так или иначе...

Даг не стал выходить на дорогу, а двинулся вдоль нее через кусты. Дело шло медленно – Даг крался, рассчитывая каждый шаг, постоянно настороже. Не пройдя и мили, он порадовался своей предусмотрительности: ему пришлось замереть в чаще дикого винограда, когда по дороге мимо него протопали две фигуры.

Глиняные твари. Лиса и кролик, как предположил Даг; ему даже не понадобился Дар, чтобы разобраться – это были грубо сделанные, молодые экземпляры, с еще сохраняющимися отличиями их изначальной породы и бесформенными лицами. Было очень соблазнительно сделать кое-что с этой парой, пробудить в них их истинные инстинкты и позволить природе взять свое, но такая попытка стоила бы Дагу его укрытия и, возможно, привлекла бы внимание хозяина этих существ. Сейчас было не время для игр. Даг с сожалением позволил глиняным людям пройти мимо, порадовавшись тому, что в результате обретения новой неуклюжей формы твари лишились острых звериных чутья и слуха в обмен на человеческие руки и речь.

Первым указанием на то, что Даг приблизился к логову, стало отсутствие птиц. Он постарался как можно сильнее притушить Дар, чтобы не выдать себя: под ногами уже начали шуршать первые увядшие сорняки. «Я-то думал, что до такого мне идти еще не одну милю». Логово оказалось гораздо ближе к большаку, чем того можно было бы ожидать. Это была поразительно умная уловка со стороны Злого – совсем еще, как предполагалось, молодого – отправить своих подручных на охоту за людьми так далеко от своего логова. «Как же мы это проглядели?» Впрочем, Даг знал, в чем дело. «Нас слишком мало, территория слишком велика, а времени вечно не хватает. Чем реже цепь дозорных, чем более быстрым делается поиск, тем выше риск того, что какие-то следы окажутся незамеченными. Если же искать медленно и тщательно, то возникает опасность опоздать... Что ж, этого Злого мы обнаружили, и это успех, а не провал». Может быть...

К тому времени, когда Даг добрался до высокого места, откуда все было видно, он полз, как улитка, чуть ли не на животе, едва осмеливаясь дышать. Каждая травинка вокруг была мертва, безжизненная почва – мучительно стерильна, а глубоко запрятанный Дар содрогался от близости вампирской ауры Злого. Да, гадина точно была здесь.

По дну каменистого ущелья вился ручеек. Нигде, сколько хватал глаз, не было видно ничего живого, хотя мертвые остовы нескольких деревьев еще стояли, как часовые. На берегу ручья виднелось что-то вроде лагеря: три или четыре пепелища от костров, небрежно сваленные в кучи украденные припасы. На противоположном берегу ручья пара беспокойных лошадей была привязана к засохшему дереву. Это были настоящие, не исковерканные, пусть и неухоженные лошади.

Тут могли располагаться от двадцати пяти до пятидесяти человек, но в настоящий момент лагерь был пуст; только единственный глиняный человек спал в чем-то вроде гнезда, сооруженного из тряпья. Даг подумал: не попали ли остальные в руки его отряду прошлой ночью? Если так, то дозорные могут скоро добраться сюда, однако задержаться на этой приятной мысли Даг себе не позволил.

На половине высоты противоположного склона ущелья выступ скалы нависал над входом в пещеру; расщелина тянулась в ширину футов шестьдесят; кое-где потолок почти смыкался с гладким серым камнем пола. О глубине пещеры ничего сказать было нельзя. От нее в обе стороны – и к ручью, и вверх по склону – тянулись тропинки.

В настоящий момент Злой был внутри. Интересно, он все еще сидячий или уже достиг подвижной стадии? А если достиг, то произошло ли уже первое превращение? Если еще не произошло, то насколько жадно он собирает необходимый для него человеческий материал? Тело Злого сразу после вылупливания бывало еще более неуклюжим и грубым, чем у глиняных людей, и это, по-видимому, его раздражало.

Дар распахнул рубашку, вытащил свою величайшую драгоценность, перекинул ремешок через шею и мгновение смотрел на ножны-близнецы. Кожа мешочка, в котором они хранились, была гладкой от долгой носки и потемнела от пота. Даг провел пальцем по оплетенным тесьмой рукоятям – одной синей, другой зеленой, – вытащил один из клинков, задумчиво взглянул на шестидюймовое отполированное костяное лезвие и поднес его к губам. В разделяющем ноже пела давняя смерть.

«Не сегодня ли ты будешь отомщена, Каунео, любовь моя? Я так долго ношу эти ножи на шее... Как ты пожелала, так я и делаю. Это гнусный Злой, большой и быстро делающийся все больше. Он почти стоит тебя... почти».

Даг вытащил второе – пустое – костяное лезвие и приложил его к первому. Они – пара, о да. Один для тебя и один для меня... Даг снова спрятал ножи под рубашкой.

Мари тоже носит разделяющие ножи, как и Утау, и Чато, – смертные дары других дозорных. Та пара, что сейчас носит Мари, – наследие одного из ее сыновей, знал Даг, и не менее дорогое для нее, чем для Дага – его ножи. Отряд был хорошо вооружен. Обычно вопрос о том, кто употребит свои ножи в дело, не решался жребием; героизм или честь тоже ничего не значили. Кому первому удавалось, тот и делал. Делал как мог. Со всем своим умением. Ведь другого шанса не бывало.

Дар Дага трепетал от близости Злого; это ослабило бы Дага, если бы он задержался тут надолго. Чувствительные молодые дозорные часто бывали так смущены первым столкновением с аурой Злого, что потом неделю приходили в себя. Даг сам был таким когда-то. Один раз...

А теперь пора. Нужно вернуться туда, где остался конь, а потом галопом мчаться к месту встречи.

И все-таки... ведь лагерь был таким пустым. Уж очень соблазнительной казалась возможность справиться в одиночку. Спуститься по склону, перепрыгнуть через ручей, подняться в пещеру... через несколько минут все было бы кончено. За то время, что потребуется для того, чтобы привести сюда отряд, Злой может тоже собрать подкрепление (а где они сейчас, какие гнусности творят?); дозорным может дорого обойтись даже попытка подобраться близко к тому месту, где Даг уже находиться сейчас. Даг подумал о Сауне. Пережил ли парень ночь?

Однако, не пользуясь Даром, Даг не мог определить, сколько человек или глиняных людей находятся в пещере вместе со Злым. Если он кинется в бой и без пользы сложит голову, его отряд столкнется с гораздо большими трудностями. «Да и я сам буду мертв». Даг в определенном смысле порадовался тому, что такая перспектива все еще его тревожила. Хоть в какой-то мере.

Даг опустил голову, сделал несколько вдохов, чтобы успокоиться, и приготовился пуститься в обратный путь. Его губы дрогнули. «Мари будет так мной гордиться!».

Даг начал отползать от края ущелья, но вдруг замер. На дорожке появились трое глиняных людей. Неужели первый из них... как это Злой нашел в здешних краях волка? Даг думал, что крестьяне выбили хищников в окрестностях Глассфорджа; впрочем, эта гряда холмов, слишком крутых, чтобы их склоны можно было вспахать, служила убежищем для самых разных животных. Что мы и видим... Глаза Дага широко раскрылись, когда он узнал второго – это был тот самый человек-енот, который сбежал от него утром. Третий, еще более огромный, был, должно быть, раньше бурым медведем. Даг заметил знакомое синее платье на фигуре, которую нес на плече человек-медведь, и сердце у него замерло.

Искорка. Они нашли Искорку! Каким образом?..

Более или менее прямой путь через холмы отсюда до разграбленной фермы был одной стороной треугольника, сообразил Даг, а он сам проехал по двум другим сторонам – чтобы сначала выбраться на большак, а потом двинуться по следам человека-енота.

Глиняные люди нашли ее потому, что искали. Это объясняло и отсутствие прочих подручных Злого, вроде той пары, что Даг видел на тропе. Злой, несомненно, отправил всех глиняных людей на поиски сбежавшей добычи, а о ферме Злой и его приспешники наверняка знали, раз нападали на нее совсем недавно. Уважение Дага к сообразительности твари еще увеличилось: тот явно долго не трогал ферму, чтобы не вызвать паники в окрестностях. Сколько же силы он накопил, раз начал действовать открыто? Или прибытие отряда вызвало у него панику и заставило преждевременно выдать себя?

Одетая в синее платье фигура, висевшая на плече глиняного человека вниз головой, брыкалась и извивалась, колотила по спине своего врага маленькими кулачками. Видимого эффекта это не производило: человек-медведь только подвинул пленницу на плече да ухватил ее покрепче.

Девушка была жива. В сознании. Наверняка перепугана.

Но перепугана недостаточно. В отличие от Дага... Он хватал ртом воздух, сердце его бешено колотилось. Теперь Злой получил то, что ему необходимо для следующего превращения. Стоит Дагу подать ему на десерт Стража Озера – и к тому же такого опытного, – и сила Злого станет полной.

Даг сам не мог бы сказать, дрожит ли он от нерешительности или просто от страха. Все-таки от страха, решил он наконец. Да, он мог помчаться к отряду и привести сюда их всех, как предписывали правила. Так было бы надежно... Ведь Стражи Озера должны побеждать всегда, каждый раз. Только к тому времени, когда они прибудут, Фаун может уже погибнуть.

Погибнуть она может в ближайшие же минуты... Трое глиняных людей скрылись за скальным выступом. Значит, там, внутри, их трое. А может быть, и все десять.

Проникнуть внутрь и выбраться из пещеры... Нет. Ему нужно только попасть внутрь.

Даг смутно удивился тому, что мозг его все еще отчаянно пытается просчитать риск, потому что правая его рука уже действовала: снимала лук, колчан и вообще все лишнее. Передвигала на место ножны с разделяющими ножами. Вывинчивала из крепления крюк и заменяла его боевым клинком. Проверяла, легко ли вынимается из ножен второй нож.

Даг поднялся и начал спускаться по склону ущелья, ловко и бесшумно, как змея.

Все произошло так быстро...

Фаун висела вниз головой, ее тошнило. Интересно, будет ли синяк от удара, который она получила по второй щеке, таким же черным, как первый? Плечо глиняного человека с каждым шагом врезалось ей в живот; он не остановился даже тогда, когда Фаун вырвало прямо ему на спину... дважды.

Когда Даг вернется на ферму... если Даг вернется на ферму, сможет ли он понять, что произошло, по тому разгрому, который ее сопротивление оставило в кухне? Он ведь следопыт, наверняка заметит следы в сливовом варенье на полу: Фаун разбила банку и заставила глиняных людей погоняться за собой. Только не слишком ли много ожидала она от Дага – чтобы он спас ее дважды в один и тот же день? Мысль была невеселой. Представив себе ожидающие ее мерзости, Фаун еще раз попыталась вырваться из хватки чудовища и заколотила кулаками по его спине. С тем же успехом она могла бы бить мешок с песком...

Стоит поберечь силы до лучшего момента.

Только какие силы? И для какого момента?

Горячие лучи вечернего солнца неожиданно сменились серой тенью и прохладным запахом земли и камня. Глиняный человек сбросил Фаун с плеча и поставил ее на ноги. Несмотря на головокружение, Фаун смутно разглядела пещеру, наполовину заполненную то ли мусором, то ли припасами на случай осады. Фаун попыталась разогнать темные пятна, плавающие перед глазами, выпрямилась и, моргая, огляделась.

Еще двое глиняных людей поднялись с пола, словно приветствуя тех, что захватили Фаун. Девушка подумала, что сейчас все они набросятся на нее и разорвут, как стая собак, окружившая кролика. Кролик кролика... хоть Фаун в этом вполне уверена не была, ей показалось, что самый маленький из глиняных людей когда-то был кроликом.

– Подведите ее сюда, – сказал Голос.

Слова прозвучали более отчетливо, чем бормотание глиняных людей, но тон, которым они были сказаны, заставил Фаун почувствовать себя так, словно ее кости растаяли. Она внезапно обнаружила, что не в силах повернуться в сторону этих ужасных звуков. Голос словно лишал ее способности думать... «Пожалуйста, отпустите меня пожалуйста отпустите пожалуйстаот...».

Человек-медведь схватил ее за плечи и наполовину потащил, наполовину понес в заднюю часть пещеры – к длинному неглубокому углублению в скале. И повернул ее лицом туда, откуда раздавался Голос.

Это могла бы быть еще одна глиняная тварь, пусть и более крупная, более высокая и массивная. Формой она напоминала человека – голова с двумя глазами, носом, ртом, ушами, широкая грудь, две руки, две ноги. Однако кожа чудовища не походила на шкуру животного, не говоря уже о человеческой коже. Фаун представила себе ящерицу или какое-то насекомое, а может быть, каменную пыль, смешанную с птичьим пометом. Волосы отсутствовали. На голом черепе виднелось что-то вроде гребня. Существо было нагим и, по-видимому, этого не осознавало; странные выпуклости в паху не походили ни на мужские, ни на женские гениталии. Двигалась тварь странно – как слепленная ребенком из глины фигурка, а не живое существо из плоти и костей.

У глиняных людей были глаза животных, и казались они ужасно опасными. Этот же... у него были человеческие глаза на лице, которое не могло присниться Фаун и в самом страшном сне. Нет, такой кошмар мог привидеться разве что Дагу... Глаза загнанного, измученного человека, и все же, несмотря на всю переполняющую их боль, столь же лишенные милосердия, как скала. Точнее, как камнепад.

Злой ухватил Фаун за платье и приподнял, так что они оказались лицом к лицу, и долго, долго смотрел на нее. Теперь уже Фаун плакала, не стыдясь слез. Как бы ей хотелось, чтобы на помощь пришел Даг... да хоть кто-нибудь! Она охотно согласилась бы снова оказаться во власти разбойника-насильника. Она готова была молиться любому богу, дать любое обещание... «Отпустите меня отпуститеменя...».

Медленным целенаправленным движением Злой другой рукой задрал Фаун юбку, сдернул панталоны на бедра и провел когтями по животу.

Боль была такой ужасной, что Фаун на мгновение подумала, что у нее распорот живот. Она невольно судорожно поджала колени и завизжала.

Из ее многострадального горла вырвался, правда, не вопль, а хриплое шипение. Фаун наклонила голову, ожидая увидеть льющуюся кровь и вываливающиеся внутренности, но на бледной коже ее живота отпечатались лишь четыре еле заметные царапины.

– Отпусти ее! – рявкнул чей-то голос откуда-то справа.

Злой повернул голову и медленно моргнул. Фаун повернулась тоже. То, что чудовище отпустило ее, оказалось полной неожиданностью, девушка упала на пол пещеры и ободрала ладони о камни, но тут же вскочила.

В темноте она разглядела Дага: он сражался с тремя... нет, со всеми пятью глиняными людьми. Один из них упал с перерезанным горлом, но остальные навалились на Дага. Даг почти исчез под хрипящей грудой. Топот, треск, вопль Дага, путаница ткани и дерева, блеск металла заполнили пещеру. Один из глиняных людей сорвал протез с левой руки Дага и заломил руку Дагу за спину, словно пытаясь оторвать и ее.

Взгляды Дага и Фаун встретились. Правой рукой Даг всадил свой большой стальной нож в ближайшего глиняного человека, словно тот был деревом, где нож мог бы торчать до следующего употребления, потом, разорвав тесемку, сорвал с шеи кожаный мешочек.

– Фаун! Смотри!

Она не сводила глаз с летящего к ней мешочка и, к собственному изумлению, поймала его в воздухе. Никогда в жизни она ничего не ловила... Еще один глиняный человек кинулся на Дага.

– Ударь! – прорычал Даг, снова скрываясь под грудой тел. – Ударь Злого!

Ножи. В мешочке оказались два ножа. Фаун вытащила один. Он оказался костяным. Волшебные ножи?

– Которым? – отчаянно вскрикнула Фаун.

– Острием! Куда угодно!

Злой начал двигаться – в сторону Дага. Чувствуя себя так, словно ее голова плывет где-то в трех футах над ее телом, Фаун всадила костяной нож глубоко в бедро твари.

Злой повернулся к девушке, взвыв от неожиданности. Фаун показалось, что от этого звука у нее раскололась голова. Злой схватил ее за шею и оторвал от пола; его ужасное лицо судорожно скривилось.

– Нет! – вскрикнул Даг. – Другим!

Одной рукой Фаун все еще сжимала мешочек; другая рука была свободна. У Фаун оставалась, может быть, одна секунда до того, как Злой сломает ей шею, как ломает шею цыпленку поваренок. Она выхватила из ножен второй клинок и ткнула им куда-то вперед. Клинок уперся во что-то – должно быть, ребро, – потом соскользнул и вошел глубже, хоть всего на пару дюймов. И тут нож треснул. Ох, нет...

Фаун падала, падала с огромной высоты. Земля нанесла ей болезненный удар. Девушка, шатаясь, поднялась на ноги; все вокруг нее вертелось.

У Фаун на глазах Злой начал разваливаться. Куски плоти опадали с него, как падающие с крыши сосульки. Чудовищный визг чудовища делался все выше и выше, пока не стал вообще недоступен человеческому уху, оставляя после себя пульсирующую боль в голове.

И все кончилось. Перед Фаун громоздилась куча мерзко пахнущей желтой грязи. Рядом с ней лежал первый нож, тот, что с синей рукоятью, который не сработал. Тишина стояла такая, что Фаун подумала: уж не оглохла ли она.

Но нет: справа донеслось шарканье. Фаун резко повернулась, собираясь схватить нож и кинуться на помощь. Магия, заключенная в ноже, может быть, и подвела, но острое лезвие сохранилось. Однако те три глиняных человека, что все еще были на ногах, больше не пытались разорвать Дага на части. Напротив, они, подвывая, обратились в бегство. Один в отчаянной спешке сбил Фаун с ног, хотя явно не имел никаких враждебных намерений. На этот раз Фаун так и осталась на четвереньках, ловя ртом воздух. Ей казалось, что ее тело должно было бы перестать дрожать от полного изнеможения, но запас дрожи никак не иссякал. Фаун пришлось стиснуть зубы, чтобы они не стучали, как у замерзающего насмерть человека. Живот у нее болел.

В десяти футах от Фаун, раскинув ноги, на земле сидел Даг; рот его был открыт, и дышал он так же тяжело, как она сама. На лице его было написано потрясение. Левый рукав его рубашки был оторван, и лишенная кисти рука кровоточила. Должно быть, Дага сильно ударили по лицу: один слезящийся глаз уже заплывал.

Фаун шарила вокруг, пока ее рука не коснулась зеленой рукояти другого ножа – того, который сломался в теле Злого. Только куда же делся Злой?

– Прости... прости... я его сломала, – запричитала Фаун. Слезы текли у нее по носу и попадали в рот. – Прости...

– Что? – Даг изумленно посмотрел на Фаун и медленно пополз к ней, опираясь на одну руку и прижав другую к груди.

Фаун дрожащей рукой показала на нож.

– Я сломала твой волшебный нож.

Даг непонимающе вытаращился на зеленую рукоять, словно видел ее впервые в жизни.

– Да нет, все в порядке... Так и должно было случиться. Они, когда достигают цели, ломаются. Когда им удается научить Злого, как умирать.

– Что?

– Злые бессмертны. Они не могут умереть. Даже если разорвать Злого на тысячу клочков, суть Злого просто скроется в другой норе и восстановит себя, сохранив все свои знания и тем самым став вдвое опаснее. Сами по себе Злые не могут умереть, так что приходится разделять с ними смерть.

– Не понимаю.

– Я тебе все объясню, – выдохнул Даг, – потом.

Он перекатился на спину. Его всклокоченные волосы слиплись от пота, глаза цвета сассафраса, прищурившись, смотрели в потолок.

– Отсутствующие боги... Мы сделали это! Готово... Это сделала ты! Что за неразбериха... Мари меня убьет. Сначала, правда, расцелует. Расцелует нас обоих.

Фаун поднялась на колени и обхватила руками живот.

– Почему первый нож не сработал? Что было не так?

– Он не был заряжен. Прости, я не подумал... в спешке. Дозорный определил бы на ощупь, который нужен. Ты, конечно, не могла различить... – Даг повернулся на левый бок и протянул руку к ножу с синей рукоятью. – Это мой, для меня, когда придет время. – Его рука коснулась ножа и отдернулась. – Что за?.. – Приоткрыв губы и внезапно насторожившись, он снова осторожно протянул руку к ножу. На этот раз он отдернул ее не так резко, но безумная радость у него на лице угасла. – Странно. Очень странно.

– Что такое? – бросила Фаун. Боль и растерянность сделали ее голос резким. Все ее тело болело, голова, казалось, была наполовину оторвана, в животе волнами накатывала боль. – Ты ничего мне не объясняешь, вот я и делаю глупости, только я тут ни при чем.

– Ох, я думаю, что на этот раз при чем. Таково правило. Почет получает тот, кто совершил, независимо от того, как совершил. Поздравляю тебя, Искорка. Ты только что спасла мир. Мой отряд будет просто счастлив. – Фаун подумала было, что Даг безжалостно смеется над ней, но хотя слова его казались дикими, ровный голос звучал совершенно серьезно, а глаза смотрели ласково... без намека на насмешку.

– Может, ты просто свихнулся, – ворчливо сказала Фаун, – поэтому-то и городишь бессмыслицу.

– Неудивительно, если я свихнулся, – с готовностью согласился Даг. Он с кряхтеньем встал на колени, опираясь на правую руку, и подвигал подбородком, словно разминая онемевшее лицо, и заморгал, как сова. – Мне нужно убраться подальше от этой мертвой грязи. Она ужасно оскверняет мой Дар.

– Твой... что?

– Это я тоже объясню тебе потом, – вздохнул Даг. – Объясню все, что только захочешь. Я перед тобой в долгу, Искорка. Весь мир перед тобой в долгу. – Немного подумав, он добавил: – То есть многие люди. Это ничего не меняет.

Даг протянул было руку к уцелевшему ножу, потом помедлил, и выражение его лица стало отсутствующим.

– Не окажешь ли мне услугу? Возьми нож и неси его с собой. Рукоять и обломки другого тоже. Их следует похоронить как подобает.

Фаун старалась не смотреть на его культю – розовую, припухшую и, похоже, причинявшую боль.

– Конечно, конечно. Они не сломали твою... штуку для руки? – Фаун заметила в нескольких футах от себя кожаный мешочек и поползла за ним – она не была уверена, что уже сможет держаться на ногах. Фаун собрала обломки в свой оторванный рукав, а уцелевший нож сунула в ножны.

Даг потер левую руку.

– Боюсь, что так. Предполагалось, что так протез сниматься не будет. Дирла все поправит, она умеет работать с кожей. Такое случается не в первый раз.

– С твоей рукой все в порядке?

Даг еле заметно улыбнулся.

– Она тоже так уж легко не отделяется, хоть человек-медведь и старался. Ничего не сломано. Ей просто нужен отдых.

Даг рывком поднялся на ноги и постоял, расставив ноги и покачиваясь, пока не убедился, что снова не упадет. Прихрамывая, он обошел пещеру, подняв сначала свой сломанный протез, который он повесил на плечо за ремешки, потом свой большой нож. Вытерев его своей перепачканной рубашкой, Даг сунул нож в ножны. Оглядев пещеру и убедившись, что больше ему ничего не нужно, он вернулся к Фаун.

Резкие судороги, когда девушка попыталась подняться, согнули ее пополам. Даг помог ей встать на ноги. Фаун сунула кожаный мешочек и узелок из оторванного рукава себе за пазуху. Держась друг за друга, Фаун и Даг похромали к выходу из пещеры.

– Как насчет глиняных людей? Они не нападут на нас снова? – со страхом спросила Фаун, когда они ступили на тропу, идущую по краю мертвого ущелья.

– Нет. Все кончается со смертью Злого. К глиняным людям возвращается их звериная суть, только от подобий человеческих тел им никак не избавиться. Обычно они в панике убегают. Ничего хорошего бедняг, впрочем, не ждет. Мы из милосердия убиваем их, когда удается. Иначе они быстро и мучительно гибнут.

– Ох...

– Те люди, разум которых Злой захватил, приходят в себя – окутывающий их туман рассеивается.

– Злые и людей порабощают?

– Когда их сила возрастет... Думаю, этот мог уже завести людей-рабов, хоть он и был еще на первой стадии.

– И они... освободятся? Где бы ни находились?

– Иногда освобождаются, иногда сходят с ума... Бывает по-всякому.

– От чего это зависит?

– От того, что они делали. Они ведь все помнят, понимаешь ли.

Фаун не была так уж уверена, что понимает, да ей не особенно и хотелось.

Воздух был теплым, но заходящее солнце светило сквозь голые ветви, как будто зима странным образом смешалась с летом.

– Этот день длится как десять лет, – вздохнул Даг. – Мне нужно поскорее покинуть эту отравленную землю. Мой конь слишком далеко, чтобы я мог его позвать. Пожалуй, мы возьмем этих. – Он показал на двух лошадей, привязанных к дереву у ручья, и повел Фаун по извилистой тропе. – Не вижу никакой сбруи. Ты сможешь ехать без седла?

– Обычно могу, только сейчас я чувствую себя совсем больной, – призналась Фаун. Ее все еще трясло, она чувствовала себя замерзшей и грязной. Глубокий вдох вызвал новую судорогу. Это было нехорошо, что-то шло неправильно. Фаун думала, что уже избавилась от страха, израсходовала запас на год вперед, но теперь начала сомневаться.

– Ах... Как ты думаешь – ты будешь чувствовать себя лучше, если я посажу тебя перед собой?

У Фаун мелькнуло неприятное воспоминание о том, как она ехала с разбойником сегодня утром... неужели только сегодня утром? Даг прав, день больше похож на десятилетие. Не надо глупить. Это же Даг – он совсем другой. Вообще-то Даг не похож ни на кого, кого Фаун встречала в жизни. Фаун сглотнула.

– Ага... я... наверное...

Они, спотыкаясь, добрались до лошадей. Даг провел рукой по спинам коней, что-то беззвучно напевая себе под нос, отвязал одну и отпустил, сняв с нее веревку. Лошадь потрусила прочь, явно обрадованная возможности покинуть безжизненное ущелье. Вторая была стройной гнедой кобылой с белыми чулками и звездочкой во лбу. Даг привязал к ее узде веревку, чтобы сделать поводья, и подвел к лежащему на земле бревну. Он все время пытался что-то делать левой рукой, морщился и только тогда вспоминал, что лишился протеза, и это заставляло сердце Фаун странно сжиматься.

– Ты сможешь сесть сама, или тебя подсадить?

Фаун стояла, бледная и дрожащая.

– Даг... – прошептала она испуганно.

Он резко обернулся и с вниманием склонился к ней.

– Что?

– У меня кровотечение.

Он снова подошел к девушке.

– Где? Они поранили тебя? Я не заметил...

Фаун сглотнула и подумала, что, не будь ее лицо зеленым там, где его не покрывали синяки, оно стало бы пунцовым. Еще тише она выдохнула:

– Между... между ног.

Ликование, то и дело появлявшееся на лице Дага с тех пор, как был убит Злой, исчезло, словно стертое тряпкой.

– Ох... – И ему, что самое поразительное, не потребовалось, слава богу, никаких объяснений... у Фаун уже не оставалось ничего – ни слов, ни храбрости, ни идей.

Даг сделал глубокий вдох.

– Нам все равно нужно уйти отсюда. Эта земля смертоносна. Я должен отвезти тебя куда-нибудь. Мы просто будем двигаться быстрее, вот и все. Тебе придется мне помочь... мы будем помогать друг другу.

После двух довольно неуклюжих попыток им обоим удалось наконец взгромоздиться на гнедую кобылу, которая, к счастью, оказалась кроткой и покладистой. Фаун сидела, свесив ноги на одну сторону, положив голову на плечо Дагу и обвив рукой его шею, так что Даг правой рукой мог править лошадью. Он щелкнул языком и послал лошадь рысью к выходу из ущелья.

– Держись за меня, – прошептал он в волосы Фаун, – не отпускай, слышишь?

Мир вокруг кружился, но ее ухо слышало ровное биение сердца Дага, и Фаун печально кивнула.

5.

К тому времени, когда они добрались до разграбленной фермы, и юбка Фаун, и штаны Дага пропитались ярко-красной кровью.

– Ох, – смиренно прошептала Фаун, когда Даг помог ей слезть с лошади, – прости...

Даг спокойно, как он надеялся, поднял бровь.

– Что? Да ну, это всего лишь кровь, Искорка. Мне в жизни пришлось иметь дело с большими ее количествами, чем найдется во всем твоем теле. – Проклятие, именно в теле девчонки этот красный потоп и должен бы оставаться. «Не сметь паниковать!» Дагу хотелось взять Фаун на руки и внести в дом, но он сомневался в том, что у него хватит сил. Ему нужно продолжать двигаться, иначе его собственное избитое тело задеревенеет... так что он правой рукой обхватил Фаун за плечи и, предоставив лошадь собственной судьбе, помог девушке подняться на крыльцо.

– Почему так случилось? – проговорила Фаун так тихо и жалобно, что Даг усомнился: говорит она это ему или самой себе.

Даг заколебался. Да, она совсем молоденькая, но ведь...

– Разве ты не знаешь?

Фаун подняла на него глаза. Синяк на левой половине ее лица приобрел лиловый оттенок, царапины подсохли.

– Знаю, – прошептала Фаун. Говорить твердо она заставляла себя только усилием воли. – Но ты знаешь так много... Я надеялась, что у тебя может найтись другой ответ. Глупо с моей стороны.

– Это с тобой сделал Злой... попытался сделать. – Мужество изменило Дагу, и он отвел взгляд. – Он украл жизненную силу твоей малышки. Он использовал бы ее для своего следующего превращения, но мы успели его убить. «А я не успел помешать... Проклятие, всего пять минут! Если бы я появился на пять минут раньше!» Да, только если бы однажды он появился раньше всего на пять секунд, у него бы была цела левая рука, а еще если бы он быстрее скакал по той дороге и был не таким усталым... Хватит! Если бы он добрался до логова намного раньше, он мог совсем не увидеть Фаун.

И что случилось с его разделяющим ножом в той ужасной неразберихе? Он ведь был пуст, а теперь – Даг мог бы в этом поклясться – он оказался заряжен, а такого не должно было произойти. «Эх, старый дозорный, разбирайся со своими бедами по одной, иначе собьешься с пути». Нож мог подождать. Фаун не могла.

– Тогда... тогда слишком поздно... чтобы спасти... что-нибудь.

– Никогда не бывает слишком поздно спасти что-нибудь, – строго сказал Даг. – Просто это может оказаться не то, чего ты хотела. – Обычно именно такие слова самому Дагу после нанесенного ему увечья требовалось слышать постоянно, только какое отношение они имели к теперешней беде Фаун? Даг попробовал еще раз, понимая, что ни его собственное, ни ее сердце не выдержит неопределенности. – Ее мы потеряли, тебя – нет. Твоя главная забота теперь – выжить сегодня ночью и набраться сил. А дальше посмотрим.

Сумерки сгустились, и в кухне царил унылый полумрак, но все же Даг разглядел, что беспорядок там был не такой, как раньше.

– Сюда, – сказала Фаун. – Не ходи по пролитому варенью.

– Ага, вижу.

– Тут есть несколько огарков свечей – на очаге и еще где-то. Нет, нет, там я лечь не могу – я запачкаю перины.

– Мне они кажутся самым подходящим местом – лежат ровно, Искорка. В чем я уверен, так это в том, что тебе необходимо лечь. – Дыхание Фаун было слишком быстрым и поверхностным, кожа слишком липкой, а аура обрела нехороший серый оттенок, что, как знал Даг по собственному печальному опыту, говорило о серьезных повреждениях.

– Ну ладно. Только найди что-нибудь... чтобы положить сверху.

Сейчас явно был неподходящий момент, чтобы спорить с женскими чудачествами.

– Хорошо.

Даг раздул еще не погасшие угли, подбросил щепок и зажег два огарка; один он оставил рядом с Фаун, а со вторым торопливо отправился на поиски. Ему смутно помнилось, что в ящиках шкафов на втором этаже еще оставались какие-то вещи. Дозорному полагалось быть изобретательным. Что больше всего нужно Фаун? Выкидыш – достаточно естественное явление, даже если его причина в этом случае совершенно неестественна; Даг был более или менее уверен, что женщины обычно переносят их достаточно легко. Лучше бы было, конечно, если бы они больше рассказывали или если бы Даг слушал более внимательно. Фаун нужно лежать – это он помнил. Устроить ее поудобнее? Звучит как жестокая шутка... Спокойнее! Наверняка ей будет приятнее оказаться чистой... по крайней мере сам Даг, поправляясь после тяжелой раны, бывал благодарен, когда его мыли.

«Что ж, раз не можешь устранить главную проблему, займись чем-нибудь другим. И кому из вас это поможет больше?».

Спокойнее. Нужно полотенце и не загаженный, если повезет, колодец.

Поиски заняли больше времени, чем Дагу хотелось бы; ему пришлось, стиснув зубы, согласиться с тем, что пока Фаун останется лежать прямо на этом проклятом полу... В конце концов Даг нашел платье, которое, правда, было Фаун велико, несколько старых заплатанных простыней, чистые тряпки для прокладок, мыло и воду. В момент мрачного озарения Даг нашел способ преодолеть смущение девушки: он попросил ее обмыть ему руку, как если бы нуждался в помощи.

Фаун все еще трясло; она относила озноб за счет пережитого страха, но Даг знал, что причина этого, как и ледяной кожи и блеклой ауры, в другом. Чтобы облегчить состояние Фаун, он укрыл ее всем, что только нашел в доме, и развел жаркий огонь. Последний раз, когда Даг видел женщину, свернувшуюся в такой комок, был, когда клинок проткнул одну из дозорных почти до позвоночника... Он нагрел в очаге кирпич, обернул его тряпкой и приложил к животу Фаун; это, к его радости, кажется, помогло: дрожь прекратилась, а аура просветлела. Наконец, чистая и прибранная, как положено больной, Фаун отодвинула немного кирпич, согревшись, и посмотрела на сидящего с ней рядом на полу Дага.

– Для себя-то одежду ты нашел? – спросила она. – Хотя, наверное, должно очень повезти, чтобы нашлось что-то тебе по размеру.

– Еще не смотрел. У меня есть запасная одежда в седельной сумке. Правда, сумка там же, где мой конь. Если мне выпадет удача, мой отряд найдет Копперхеда и приведет сюда. Хорошо бы, чтобы они уже начали меня искать.

– Если бы ты что-то для себя нашел, я могла бы завтра выстирать... Мне жаль, что я...

– Искорка, – хрипло прокаркал Даг, наклоняясь к девушке, – не нужно извиняться передо мной.

Фаун съежилась. Даг взял себя в руки.

– Понимаешь, уж очень противно выглядит плачущий дозорный. Я и так уже весь слезливый и сопливый. А если прибавить ко всему синяк вокруг глаза, то этого хватит, чтобы тебя затошнило. И тогда придется убираться снова, а нам это ни к чему. – Даг щелкнул Фаун по носу – пусть это и было совершенно неуместно в отношении женщины, которая только что спасла мир, зато настроение Фаун улучшилось, она даже слабо улыбнулась. – Ладно, по этой части мы многого добились. А как насчет еды?

– Не думаю, что смогу сейчас есть. А ты давай подкрепись.

– Тогда попей. И не спорь со мной. Я точно знаю: после потери крови нужно много пить. – И кровотечение все еще продолжается... Сколько это может длиться?

При обследовании с помощью огарка свечи поразительных находок в подвале Дагу попалась коробка сушеного сассафраса, и, не будучи уверен в качестве колодезной воды, он приготовил для них обоих отвар. Оказалось, что ему ужасно хочется пить, и он показал Фаун пример, осушив подряд две кружки. Фаун послушно, как наивный юный дозорный, сделала то же самое. «И почему это они всегда делают все, что им скажешь?» Кроме тех случаев, конечно, когда не делают...

Даг уселся рядом с Фаун, привалившись к стене и вытянув ноги, и не спеша стал прихлебывать напиток.

– Я смог бы больше сделать для твоих... внутренностей – обычные штучки дозорных с использованием Дара, – если только...

– Дар, – перебила его Фаун, приподнимаясь и глядя на него серьезными глазами. – Ты обещал рассказать мне о нем.

Даг глубоко втянул воздух, гадая, как объяснить это крестьянской девчонке, чтобы она поняла его правильно.

– Дар... Это способность чувствовать все вокруг – любое живое существо, где оно находится, в каком состоянии... Да и не только живое существо, хотя они светятся ярче всего. Никто на самом деле не знает – то ли мир порождает Дар, то ли Дар порождает мир, только именно Дар высасывают из живых существ Злые, чтобы насытиться, и именно потеря Дара убивает все вокруг логова. Посередине действительно скверного места, опустошенного Злым, не только все, что когда-то было живым, умирает, даже скалы не могут сохранить свою форму. С помощью Дара Стражи Озера как раз и чувствуют жизненную силу.

– Это магия? – с сомнением спросила Фаун. Даг покачал головой.

– Не в том смысле, какой придают этому слову крестьяне. Нельзя получить что-то из ничего. Просто такова глубинная суть мира. – Даг в ответ на откровенно непонимающий взгляд Фаун попытался объяснить доходчивее: – Мы используем слова, которыми обычно описываем зрение, осязание и другие чувства, но на самом деле Дар на них совсем не похож. Это вроде того, как ты определяешь... Вот что, закрой-ка глаза.

Фаун озадаченно подняла брови, но послушалась.

– А теперь... Где низ? Покажи.

Палец Фаун показал на пол, и большие карие глаза открылись, все еще сохраняя недоуменное выражение.

– Как ты это узнала? Ты ведь ничего не видела.

– Я... – Фаун заколебалась. – Я чувствовала. Чувствовала всем телом.

– Вот и Дар на это похож. – Даг снова отхлебнул из кружки – теплый напиток успокаивал его горло. – Люди – самые сложные и самые яркие существа, которых видит Дар. Мы видим друг друга, если только не ограничиваем Дар, чтобы не отвлекаться. Это вроде того, как если прикрыть глаза или завесить фонарь плащом. И еще ты можешь... Стражи Озера могут уравнять свою жизненную силу с жизненной силой другого человека. Если удается уравнять в точности – почти что проникнуть в другого человека, – тогда можно поделиться силой, восстановить ритм, заживить рану, остановить кровотечение... вообще не дать пострадавшему соскользнуть в холодную темноту. Вернуть другого к равновесию. Я сделал такое с мальчишкой-дозорным... о боги, неужели это было всего прошлой ночью?

«Саун... Ах, нужно перестать думать о нем как о Сауне-Ягненке, иначе это как-нибудь сорвется у меня с языка, а он мне такого никогда не простит. В бою разбойник огрел его молотом, сломал ребра, ушиб сердце и легкие. Мне удалось сразу же влить в него жизненную силу, заставить танцевать со мной. Вышло довольно грубо, но я спешил...».

– Он бы умер? Если бы не ты?

– Э-э... может быть. Если он так решит, я спорить не буду: вдруг удастся, пока он под впечатлением, отучить его наконец от этих его замахов с плеча. – Даг ухмыльнулся, но тут же снова стал серьезным. Еще питья... проклятие, оно кончилось... – Беда в том... У тебя повреждена матка, я вижу это как дыру в твоей ауре. Только я не могу уравнять свою жизненную силу с твоей и помочь, потому что у меня-то матки нет. Такого органа у меня нет, и нет соответствующей жизненной силы. Будь тут Мари или одна из девушек, они, наверное, смогли бы помочь. Только мне не хочется оставлять тебя одну на восемь, а то и двенадцать часов – кто знает, сколько времени потребуется, чтобы их найти и привезти сюда.

– Нет, нет, не надо! – Фаун вцепилась в ногу Дага, потом смущенно отдернула руку. Она снова свернулась клубком, и Даг задумался: насколько сильные у нее боли? Очень сильные, решил он.

– Хорошо. Выходит, придется справляться по-крестьянски. Ты знаешь, что в таких случаях делают женщины на фермах?

– Ложатся в постель, я думаю.

– Твоя мать или сестры ничего тебе не рассказывали?

– Сестер у меня нет, а все братья старше меня. Матушка научила меня многому, но она не повитуха. И она всегда так занята... Я просто думаю, что тело ежемесячно очищает себя, хотя некоторые женщины при этом чувствуют себя плохо. По-моему, все в порядке, если крови немного, но плохо, если кровотечение сильное.

– Ладно, так скажи мне, как обстоят дела с тобой, хорошо?

– Хорошо, – с сомнением ответила Фаун.

Выражение лица девушки стало замкнутым и сосредоточенным. Она словно мучительно, лишившись Дара, пыталась расслышать, где ее тело фальшивит, или напрасно высматривала внутри себя тот, другой огонек, который так ярко горел только сегодня утром, а теперь погас. Пожалуй, решил Даг, Фаун была слишком молчалива с того момента, как они выбрались из логова. Это заставляло его тревожиться и отчаянно искать выход.

Даг подумал, не стоит ли ему приписать себе нескольких сестер, чтобы поднять свой авторитет.

– Знаешь, я ведь очень опытный дозорный, – выпалил он в напряженной тишине. – Я однажды принял роды на дороге у Мертвого озера. – Тут он усомнился, что в данных обстоятельствах о том происшествии стоило рассказывать, но было слишком поздно менять тему. – Ну, не одной рукой, конечно, тогда у меня были еще обе руки, только все равно я был очень неуклюжим. К счастью, это был четвертый малыш у той женщины, и она была в состоянии говорить мне, что делать. Так она и поступила – не стесняясь в выражениях. Ей не очень-то понравилось, что приходится обходиться моей помощью. Как только она меня не обзывала! Ее ругательства я берегу как сокровище – они очень пригодились мне, когда пришлось учить уму-разуму бестолковых молодых дозорных. Мне тогда было двадцать два, и я ужасно гордился своим подвигом, словно сам родил младенца. Скажу тебе честно: ни одного разбойника я не боялся так, как той женщины.

Рассказ вызвал у Фаун слабую улыбку, как Даг и надеялся. Вот и хорошо, что он не стал придумывать несуществующих сестер: ведь Фаун могла спросить, как их зовут, и тут воображение могло ему изменить. Веки Дага стали такими тяжелыми, словно кто-то незаметно привесил к ним свинцовые гири. Комната начинала неприятно кружиться.

– Очень откровенная была та женщина. Показала мне пример, которого я никогда не забуду.

– Это заметно, – пробормотала Фаун и, помолчав, добавила: – Спасибо тебе.

– Ну, ты покладистая пациентка. Мне не придется брить тебя утром, и ты не запустишь мне в голову сапогом, потому что у тебя все болит и ты проснулась не в духе. Капризные и всем недовольные дозорные – та еще компания. Можешь мне поверить.

– Они и в самом деле кидаются сапогами?

– Да. Я по крайней мере кидался.

Даг зевнул так, что у него свело челюсть. Все его синяки и ушибы решили напомнить о себе. Заговорив о сапогах, Даг вспомнил о том, что не снимал их два... нет, четыре дня: он и спал в них в ночь накануне стычки с разбойниками. Медленно поднявшись, он принялся расшнуровывать сапоги.

– Тебе будет удобнее, если я улягусь на крыльце?

Фаун взглянула на него поверх одеяла, которое натянула почти до губ. Розовых губ, хотя и не таких розовых, как Дагу хотелось бы... ну, по крайней мере не серых и не посиневших.

– Нет, – ответила Фаун странно безразличным тоном. – Не думаю, что мне так будет удобнее.

– Вот и хорошо. – Даг не мог сдержать зевоту. – Сейчас я не смог бы проползти через все это липкое варенье. Да и мягче на перинах. Ты оставайся у стенки, а я лягу с краю. – Он растянулся ничком, потом сообразил, что нужно повернуть голову, чтобы дышать. Повернулся он к Фаун – этот вид ему больше нравился – и попытался понять, что же видит из-за целой горы одеял. Темные кудри, нежная, как лепесток цветка, кожа – там, где не было синяков. Удивленный карий глаз. И пахла девушка гораздо приятнее, чем он сам...

– Мама, – пробормотал он, – овцы сегодня в безопасности.

– Овцы? – через секунду переспросила Фаун.

– Так дозорные шутят. – Шутят над крестьянами, и говорить этого Фаун не следовало. К счастью, усталость мешала ему продолжать разговор. Дагу хватило сил, только чтобы вытянуться и погасить свечу.

– Я не поняла.

– И хорошо. Спокойной ночи. – Его виноватое влечение к этому женскому телу, отделенному от него всего несколькими слоями ткани, было сильным, но очень кратковременным.

Фаун проснулась среди ночи, лежа на правом боку и глядя в стену кухни. Какая-то тяжесть давила ей на грудь, а сзади подпирало что-то вроде длинного комковатого валика. Тяжестью оказалась левая рука Дага, как поняла Фаун; должно быть, он очень крепко спит, раз так раскинулся: он всегда старался держать увечную руку в стороне, не на виду. Подбородок Дага царапал ей шею, нос уткнулся ей в волосы, и Фаун чувствовала, как его медленное дыхание колышет ее кудри. Даг был очень солидным препятствием между ней и дверью.

И всем, что в дверь могло войти... любыми страшными существами снаружи. Разбойниками, глиняными людьми, зловредными привидениями. И все-таки... не был ли высокий дозорный самым страшным из всех? Потому что к концу дня разбойники, глиняные люди, зловредные привидения неподвижно лежали у его ног, а он все еще шел. Хромал, но шел. Как же может самая страшная угроза давать такое чувство безопасности? Загадка...

Но даже если преодолеть страх перед ним, его усталость все равно пригвождала ее к месту. Выскользнуть наружу, не разбудив Дага, Фаун не удалось. Последовал не очень внятный спор о том, можно ли Фаун отправиться в уборную или лучше воспользовался горшком (Даг настоял на своем), следует ли ей сменить пропитанные кровью прокладки (Даг опять настоял) и где Дагу спать; тут было трудно сказать, кто выиграл спор, но дело кончилось тем, что улегся он на прежнем месте. Хоть Даг и принес Фаун новый нагретый кирпич, мучительные схватки продолжались, и в результате Даг уснул первым. Однако странный комфорт, который давало Фаун это костлявое тело, отгородившее ее от внешнего мира словно крепостной стеной, скоро помог уснуть и ей.

Когда Фаун проснулась в следующий раз, солнце стояло уже высоко, и Дага рядом с ней не было. Живот, который вчера раздирала боль, теперь просто ныл, хотя прокладки снова промокли от крови. Прежде чем Фаун успела запаниковать, на крыльце раздались шаги и тихое посвистывание. Фаун раньше не слышала, чтобы Даг свистел, но больше ведь никого тут не могло оказаться... Наклонив голову, в дверь вошел Даг и улыбнулся ей; дневной свет делал его золотые глаза особенно блестящими.

Должно быть, Даг умывался у колодца – его волосы были влажными, кровь и грязь с лица были смыты и даже царапины выглядели теперь не такими страшными. Пах Даг тоже вполне приятно, не то что накануне... впрочем, Фаун вспоминала тот запах с благодарностью: и в темноте, и на расстоянии нескольких футов она точно знала, где Даг находится. Дозорный явно воспользовался самодельным мылом бывшей хозяйки фермы – коричневыми комками, в которые женщина добавила лаванду и мяту.

Рубашки на Даге не было, а чистые серые штаны нашлись, похоже, среди одежды прежних хозяев; их Дагу пришлось подвязать веревкой. Фаун подумала, что они должны быть ему коротки не меньше чем на фут, но точно сказать не могла – штанины были заправлены в сапоги. Загар на теле Дага лежал неравномерно – кожа там, где ее закрывала рубашка, была белой, хоть и не такой белой, как кожа самой Фаун. По-видимому, Даг предпочитал одежду с длинным рукавом даже летом. Коллекция синяков на теле Дага выглядела почти так же впечатляюще, как ее собственная, но без одежды дозорный казался не таким тощим: под кожей перекатывались сильные мышцы.

– Доброе утро, Искорка, – весело сказал Даг.

Первым делом нужно было заняться неприятными, но необходимыми медицинскими процедурами; Даг взялся за дело с такой ловкостью, что Фаун почти сочла сгустки крови своим достижением, а не кошмаром.

– Сгустки – это хорошо. Вот когда кровь жидкая и красная – это плохо. Мы с тобой ведь так и решили, Искорка. Что бы Злой ни повредил у тебя внутри, рана начинает заживать. Ты молодец. Тебе по-прежнему нужно лежать.

Фаун и лежала, а Даг бродил по дому. Происходили разные события: на Даге появилась рваная, но чистая белая рубашка с закатанными рукавами, потом они пили чай с остатками испеченных Фаун накануне лепешек и тушеным мясом из запасов в подвале. Дагу пришлось уговаривать Фаун поесть, но ее каким-то чудом не вырвало, а еда придала сил. Даг постоянно менял нагретые кирпичи, а потом, довольно надолго исчезнув из дома, принес в платке собранную в саду фермы клубнику. Усевшись на пол рядом с Фаун, он с шутливой серьезностью принялся делить ягоды на две равные порции.

Потом Фаун снова уснула, а проснувшись, увидела, что Даг сидит за кухонным столом, мрачно разглядывая остатки своего протеза.

– Сможешь ты его починить? – заплетающимся со сна языком спросила Фаун.

– Боюсь, что нет. Этого одной рукой не сделаешь, даже если бы у меня были инструменты. Все швы разошлись, а чашка, охватывавшая запястье, треснула. Даже Дирле будет не под силу привести все это в порядок. Когда доберемся до Глассфорджа, придется найти шорника и резчика по дереву.

Глассфордж... Стоит ли ей туда стремиться, когда причина ее бегства из дому так неожиданно исчезла? Жизнь Фаун так резко и так быстро менялась за последние дни, что она уже ни в чем не была уверена. Фаун отвернулась к стене и прижала кирпич – судя по тому, каким он был теплым, Даг еще раз сменил его, пока она спала – к своему ноющему опустевшему животу.

За прошедшие недели младенец был для Фаун источником страха, отчаяния, стыда, изнеможения и тошноты. Ребенок еще не начал шевелиться, хотя каждую ночь Фаун засыпала, ожидая ощутить толчки, о которых так много слышала. Ей было странно думать о том, что зтот случайно встреченный человек со своими непонятными дарованиями Стража Озера лучше, чем она сама, ощутил коротенькую жизнь ее малышки. Мысль об этом была мучительна, и тепло кирпича, к которому Фаун прижалась лбом, не помогало.

Фаун перевернулась на другой бок, и ее взгляд упал на ножны, которые лежали рядом с ее пуховым ложем. Уцелевший нож с синей рукоятью так и оставался в ножнах, куда она его сунула. Другой же – зеленая рукоять и обломки костяного лезвия – был, похоже, завернут заново: в кусок вышитой ткани, позаимствованной, наверное, из корзины для шитья, с неуклюже завязанными Дагом концами. Тонкое полотно, хоть и мятое и рваное, было явно когда-то драгоценностью, предназначенной для гостей.

Подняв глаза, Фаун заметила, что Даг следит за тем, как она рассматривает обломки ножа. Лицо его снова лишилось всякого выражения.

– Ты говорил, что расскажешь мне и о ножах тоже, – сказала Фаун. – Ведь не любой же кусок кости может убить бессмертного Злого.

– Нет... конечно, нет. Разделяющие ножи – самые сложные из наших... инструментов. Создать их удается дорогой ценой.

– Ты, наверное, снова скажешь мне, что в них никакой магии нет.

Даг вздохнул, подошел к Фаун и уселся на полу, скрестив ноги. Ножны он задумчиво вертел в пальцах.

– Это человеческая кость, верно? – тихо спросила Фаун, глядя на него из-под ресниц.

– Да, – рассеянно ответил Даг, потом пристально посмотрел на девушку. – Понимаешь, у дозорных уже бывали неприятности с крестьянами из-за разделяющих ножей. Непонимание... Мы научились не говорить на эту тему... но ты заслужила... Есть причина, почему ты должна знать. Я могу только просить тебя потом никому об этом не рассказывать.

– Совсем никому? – удивленно спросила Фаун.

Пальцы Дага дрогнули.

– Все Стражи Озера знают. Я имею в виду чужаков... крестьян. Хотя в данном случае... ну, до этого мы еще дойдем.

Похоже, кружным путем. Фаун нахмурилась: уж очень не похоже это было на его обычное прямодушие.

– Хорошо.

Даг глубоко вздохнул и распрямил спину.

– Годится кость не любого человека... только наших, Стражей Озера. Не крестьянина и уж тем более не похищенного крестьянского ребенка, понимаешь? Взрослого... иначе кость не будет иметь достаточной длины и крепости. Бедра, иногда плечи... Поэтому на свои погребальные обряды мы чужих не зовем. Некоторые самые чудовищные слухи рождались как раз, когда кто-то чужой случайно видел... Мы не людоеды, можешь мне поверить!

– О таком я и не слышала.

– Могла бы и услышать...

Фаун видела, как режут коров и свиней, так что могла себе все представить. Перед ее мысленным взором возникли длинные ноги Дага... нет!

– Некоторые неприятные моменты неизбежны, но мы все делаем достойно, соблюдая обряды, потому что каждый знает, что следующим может оказаться он сам. Не все Стражи Озера жертвуют свои кости – такого количества не требуется, да и не все подходят. Некоторые Стражи Озера умирают слишком старыми или слишком молодыми, их кости слишком тонкие или хрупкие. Я собираюсь предложить свои, если умру достаточно молодым.

От такой мысли Фаун ощутила комок в животе, не имевший ничего общего с тем, что вызывало схватки...

– Ох...

– Но так получают только сам нож – это первая часть подготовки. Вторая часть, благодаря которой становится возможным поделиться смертью со Злым, – это когда его заряжают. – Быстрая обнадеживающая улыбка, промелькнувшая на лице Дага, не отразилась в его глазах. – Мы заряжаем его смертью – жертвенной смертью одного из нас. При изготовлении на нож накладываются узы, он соответствует тому, кто должен его зарядить, так что это очень личное оружие, как ты понимаешь.

Фаун приподнялась, полная внимания и все более обеспокоенная.

– Продолжай.

– Если ты – Страж Озера, собирающийся подарить свою смерть ножу, и ты умираешь – от смертельной раны в бою или дома от болезни, – то ты сам, или чаще твой друг или родич, должен вонзить разделяющий нож тебе в сердце.

Губы Фаун приоткрылись.

– Но...

– Да, это смертельный удар. В том-то и смысл.

– Ты хочешь сказать, что в ноже поселяется душа человека?

– Ах, не душа! Я так и знал, что ты спросишь об этом! – Даг запустил руку в волосы. – Еще одно крестьянское суеверие. Столько неприятностей из-за них... Даже наш Дар ничего не говорит нам о том, куда души людей отправляются после смерти, но уверяю тебя: в ножах они не поселяются. Только умирающий Дар... смертность. То, что говорят Стражи Озера о богах... – начал Даг, но оборвал себя: – Впрочем, не важно...

А вот этот слух до Фаун доходил.

– Люди говорят, что вы не верите в богов.

– Нет, Искорка. Совсем наоборот. Но сейчас речь не о том. Этот нож, – Даг показал на клинок с синей рукоятью, – мой собственный, связанный с моим Даром. Он особый. Кость для него мне завещала женщина по имени Каунео, погибшая в бою со Злым на северо-западе от Мертвого озера. Двадцать лет назад. Мы опоздали обнаружить тварь, и она выросла очень сильной. Тот Злой не нашел достаточно людей в глуши, но он нашел волков, так что... Другой нож, тот, которым ты вчера воспользовалась, был ею заряжен, принял ее Дар. Кровь ее сердца оросила его. Кость для него Каунео получила от своего дяди... Я с ним никогда не встречался, но он в свое время был знаменитым воином. Звали его Каунеар. Ты, наверное, не успела этого рассмотреть, но его имя и его проклятие Злым было выжжено на том клинке.

Фаун покачала головой.

– Проклятие?

– По его выбору, раз кость была его. Ты можешь распорядиться, чтобы изготовители ножа поместили на него любые подходящие слова. Некоторые люди пишут на своих ножах признания в любви тому, кто нож унаследует. Иногда встречаются и совсем злые шутки... Каждый решает сам. Надписей на самом деле две: одну заказывает жертвующий кость, другую – тот, кто заряжает нож своей смертью; это делается уже после того, как нож получит Дар... если выпадает шанс.

Фаун представила себе, как нож, который она сейчас держит, медленно погружался в сердце умирающей женщины... может быть, похожей на Мари. Кто это сделал? Даг? Двадцать лет назад – это же ужасно давно... может ли он и в самом деле быть таким старым – лет сорока?

– Смерть, которой мы делимся со Злыми, – тихо сказал Даг, – это наша собственная смерть, и ничья больше.

– Почему? – потрясенно прошептала Фаун.

– Потому что только это срабатывает. Потому что мы можем... а больше никто. Потому что таково наше наследие. Потому что Злой, любой Злой, если его не убить вовремя, продолжает расти. Он растет и растет, становится сильнее и умнее, и к нему все труднее подобраться. И если когда-нибудь появится такой Злой, с которым мы не сумеем справиться, он будет расти до тех пор, пока весь мир не превратится в серую пыль... только тогда и сам Злой умрет. Когда вчера я сказал, что ты спасла мир, Искорка, я не шутил. Тот Злой мог стать нашей погибелью.

Фаун откинулась на подушку, прижав одеяло к груди и стараясь разобраться в услышанном. Разбираться тут было в чем... Если бы она не видела Злого так близко, если бы не помнила так хорошо его мертвый запах, она, наверное, и не поняла бы рассказа Дага.

«Я еще не все понимаю, но... Ох, я верю, верю Дагу!».

– Нам остается только надеяться, – вздохнул Даг, – что Злые исчезнут раньше, чем Стражи Озера. – Он прижал ножны к бедру культей и вытащил нож с синей рукоятью. Мгновение он задумчиво смотрел на него, потом поднес к губам и с сосредоточенным выражением закрыл глаза. Лоб Дага прорезали морщины. Он положил нож в точности между собой и Фаун и убрал руку.

– Это возвращает нас к вчерашнему дню.

– Я ткнула ножом в бедро Злого, – сказала Фаун, – но ничего не произошло.

– Нет. Кое-что произошло: этот нож заряжен не был, а теперь он заряжен.

Фаун озабоченно нахмурилась.

– Так что, он высосал смертность Злого? Или его бессмертие? Нет, тут что-то не сходится.

– Не сходится... Я думаю, – Даг бросил на Фаун столь же озабоченный взгляд, – только, учти, это лишь догадка, я должен еще кое с кем все обсудить, – так вот, я думаю, что Злой только что похитил Дар твоей малышки, а нож забрал его обратно. Не душу – и не думай больше о заключенных в ножах душах, – а только смертность. Как странно, – полушепотом выдохнул Даг, – смерть без рождения...

Губы Фаун дрогнули, но не издали ни звука.

– Вот мы и сидим тут, – продолжал Даг, – и я не знаю, как распутать... Сам нож принадлежит мне, потому что Каунео завещала мне свои кости, но, по нашим правилам, заряд в ноже, заключенная в нем смертность, принадлежит тебе как ближайшей родственнице: ведь твой нерожденный ребенок завещать ее никому не мог. Вот здесь возникает настоящая головоломка: завещать заряд разрешается только взрослому, Дар которого полностью развился; это случается в четырнадцать-пятнадцать лет, с возрастом Дар становится сильнее. К тому же твоя малышка – крестьянский ребенок. А ведь ничья смерть, кроме моей, не должна была бы зарядить этот нож... Так что... так что возникла полная неразбериха.

Несмотря на потрясение от неожиданного выкидыша, Фаун почему-то думала, будто все, касающееся ее личного несчастья, уже решилось помимо ее воли, и испытывала какую-то усталую благодарность за то, что самой ей решать ничего не пришлось. Это было облегчением, утешением в горе. Все оказалось не так...

– А не можешь ты использовать этот нож, чтобы убить другого Злого? – Хоть какое-то воздаяние за все горести...

– Мне нужно будет показать сначала нож лучшему мастеру в лагере и послушать, что он скажет. Я всего лишь дозорный. Это дело выше моего понимания. С ножом случилось что-то странное, неизвестное... может быть, нежелательное. Или он может не сработать вовсе: ты же сама видела – дотянуться до Злого и обнаружить, что твой инструмент негоден, – не так уж приятно.

– Так что нам делать? И что мы можем сделать?

Даг резко мотнул головой.

– Во-первых, мы можем его уничтожить.

– Но разве это не была бы напрасная трата?..

– Двух жертвоприношений? Да. Я не выбрал бы такой путь, но если ты скажешь, Искорка, я прямо сейчас сломаю его у тебя на глазах, и на том все закончится. – Даг положил руку на клинок; его лицо хранило непроницаемое выражение, но глаза смотрели на Фаун вопросительно.

У Фаун перехватило дыхание.

– Нет! Нет, не надо... по крайней мере пока. – А с другой стороны... нет никакого «с другой стороны». Интересно, хватит ли у Дага горького чувства юмора, чтобы прийти к такому же выводу? Фаун подозревала, что хватит.

Сглотнув, она проговорила:

– Но твой народ... Станут ли они считаться с тем, что думает какая-то крестьянская девушка?

– В этом вопросе – да. – Даг передернул плечами, словно они болели от напряжения. – Если ты согласна, я поговорю сначала с Мари, командиром моего отряда, и послушаю, что скажет она. Потом мы с тобой подумаем еще.

– Конечно, – прошептала Фаун. «Он и в самом деле думает, что мое мнение что-то значит».

– А пока я буду благодарен, если нож будет храниться у тебя.

– Конечно.

Даг кивнул и протянул Фаун кожаный мешочек, предоставив ей взять нож и ножны, хотя то, что было завязано в вышитое полотно, спрятал вместе со своим сломанным протезом. Суставы Дага заскрипели, когда он встал и потянулся, так что Даг поморщился. Фаун снова зарылась в подушки и стала разглядывать костяное лезвие. На светлой поверхности были выжжены еле заметные строки: «Даг. Наши сердца всегда едины. Каунео».

Женщина – Страж Озера, – должно быть, заказала эту надпись за какое-то время до своей смерти. Фаун представила себе, как Каунео сидит в шатре, высокая и грациозная, как все женщины этого народа, которых Фаун случалось видеть, и пишет на табличке, оперев ее на то самое бедро, на котором, как она знала, если ей не повезет, будут выжжены эти самые слова. Представляла ли она себе нож, сделанный из ее кости? Представляла ли Дага, который когда-нибудь напоит его кровью своего сердца? Вот чего она не могла себе представить, подумала Фаун, это что обезумевшая от страха крестьянская девчонка начнет им размахивать по прошествии целой жизни – ее, Фаун, коротенькой жизни.

Нахмурив брови, Фаун спрятала разделяющий нож в ножны.

6.

Поев, Фаун снова задремала, и Даг это одобрил. Пусть поспит: так она скорее справится с потерей крови. Даг был достаточно опытен в уходе за ранеными, чтобы по прокладкам судить о том, сколько крови Фаун потеряла; мысленно сопоставив это с тем обстоятельством, что девушка была вдвое меньше любого дозорного, которого ему приходилось выхаживать, он порадовался тому, что кровотечение явно уменьшилось.

Когда Даг вернулся в дом, проверив, все ли в порядке с гнедой кобылой, пасшейся на лугу, ограду которого Даг починил, позаимствовав часть уцелевших досок забота, Фаун уже проснулась и сидела, привалившись к стене. Осунувшееся лицо девушки было серьезно, она задумчиво теребила свои спутанные кудри.

– Нет ли у тебя расчески? – спросила она Дага.

Даг провел рукой по собственным волосам.

– Разве я выгляжу таким уж растрепанным?

Улыбка Фаун показалась ему слишком слабой; впрочем, шутка большего и не заслуживала.

– Не для тебя – для меня. Обычно я перевязываю волосы лентой, иначе получается воронье гнездо – как сейчас.

– Расческа есть в моей седельной сумке, – криво улыбнулся Даг. – По крайней мере я так думаю. Где-нибудь на дне... Я не видел ее, должно быть, с месяц.

– В это нетрудно поверить, – весело прищурилась Фаун, потом снова посерьезнела. – А почему ты не носишь такую же прическу, как остальные дозорные?

– Я много чего умею делать одной рукой, – пожал плечами Даг, – вот только заплетать волосы в косу так и не научился.

– А кто-нибудь другой не мог бы тебе помочь?

Даг поморщился.

– Ничего не получится, если рядом никого нет. К тому же мне и так часто приходится просить об одолжениях.

Фаун удивленно посмотрела на Дага.

– Разве запас одолжений сильно ограничен?

Неожиданная мысль заставила Дага заморгать.

Действительно, ограничен ли? Хороший вопрос. Даг задумался о том, перерастет ли когда-нибудь он свое страстное стремление доказывать, что он способен обходиться без посторонней помощи, несмотря на увечье.

«Со старыми привычками трудно расстаться».

– Может быть, и нет. Я поднимусь наверх, посмотрю, что удастся найти. – Обернувшись через плечо, Даг добавил: – А ты лежи.

Фаун послушно улеглась, хоть и скорчила гримасу.

Даг вернулся с деревянным гребнем, найденным за опрокинутым комодом. Гребень оказался беззубым стариком, но причесаться им было можно, как Даг продемонстрировал на собственном примере. Фаун уже снова сидела, отложив в сторону завернутый в тряпку кирпич, – еще один обнадеживающий знак.

– Вот тебе, Искорка, лови. – Даг кинул гребень Фаун и пристально взглянул на нее, когда девушка неловко вскинула руку, а гребень отлетел от ее пальцев.

Фаун, в свою очередь, посмотрела на Дага с внезапно проснувшимся любопытством.

– Почему ты крикнул мне «смотри», когда кинул мешочек с ножами?

«А девочка сообразительна!».

– Старая уловка дозорных. Так мы учим девушек – а иногда и не только, – которые утверждают, что не умеют ничего ловить. Обычно дело бывает в том, что они слишком стараются. Рука следует за глазом, если им не мешает разум. Если я кричу «лови мяч», ничего не получается, потому что у них в головах такая картинка. Если я кричу, чтобы они считали, сколько раз мяч перевернется в воздухе, все получается прекрасно, потому что разум в этом не участвует. А мои ученики считают, что я творю с ними чудеса. – Даг ухмыльнулся, и Фаун робко улыбнулась в ответ. – Я не знал, играла ли ты со своими братьями в такие игры, поэтому решил действовать наверняка. Могло оказаться, что это наш единственный шанс.

Улыбка Фаун превратилась в гримасу.

– Единственной их игрой было бросать меня в пруд, что зимой не слишком-то приятно. – Она с сомнением посмотрела на гребень, потом осторожно начала расчесывать одну прядь.

Кудри Фаун, темные как ночь, были упругими и шелковистыми, и Даг поймал себя на мысли о том, как приятно было бы их коснуться... Вот и еще одно преимущество тех, у кого две руки. Даг вспомнил запах волос Фаун, которая прошлой ночью была совсем рядом. Пожалуй, лучше будет еще раз сходить посмотреть на лошадь...

К концу дня Фаун впервые пожаловалась на жару, и Даг и это счел хорошим знаком. Сам он уже давно обливался потом. Соорудив на крыльце в тени мягкое гнездышко из перин, он позволил Фаун подняться, чтобы дойти до него. Девушка устроилась, прислонившись спиной к стене дома, и стала смотреть на озаренные яркими солнечными лучами окрестности. Зелень полей, более темная зелень леса казались обманчиво мирными; на дальнем конце луга паслась лошадь. От сгоревших построек дым уже не поднимался. Одежда – ее и Дага – сохла на заборе, и Фаун удивилась: когда это Даг успел все выстирать? Даг тоже уселся на крыльце, вытянув длинные ноги и откинув голову, и закрыл глаза, наслаждаясь легким ветерком.

– Не знаю, что задерживает мой отряд, – через некоторое время заметил Даг, открывая глаза и глядя на дорогу. – Не могла же Мари заблудиться в лесу. Если они скоро не появятся, придется мне самому попробовать похоронить тех несчастных собак. Они становятся здорово вонючими.

– Собак?

Даг виновато пожал плечами.

– Хозяйских собак. Я их нашел за сараем. Похоже, это единственные животные, которых не увели глиняные люди. Думаю, собаки погибли, защищая хозяев. По-моему, их нужно похоронить достойно, может быть, в лесу, в тени деревьев. Собакам это понравилось бы.

Фаун закусила губу, не понимая, почему вдруг у нее на глазах выступили слезы, – ведь даже по собственному ребенку она не плакала.

Даг с неуверенным видом посмотрел на Фаун.

– Среди женщин моего народа потеря вроде твоей была бы личным горем матери, но она не переживала бы его в одиночестве. Рядом был бы ее мужчина, ближайшие друзья, родичи. У тебя же есть только я. Если ты, – он нервно мотнул головой, – хочешь поплакать, не думай, будто я приму это за слабость или отсутствие мужества.

Фаун с несчастным видом покачала головой.

– Должна ли я плакать?

– Не знаю. Я не знаю, как ведут себя крестьянские женщины.

– Тут дело не в том, что я с фермы. – Фаун стиснула кулачки. – Тут дело в моей глупости.

Помолчав немного, Даг нейтральным тоном сказал:

– Ты часто произносишь это слово. Хотел бы я знать, кто тебя так изводил.

– Да многие. Потому что я действительно была глупа. – Фаун опустила голову и стала смотреть на свои руки, которые теребили ткань слишком свободного платья. – Странно, что я говорю тебе о таком. Наверное, это потому, что я раньше тебя не видела и не увижу в будущем. – В конце концов, Даг был тем мужчиной, который выносил те отвратительные кровавые сгустки... До вчерашнего дня одна мысль об этом заставила бы ее умереть со стыда. Фаун вспомнила схватку в пещере, человека-медведя, убийственное дыхание Злого. Что такое по сравнению со всем случившимся какой-то рассказ о собственной глупости?

Внимание Дага было легко вынести. Он просто слушал и не торопил. Фаун чувствовала, что может говорить так, как ей захочется. На лугу в траве жужжали насекомые, ветерок шевелил листья...

Тихим голосом Фаун начала:

– Я не собиралась заводить ребенка. Я хотела... хотела совсем другого. А потом я так испугалась и разозлилась...

Осторожно, как охотник, боящийся спугнуть дичь, Даг сказал:

– Обычаи крестьян не похожи на наши. Мне приходилось слышать очень зловещие истории... Твоя семья... они что, выгнали тебя? – Даг нахмурился, и Фаун не могла понять – почему.

Фаун отчаянно замотала головой.

– Нет. Они позаботились бы и обо мне, и о ребенке. Я никому ничего не сказала. Я убежала.

Даг изумленно посмотрел на нее.

– Убежала оттуда, где ты была в безопасности? Не понимаю.

– Ну, я же не думала, что дорога окажется такой опасной. В конце концов, та женщина из Глассфорджа одолела ее. Мне это казалось справедливым обменом – она вместо меня.

Даг надул губы и некоторое время смотрел на дорогу, прежде чем спросить:

– Тебя заставили?

– Нет! – Фаун шумно выдохнула воздух. – От этого по крайней мере я могу очистить Идиота Санни. Я хотела рассказать правду и попросила его...

Даг поднял брови; его плечи стали не такими напряженными.

– Разве среди крестьян это проблема? Мне все кажется совершенно нормальным. Женщина приглашает мужчину в свой шатер... впрочем, у вас же нет шатров.

– Да я согласилась бы на шатер... на постель... хоть на что-нибудь! Все случилось на свадьбе его сестры, мы оказались в поле позади амбара, в темноте, посреди молодой ржи, которая могла бы быть и повыше... Я надеялась, что это будет романтично и смело... а вместо этого пришлось отмахиваться от москитов, спешить, прятаться от его пьяных дружков. Было больно, но этого я ожидала, и не так уж невыносимо больно... Я просто думала, что... что будет интереснее. Я получила то, на что напрашивалась, да только хотела я другого.

Даг задумчиво потер губы.

– И чего же ты хотела?

Фаун помолчала, размышляя. Размышления, похоже, были не тем, чем она занималась у себя дома...

– Думаю, я хотела знать... знать, что мужчина и женщина делают... разрушить стену между собой и взрослой женщиной – ведь я уже не так молода.

– И сколько же это – «не так молода»?

– Мне двадцать, – ответила Фаун с вызовом.

– А-а... – протянул Даг. Ему удалось не позволить смеху прозвучать в голосе, но его золотые глаза предательски блеснули.

Фаун могла бы обидеться, но не станешь же упрекать человека за блеск глаз, да и морщинки в уголках были такие симпатичные... Фаун махнула рукой, признавая свое поражение, и продолжала:

– Как будто был какой-то большой секрет, который знали все, кроме меня. Я устала быть самой младшей, самой маленькой, вечным ребенком. – Она вздохнула. – Да и пьяными мы были. – После мгновения мрачного молчания Фаун добавила: – И еще он сказал, что девушка после первого раза не должна забеременеть.

Брови Дага поднялись еще выше.

– И ты поверила? Ты же деревенская девчонка!

– Я же говорю – я была глупа. Я подумала, что люди, может быть, отличаются от коров. Я думала, что Санни, должно быть, знает больше меня. Уж меньше-то он знать никак не мог. Ведь со мной никто об этом не говорил. – После короткой паузы Фаун добавила: – И еще... мне так трудно было набраться храбрости, что я не хотела останавливаться.

Даг поскреб в затылке.

– Знаешь, мои соплеменники стараются не быть грубыми в присутствии молодежи, но мы считаем обязательным объяснять и обучаться. Дело в том, что есть опасность неправильно распорядиться Даром, и нет ничего унизительнее, чем если тебя от такой ошибки спасают друзья или, того хуже, ее родичи. – В ответ на изумленный взгляд Фаун Даг добавил: – Это похоже на транс. Вы делаетесь так увлечены друг другом, что забываете спать, есть, являться на пост... а через пару часов... или дней... потребности тела берут свое. Только это так неудобно... И к тому же небезопасно в незнакомом месте так надолго забывать обо всем, что тебя окружает.

Теперь пришла очередь Фаун сказать «А-а. ?» Она взглянула на Дага и неуверенно спросила:

– А тебе когда-нибудь приходилось?..

– Один раз. Когда я был очень молод. – Его губы дрогнули. – Мне было тогда примерно двадцать. Такому люди обычно не позволяют случиться дважды. Мы присматриваем друг за другом, чтобы первый урок никого не убил.

«Пару дней? Мне кажется, мне потребовалась пара минут». Фаун покачала головой, не зная, верить ли словам Дага. И как их понять, если уж на то пошло.

– Ну, то... то, что Санни тогда сказал... меня разозлило другое. Может, он и сам знал не больше моего. Даже беременность меня не разозлила, а только испугала. Вот я и пошла к Санни, потому что думала – он имеет право знать... Думала, что я ему нравлюсь, что он, возможно, даже любит меня. – Даг начал что-то говорить, но последние слова Фаун остановили его; на лице его появилось растерянное выражение.

– Должно быть, такое случалось и с другими женщинами на фермах, – все-таки выговорил он. – А что в подобных случаях делают твои соплеменники?

Фаун пожала плечами.

– Обычно молодых быстренько женят. Родные с той и другой стороны собираются вместе, делают хорошую мину... ну, и все идет своим чередом. Я хочу сказать, если никто из любовников не женат или не замужем. Если кто-то уже состоит в браке, ну, тогда дело плохо. Но я думала о другом. Я решила, что раз мне хватило храбрости на одно, хватит и на другое. Только когда я рассказала Санни, все пошло не так, как я ожидала. Я, конечно, не думала, что он так уж обрадуется, но рассчитывала, что он меня поддержит. В конце концов, на что еще я могла надеяться? Но... – Фаун сделала глубокий вдох, – оказалось, что у него другие планы. Его родители обручили его с дочерью того человека, чья земля граничит с их собственной. Я говорила уже, что у семьи Санни большая ферма? И он – единственный сын, а та девушка – единственная наследница, и все было сговорено уже несколько лет назад. Я говорю: «Что же ты не сказал мне раньше?», а он мне: «Это все знают, и с какой стати мне говорить, раз ты отдалась задаром». Я ему: «Все это прекрасно, но теперь появится ребенок, и все выйдет наружу, так что наши родители в любом случае заставят нас пожениться», а он мне: «Нет, мои не станут». Я – бесприданница, и он подговорит троих своих приятелей сказать, что они тоже валялись со мной, той ночью, – так он и выкрутится. – Последние слова Фаун проговорила очень быстро, лицо ее пылало. Фаун искоса посмотрела на Дага, который продолжал с бесстрастным лицом смотреть на дорогу, однако закусил нижнюю губу. – Вот тут я и решила: да будь я беременна хоть близнецами, я не возьму в мужья Идиота Санни. – Фаун вызывающе задрала подбородок.

– Хорошо! – к ее удивлению, воскликнул Даг, и Фаун смогла только вытаращить на него глаза. – Я вот гадал, что сделать с Идиотом Санни, – продолжал Даг, – после того, что ты рассказала. Пожалуй, лучше всего будет натянуть его шкуру на барабан. Я никогда не дубил человеческую кожу, но это, наверное, не так уж трудно? – Даг весело подмигнул Фаун.

Фаун невольно рассмеялась.

– Спасибо.

– Погоди, я же еще не освежевал его!

– Нет, я имею в виду другое: спасибо, что ты так сказал. Это ведь была шутка, верно? – Фаун вспомнила тела, усеявшие путь Дага накануне, и почувствовала некоторую неуверенность. В конце концов, он же Страж Озера... – Только не делай такого на самом деле.

– Кому-нибудь следовало бы. – Даг потер подбородок, заросший щетиной. Фаун подумала, что кожа у него, наверное, чешется; может быть, бритье – одно из тех дел, с которыми он не может справиться одной рукой? Или просто его бритва – на дне той же седельной сумы, что и расческа? – У нас все иначе, – продолжал Даг. – Во-первых, о таких вещах мы не можем солгать: это отражается на Даре. Я не хочу, понятно, сказать, что наши люди никогда не запутываются и не страдают в остальном. – Даг нерешительно продолжал: – Я способен понять, что его семья могла предпочесть поверить в его ложь, но как насчет твоей? Из-за этого ты и убежала?

Фаун сжала губы и только пожала плечами.

– В общем-то нет. Дело было в другом. Я терпела бы унижения... до конца жизни. Я навсегда осталась бы... осталась той, кто вел себя так глупо. А если бы в глазах семьи я стала бы еще более ничтожной, я могла и совсем исчезнуть. Не думаю, что ты это поймешь.

– Нет, – медленно сказал Даг, – не пойму... а может быть, и пойму – если думать не только о рождении ребенка, а о совместной жизни. Мне вспоминается один не такой уж юный дозорный, который однажды был готов перевернуть мир, только чтобы остаться в отряде, хоть в лагере нашлось бы сколько угодно дел для однорукого. Его мотивы тоже не были такими уж разумными.

– Хм-м... – Фаун искоса взглянула на Дага. – Я решила, что с ребенком справлюсь, раз уж так случилось. Вот справиться с Идиотом Санни и со своей семьей мне казалось не под силу.

В точности таким же равнодушным тоном, каким он расспрашивал Фаун о Санни и разбойнике-насильнике, Даг спросил:

– Члены твоей семьи... Они были к тебе жестоки?

Фаун в растерянности посмотрела на него, гадая, что он себе вообразил. Что ее били плеткой? Держали на хлебе и воде? Подобные предположения показались Фаун такими же оскорбительными для ее несчастных замученных работой родителей и доброй тетушки Нетти, как и клевета, которой ей грозил Санни. Фаун даже подскочила от возмущения.

– Нет! – Подумав, Фаун добавила уже более тихо: – Ну, братья бывали невыносимыми... то есть когда они вообще меня замечали. – Справедливость была восстановлена, но это вернуло Фаун к печальному осознанию того, что ошибку совершила она сама. Что ж, так оно и было...

– Да, с братьями такое случается, – согласился Даг и осторожно добавил: – Значит, теперь ты могла бы вернуться домой? Раз больше нет... – Его жест был ясен – «нет ребенка», но он все же договорил вслух: – Нет ребенка?

– Наверное, – мрачно кивнула Фаун. Даг нахмурил брови.

– Погоди-ка... Ты оставила известие или просто исчезла?

– Ну... в общем-то исчезла. Я хочу сказать, записки я не оставила. Только они должны были заметить, что я кое-что взяла с собой... если, конечно, поискали.

– Разве твоя семья не пришла в отчаяние? Ведь родные могли подумать, что ты ранена или погибла. Или тебя захватили – разбойники... да кто знает – утонула, попала в капкан... Разве этот... Санни не признался бы и не помог в поисках?

Фаун с сомнением сморщила нос.

– Я не так себе это представляла. – Уж насчет Санни точно. Впрочем, теперь, избавившись от паники из-за беременности, Фаун иначе стала думать о переполохе, который ее бегство должно было вызвать в Вест-Блу, и почувствовала угрызения совести.

– Они, должно быть, искали тебя, Искорка. Я наверняка искал бы, если бы был твоим... – Даг резко оборвал себя на последнем слове – каким бы оно ни было. Он даже словно пожевал его и проглотил, неуверенный в том, каково оно на вкус.

Фаун смущенно пробормотала:

– Ну, не знаю... Может быть, если бы я теперь вернулась, Идиот Санни подумал бы, что я все выдумала. Чтобы поймать его – ради его идиотской фермы.

– Тебе так важно, что он подумал бы? По крайней мере по сравнению с тем, что думают твои родные?

Плечи Фаун поникли.

– Когда-то мне это было очень важно. Он казался мне... замечательным. Красивым... – Теперь, оглядываясь назад, Фаун считала его лицо круглым и невыразительным, а глаза тусклыми. – Высоким... – На самом-то деле он коротышка, решила Фаун. Он был одного роста с ее братьями, это верно... только и они едва доходили бы Дагу до подбородка. – У него хороший конь. – По крайней мере так Фаун считала, пока не увидела длинноногих скакунов дозорных. Санки хвастался своим конем, заставляя его ходить боком и взбрыкивать, чтобы показать: на такого резвого коня рискнет сесть только мастер... Дозорные же ездили с таким спокойным умением, что даже не возникало мысли поинтересоваться тем, как им это удается. – Знаешь, странно. Чем дальше я от него оказываюсь, тем больше он... вроде как съеживается.

Даг спокойно улыбнулся.

– Он не съеживается. Это ты растешь, Искорка. Я видел подобное у молодых дозорных. Иногда они взрослеют очень быстро, попав в беду, когда выбор один: или обрести силу, или пойти ко дну. Потом, конечно, приходится приспосабливаться, имей в виду – как если бы ты вырос за год на восемь дюймов и вся одежда стала мала.

Пример, решила Фаун, не взялся с потолка.

– Этого-то я и хотела. Стать взрослой, стать настоящей – любой ценой.

– У тебя получилось, – задумчиво протянул Даг. – Кружным путем.

– Да, – прошептала Фаун, и тут наконец плотину прорвало, и у нее вырвалось: – Как же это больно...

– Да, – просто сказал Даг, обнял ее за плечи и крепко прижал к себе: Фаун не плакала до сих пор, но теперь слезы хлынули потоком.

Даг смотрел на макушку Фаун – ничего другого он и не мог увидеть, поскольку, разрыдавшись, Фаун прижалась лицом к его груди. Даже теперь она старалась сдержать всхлипывания, так что ее всю трясло от усилий. Мнение Дага о том, что Дар Фаун нуждается в такой разрядке, подтвердилось; если бы ему пришлось объяснить это словами, он сказал бы, что трещины в ауре Фаун перестали казаться ему такими зловеще темными, когда ее печаль нашла выход, но Даг не был уверен, что девушка его поймет. Печаль и гнев... Ее душа пострадала сильнее, и случилось это задолго до того, как Злой уничтожил ее ребенка.

Инстинкт говорил Дагу, что надо дать Фаун выплакаться, но потом беспокойство вернулось: Фаун снова схватилась за живот, боль возвратилась.

– Ш-ш, – прошептал Даг, обнимая ее одной рукой, – не делай себе хуже. Не нагреть тебе снова кирпич?

Фаун подняла заплаканное лицо, бледное и припухшее там, где его не украшали синяки.

– Нет, – пробормотала она, все еще цепляясь за рукав Дага. – Мне слишком жарко.

– Хорошо.

Фаун откинулась к стене, ее дыхание постепенно выровнялось, но боль не отступила.

Даг размышлял о том, было ли бегство Фаун из дома столь возмутительно жестоким в отношении ее родных, как это ему казалось, или все-таки были еще какие-то обстоятельства, о которых он не знал. Сам-то он происходил из народа, традицией которого было постоянно присматривать друг за другом – и за супружескими парами, и за членами отрядов, и за дружескими компаниями – эта сеть охватывала всех.

«Уж я-то точно стал бы тебя искать, Искорка, если бы был твоим...» Язык Дага снова запутался между двумя возможностями, каждая из которых смущала его по-своему, – «отцом» или «возлюбленным».

«Прекрати! Ты не то и не другое, старый дозорный».

Но ведь сейчас он был единственным человеком рядом с Фаун. Так что...

Даг приблизил губы к уху девушки, скрытому черными кудрями, и прошептал:

– Подумай о чем-нибудь замечательном, но бесполезном.

Фаун подняла голову и растерянно шмыгнула носом.

– Что?

– В мире полно бессмысленных вещей, и не все они горести. Я по себе знаю: иногда помогает вспомнить о какой-нибудь из глупостей другого рода. Каждый знает, что существует свет, даже если оказался в непроглядных потемках. Подумай о чем-нибудь... – он не сразу нашел слова, которые годились бы для Фаун, – о чем-нибудь, что все считают глупостью, а ты уверена, что это замечательно.

Фаун молчала так долго, что он уже начал колебаться – придумать ли другое объяснение или вовсе отказаться от этой... смешной на самом-то деле попытки, но потом пробормотала:

– Молочай.

– М-м? – Даг снова обнял Фаун за плечи, чтобы она не сочла это возражением.

– Молочай. Это просто сорняк, и мы постоянно выпалываем его в саду и огороде, но мне кажется, что цветы его пахнут лучше, чем те плетистые розы, за которыми так ухаживает моя тетушка. Лучше, чем сирень... Никто не считает его цветы красивыми, а ведь, если присмотреться, они хороши – розовенькие звездочки. Ажурные, как листики дикой моркови. А уж запах... я им надышаться не могла. – Фаун разогнулась, забыв о боли, поглощенная воспоминанием. – Осенью у молочая вырастают стручки, сморщенные и уродливые, но если их разломить, вылетают прелестные шелковинки. В стручках живут молочайные жучки. Они не паразиты – не кусаются, ничего не едят, кроме семян молочая. У них яркие оранжевые крылышки с черной каемкой и блестящие черные лапки. Они щекочутся, когда ползают по руке... Я их держала в коробке, собирала для них семена молочая, поила с влажной тряпочки... – Губы Фаун снова сжались. – Пока один из моих братьев не опрокинул коробку, и мама заставила меня выбросить жуков. Тогда уже наступила зима.

– М-м... – Что ж, уловка сработала, но история Фаун закончилась... Тем не менее тело Фаун уже не было так напряжено, ее перестало трясти.

Неожиданно девушка сказала:

– Твоя очередь.

– А?

Фаун решительно ткнула Дага пальцем в грудь.

– Я рассказала тебе о бесполезной вещи, теперь расскажи ты.

– Что ж, это справедливо, – пришлось согласиться Дагу. – Только я не могу придумать...

Но тут его осенило. Ох... Несколько секунд он молчал.

– Я уж много лет не вспоминал об этом... Есть одно место, куда мы отправлялись – да и теперь ездим – каждое лето и осень. Это лагерь, который называется Ореховое озеро, милях в ста пятидесяти на север отсюда. Мы там собираем орехи, ягоды бузины, корни водяной лилии – основное, что идет для приготовления наших... Это одновременно и уборка урожая, и посев – мы, Стражи Озера, тоже ведь своего рода крестьяне, Искорка. В общем, много, работы в воде, но и весело тоже, если ты ребенок и любишь плавать. Может, я как-нибудь покажу... так или иначе, мне было лет восемь или девять, и меня послали на плоскодонке собирать ягоды бузины по берегу и на островах. Я уж не помню, почему в тот день я отправился один. Почва там глинистая, и вода в Ореховом озере обычно мутная и темная, но в тех протоках, где никто не бывает, удивительно чистая.

Я мог видеть дно, ясно, как в кристалле, которые делают в Глассфордже. Водоросли колыхались и обвивали друг друга, как зеленые перья. А на поверхности плавали плоские листья лилий – не той разновидности, корни которой мы употребляем в пищу. Не посаженные специально, бесполезные, они просто росли там с незапамятных времен, когда, может быть, еще и Стражи Озера не появились. Листья были темно-зеленые, с красными краями и красными жилками, а цветы только что раскрылись и плавали на воде, как... как белые звезды, с прозрачными лепестками, похожими на стрекозиные крылышки, и словно светились от пронизывающих их отраженных водой солнечных лучей. А серединки их, усыпанные золотой пыльцой, казались цветками внутри цветков... Мне полагалось собирать ягоды, но я просто перевесился через борт и смотрел на них... должно быть, целый час. Я не мог отвести глаз от праздничного танца света и воды вокруг лилий. – Даг с трудом сглотнул. – Потом, оказавшись в каком-нибудь очень засушливом месте, мне удавалось выжить благодаря воспоминанию о том часе.

Рука Фаун робко протянулась и едва ли не благоговейно коснулась лица Дага. Теплый палец скользнул по мокрой полоске у него на щеке.

– Почему ты плачешь?

Даг подумал о нескольких возможных ответах: «Я не плачу», или «Я просто уловил отзвук твоего Дара», или «Должно быть, я устал больше, чем думал». Два из них были в какой-то мере правдой, но язык его сказал то, что было на самом деле:

– Потому что я забыл те лилии. – Даг коснулся губами макушки Фаун, позволив ее запаху заполнить его нос и рот. – А ты заставила меня их вспомнить.

– Тебе от этого больно?

– Пожалуй, Искорка... Только это хорошая боль.

Фаун свернулась калачиком, ее ухо все еще прижималось к груди Дага.

– Хм-м...

Запах ее волос напомнил Дагу о скошенной траве и свежеиспеченном хлебе; он мешался с ароматом ее мягкого теплого тела. Полуденная жара заставила выступить на верхней губе Фаун мелкие капельки пота, и Даг представил себе, каково это было бы: стереть их, а потом не спеша насладиться вкусом ее губ. Он неожиданно остро осознал, что держит в объятиях молодую женщину с округлым и соблазнительным телом. Весь жар летнего дня словно сконцентрировался у него в паху.

«Если у тебя еще остались мозги, дозорный, оставь ее в покое. Ну!».

Ни время, ни место не были подходящими. И партнерша тоже. Даг позволил своему Дару слишком открыться перед Даром Фаун, а это очень опасно. Чтобы разобраться в том, чем грозит этот порыв, Дагу пришлось бы обнимать Фаун еще час, что было бы непростительной ошибкой. Совершенно непростительной. Даг глубоко вздохнул и неохотно убрал руку, обнимавшую плечи Фаун. Руке сразу стало холодно и одиноко. Фаун что-то разочарованно буркнула и выпрямилась, сонно моргая.

– Стало совсем жарко, – сказал Даг. – Лучше мне заняться собаками. – Рука Фаун скользнула по его рубашке и упала, когда он с кряхтением поднялся на ноги. – Ты тут отдохни еще. Нет, не вставай...

– Тогда принеси мне корзину с рукоделием. И твою рубашку и рукав от нее, если они уже высохли. Я не привыкла сидеть без работы в руках.

– Чинить мою рубашку – не твоя работа.

– Это не мои дом, еда, вода и постель тоже. – Фаун откинула с глаз спутанные кудри.

– Хозяева этой фермы в долгу перед тобой за Злого. Тебе причитается и ферма, и все, что тут есть.

Фаун переплела пальцы и сурово взглянула на Дага. Тот сдался.

– Хорошо. Корзину принесу. Но только не скачи тут, пока я не вижу, слышишь?

– Кровотечение уменьшилось, – сообщила Фаун. – Может, после того первого, сильного, все быстро закончится.

– Будем надеяться. – Даг ободряюще кивнул Фаун и отправился в дом за корзиной.

Фаун посмотрела вслед Дагу, огибавшему сарай, потом склонилась над корзиной с рукоделием. Перебрав содержимое, она выбрала несколько предметов, с починкой которых могла справиться. Было неприятно нарушать порядок, заведенный другой женщиной, но Фаун рискнула взяться за самые поношенные и рваные вещи. Например, вот за это покрытое пятнами детское платьице. За работой Фаун размышляла, сколько народу жило на ферме и куда они делись. Было очень неприятно думать о том, что она, возможно, чинит одежду кого-то, кого уже нет в живых.

Примерно через час Даг вернулся. Он направился к колодцу, снял тесную позаимствованную рубашку и принялся мыться куском коричневого мыла; глядя на него, Фаун подумала о том, что работа на жаре была вонючей и неприятной. Она с трудом представляла себе, как ему удавалось одной рукой управляться с лопатой... очень медленно, конечно. Впрочем, ведро из колодца он вытащил достаточно ловко. Налив воды в поилку для лошадей, он вымылся в ней, а под конец просто сунул голову в ведро с водой и встряхнулся, как собака. Полотенца, чтобы вытереться, у него не было, но, наверное, влага давала ощущение желанной прохлады. Фаун представила себе, как вытирает Дагу спину, как проводит пальцами вдоль сильных мышц. Вот и говори о том, чтобы держать руки занятыми... Даг не возражал, когда она накануне обмывала ему руку, но это было медицинской процедурой. Фаун понравилась рука Дага – сильная, с длинными пальцами и квадратными ногтями.

Даг присел на ступеньку крыльца, взял у Фаун свою зашитую рубашку и благодарно улыбнулся. Сначала он было закатал рукава, но тут же снова опустил. Солнце уже почти касалось верхушек деревьев – там, где дорога уходила в лес. Потянувшись, Даг спросил:

– Проголодалась, Искорка? Тебе следует поесть.

– Немного. – Фаун отложила работу. – Тебе тоже следует. – Может быть, она сможет сидеть у кухонного стола и на этот раз помочь с готовкой...

Неожиданно Даг выпрямился и стал всматриваться вдаль. Кобыла в дальнем конце пастбища тоже подняла голову и насторожила уши.

Через минуту из-за деревьев показалась странная процессия. Пятеро мужчин, один верхом на крестьянской лошадке; трое других тянули за веревки упирающихся коров, а высокий паренек с палкой не давал разбежаться полудюжине блеющих овец.

– Похоже, кто-то вернулся домой, – сказал Даг. Прищурившись, он смотрел на вышедших из лесу, но больше никто оттуда не появился. – Только дозорных так и нет. Проклятие!

Не говоря больше ни слова и не спуская глаз с приближающихся мужчин, он опустил рукав на левой руке так, чтобы культя не была видна... но не правый рукав, с замиранием сердца заметила Фаун. Всякое оживление покинуло лицо Дага, остались только внимание и решительность.

7.

Крестьяне заметили пару на крыльце к тому моменту, когда свернули с дороги, решила Фаун, судя по тому, что остановились и пораженно уставились на незнакомцев. Жилистый старик на лошади так там и остался, а парнишка, подчиняясь его жесту, снял несколько жердей и загнал овец и коров на пастбище; первые животные сначала упирались, но скоро принялись жадно щипать траву, и остальные присоединились к ним уже охотно. Взрослые мужчины осторожно двинулись к дому, сжимая в руках, как оружие, кто вилы, кто мотыгу, кто большой разделочный нож.

– Если эти ребята отсюда, они пережили нелегкие деньки, – сказал Даг, и Фаун не поняла – предостерегает он ее или просто делится наблюдениями. – Не дергайся и помалкивай, пока они не убедятся, что я им ничем не угрожаю.

– Как они такое могут подумать! – возмущенно фыркнула Фаун, выпрямилась, туже обернула вокруг себя слишком свободное для нее платье и сурово нахмурилась.

– Ну, всякое случалось. В прошлом иногда разбойники выдавали себя за дозорных. Обычно мы предоставляем крестьянам самим разбираться с разбойниками, но таких, если поймаем, мы не щадим. Фермеры не всегда умеют отличить... Думаю, с этими мы договоримся и все будет в порядке, как только они перестанут нервничать.

Даг остался сидеть на ступеньке крыльца, хотя тоже выпрямился, когда мужчины подошли поближе. Его правая рука поднялась к виску – он то ли приветствовал прибывших, то ли просто чесал голову; в любом случае угрозы в этом жесте не было.

– Добрый вечер, – проговорил он.

Мужчины медленно приближались, явно готовые и напасть, и обратиться в бегство по малейшему поводу. Самый старший из них, коренастый здоровяк с сединой в волосах, сжимая в руках вилы, вышел вперед и бросил на Фаун растерянный взгляд. Она улыбнулась и помахала рукой.

На всякий случай решив соблюдать вежливость, здоровяк буркнул:

– Здорово. – Опершись на вилы, он продолжал более сурово: – Кто вы такие и что здесь делаете?

Даг кивнул ему и ответил:

– Я из отряда дозорных Мари Редвинг. Нас вызвали с севера пару дней назад, чтобы разделаться с вашим зловредным привидением. А это мисс Софилд. Ее вчера схватили на дороге подручные того зловредного привидения, за которым мы охотились; она при этом пострадала. Я рассчитывал найти здесь кого-нибудь, кто ей поможет, но вы все отсутствовали. Не по своей воле, как я понимаю.

Очень многие важные подробности он опустил, заметила Фаун, но решила поправить его только в одном:

– Блуфилд, – сказала она. – Меня зовут Фаун Блуфилд.

Даг оглянулся через плечо; брови его поползли вверх.

– Ах да, верно.

Фаун попыталась ободрить крестьян и мягко спросила:

– Это ваша ферма?

– Ага, – кивнул здоровяк.

– Рада, что вы вернулись. Все в порядке?

Выражение благодарности сменило уныние на лицах всех мужчин.

– Ага, – снова кивнул предводитель и шумно выдохнул воздух. – Слава богам, никого из нас эти... эти твари не прикончили.

– Нам еще повезло, еле уцелели, – пробормотал русоволосый мужчина, судя по семейному сходству, брат или кузен здоровяка.

Более молодой мужчина с рыжими волосами и веснушками на носу обошел Дага слева и – пристально посмотрел на его пустой рукав. Даг притворился, что не заметил этого, но, как показалось Фаун, напрягся.

– Эй, – выпалил парень, – ты не тот ли Даг, которого ищут остальные дозорные, а? Они говорили, ты заметный – длинный тип с коротко остриженными волосами, золотистыми глазами и без левой кисти. – Парень еще раз оглядел сидящего на крыльце Дага и уверенно кивнул.

В голосе Дага неожиданно прозвучало облегчение:

– Вы встречались с моим отрядом? Где они? У них все в порядке? Я рассчитывал, что они найдут меня быстрее.

Рыжеволосый парень сделал кислую мину и ответил:

– Должно быть, рыщут между Глассфорджем и большой ямой в холмах, которую те спятившие ребята пытались заставить нас копать. Тебя ищут. Когда ты к сегодняшнему утру не объявился в Глассфордже, та страхолюдная тетка, похоже, решила, что ты валяешься мертвый где-нибудь в канаве. Пока мы выбирались из города, четверо дозорных по очереди сообщили мне твои приметы.

При этом описании углы губ Дага поползли вверх, так что Фаун решила, что речь шла о предводительнице его отряда, Мари. Парнишка и жилистый старик на лошади, когда скот был благополучно водворен на пастбище, подобрались поближе и теперь прислушивались к разговору.

Здоровяк опять крепче стиснул свои вилы, хотя теперь в этом жесте не было угрозы.

– Эти другие дозорные – они все твердили, что ты, видать, убил зловредное привидение. Они говорили, что иначе не может быть, раз эти чудища – они их звали глиняными людьми – разбежались вчера к вечеру.

– Более или менее, – ответил Даг, взмахом руки отметая – или скрывая – подробности. – Вы хорошо сделали, что соблюдали осторожность. В окрестностях могут еще бродить разбойники, пока их не переловит ополчение из Глассфорджа. Да и те глиняные люди, которые улизнули от моего отряда или отряда Чато, представляют опасность, пока не вымрут. Двоих я вчера прикончил, но по крайней мере четверо скрылись в лесу. Сами они не нападут, но если их спугнуть или загнать в угол, будут огрызаться, как любое больное животное. Логово Злого – зловредного привидения – меньше чем в восьми милях к востоку отсюда. Вам повезло, что он раньше за вас не взялся.

– Вы двое выглядите так, словно за вас-то он как раз взялся, – проговорил здоровяк, хмуро взглянув на царапины и синяки Дага и Фаун, и повернулся к долговязому парнишке. – Эй, Тад, сходи-ка за мамой.

Паренек радостно закивал и припустил по дороге к лесу.

– А что тут произошло? – поинтересовался Даг.

Вопрос вызвал поток все более красочных рассказов; мужчины перебивали друг друга, поправляя или сообщая новые подробности несчастья. Два или три десятка глиняных людей выскочили из леса четыре дня назад, избили и запугали крестьян, а потом погнали их в холмы – миль на двадцать на юго-восток. Глиняные люди добились покорности очень просто: они схватили троих младших детей и пригрозили разбить им головы о древесные стволы, если кто-нибудь вздумает противиться. Эта подробность заставила Фаун охнуть, но лицо Дага стало только еще более бесстрастным, чем раньше. Крестьян в конце концов пригнали к чему-то вроде лагеря, где уже находились дюжины две других пленников. Те по большей части были жертвами разбойников, и некоторые оказались захвачены уже несколько недель назад. Там глиняные люди под неохотным руководством нескольких разбойников принялись заставлять своих рабов копать какую-то загадочную яму в земле.

– Не понимаю я, что это была за яма, – сказал здоровяк; он оказался старшим сыном старика и главой семьи Хорсфордов. Жилистый старик скоро начал проявлять сварливость и взбалмошность – черты, как решила Фаун, свойственные ему и до нападения Злого; родственники привычно, хоть и добродушно, отмахивались от его жалоб.

– Злой – зловредное привидение, – наверное, пытался устроить шахту, – задумчиво проговорил Даг. – Он очень быстро рос.

– Да, но только та яма для шахты не годилась, – возразил рыжеволосый Сасса. Он оказался зятем главы семьи и приехал на ферму в тот ужасный день, чтобы помочь привезти из лесу бревна. Он, по-видимому, не был так потрясен случившимся, как остальные, возможно, потому, что его жена и ребенок находились в безопасности в Глассфордже и несчастье им не угрожало. – У них и инструментов-то никаких не было, пока глиняные люди не принесли те, что украли здесь. Они заставляли бедняг, которых захватили, копать землю голыми руками и таскать ее в мешках, сделанных из одежды. Жуткая была неразбериха.

– Так сначала и бывает, пока зловредное привидение не поймает кого-нибудь, кто смыслит в деле, – сказал Даг. – Потом, когда это станет безопасно, вам нужно будет позвать настоящих горняков, чтобы те осмотрели местность. Должно быть, там залежь чего-то ценного, уж в этом-то Злой не ошибся бы. В ваших местах скорее всего окажется железо или уголь. Может, потом тут появятся кузницы или еще что.

– Я думал, не выкапывают ли они другое привидение, – сказал Сасса. – Говорят, они как раз и появляются из земли.

Даг нахмурил брови и посмотрел на Сассу более внимательно.

– Интересная мысль. Когда случается, что два привидения появляются по соседству, что, к счастью, нечасто бывает, они обычно первым делом нападают друг на друга.

– Это вам, Стражам Озера, здорово облегчает жизнь, верно?

– Нет, к несчастью. Победивший Злой делается сильнее. Легче разделываться с ними поодиночке.

Фаун попыталась представить себе тварь более сильную и более страшную, чем та, с которой она столкнулась накануне. Когда вы уже перепуганы так, как только можете выдержать, какая разница, если чудище окажется еще ужаснее? Фаун подумала, что это, пожалуй, делает понятнее поведение Дага.

Внимание Фаун привлекло какое-то движение на дороге. Из леса показалась еще одна лошадь и тяжеловесно потопала в сторону дома. На ней сидели вдвоем женщина средних лет и долговязый подросток. Спешившись, они задержались на минуту у колодца; женщина на что-то пристально посмотрела; потом они присоединились к остальным.

Рыжеволосый Сасса, то ли более словоохотливый, то ли более наблюдательный, чем его родичи, продолжал описывать непонятный переполох, случившийся накануне в лагере рабов: внезапную панику и отчаянное бегство глиняных людей, за которым, и получаса не прошло, последовало прибытие весьма взволнованных Стражей Озера. За ними спешила толпа обезумевших от тревоги друзей и родственников бедняг, захваченных в окрестностях Глассфорджа. Предоставив местным жителям заниматься друг другом, Стражи Озера занялись своими делами: истреблением всех глиняных людей, каких они только могли поймать, и поисками таинственно исчезнувшего Дага, которого они явно считали причиной всех странных событий. Даг потер свой заросший подбородок.

– Ха! Должно быть, Мари или Чато решили, что та яма и есть логово Злого. Они могли отправиться по следам, ведущим от того лагеря разбойников, что мы разгромили позавчера ночью. Тогда понятно, где они были целый день вчера... и, похоже, большую часть ночи тоже.

– Ага, – кивнул здоровяк, – народ все еще тянулся в Глассфордж – и ночью, и утром. Там были и местные, и ваши дозорные.

Фермерша стояла, слушая все это и пристально разглядывая дом, Дага и особенно Фаун. Из разговоров мужчин Фаун поняла, что это и есть та женщина, которую те называли Петти, – жена главы семьи и хозяйка дома. Легкая седина в волосах говорила о том, что она одного возраста с мужем, но если тот был массивным, то Петти выглядела поджарой, решительной и деловитой, хоть и усталой. Выйдя вперед, она строго спросила:

– Чья это кровь в том тазу у колодца?

Даг вежливо склонил голову.

– По большей части мисс С... Блуфилд, мэм. Прости, что мы запачкали твои простыни. Я каждый раз выливал на них ведро воды, как шел мимо, и обязательно отстираю, прежде чем мы уедем.

«Мы», а не «я» – сразу же с облегчением отметила какая-то шустрая часть сознания Фаун.

– По большей части? – Фермерша, прищурившись, взглянула на Дага. – Как это она поранилась?

– Она сама должна рассказать, мэм.

На мгновение женщина задумалась, ее взгляд перебежал с лица Фаун на пустой рукав Дага.

– Ты и вправду убил зловредное привидение, которое столько всего натворило?

Даг только долю секунды помедлил, прежде чем ответить твердо, хотя и бесстрастно:

– Да, мы убили.

Фермерша втянула в себя воздух и фыркнула.

– Не вздумай тревожиться насчет стирки. Вот еще!

Теперь пришла очередь ее семьи; она напустилась на мужчин:

– Что это вы тут стоите и болтаете, как дурачки? До темноты много чего нужно сделать! Хорс, подои-ка бедненьких коровушек, если только у них с перепугу молоко не пропало. А ты, Сасса, принеси дров, если воры не растащили всю поленницу, а если растащили, то наруби. Джей, займись-ка уборкой и почини что сможешь. Ты начни, а чего нельзя сделать без инструментов, отложи на завтра – завтра-то их привезут. Тад, помоги деду с лошадьми, а потом приберись в доме. Ну-ка за дело, пока еще светло!

Мужчины по команде Петти тут же разошлись. Фаун приподнялась и ободряюще сказала:

– Твоих припасов в подвале глиняные люди не нашли... – Но тут ее голова, казалось, опустела и болезненно запульсировала. Мир не то чтобы потемнел, но вокруг Фаун словно сгустились тени, и она почти не почувствовала резкого движения сильной руки, подхватившей ее. Даг наполовину отвел, наполовину отнес ее в дом. Когда Фаун снова смогла все видеть отчетливо, она обнаружила, что лежит на своем мягком ложе, а над ней склонились двое – озабоченная и настороженная Петти и Даг, озабоченный и... полный нежности? Эта мысль встряхнула Фаун, и она заморгала, пытаясь вернуть себе способность ясно мыслить.

– ... Лежи, Искорка, – говорил Даг. – Покой тебе помог. – Он отвел в сторону пропитанный потом локон Фаун.

– Что с тобой случилось, девонька? – строго спросила Петти.

– Я не девонька, – пробормотала Фаун. – Мне двадцать лет.

– Ей вчера досталось от глиняных людей. – Даг, пристально смотревший на Фаун, взглядом, казалось, спрашивал ее разрешения продолжать, и Фаун согласно кивнула. – У нее случился выкидыш – на двухмесячном сроке. Было сильное кровотечение, но сейчас вроде ослабло. Жаль, что нас не нашли женщины из моего отряда. Тебе не приходилось заниматься акушерством?

– Немного. Правильно, что ты велел ей лежать, раз началось кровотечение.

– А как определить, что с ней... что с женщиной после такого все будет в порядке?

– Если кровь перестанет идти на пятый день, это хороший признак: значит, внутри все заживает. Самое большее – десять дней... Двухмесячная беременность... ну, тут как повезет. Вот когда больше трех месяцев, тогда и вправду опасно.

– Пять дней, – повторил Даг, словно запоминая это число. – Что ж, тогда пока все в порядке. А лихорадка?.. – – Даг встряхнул головой и поднялся на ноги, потирая левую руку. Заметив, как фермерша оглядывает кухню, он с виноватым видом убрал со стола свой протез, завернул его в тряпку и положил рядом с Фаун.

– А тебе от чего досталось? – спросила Петти.

– Да так, много чего выпадало на мою долю, – уклончиво ответил Даг. – Если мой отряд не найдет нас к завтрашнему дню, я хотел бы отвезти мисс Блуфилд в Глассфордж. Мне нужно доложить... У вас найдется тележка?

Фермерша кивнула.

– Попозже будет. На ней завтра приедут девушки. – Кроме Петти, женщины и дети семейства Хорсфорд оставались в Глассфордже с женой Сассы, разбирали возвращенные вещи и дожидались, пока мужчины сообщат, что домой возвращаться безопасно.

– Потом они поедут туда еще раз?

– Может быть. Посмотрим. – Петти почесала шею, глядя вокруг с таким выражением, словно ее внимания требовала сотня вещей, а в голове у нее умещалось всего десять. Фаун подумала, что так оно и есть.

– Чем я могу помочь, мэм? – спросил Даг. Петти посмотрела на него, словно его предложение ее удивило.

– Еще не знаю. Все тут вверх дном... Ты... ты пока подожди.

Она отправилась осматривать свой разгромленный дом.

Фаун прошептала Дагу:

– Она не будет знать покоя, пока все снова не приведет в порядок.

– Я это почувствовал. – Даг наклонился и поднял мешочек с ножами, лежавший у Фаун в изголовье. Только теперь Фаун осознала, как старательно Даг избегал смотреть на него в присутствии Петти. – Можешь ты убрать мешочек куда-нибудь с глаз долой?

Фаун кивнула, села – медленно и осторожно – и дотянулась до своего мешка, лежавшего у нее в ногах. Поверх единственного хорошего платья, в котором Фаун собиралась искать работу в Глассфордже, там лежали запасные юбка и блуза – все, что Фаун в спешке взяла с собой в ночь своего бегства. Фаун сунула мешочек на дно и затянула завязки.

Даг одобрительно и благодарно кивнул.

– Лучше не упоминать о ноже при этих ребятах. Могут выйти неприятности... даже больше, чем обычно. – Себе под нос он пробормотал: – Ах, была бы здесь Мари...

Фаун и Даг могли слышать, как Петти ходит по деревянным половицам у них над головами, иногда горестно стеная: «Ах, мои бедные окна...».

– Я заметила, что ты о многом не стал рассказывать, – сказала Фаун.

– Да. И было бы хорошо, если бы ты последовала моему примеру.

– Я ведь тебе обещала. Да мне и не хочется совсем кому-нибудь рассказывать о том ноже.

– Если тебе начнут задавать слишком много вопросов или упомянут о ножах, ты просто спроси их насчет их собственных бед. Обычно это хорошо отвлекает, да и рассказать им есть о чем.

– Ах, так вот какую уловку ты использовал! – Оглядываясь назад, Фаун оценила, как ловко Даг повернул разговор: в результате они много чего узнали о несчастьях Хорсфордов, но Хорсфорды мало что получили взамен. – Еще один трюк дозорных?

Уголок рта Дага пополз вверх.

– Более или менее.

К тому времени, когда фермерша спустилась вниз, из сарая пришел ее сын Тад, и после некоторого раздумья женщина послала их с Дагом убирать разбитые стекла и мусор вокруг дома. Оглядев еще раз кухню, Петти спустилась в подвал и принесла оттуда несколько банок с припасами, чтобы приготовить ужин. Теперь она выглядела приободрившейся. Расставив банки на столе – Фаун почти слышала ее мысли: сколько едоков и сколько нужно еды на ужин, – Петти, нахмурив брови, повернулась к Фаун.

– Нужно уложить тебя в настоящую постель. Думаю, подойдет комната Берди, после того как Таг выметет стекло, – в остальном она не очень пострадала. – Помолчав, Петти, понизив голос, поинтересовалась: – Этот парень, дозорный, правду о тебе рассказал?

– Да, мэм, – кивнула Фаун.

На лице женщины все еще было написано подозрение.

– Ручаюсь, те царапины на лице он получил не от глиняного человека.

Фаун непонимающе посмотрела на Петти, потом сказала:

– Ах вот ты о чем... Да, это моя вина, только все вышло случайно. Я сначала приняла его за еще одного разбойника. Мы быстро разобрались, что к чему.

– Эти Стражи Озера – странный народ. Говорят, занимаются черной магией.

Фаун приподнялась, опираясь на локоть, и с горячностью сказала:

– Если так, ты должна им быть за это благодарна. Зловредные привидения хуже. Уж я-то видела – ближе, чем тебя сейчас. Что бы дозорные ни делали, чтобы их извести, я все одобрю!

Петти явно одолевали мрачные мысли.

– Так что... это зловредное приведение тебе навредило?

– Вызвало выкидыш, хочешь ты сказать?

– Ага. Потому что девки не выкидывают просто потому, что их поколотили, или они свалились с лестницы, или еще что. Видала я таких, которые пробовали... из них просто получались мамаши в синяках.

– Да, – коротко кивнула Фаун. Или это были слишком настырные вопросы? Пожалуй, нет, решила она. Даже Даг давал кое-какие объяснения – ровно столько, сколько нужно, чтобы удовлетворить любопытство и не вызвать новых вопросов. – Он был мерзкий. Хуже даже, чем глиняные люди. Похоже, Злые убивают все, чего касаются. Ты потом сходи посмотри на его логово. Лес засох на милю вокруг... Не знаю, сколько потребуется времени, чтобы он снова вырос.

– Хм-м... – Петти деловито открывала банки и нюхала содержимое – не испортилось ли. Кусочки воска она извлекала, чтобы потом растопить и использовать снова. – Те глиняные люди были хуже некуда. Накануне того дня, когда нас пригнали в лагерь, туда попала женщина с больным мальчуганом. Она стала требовать, чтобы ей позволили сходить за помощью. Уж как она молила и рыдала, чтобы их упросить... Только глиняные люди просто убили ее малыша... и съели. К тому времени, как мы попали туда, несчастная мамаша была совсем не в себе, да и остальные тоже. Даже разбойники, хоть я и не думаю, что они были в своем уме, вроде как смутились.

Фаун передернуло.

– Даг говорил, что глиняные люди едят своих пленников. Я сначала не очень-то ему верила... до тех пор, пока... – Фаун распрямила плечи. – Стражи Озера охотятся на этих тварей. Они их ищут.

– Хм-м... – снова буркнула Петти. Она хмурилась, пытаясь приготовить ужин, как обычно, и не находя посуды. В конце концов, как и Фаун раньше, она стала импровизировать. После долгого молчания она добавила: – А еще говорят, что Стражи Озера могут заморочивать людям головы.

– Послушай, ты! – Фаун резко приподнялась и бросила на Петти сердитый взгляд. – Я уже говорила – этот дозорный спас мне жизнь. По крайней мере дважды. Нет, трижды: я истекла бы кровью в лесу, если бы он погиб в схватке. Он сражался с пятью глиняными людьми разом! И всю прошлую ночь он ухаживал за мной, когда я от боли и пошевелиться не могла, и без звука выносил кровавые тряпки... и кухню твою он убрал, и забор починил, и похоронил ваших собак в тенистом местечке в лесу... а ведь ничего этого делать он не был обязан. – «И его сердце разрывается, когда он – вспоминает о водяных лилиях». – Я видела, как этот человек с одной рукой сделал больше добра в один день, чем любой другой с двумя руками за неделю. И вообще... Если он заморочил мне голову, то изрядно потрудился для этого!

Фермерша выставила вперед руки, словно защищаясь от этой яростной атаки, и усмехнулась.

– Хватит, хватит, я сдаюсь, девонька!

– Ух... – Фаун снова вытянулась на спине. – Вот и нечего тебе твердить «говорят».

– Хм-м... – Улыбка Петти быстро погасла, но что бы ее ни печалило, Фаун она о том говорить не стала.

Фаун смирно лежала на своем ложе, пока сумерки не заставили мужчин вернуться в дом. После этого Таду было велено унести пуховые перины, и на их месте на кухне был установлен стол на козлах. Наскоро сооруженные скамейки – доски на чурбаках – заменили отсутствующие стулья. Петти сообщила Дагу, что, по ее мнению, Фаун может без последствий посидеть за ужином. Поскольку в противном случае Петти пришлось бы отнести ей еду в постель, устроенную где-нибудь в укромном уголке, Фаун решительно поддержала эту мысль.

Ужин был обильным, хоть и простым; кухня освещалась огарками свечей и огнем очага, разожженным, несмотря на долгий и теплый летний день. Сразу после ужина все, а не только она одна, решила Фаун, отправятся в постель. В кухне было жарко, и разговор сначала был вялым и касался только практических вещей. Все устали, и умы были полны воспоминаниями о недавно перенесенных бедах. Поскольку все вынужденно ели руками, некоторая неуклюжесть Дага не бросалась в глаза, как с удовлетворением отметила Фаун. Хоть можно было ожидать, что отсутствие протеза мешает ему, однако девушка заметила, что он старательно скрывает свое запястье под столом. Даг говорил только, чтобы побудить сидящую рядом с ним Фаун хорошенько поесть, но уж этого-то он требовал от нее неукоснительно.

– Спасибо, что помог Таду со всем этим разбитым стеклом, – сказала ему фермерша.

– Невелик труд, мэм. По крайней мере теперь вы все сможете ходить, не опасаясь пораниться.

– Я помогу тебе вставить новые стекла, Петти, – предложил Сасса, – как только все немного образуется.

Женщина бросила на зятя благодарный взгляд.

– Спасибо тебе, Сасса.

– Промасленная бумага на окнах была вполне хороша в мое время, – проворчал дедушка Хорсфорд.

На это его седовласый сын ответил только:

– Возьми еще лепешку, папаша. – Земля могла все еще принадлежать старику, по крайней мере формально, но всем было ясно, что хозяйка в доме – Петти.

Разговор – это, на взгляд Фаун, было неизбежно – скоро вернулся к недавно пережитым бедам. Даг, который казался Фаун усталым, был неразговорчив. Она заметила, как он четыре раза подряд прибег к своему любимому трюку – ответил вопросом на вопрос. Так продолжалось до тех пор, пока Сасса, вздохнув, не заметил:

– Жаль, что твой отряд не появился на денек пораньше. Может быть, удалось бы спасти мальчишку, которого съели твари.

Даг не то чтобы поморщился... его веки просто чуть опустились, голова склонилась к плечу. Усталость на его лице сменилась полным отсутствием выражения. В кухне повисла тишина.

Фаун выпрямилась, чувствуя обиду за Дага.

– Думай получше о том, чего бы еще пожелать. Если бы отряд Дага оказался здесь до того, как я... как мы... до того, как зловредное привидение умерло и глиняные люди разбежались, было бы большое сражение. Очень многих могли убить, и того мальчика тоже.

Сасса, нахмурив брови, обернулся к Фаун.

– Да, но ведь его съели. Разве это тебе все равно? Мне-то точно не все равно.

– Так всегда делают глиняные люди, – пробормотал Даг.

Сасса растерянно взглянул на него.

– Ты к такому привык, да? – Даг пожал плечами. – Но ведь то был ребенок!

– Каждый человек чей-нибудь ребенок.

При этих словах Петти, которая устало смотрела в свою миску, подняла глаза.

Джей с подначкой заметил:

– А вот если бы они явились на пять дней раньше, на нас не напали бы. И все наши коровы, овцы и собаки были бы живы. Раз уж ты принялся желать, пожелай и такого.

С улыбкой, которая больше походила на гримасу, Даг отодвинулся от стола и кивнул Петти.

– Извините меня, мэм.

Он тихо прикрыл за собой дверь кухни, его шаги прозвучали на крыльце и стихли, растворившись в ночи.

– Что это его укусило? – поинтересовался Джей.

Петти шумно втянула воздух.

– Джей, знаешь что: временами я думаю, что твоя мамаша уронила тебя в детстве и ты ушиб головку.

Парень растерянно заморгал и пробормотал скорее изумленно, чем сердито:

– Что?

В первый раз за несколько часов Фаун ощутила озноб. Ее бледность не ускользнула от наблюдательной Петти.

– Вот что, девочка, тебе место в постели. Хорс, помоги-ка ей.

К счастью, Хорс был гораздо молчаливее, чем его молодые родичи; а может быть, жена уже успела вправить ему мозги насчет их странных гостей. Так или иначе, он молча провел Фаун по темному дому. Ничего не видно, решила Фаун, не потому, что у нее потемнело в глазах, хотя голова у нее снова разболелась. Петти двинулась следом, вставив огарок свечи в чашку за неимением подсвечника.

В одной из пристроек оказались две тесные спаленки одна напротив другой. Хорс отвел Фаун в одну из них; там на кровати уже лежала одна из перин. От кровати уцелела только деревянная рама, но кто-то – Даг или Таг – уже успел привести в порядок веревочную сетку. Влажный летний ветер влетал в лишившиеся стекол маленькие окна. Фаун решила, что это, должно быть, спальня дочери Петти; девушки, наверное, вернутся завтра вместе с фургоном.

Как только Хорс благополучно доставил Фаун в комнату, Петти выставила его за дверь. Фаун, смущаясь, сменила прокладки, прячась под легким одеялом, в котором по случаю жары надобности не было. Петти ограничилась коротким «Давай сюда» и «А теперь ложись». Еще накануне, подумала Фаун, она отдала бы что угодно, чтобы ей помогала любая женщина, только не тот чужой мужчина... Сейчас ей странным образом хотелось обратного.

– Мы с Хорсом будем в комнате напротив, – сказала Петти. – Ты можешь позвать меня, если ночью что-нибудь понадобится.

– Спасибо, – прошептала Фаун, честно стараясь испытывать – благодарность. Вряд ли ее поняли бы, если бы она попросилась обратно на подстилку на кухне. К Дагу... Куда, интересно, эти неблагодарные крестьяне поместят дозорного? В сарай? От одной этой мысли Фаун пришла в ярость.

В проходе, ведущем в пристройку, прозвучали шаги, которые Фаун научилась безошибочно различать, и в дверь коротко постучали.

– Входи, Даг, – крикнула Фаун прежде, чем Петти успела откликнуться.

Даг протиснулся в тесное помещение. На левой руке у него лежала стопка выстиранной одежды, которую Фаун раньше видела на заборе: синее платье и штанишки Фаун, собственные штаны и трусы Дага, так сильно окровавленные накануне. Под мышкой Даг нес мешок Фаун. Мешок он положил на выметенный пол в углу, накрыв его сверху одеждой.

– Вот твои вещички, Искорка.

– Спасибо, Даг, – просто сказала Фаун. На его лице, как блик света на воде, промелькнула и тут же исчезла улыбка. Неужели никто никогда не говорит дозорным «спасибо»? Некоторые вещи начинали удивлять Фаун.

Настороженно кивнув не спускавшей с них глаз Петти, Даг подошел к постели и положил руку на лоб Фаун.

– Горячая, – сообщил он, потом коснулся лба девушки не ладонью, а запястьем. Фаун попыталась различить его пульс сквозь тонкую кожу, как раньше ловила удары его сердца, но безуспешно. – Но лихорадки нет, – тихо добавил Даг.

Он сделал шаг назад, и губы его сжались. Фаун вспомнила, как эти губы касались ее волос накануне, и почувствовала, что ничего не хочет, только бы эти губы поцеловали ее на ночь. Разве это так уж плохо? Только мрачное присутствие Петти делало подобное желание неуместным...

– Что ты увидел в лесу? – вместо «доброй ночи» сказала Фаун.

– Не свой отряд, – вздохнул Даг. – По крайней мере на милю вокруг.

– Думаешь, они все еще ищут тебя по ту сторону от Глассфорджа?

– Может быть. Похоже, собирается дождь: к западу молнии так и сверкают. Если бы мне пришлось ночевать в канаве, я не переживал бы, но мне и думать не хочется о том, что ребята прочесывают лес в темноте и сырости, опасаясь за меня, пока я уютно устроился под крышей. Думаю, мне это еще припомнят.

– Ах ты господи...

– Не тревожься, Искорка. В другой раз все окажется наоборот, и тогда придет моя очередь смотреть на вещи с юмором. – Глаза Дага блеснули, – и Фаун захотелось смеяться.

– Мы и в самом деле отправимся завтра в Глассфордж?

– Посмотрим. Во-первых, посмотрим, как ты себя будешь чувствовать утром.

– Сейчас мне гораздо лучше. Кровь... ну, как при обычных месячных.

– Принести тебе снова горячий кирпич?

– Мне кажется, он больше не нужен.

– Хорошо. Спи тогда крепко.

Фаун ответила ему робкой улыбкой.

– Постараюсь.

Даг сделал движение в сторону Фаун, но тут же попятился.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Даг. Ты тоже спи крепко.

Он в последний раз кивнул Фаун и вышел. Следом, держа огарок свечи, двинулась и Петти, решительно закрыв за собой дверь. Слабый всполох зарницы, о которых говорил Даг, осветил комнату сквозь окно. Гроза, была слишком далеко, чтобы услышать гром; снова воцарилась темнота и тишина. Фаун повернулась на бок и попыталась выполнить прощальное пожелание Дага.

– Держи, – буркнула фермерша, протягивая Дагу чашку с огарком – единственный источник света. Отодвинув Дага плечом, она повела его на кухню, освещенную последними отсветами углей в очаге. Стол и скамейки были отодвинуты к стене, немногие миски и горшки, вымытые после ужина, стояли на доске рядом с раковиной. Там же виднелось ведро воды.

Петти оглядела кухню и вздохнула.

– Пожалуй, остальным я займусь утром, – но тут же, противореча сама себе, принялась убирать оставшуюся после ужина еду: лепешек она напекла много, явно имея в виду и завтрак.

– Где ты хочешь, чтобы я улегся, мэм? – вежливо поинтересовался Даг. Ясно, что не вместе с Фаун... Даг старался не вспоминать запах ее волос и тепло ее молодого прижавшегося к нему тела.

– Можешь взять одну из перин, которые починила девочка; расстели ее, где хочешь.

– На крыльце, пожалуй. Так я смогу увидеть своих ребят, если они объявятся ночью, и не перебудить всех в доме. А если начнется дождь, перетащу перину в кухню.

– Вот и ладненько, – кивнула Пегги.

Даг выглянул в незастекленное окно, позволив своему Дару охватить окрестности. Лошади, коровы и овцы на пастбище были спокойны; одни все еще паслись, другие дремали.

– Та кобыла на самом деле не моя. Мы нашли ее рядом с логовом Злого и воспользовались, чтобы добраться сюда. Ты не знаешь, чья она может быть?

Петти покачала головой.

– Не наша, это уж точно.

– Если я поеду на ней в Глассфордж, здорово будет, если меня схватят за воровство, прежде чем я смогу объяснить...

– Я думала, вы, дозорные, требуете плату за убийство зловредного привидения. Можешь потребовать кобылу.

Даг пожал плечами.

– У меня уже есть конь. По крайней мере я на это надеюсь. Если никто не потребует кобылу, я думал, она достанется мисс Блуфилд. Лошадка покладистая, бегает не тряско. Кстати, поэтому я и подумал, что она принадлежала не разбойникам – а если и принадлежала, то недолго.

Петти помолчала, глядя на лепешки.

– Славная она девочка, эта мисс Блуфилд.

– Да.

– Интересно, как это она вляпалась в такую беду.

– Об этом не мне рассказывать, мэм.

– Ага, я заметила.

Что заметила? Что он не болтун?

– Несчастья случаются и с совсем юными, – продолжала Петти. – Двадцать ей, подумать только!

– Так она говорит.

– Ну тебе-то не двадцать. – Фермерша встала на колени перед очагом и стала сгребать угли.

– Не двадцать, и уже давно.

– Ты мог бы взять ту кобылу и отправиться к своим, раз уж ты о них так беспокоишься. С девочкой ничего не случится. Я не выгоню, ее, пока она не поправится.

Еще вчера Даг именно так и думал сделать. Только вчера – это было так давно...

– Очень любезно с твоей стороны это предложить. Но я обещал доставить ее в Глассфордж, куда она и направлялась. И еще я хочу, чтобы ее осмотрела Мари – она сумеет определить, все ли у Фаун зажило.

– Ага, я так и знала, что ты это скажешь. Я же не слепая. – Петти вздохнула, поднялась на ноги и повернулась к Дагу, скрестив руки на груди. – А что потом?

– Прошу прощения?

– Да ты хоть знаешь, что с ней делаешь? Стоишь тут, весь из себя благородный... Нет, похоже, не знаешь.

Настороженность Дага сменилась растерянностью. Он, конечно, давно уже заметил, что эта крестьянка сообразительна и наблюдательна; чего он не мог понять, так это ее тревоги.

– Я хочу ей только добра.

– Ясное дело. – Она еще больше нахмурилась. – Только вот был у меня племянник...

Даг слегка склонил голову, приготовившись слушать, хотя, кроме некоторого любопытства, испытывал совсем не магическое предчувствие, что, о чем бы ни хотела рассказать ему Петти, слушать это ему не захочется.

– Славный парень, и красавчик к тому же, – продолжала Петти. – Он нашел работу конюхом на постоялом дворе в Глассфордже, где ваши отряды всегда останавливаются, когда оказываются в здешних краях. Там он и увидел эту вашу дозорную. Молоденькую, хорошенькую. Очень милую. И к нему она была расположена – так он решил.

– Командиры отрядов стараются такого не допустить.

– Да знаю я... Жаль только, что ничего у них не выходит. Вот мой племянник и влюбился без памяти. Потом целый год ждал, когда ее отряд снова объявится. Ну он и объявился. И девица снова была с парнем очень мила.

Даг ждал продолжения, чувствуя себя неловко.

– На третий год отряд опять прибыл, но девушки в нем не было. Вроде как она была только в гостях, а потом вернулась к своим – куда-то на запад.

– Обычное дело – так обучают молодых дозорных. Мы посылаем их в другие лагеря на год, а то и больше. Они узнают разные обычаи, заводят друзей; если когда-нибудь придется объединить силы, будет лучше, если дозорные сумеют не потеряться на чужой территории. А те, кого готовят в предводители, посещают все семь лагерей. О таких говорят, что они обошли озеро.

Петти пристально посмотрела на Дага.

– А тебе случалось обходить озеро?

– Дважды, – признал Даг.

– Хм-м... – Петти покачала головой и продолжала: – Племяннику втемяшилось, что он отправится следом за своей милой и поступит к вам, Стражам Озера, в отряд.

– Ах, – вздохнул Даг, – у него ничего не вышло бы. Тут дело не в гордости или недоброжелательстве – понимаешь, у нас имеются приемы, которыми мы не делимся.

– Ты хочешь сказать, что дело не только в гордости и недоброжелательстве, мне кажется, – сказала женщина невыразительным голосом.

Даг пожал плечами.

«Не мое это дело. Не вмешивайся, старый дозорный».

– Он таки нашел ее... только, как ты и говоришь, Стражи Озера его не приняли. Через полгода он вернулся, поджав хвост. Унылый и мрачный. На других девушек и смотреть не хотел. Начал пить. Вышло вроде так, что раз ему нельзя любить вашу девицу, он полюбит смерть.

– Такое случается не только с крестьянами, мэм, – холодно сказал Даг.

Петти бросила на него острый взгляд.

– Это уж как получится. После того парень так и не оклемался. В конце концов нанялся в плотовщики на реке Грейс. Через пару сезонов до нас дошла весть, что он свалился в воду и утонул. Не думаю, что по собственной воле – говорили, он был пьян, ночью пошел помочиться и свалился. Простая неосторожность, только с другими такого не случается.

Может быть, и с ним самим такая же беда, подумал Даг: он никогда не был достаточно осторожен. Будь Дагу двадцать, а не тридцать пять, когда его поглотила тьма, все могло обернуться иначе...

– Мы никогда ничего не слышали о той девушке из отряда. Для нее он был просто забавой, по-моему. А она для него – всем на свете...

Даг промолчал.

Петти втянула воздух и продолжала:

– Так что если ты думаешь, что это очень забавно – позволить девчонке в тебя влюбиться, говорю тебе, ничем забавным это не кончится. Не знаю, как для тебя, а для нее будущего не будет. Об этом позаботятся твои ребята, если даже родичи девушки не почешутся. Мы-то с тобой оба это знаем – а вот она нет.

– Мэм, тебе мерещится. – Только мерещится совершенно правильно, хоть ей и ничего не известно о ноже, накрепко связавшем их с Фаун – по крайней мере в настоящий момент. Не объяснять же случившееся этой измотанной нервной женщине...

– Я вижу то, что вижу, спасибочки. И не первый раз.

– Мы знакомы-то всего один день.

– Ах вот как? Что же тогда будет через неделю? Похоже, разгорится пожар, – фыркнула Петти. – Я знаю одно: когда люди отдают сердца таким, как ты, их ждет смерть. Или они мечтают о том, чтобы умереть.

Даг с усилием разжал стиснутые зубы и коротко кивнул Петти.

– Мэм... в конце концов все умирают... или мечтают о том, чтобы умереть.

Петти только покачала головой, поджав губы.

– Доброй ночи. – Даг коснулся рукой лба и отправился за своей периной. Если Искорка будет в силах завтра отправиться в дорогу, решил он, им лучше как можно скорее убираться отсюда.

8.

К разочарованию Дага, никто из дозорных ночью так и не появился – ни до, ни после того, как дождь загнал его под крышу. С Фаун он не виделся, пока все не собрались за завтраком. Оба они снова оделись в собственную одежду, высохшую и почти незапятнанную. В поношенном синем платье Фаун выглядела бы вполне здоровой, если бы не сохранявшаяся бледность. Даг оттянул ей веко и взглянул на ногти; они были не такими розовыми, как им полагалось бы. Кроме того, у девушки все еще темнело в глазах, стоило ей резко подняться. Впрочем, положив руку на лоб Фаун, Даг не обнаружил жара. Это было хорошо.

Даг как раз уговаривал Фаун съесть побольше лепешек и выпить молока, когда в кухню ворвался мальчишка Таг, вытаращив глаза и ловя ртом воздух.

– Ма! Папа! Дядя Сасса! Там на пастбище этот – глиняный человек! За овцами гоняется!

Даг устало вздохнул; трое крестьян, сидевших за столом, в панике вскочили на ноги и кинулись искать свои вилы и топоры. Даг проверил, легко ли вынимается из ножен его боевой нож, и вышел на крыльцо. Фаун и Петти последовали за ним, с опаской выглядывая из-за его плеча. Петти сжимала в руке большой кухонный нож.

В дальнем конце пастбища голая человеческая фигура навалилась на блеющую овцу, зарывшись лицом в шерсть на шее животного. Овца дернулась и сбросила тварь. Существо неуклюже покатилось по земле – его руки, словно онемевшие, не могли служить опорой; все же ему удалось подняться и, встряхнувшись, наполовину поскакать, наполовину поползти к намеченной жертве. Остальные овцы испуганно отбежали на несколько ярдов, потом повернулись и уставились на глиняного человека.

– Гоняется? – пробормотал Даг. – Я бы сказал, что овцы просто растерялись. Должно быть, этот глиняный человек был сделан из собаки или волка. Видите? Он не может пользоваться руками, как человек, но не может и по-волчьи схватить овцу челюстями. Он пытается перегрызть горло этой глупой овце, но только забивает себе горло шерстью. Эх...

Даг с отвращением и жалостью покачал головой, спустился с крыльца и двинулся к пастбищу; Петти охнула, а Фаун еле сдержала испуганный крик.

Даг пробежал несколько ярдов по дороге, чтобы оказаться между глиняным человеком и лесом, потом ухватился за забор, подтянулся и перепрыгнул на пастбище. Потянувшись, чтобы вернуть подвижность плечам и правой руке, он вытащил нож. Утренний воздух был влажен, серое небо еще только начинало розоветь над верхушками деревьев. Трава, мокрая после ночного дождя, блестела каплями росы, а почва хлюпала под сапогами Дага. Он обошел несколько коровьих лепешек, подбираясь к глиняному человеку. Название вполне соответствовало его виду – существо было грязным, измазанным в навозе, вонючим, со спутанными волосами, падающими на лицо. Плоть твари уже начала утрачивать черты человеческого тела, кожа стала пятнистой и желтоватой. Тварь оскалилась, зарычала на Дага и в нерешительности замерла на месте.

«Ну же, прыгни на меня, ты, неуклюжий несчастный кошмар. Не заставляй меня за тобой гоняться!».

– Поди ко мне, – проворковал Даг, наклоняясь и пряча нож за спину. – Давай кончать. Я выпущу тебя на свободу, обещаю.

Тварь переступила и припала к земле; Даг напряг мышцы, готовясь к нападению. Он чуть не промахнулся: глиняный человек споткнулся и неловко взмахнул руками, безуспешно пытаясь своими человеческими челюстями вцепиться в горло Дагу. Отбив левой рукой конечность с черными когтями, Даг развернулся и нанес сильный удар.

Ему пришлось отпрыгнуть, чтобы спасти свою свежевыстиранную одежду: из шеи твари ударила струя горячей крови. Глиняный человек, издав бессловесный вой, протащился еще немного вперед и упал в грязь. Даг осторожно обошел его кругом, но добивать глиняного человека не потребовалось: тело существа дернулось и затихло, полуоткрытые глаза остекленели. Клок грязной овечьей шерсти, прилипший к губам, перестал колыхаться.

«Отсутствующие боги, что за отвратительной уборкой мне приходится заниматься!».

Впрочем, на этот раз он сделал работу ловко. Даг вытер нож о траву и подумал, что нужно будет попросить у фермерши еще и сухую тряпку, чтобы привести оружие в порядок.

Обернувшись, Даг увидел крестьян, сбившихся в перепуганную группу. Стискивая свои орудия, они глазели на него, разинув рты. Тад выскочил было из-за ограды, чтобы посмотреть на тело глиняного человека, но тут же был пойман отцом.

– Я ж велел тебе держаться подальше!

– Да он мертвый, папа! – Тад извивался, пытаясь освободиться, и с восхищением смотрел на Дага. – Как он его! Просто подошел и прикончил, и вся недолга!

Ах... Те глиняные люди, с которыми имели дело крестьяне, были связаны волей своего создателя, умного и безжалостного. Ничего похожего на этого брошенного, больного, растерянного зверя, замурованного в чуждом неуклюжем теле... Даг совершенно не чувствовал потребности исправлять ошибочные представления крестьян о своем подвиге.

«Как бы то ни было, безопаснее, чтобы они опасались глиняных людей».

Губы Дага дрогнули в мрачном веселье, но он только сказал:

– Это моя работа. Ну а вы можете его закопать.

Крестьяне собрались вокруг тела, тыкая в него рукоятками вил с почтительного расстояния. Даг прошел мимо них и, не оглядываясь, двинулся прочь.

Большая часть животных на пастбище сгрудилась в дальнем его конце, подальше от страшного пришельца. Гнедая кобыла подняла голову и стала принюхиваться к Дагу. Даг остановился, вытер нож о теплый бок животного, сунул его в ножны и почесал кобыле нос, отчего та развесила уши, оттопырила губу и довольно вздохнула. В памяти Дага всплыло саркастическое, предложение фермерши: взять кобылу и убираться прочь.

«Соблазнительная идея... Да. Но не в одиночестве».

Даг перелез через забор, пересек двор и поднялся на крыльцо. Фаун смотрела на него почти так же восторженно, как Таг, только с большим пониманием. Петти стояла скрестив руки на груди, явно разрываясь между благодарностью и неприязнью.

Даг внезапно почувствовал, что смертельно устал от подозрительных чужаков. Ему не хватало его отряда со всеми его волнениями и тревогами, но и с привычным товариществом.

– Эй, Искорка, я собирался дождаться фургона и отвезти тебя в Глассфордж, так чтобы ты по дороге могла лежать, но вот о чем подумал. Мы можем вернуться той дорогой, какой прибыли сюда: тебе это не будет особенно тяжело.

Лицо Фаун осветилось радостью.

– Так будет лучше, мне кажется. Дорога такая, что в фургоне все кости из тебя вытряхнет.

– Даже если ехать медленно и осторожно, мы сможем добраться до города часа за три. Как ты думаешь, ты не слишком устанешь?

– Сразу и поедем? Я соберу свой мешок. На это и минуты не требуется! – Фаун торопливо направилась в дом.

– Сунь в него и мой протез, ладно? «Вместе с теми... другими вещами».

Протез, мешочек с ножом, узелок с обломками и мечтами... Все остальное – одежда, в которой он прибыл, на нем, то, что было одолжено, возвращено...

Фаун помедлила, моргая и надув губы – должно быть, мысленно составляя тот же список, – потом закивала.

– Хорошо.

– Не прыгай и не спеши. Будь осторожна! – крикнул Даг ей вслед. Из-за двери кухни до него донесся ее ответный смех.

Обернувшись, Даг обнаружил выразительно глядящую на него Петти. Подняв брови, Даг ответил ей таким же пристальным взглядом.

Женщина вздохнула и пожала плечами.

– Не мое это дело, надо полагать.

Даг сдержался и только кивнул вместо вертевшегося на языке грубого ответа. Повернувшись, он отправился за кобылой.

К тому времени, когда он вернулся, снова привязав веревку в качестве поводьев и нашептывая в ухо лошади обещания овса и уютного стойла в Глассфордже, Фаун уже стояла на крыльце, закинув за плечо мешок, и осыпала Петти «досвиданьями» и «спасибами». Искреннее тепло в ее голосе вызвало у женщины невольную ответную улыбку.

– Ты уж будь осторожна, береги себя, девонька, – напутствовала Фаун фермерша.

– Даг за мной присмотрит, – весело заверила ее девушка.

– Ну да, – запнувшись, вздохнула Петти. Интересно, что она хотела сказать и не сказала, подумал Даг. – Уж это факт.

Со ступеньки крыльца Даг ловко вскочил на неоседланную кобылу. К счастью, спина у нее была широкая, без выступающего костлявого хребта, так что сидеть на ней было удобно, как на подушке: можно было не просить у хозяев фермы ни седла, ни попоны. Даг подставил правую ногу как стремя для Фаун, и девушка, как и раньше, уселась перед ним. Расправив юбку, она обхватила правой рукой Дага. К удивлению дозорного, Петти подошла и сунула в руки Фаун завернутый в полотно сверток.

– Это всего лишь лепешка с вареньем. Подкрепитесь по дороге.

Даг поднял руку в благодарственном жесте.

– Спасибо, мэм. Спасибо за все. – Его рука нашла веревку-повод.

– И вам спасибо, – сухо кивнула Петти. Потом она добавила: – Ты все же подумай о том, что я тебе говорила, дозорный. Вообще думай...

На это можно было или ничего не ответить, или пуститься в долгий спор; Даг предусмотрительно решил в пользу первого, помог Фаун сунуть сверток в мешок, еще раз кивнул и повернул лошадь в сторону леса. В последний раз он напряг свой Дар, обследуя окрестности, но так и не обнаружил никого из своего отряда на милю вокруг... и ни одного несчастного умирающего глиняного человека тоже.

Копыта гнедой кобылы продирались сквозь заросли жилистого цикория, цветы которою походили на упавшие на землю кусочки синего неба, и кивающих головками ромашек. Мужчины с фермы тащили в лес труп глиняного человека – и помахали Дагу и Фаун, когда те проезжали мимо ограды пастбища. Сасса подбежал к дорожке, – чтобы сказать:

– Уже отправляетесь в Глассфордж? Я тоже скоро туда двинусь. Если встретите наших, скажите им, что у нас все в порядке. В городе увидимся?

Фаун ответила «Конечно», а Даг – «Может быть». Потом он добавил:

– Если здесь появится кто-то из отряда, не передадите ли, что с нами тоже все в порядке и я буду ждать их в городе?

– Ясное дело! – весело пообещал Сасса.

Потом тропа нырнула в лес, и ферма и все ее обитатели остались позади. Даг вздохнул с облегчением; их окружало спокойное летнее утро, тишину нарушали только удары копыт кобылы, звонкое пение малиновки и журчание оживившегося после дождя ручья. Полосатый бурундук промелькнул на тропе впереди и зашуршал травой где-то в чаще.

Фаун удобно устроилась, положив голову на грудь Дата, и начала дремать, убаюканная мерным шагом лошади. Даг счел это проявлением слабости от потери крови. Перед отъездом она слишком суетилась; Даг знал, что пострадавшие молоденькие дозорные тоже имеют обыкновение переоценивать свои силы, так что нерасчетливая шустрость может смениться обмороком. Он только надеялся, что молодость позволит Фаун быстро поправиться. Ее тело было мягким и теплым в его объятиях. Ехать на кобыле было, безусловно, удобнее, чем трястись в фургоне по лесной дороге, и Даг вовсе не собирался нарушать покой Фаун, пустив лошадь рысью. Во влажной лесной тени появились москиты, и Даг прибег к помощи Дара, чтобы отогнать их от белой кожи Фаун.

Запах ее волос, колыхание грудей при дыхании, тяжесть бедер возбудили Дага, но возбуждение не могло пересилить ощущения светлого покоя и лестной доверчивости, которое он ловил в Даре девушки. В Фаун не чувствовалось физического желания, но ее открытость, полное принятие его близости делали его странно счастливым, словно тепло от костра. Глубокий алый отсвет внутренних повреждений Фаун все еще был заметен в ее Даре, так же как и лиловые тени синяков на теле, но острые всполохи боли почти исчезли.

Фаун не могла почувствовать его Дара и не подозревала о его обследовании. Женщина из Стражей Озера ощутила бы его пристальное внимание и смогла бы так же глубоко заглянуть в него, если бы он не закрылся, предпочтя слепоту и уединение. Чувствуя себя виноватым, Даг позволил своему внутреннему чувству исследовать Фаун, хоть оправдания необходимостью и не было – ведь разоблачить его девушка не могла.

Это было немного похоже на любование водяными лилиями или скорее на наслаждение запахом обеда, который ему не суждено отведать. Неужели возможно не есть так долго, чтобы забыть вкус пищи, чтобы чувство голода перегорело и превратилось в пепел? Похоже, так оно и было. И удовольствие, и боль были секретом, глубоко скрытым в его сердце. Дагу неожиданно вспомнилась земля там, где природа заживляет рану, нанесенную Злым: грязь, еле проросшая сорняками, непривлекательная, но полная надежды. Пустошь была немой и серой, бесчувственной. Не вызывает ли возвращение зелени боли? Странная мысль...

Фаун пошевелилась, открыла глаза и стала смотреть на деревья. Здесь по большей части росли буки, вязы, дубы, перемежавшиеся иногда высокими тополями, а на открытых местах у ручья – кизил и иудино дерево, давно уже отцветшие. Лучи солнца ласкали листья на верхних ветках, вспыхивая на не высохших еще каплях дождя.

– Как ты собираешься искать свой отряд в Глассфордже? – спросила Фаун.

– Есть один постоялый двор, где мы всегда останавливаемся; там располагается наш штаб, когда мы оказываемся в здешних краях. Очень приятно бывает ночевать там после ночлегов на голой земле. Там же мы лечим раненых. Уверен, что не только мой напарник Саун пострадал в схватке с разбойниками, так что там мы кого-нибудь обязательно найдем. На постоялом дворе уже привыкли к нашим обычаям.

– Вы там надолго задержитесь?

– По-разному может получиться. Отряд Чато направлялся на юг, чтобы купить лошадей, когда стало известно о здешней беде. Мой отряд объезжал земли на северо-востоке, когда понадобилось скакать сюда. Все будет зависеть от того, сколько окажется пострадавших, я думаю.

– Ведь не Стражи Озера владеют постоялым двором? – задумчиво сказала Фаун. – Там хозяева – жители Глассфорджа, верно?

– Верно.

– А какая там, на постоялом дворе, есть работа?

Даг поднял брови.

– Служанки, овариха, прачка, конюх... да много кто там работает.

– Я могла бы тоже... Может быть, удастся получить там работу.

Даг напрягся.

– Петти не рассказывала тебе о своем племяннике?

– Племяннике? – простодушно переспросила Фаун.

«Значит, не рассказывала».

– Не важно. Муж и жена, которые держат постоялый двор, занимаются этим уже много лет. Раньше на этом месте была гостиница, принадлежавшая еще отцу теперешнего хозяина. Мари все об этом знает... Постоялый двор замечательный – трехэтажное кирпичное здание... В Глассфордже, знаешь ли, не только стекло делают, кирпичи там обжигают тоже.

Фаун кивнула.

– Я когда-то видела дома в Ламптоне – они все были выстроены из глассфорджского кирпича. Ну и работка была – везти его в такую даль!

Даг немного переменил позу.

– Во всяком случае, никакой работы для тебя, пока ты не перестанешь падать в обморок каждый раз, как встанешь. На мой взгляд, еще несколько дней – если будешь как следует есть и отдыхать.

– Наверное, – ответила Фаун с сомнением. – Только денег у меня совсем мало...

– Мой отряд позаботится о тебе, – твердо сказал Даг. – Не забудь: мы в долгу перед тобой за Злого.

«Мы в долгу перед тобой за твою жертву».

– Ну да, хорошо, но нужно же смотреть вперед, раз я теперь сама по себе. Хорошо, что я повстречала этих Хорсфордов. Славные люди. Может быть, они замолвят за меня словечко, помогут на первых порах.

Так она не собирается отправиться домой? Ни одна перспектива – ни печальное возвращение Фаун во владения Идиота Санни, ни превращение ее в служанку в Глассфордже – Дага не радовала.

– Лучше всего сначала послушать, что Мари скажет о ноже, а уж потом – строить планы.

– М-м... – Глаза Фаун погрустнели, и она умолкла.

Их снова поглотила лесная тишина; у Дага стало немного легче на душе. Пробивающийся сквозь ветви свет, чистый воздух, безлюдье, теплая спина кроткой кобылы, прижавшаяся к нему Фаун, Дар которой медленно избавлялся от накопившегося отчаяния, – все это позволяло Дагу жить настоящим моментом, который ничего от него не требовал, – как и сам Даг от него. На мгновение он освободился от бесконечной цепи долга, безжалостно тянущей его в унылое будущее – не избранное им, а просто принятое.

– Как ты себя чувствуешь? – пробормотал Даг, уткнувшись носом в волосы Фаун. – Боль есть?

– Не больше, чем утром за завтраком. И я чувствую себя лучше, чем ночью. Все идет на лад.

– Это хорошо.

– Даг... – смущаясь, пробормотала Фаун.

– М-м?

– Что делают женщины твоего народа, если попадают в такую же беду?

Вопрос озадачил Дага.

– Какую беду?

Фаун фыркнула.

– Похоже, в последнее время на меня свалились многие. Я имела в виду – младенец и никакого мужа. Соломенное вдовство.

Даг почувствовал, как воспоминание будит в Фаун горе и вину.

– У нас обычно такого не бывает.

Фаун нахмурилась.

– Неужто молодежь у вас такая... такая добродетельная?

Даг тихо рассмеялся.

– Нет – если ты имеешь в виду, что они держат штаны застегнутыми. От молодежи больше требуются другие добродетели. Но молодость есть молодость, будь ты крестьянином или Стражем Озера. Каждый ведь переживает это трудное время – когда шаришь вокруг и выясняешь, что к чему.

– Ты говорил, что женщина просто приглашает мужчину в свой шатер.

– Если ему повезет.

– Тогда как... – Фаун окончательно смутилась и умолкла.

Даг наконец понял, о чем она его спрашивает.

– Ох... Тут снова все дело в Даре. В то время, когда женщина может зачать, в ее Даре появляется прекрасный узор. Если время и место не годятся... не годятся для ребенка, двое просто доставляют друг другу удовольствие – так, чтобы это не привело к беременности.

После этих слов Фаун долго молчала, потом наконец прошептала:

– Как?

– Что «как»?

– Как это делают... как удается? Как?

Даг с неловкостью сглотнул. Чего эта девочка может не знать? Судя по всему, очень многого, печально подумал Даг. Так с чего же начинать?

– Ну... во-первых, руками.

– Руками?

– Трогают друг друга, пока оба не получат облегчения. Еще пользуются губами, языками... другими частями тела.

Фаун заморгала.

– Облегчения?

– Трогают так же, как трогают себя, только более умело и в компании... ну и вообще получается лучше... не так одиноко.

Фаун сморщилась.

– Ах это... Парни так делают, я знаю. Наверное, то же самое с ними могут делать и девушки... и им нравится?

– Э-э... в целом да, – осторожно сообщил Даг. Этот неожиданный поворот разговора показался ему занятным, и тут же откликнулось тело. «Успокойся, дозорный». К счастью, Фаун не могла ощутить его возбуждения. – Девушкам это тоже нравится... как говорит мой опыт.

Последовало новое молчание, пока Фаун переваривала услышанное.

– Это тоже особое умение женщин твоего народа? Магия?

– Есть кое-какие уловки, которые можно делать с помощью Дара, но нет. Женщины моего народа и крестьянки одинаково владеют такой магией. Да и вообще у крестьян тоже есть Дар, просто они не могут его почувствовать.

«Спасибо за это отсутствующим богам!» Выражение лица Фаун было теперь очень задумчивым, и Даг ощутил в ней пробудившееся – со странными запинками – желание. Дело было не только, неожиданно понял он, в препятствии, которым служили ее повреждения. Ему вспомнились давние откровения полукровки – женщины из Трипойнта; тогда он не особенно ей поверил. Женщина рассмеялась, увидев выражение его лица... «Да брось, Даг. Некоторые крестьянки просто не умеют ни себе удовольствие доставить, ни найти облегчение. Парни ведь чуть ли не спотыкаются о свое хозяйство, а у женщин оно аккуратненько спрятано внутри. Его нам бывает так же нелегко найти, как крестьянским неумехам. Ох, многие крестьянки могли бы сказать мне спасибо за то, что я показала их муженькам карту для поиска клада, хоть они и бывали шокированы, когда узнавали...» Поскольку Дагу тоже было за что ее благодарить, он и принялся выражать благодарность, выбросив из головы неуклюжесть крестьянских парней. Скоро и женщине стало не до воспоминаний... Как же давно это было...

– А как еще? – спросила Фаун.

– Прошу прощения?

– Ну, помимо рук, губ и языка...

– Просто... ну... не то чтобы... – Теперь возбуждение Дага было таково, что он испытывал серьезные неудобства. «Надо же – верхом на лошади!» Существовало много вещей, которыми не стоило заниматься верхом на лошади, даже такой покладистой, как эта. Даг невольно вспомнил о некоторых, что вовсе не облегчило его положение.

Фаун не могла чувствовать его Дара. Она ничего не поняла бы, даже сходи он с ума от вожделения, пока он не снял бы штаны. Учитывая ее недавние несчастья, лучше ей было и не понимать.

«Плохо было бы, если бы она рассмеялась... нет, если подумать, это было бы хорошо».

Плохо было бы, если бы она испугалась или испытала отвращение, приняв его за такого же олуха, как Идиот Санни или тот бедняга, которого он застрелил. Если пытка станет совсем невыносимой, он может спешиться и скрыться на некоторое время в кустах, притворившись, будто просто испытывает зов природы. Так оно и было бы в действительности...

«Прекрати! Ты сам виноват. Вот и мучайся молча. Подумай о чем-нибудь другом. Ты же умеешь управлять своим телом. Она ничего не заметит».

Фаун вздохнула, переменила позу и взглянула ему в лицо.

– У тебя глаза меняют цвет, – с интересом заметила она. – На солнце они блестят золотом, как монетки, в тени становятся карими, как заварка чая в чашке, а в темноте делаются черными, как омуты. – Запнувшись, она добавила: – Вот сейчас они совсем темные.

– М-м... – пробормотал Даг. Каждый его вздох был полон ее кружащим голову запахом... Не может же он перестать дышать!

Какое-то движение на верхушке дерева привлекло внимание их обоих.

– Смотри, краснохвостый сокол! – воскликнула Фаун. – Ну разве не красавец! – Она повернулась, провожая птицу взглядом. Четкий силуэт рисовался на небе, рыжие перья хвоста казались пылающими на фоне размытой синевы. Поворачиваясь следом за соколом, Фаун своей маленькой горячей рукой оперлась о Дага – и попала прямо в его напряженный член.

Даг дернулся так резко, что свалился с лошади.

Падение на спину вышибло воздух из легких Дага. К счастью, упавшая следом Фаун приземлилась на него, так что не ушиблась. Даг ощутил ее мягкую тяжесть и быстрое дыхание на своем лице. Зрачки Фаун расширились не только из-за лесного полумрака. Повернувшись и опершись на руку, Фаун пристально уставилась на губы Дага.

«Ну же, поцелуй меня!» Даг стиснул кулаки и прижал их к траве, чтобы не дать себе навалиться на Фаун, и облизнул пересохшие губы. Влага с травы и земли начала проникать сквозь его штаны и рубашку. Даг чувствовал каждый изгиб тела Фаун и каждый изъян в ее Даре. Отсутствующие боги, он был уже на полпути к тому, чтобы соединить свой Дар с ее...

– С тобой все в порядке? – выдохнула Фаун. Дага охватил ужас, сразу же пригасивший его возбуждение: падение могло повредить что-то у Фаун внутри, и тогда началось бы кровотечение, такое же, как и в первый день... Чтобы отнести ее обратно на ферму, потребуется не меньше часа, и девушка, и так уже ослабевшая, может не выжить после еще одного такого несчастья.

Фаун сползла с Дага и, тяжело дыша, неуклюже уселась на землю.

– А ты как? – в свою очередь поинтересовался Даг.

– Вроде ничего. – Фаун морщилась, но терла локоть, а не живот.

Даг сел и провел рукой по волосам.

«Дурак, дурак, разве можно так распускаться! Ты мог ее убить!».

– Что случилось? – спросила Фаун.

– Я... мне показалось, что я что-то заметил краем глаза, но это оказался всего лишь блик на стволе. Я не думал, что шарахнусь, как пугливая лошадь. – Оправдание было самым беспомощным, какое только можно придумать.

Кобыла, как оказалось, была взволнована меньше, чем каждый из всадников. Она просто отошла от них на шаг и теперь мирно паслась в нескольких ярдах от тропы, посматривая на людей с кротким удивлением. Поняв, что больше неприятностей не случится, она опустила голову и принялась щипать сорняки.

– Ну да, после появления того глиняного человека утром неудивительно, что ты нервничаешь, – мягко сказала Фаун. Она с новым беспокойством стала всматриваться в чащу, потом оперлась о плечо Дага, встала на ноги и попыталась отряхнуть грязь с рукава. Даг сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить колотящееся сердце, тоже поднялся на ноги и пошел к кобыле. Упавший ствол в нескольких шагах от тропы послужил вполне удобной ступенькой, чтобы снова сесть верхом. Даг подвел к нему лошадь, и Фаун послушно двинулась следом. Если все начнется сначала, испугался Даг, он опозорится снова, не успев доехать до Глассфорджа.

– Сказать по правде, – солгал он, – моя левая рука несколько затекла. Как ты думаешь, не смогла бы ты некоторое время ехать позади меня, сидя боком?

– Ох, прости! Мне было так удобно, что я и не подумала, что тебе может быть тяжело! – искренне принялась извиняться Фаун.

«Ты и представить себе не можешь, как тяжело». Даг усмехнулся, стараясь скрыть свою вину и приободрить девушку; правда, у него возникло опасение, что улыбка получилась придурковатой.

Они снова влезли на лошадь. Фаун устроилась, изящно свесив ножки вбок, а теплыми руками крепко обхватив Дага. И все решительные намерения Дага растаяли в единственном желании: «Опусти руки ниже! Ниже!».

Даг стиснул зубы и ударил каблуками ни в чем не повинную кобылу, чтобы заставить ее бежать быстрее.

Фаун поерзала, чтобы усесться поудобнее, гадая: услышит ли она снова удары сердца Дага, если прижмется головой к его спине? Ей казалось, что этим утром она совсем уже поправилась, но случившееся с ними происшествие напомнило ей, насколько она еще слаба, как быстро любое напряжение заставляет ее задыхаться. Да и Даг, похоже, устал больше, чем показывает, судя по его продолжительному молчанию.

Фаун смутило то, как сильно ей захотелось его поцеловать после их совместного падения. Да еще она, должно быть, ударила его локтем в живот, а он был слишком добр, чтобы жаловаться. Он ведь даже улыбнулся ей, помогая подняться. Фаун заметила, что зубы Дага немного кривые, хотя, конечно, ничего страшного в этом не было, они оставались здоровыми и крепкими, а маленькая щербинка на одном выглядела просто очаровательно. Улыбка его была мимолетной, но насмешливо улыбался он уж и вовсе редко, что было спасительно для пострадавшего достоинства Фаун. Если бы он улыбнулся ей, пока они еще лежали на земле, вместо того чтобы посмотреть так странно – может быть, это была скрытая боль? – она поцеловала бы его и тем самым окончательно себя опозорила.

То издевательское прозвище, которым наградил ее Санни во время их спора насчет ребенка, стояло Фаун поперек горла. Одним насмешливым словом Санни каким-то образом превратил ее зарождающуюся любовь, ее боязливое любопытство, ее робкую решительность во что-то отвратительное, гадкое. Он был рад целовать и ласкать ее в темноте на пшеничном поле, называть ее своей красавицей; оскорбления начались позже. Фаун, конечно, не была уверена, но все-таки... не было ли такое обычным – чтобы мужчины презирали потом женщин, внимания которых добивались? Судя по некоторым грубым словам, которые до нее иногда долетали, возможно, так и было.

Фаун совсем не хотела, чтобы Даг ее презирал, чтобы считал ее дешевкой. Впрочем, к Дагу никак нельзя было бы применить слово «обычный».

Так что же... был ли Даг одиноким? Или везучим?

Почему-то он не казался Фаун особенно везучим...

«Откуда ты знаешь?» Только вот сердце Фаун почему-то твердило ей, что Дага она знает лучше, чем любого другого мужчину, нет, вообще любого человека, кого только ей случалось встречать. Это чувство не выдержало бы пристального рассмотрения. Он мог быть женат, хоть и отрицал это. У него могли быть дети. Его дети могли быть почти ее ровесниками. Кто знает? Он не говорил... если подумать, он много о чем не говорил.

Просто... просто то немногое, что он о себе рассказывал, казалось Фаун ужасно важным. Как будто она умирала от жажды, и все протягивали ей только сущие корки, а Даг предложил кружку чистой холодной воды. Он был прямодушным. Она тянулась к нему, не думая о том, испытывает ли желание и заслуживает ли его. Все это так ее смущало...

Долина, по которой они ехали, расширилась, ручей затерялся в широких полях, и тропа наконец вывела на большак. Даг повернул кобылу налево. И какие бы возможности ни предоставляла поездка через глухой лес, все было кончено.

Сегодня на большаке было больше народу. По мере приближения к городу движение становилось все более оживленным. То ли избавление от угрозы разбойничьего нападения, то ли наступление ярмарочных дней вывело людей на дорогу. Скорее всего и то и другое, решила Фаун. Они с Дагом встречали упряжки тяжеловозов, везущих тяжело нагруженные кирпичом фургоны, и нагоняли телеги, доставлявшие в город дрова, овощи, изделия ремесленников. До Фаун долетали обрывки веселых разговоров; когда рядом не оказывалось старших, девушки вовсю кокетничали с возницами. Им попались возы с сеном и даже – да, та самая телега с навозом, о встрече с которой еще недавно мечтала Фаун. Запах дыма из труб долетел до Фаун еще прежде, чем дорога свернула, и глазам путников открылся город.

Прибытие в Глассфордж было совсем не таким, как Фаун представляла себе, отправляясь в путь... что ж, по крайней мере она добралась, куда хотела. То, что она начала, уйдя из дому, пришло к концу. Фаун казалось, что она избавилась от проклятия. Глассфордж. Наконец.

9.

Фаун высунулась из-за плеча Дага, едва не падая с лошади, чтобы хорошенько рассмотреть все на главной улице Глассфорджа; старые дома на ней были выстроены из камня и дерева, более новые – из кирпича. Дощатые тротуары позволяли людям не пачкать ноги в грязи проселочной дороги; впрочем, через квартал начиналась мощенная булыжником мостовая, а еще чуть подальше – кирпичная. Кирпичная – вот до чего был богат этот город! Улица повернула, следуя за изгибом реки, так что Фаун удалось лишь мельком увидеть городскую площадь, на которой раскинулся рынок. Вниз по течению реки в небо тянулись клубы дыма – должно быть, там и располагались мастерские... Даг направил кобылу в боковую улочку и кивнул на кирпичный дом слева, массивный и приземистый; гостеприимный вид ему придавал только вьющийся по стенам плющ.

– Вон наш постоялый двор. Отряды всегда останавливаются здесь – бесплатно. Так завещал отец теперешнего хозяина – лет шестьдесят назад мы уничтожили в этих краях крупного Злого. Должно быть, нагнал он на здешних жителей страха. Вот старику и пришла хорошая мысль: теперь мы чаще объезжаем окрестности.

– Вы целых шестьдесят лет не находили здесь другого Злого?

– Ну, парочка-то попадалась, я думаю. Мы просто прикончили их такими маленькими, что крестьяне о них и не знали. Это как выдернуть сорняк, не дожидаясь, пока придется выкорчевывать дерево. Так и для нас, и для всех лучше, только труднее заставить местных жителей раскошелиться. Старик трактирщик был дальновидным человеком.

Они свернули в широкую кирпичную арку и въехали во двор между самим домом и конюшней. Мальчишка-конюх, чистивший, сидя на скамье, сбрую, поднялся и двинулся навстречу, однако руки к самодельным поводьям не протянул.

– Простите, мистер и мисс. – Поклонился конюх вежливо, но взгляд его говорил, что потрепанный вид путников, едущих вдвоем на одной лошади без седла, не внушил ему доверия. – У нас нет мест. Придется вам отправиться в другую гостиницу. – Губы его насмешливо, хоть и не без некоторого сочувствия, изогнулись. – Да и вряд ли комната в любом месте будет вам по карману.

Рука Фаун, обхватывавшая Дага, почувствовала, как дрогнули его мышцы – от гнева? Нет, ему просто стало смешно.

– Мне-то точно не по карману. На счастье, мисс Блуфилд заработала на любую комнату в любой гостинице.

На лице парня появилась растерянность – он никак не мог взять в толк, что имеет в виду Даг. Однако тут из дому вышли, хромая, двое дозорных, которых явно заинтересовал Даг.

Эти двое выглядели как истинные Стражи Озера – в аккуратных кожаных куртках, с длинными волосами, заплетенными в косы и украшенными бусинами. Лицо мужчины покрывали синяки почти такие же черные, как у Фаун, а повязка на голове лишь отчасти скрывала воспаленный шов, тянувшийся по щеке. У женщины забинтованная рука покоилась на перевязи. Оба были темноволосыми и высокими; цвет их глаз – светло-карий – почти не отличался от обычного среди окрестных жителей.

– Даг Редвинг Хикори?.. – осторожно поинтересовалась женщина.

Даг перекинул правую ногу через спину кобылы и мгновение так и сидел, свесив обе ноги на одну сторону. Еле заметно улыбнувшись, он поднял руку к виску в приветственном жесте.

– Да. А вы из отряда Чато Лонг Холлоу?

Оба патрульных, несмотря на раны, вытянулись по стойке «смирно».

– Да, сэр, – ответил мужчина, а женщина прошипела: – Конюх, возьми лошадь у дозорного!

Парень подскочил как ужаленный и, вытаращив глаза, ухватился за веревку-повод. Даг спрыгнул на землю и повернулся, чтобы помочь спешиться Фаун.

– Эй, не вздумай прыгать, – строго сказал он, и Фаун, кивнув, соскользнула в его объятия; Даг мгновение помедлил, – прежде чем поставить ее на землю. Фаун с трудом подавила желание уткнуться головой ему в грудь и постоять так... ну, скажем, с недельку. Даг повернулся к дозорным, но левая его рука продолжала обнимать Фаун – твердая, надежная опора. – Где все? – спросил он.

Мужчина усмехнулся, но тут же сморщился от боли и прижал руку к шраму.

– По большей части в лесу – тебя ищут.

– Ах, этого я и боялся.

– Ага, – кивнула женщина, – ребята из твоего отряда клялись, что ты объявишься, приземлившись на четыре лапы, как кошка, только все равно отправились на поиски, как следует не поев и не отдохнув. Похоже, что говорившие про кошку были правы. Тут наверху лежит парень по имени Саун, который сходит с ума от беспокойства за тебя. Каждый раз, как мы к нему заходим, он требует от нас новостей.

Даг облегченно перевел дух.

– Вы тут, как я понимаю, присматриваете за ранеными?

– Угу, – кивнул мужчина.

– Сколько у нас раненых, которые не могут передвигаться?

– Всего двое – ваш Саун и наша Рила. Она сломала ногу, когда ее сбросил конь, испугавшийся глиняного человека.

– Нехороший перелом?

– Довольно паршивый, но она справится.

– Что ж, хорошо, – кивнул Даг. Мужчина заморгал, с опозданием разглядев культю Дага, но говорить на эту тему не стал.

– Не знаю, насколько ты устал, но с твоей стороны было бы истинным милосердием первым делом пойти и успокоить Сауна. Он действительно ужасно тревожится. Думаю, он станет поправляться скорее, если увидит тебя собственными глазами.

– Конечно, – сказал Даг.

– А это... – начала женщина, взглянув на Фаун и тут же вопросительно посмотрев на Дага.

– Это мисс Блуфилд, – сказал Даг. Фаун изобразила нечто вроде книксена.

– Как поживаете?

– Но ведь она... – с сомнением начал мужчина.

– Она со мной. – Твердость, прозвучавшая в голосе Дага, отбила у дозорных желание задавать новые вопросы, и оба они, вежливо, хоть и со сдержанным любопытством кивнув Фаун, повели прибывших в дом.

Фаун смогла бросить только беглый взгляд на холл с высокой деревянной стойкой и дверями-арками, ведущими в какие-то большие комнаты; следом за дозорными она поднялась по лестнице с отполированными временем перилами, гладкими и холодными под ее робкими пальцами. Поднявшись на один пролет, их провожатые свернули в коридор с дверями по обеим сторонам и с застекленным окном в конце.

– Твой напарник сегодня уже не бредит, хоть и твердит все время, что ты вернул его с того света, – через плечо сказал мужчина-дозорный.

– Ну, мертвым он еще не был, – проворчал Даг.

Мужчина бросил на женщину довольный взгляд.

– Я же тебе говорил!

– У него только остановилось сердце и он перестал дышать, – сообщил Даг.

Фаун растерянно заморгала и, как она с удовлетворением отметила, не она одна.

– Э-э... – Мужчина остановился перед дверью с медным номером «шесть». – Прошу прощения, сэр... Меня всегда учили, что слишком рискованно соединять свой Дар с Даром смертельно раненного, а в спешке снять боль невозможно.

– Так и есть, – пожал плечами Даг. – Я просто не стал заниматься деталями и сделал все быстро.

– А-а, – протянула женщина понимающе; Фаун так ничего и не поняла.

– А разве не было больно? – выдохнул мужчина.

Даг одарил его долгим пристальным взглядом. Фаун порадовалась, что не она оказалась его объектом, поскольку такой взгляд мог оставить от человека просто пятно на полу. Даг помедлил – и Фаун внезапно почувствовала уверенность, что эта пауза была точно рассчитана, – потом кивнул на дверь. Женщина поспешила ее распахнуть.

Даг вошел внутрь. Если двое дозорных были почтительны раньше, то взгляд, которым они обменялись за спиной Дага, был просто испуганным. Женщина с сомнением покосилась на Фаун, но не стала пытаться вовлечь ее в разговор, когда та направилась к двери следом за Дагом.

На окне в комнате висели льняные занавески, откинутые в стороны, чтобы впустить теплый летний воздух; по обеим сторонам от окна располагались кровати с пуховыми перинами поверх соломенных матрацев. Одна кровать была не занята, хотя на полу рядом с ней лежали седельные сумки и другие вещи. Вещи лежали и рядом с другой, но на ней растянулся – конечно же – высокий молодой человек. Волосы его – в отличие от остальных дозорных – были светло-русыми и разметанными по подушке. Смятая простыня не закрывала его забинтованной груди. Молодой человек уныло смотрел в потолок, нахмурив бледный лоб. Когда при звуке шагов он повернул голову и увидел пришедших, выражение страдания на его лице сменилось радостью так быстро, словно его смыло наводнением.

– Даг! Тебе удалось! – Юноша рассмеялся, но тут же закашлялся, поморщился и застонал. – Ох... Я знал, что так и будет!

Женщина-дозорная подняла брови, услышал такое, но снисходительно улыбнулась.

Даг подошел к кровати, усмехнулся и жизнерадостно сказал:

– Ну а я знаю, что у тебя сломано по крайней мере шесть ребер. Вот я и спрашиваю: разве сейчас время произносить речи?

– Только коротенькую, – пропыхтел молодой человек. Его рука стиснула руку Дага. – Спасибо тебе.

Даг нахмурил брови, но спорить не стал. В глазах раненого сияла такая искренняя благодарность, что Фаун сразу же прониклась к нему теплыми чувствами. Наконец-то кто-то ценил Дага по достоинству. Саун повернул голову и бросил на Фаун затуманенный взгляд. Девушка улыбнулась ему от всего сердца. Парень ответил ей улыбкой на улыбку, хоть и выглядел несколько растерянным. Даг слегка встряхнул руку Сауна и мягко спросил:

– Как ты себя чувствуешь, Саун?

– Больно, только когда я смеюсь.

– Вот как? Тогда не признавайся в этом другим дозорным. – Огонек в глазах Дага был насмешливым, поняла Фаун.

Саун фыркнул и снова закашлялся.

– Ой... Чтоб тебе провалиться, Даг!

– Понял, что я имел в виду? – Более строго Даг добавил: – Мне говорили, что ты совсем не спал. Я сказал, что такое невозможно: нам же приходилось силой вытряхивать тебя из одеял по утрам. А теперь что, пуховая перина для тебя слишком мягка? Может, принести несколько камней, чтобы ты почувствовал себя как дома?

Саун прижал руки к забинтованной груди, изо всех сил сдерживая смех.

– Ладно. Все, чего я хочу, – это услышать твой рассказ. Мне говорили, – лицо юноши помрачнело от воспоминания, и он облизнул губы, – что вчера нашли твоего коня в милях от логова, потом нашли логово и твои вещи с ним рядом. Твой лук... Вот уж не думал, что ты когда-нибудь его бросишь. Еще нашли двух тухлых глиняных людей и какую-то кучу... Мари клялась, что это мертвый Злой... и кровавый след, пропадавший в лесу. Что мы должны были подумать?

– Я надеялся, что кто-нибудь подумает о том, что я нашел убежище на ближайшей ферме, – огорченно протянул Даг. – Я начинаю думать, что я не так уж интересен для вас всех.

Глаза Сауна сузились.

– Ты многого не рассказываешь, – сказал он уверенно.

– Очень многого, но сначала все должна услышать Мари. – Даг оглянулся на Фаун.

Саун принял это достаточно покорно.

– Ладно, если только потом я все узнаю.

– Когда-нибудь... – Даг помолчал, потом осторожно поинтересовался: – А нашли они тело, которое я подвесил на дереве? – Трое дозорных вытаращили на него глаза. – Похоже, еще не нашли...

– Помните, что я вам говорил? Помните? – сказал Саун тоном пророка, которому не верили. К Дагу он обратил умоляющий взгляд. – Только не тяни с новостями, ладно?

– Расскажу, как только смогу. – Даг повернулся к двоим другим дозорным. – Мари не говорила, когда вернется?

Те покачали головами.

– Она уехала на рассвете, – сказала женщина.

– Тебе сейчас что-нибудь нужно, Саун? – спросил мужчина.

– Я получил то, что было мне нужнее всего, – сказал юноша. – Ты сам-то отдохни.

– Пожалуй, я так и сделаю. – С еле слышным стоном дозорный опустился на вторую кровать, явно свою собственную, сбросил сапоги и руками уложил на постель свою негнущуюся ногу. – Ох...

Даг на прощание проворчал:

– Спи крепко, Саун. Глядишь, и проснешься поумневшим.

Саун фыркнул и тут же охнул. Трое посетителей вышли из комнаты, и на лице Дага отразилось облегчение, как у человека, неожиданно услышавшего хорошую новость.

– Да, с ним будет все в порядке, – пробормотал он удовлетворенно.

Женщина-дозорная тихо прикрыла дверь в комнату.

– Так это и есть Саун-Ягненок? – спросила Фаун.

– Да, самый настоящий ягненочек, – ответил Даг. – Если он проживет достаточно долго, чтобы энтузиазм сменился мозгами, из него получится хороший дозорный. Пока что он дожил до двадцати лет – чистое везение. – Улыбка Дага стала чуть насмешливой. – Совсем как у тебя, Искорка.

Когда они проходили мимо одной из дверей, из-за нее донесся слабый женский голос.

– Это Рила, – торопливо пояснила женщина-дозорная. – Вам что-нибудь еще нужно, сэр?

– Если что-нибудь потребуется, я сам найду, – махнул рукой Даг. – Я давным-давно все здесь знаю.

– Тогда, если не возражаешь, я пойду посмотрю, что ей нужно.

Когда они спускались по лестнице, Фаун услышала, как Даг бормочет себе под нос: «Перестаньте величать меня сэром, глупые вы щенки». Помедлив на последней ступеньке, Даг оглянулся, и лицо его стало озабоченным.

– О чем ты думаешь? – тихо спросила его Фаун.

– Да вот о чем... Когда ходячие раненые остаются ухаживать за лежачими, это верный признак: нас стало мало. В отряде Мари шестнадцать человек, четыре четверки, а должно быть двадцать пять – пять пятерок. Интересно, сколько не хватает в отряде Чато? Ладно, – вздохнул Даг, – давай раздобудем какую-нибудь еду, Искорка.

Даг отвел Фаун в потрясшую девушку туалетную комнатку, где она наконец смогла сменить прокладки и умыться в красивом расписном тазу. Когда Фаун вышла оттуда, Даг проводил ее в одну из больших комнат первого этажа, где стояло несколько столов, окруженных скамьями и стульями; в этот час там никого, кроме них, не оказалось. Через несколько минут служанка принесла из кухни тарелки с ветчиной, сыром, двумя разновидностями хлеба, ревеневым пирогом и клубникой; на столе появились кувшины с пивом и молоком – парным, как сообщила служанка, только что надоенным у коровы, содержащейся при постоялом дворе. Фаун мысленно добавила к своему списку возможных работ в Глассфордже занятия служанки и доярки. Под добродушным присмотром Дага она принялась за еду; Даг тоже от души налег на угощение – как с удовлетворением отметила Фаун, таким спокойным она его еще не видела.

Они как раз спорили по поводу последней ягоды клубники – каждый старался заставить другого ее съесть, – когда Даг настороженно поднял голову и выдохнул: «Ах...» Вскоре и Фаун услышала стук копыт и голоса, доносящиеся со двора. Еще через минуту хлопнула дверь и по доскам пола загрохотали обутые в сапоги ноги. В столовую ворвалась Мари в сопровождении двоих дозорных, остановилась у стола, уперев кулаки в бедра, и свирепо уставилась на Дага.

– Ах ты... – выдохнула она, и Фаун подумала, что никогда еще не слышала, чтобы два коротких слова прозвучали так тяжело.

Даг спокойно налил в кружку пива и протянул Мари. Не сводя с него взволнованного взгляда, та одним глотком выпила пиво и прорычала:

– Ты хотел напугать меня до смерти, парень? – Кружку она опустила на стол с такой силой, что та едва не треснула. Стоящие у нее за спиной дозорные широко улыбнулись.

– Нет, – протянул Даг, наполняя кружку снова. – Думаю, это было бы для меня просто премией. Садись и отдышись, тетушка Мари.

– Я тебе не «тетушка Мари», пока я не кончила тебя отчитывать, – уже более спокойно сказала женщина. Один из дозорных по знаку Дага подвинул ей стул, и Мари села. К тому времени, когда она немного пришла в себя, выражение ее лица стало не столь свирепым; взамен на нем проступила усталость, и Даг, заметив это, нахмурился и сжал руку Мари.

– Прошу прощения за ложную тревогу. Саун сказал, что вы вчера нашли мое снаряжение. Мне было не до него, понимаешь ли.

– Ага, так мне и сказали.

– Ах, так вы в конце концов нашли ферму Хорсфордов?

– Часа два назад. Ну и историю я там услышала! – Мари с любопытством взглянула на Фаун, потом, переведя глаза на Дага, снова нахмурилась.

– Мари, позволь представить тебе мисс Фаун Блуфилд, – сказал Даг. – Искорка, это командир моего отряда, Мари Редвинг Хикори. Мари – это ее личное имя, Редвинг – имя шатра, а Хикори – от названия лагеря, который служит нам базой.

Фаун вежливо склонила голову. Мари ответила ей небрежным кивком.

Показав на двоих дозорных, Даг продолжал:

– Это Утау и Рази, тоже из лагеря Хикори. – Дозорные дружелюбно поклонились Фаун. Утау оказался немолодым коренастым лысеющим мужчиной, с волосами, собранными на затылке в пучок, как у Мари. Рази был моложе и выше ростом и выглядел простоватым; его заплетенные в косу волосы доставали почти до талии; косу украшала красно-зеленая тесьма.

Старший дозорный, Утау, проговорил:

– Поздравляю тебя с победой над Злым, Даг. Наша молодежь тут с ума сходила, что не участвовала в своей первой охоте. Предлагаю тебе сводить их в утешение по очереди в логово и показать, как ты разделался со Злым.

Даг покачал головой, наполовину смеясь, наполовину хмурясь.

– Не думаю, что это будет так уж для них полезно.

– Насколько это было трудно? – раздраженно спросила Мари.

Все остатки веселья исчезли из глаз Дага.

– Достаточно трудно. История вкратце такова: мисс Блуфилд была захвачена на дороге той парочкой, которую я выслеживал от лагеря разбойников. Когда я догнал их у логова, мне пришлось схватиться с несколькими глиняными людьми, которые принялись разбирать меня на части. Только я заметил, что и Злой, и глиняные люди сделали ошибку: во время схватки не обращали внимания на мисс Блуфилд. Так что я бросил ей мои парные ножи, и она вонзила один в Злого. Прикончила его и спасла мне жизнь. Мир она тоже спасла, получив обычную награду.

– Она подобралась так близко к Злому? – с недоверием и изумлением спросил Рази. – Каким образом?

Вместо ответа Даг наклонился и, взглядом попросив у Фаун разрешения, осторожно отогнул ее воротник и обвел пальцем пятна на шее; Фаун с опозданием сообразила, что душившие ее огромные руки Злого оставили синяки, и она вздрогнула, несмотря на летнюю жару.

– Куда уж ближе, Рази. – Двое дозорных разинули рты. Мари откинулась на стуле и прикрыла рот рукой. Фаун стала гадать, как же выглядят синяки: она ведь уже много дней не смотрелась в зеркало. – Злой недооценил ее, – продолжал Даг. – Надеюсь, вы все не повторите его ошибки. Так что если ты хочешь повторить поздравления тому, кто их заслужил, Утау, не стесняйся.

Под холодным взглядом Дага Утау с трудом вернул своему лицу осмысленное выражение и поднес руку к виску в приветственном жесте.

– Поздравляю, мисс Блуфилд.

– Я тоже, – после момента остолбенения пробормотал Рази.

– Видишь, какие мы, дозорные, разговорчивые, – прошептал Фаун на ухо Даг, к которому вернулось насмешливое настроение.

– Я заметила, – пробормотала в ответ Фаун, и губы Дага дрогнули.

Мари потерла лоб.

– А как звучит подробный рассказ, Даг? Только не знаю, хочется ли мне его услышать...

Мрачный взгляд, которым ответил ей Даг, заставил ее сосредоточить все внимание на них с Фаун.

– Да, – сказал Даг, – тебе нужно его услышать, и как можно скорее. Только наедине... а потом мисс Блуфилд нужно будет отдохнуть. – Он повернулся к Фаун. – Или ты хочешь отдохнуть сначала?

Фаун покачала головой.

– Лучше сначала поговорить.

Мари обхватила руками колени и потянулась.

– Ах так... хорошо. – Она, прищурившись, оглядела столовую. – В моей комнате?

– Это подойдет.

Мари поднялась на ноги.

– Утау, ты был на ногах всю ночь. Отдыхай. Рази, поешь, а потом скачи к Тейлоре Пойнт и сообщи всем, что Дага мы нашли... точнее, он явился. – Дозорные кивнули и двинулись к выходу.

– Принеси свой мешок, – шепнул Даг Фаун.

Комната Мари находилась на третьем этаже. У Фаун дрожали колени и кружилась голова, когда она одолела второй марш лестницы, и она порадовалась надежной руке Дага, поддерживавшей ее. Мари ввела их в более тесную комнатку, чем та, где лежал Саун, хотя в остальном все выглядело точно так же – даже груда грязного снаряжения и седельные сумки на полу. Даг знаком велел Фаун положить мешок на постель. Фаун развязала завязки, и лежавшие на дне мешка ножи звякнули.

Брови Мари поползли вверх. Она взяла протез с порванными ремешками и стала рассматривать, как маленького мертвого зверька.

– Тебе досталось. Теперь я понимаю, почему ты не взял с собой лук. Рука-то у тебя уцелела?..

– Едва-едва, – ответил Даг. – Мне нужно починить эту штуковину и приделать к ней более крепкие завязки.

– На твоем месте я хорошенько подумала бы. Чего тебе не жалко в первую очередь – протеза или себя?

Даг помолчал, потом кивнул.

– Ах, пожалуй, ты права. Пожалуй, стоит сделать все так, как и было.

– Так-то лучше. – Мари положила протез обратно, взяла в руки полотняный узелок и пробежалась по нему пальцами, ощупывая содержимое. Выражение ее лица стало печальным и далеким. – Нож, пронзивший сердце Каунео, да? – Даг коротко кивнул. – Я знаю, как долго ты его берег. Этот Злой стоил того.

Даг покачал головой.

– На самом деле все они одинаковы, как я теперь думаю. – Он глубоко вздохнул и подошел к постели, жестом предложив Фаун сесть тоже.

Она уселась, скрестив ноги, в изголовье постели, натянула на колени юбку и стала смотреть на двоих дозорных. У Мари были такие же золотые глаза, как у Дага, разве что чуть более темные, и Фаун стала гадать, действительно ли она приходится ему теткой или, как она подумала сначала, такое обращение было просто шуткой или проявлением почтения.

Мари выпустила из рук узелок.

– Ты собираешься отослать обломки, чтобы их похоронили в могиле ее дяди? Или сожжешь их здесь?

– Я еще не уверен. Пока, как и раньше, нож побудет со мной. – Даг глубоко вздохнул, глядя на другой – целый – нож. – Вот теперь и начнется длинный рассказ.

Мари уселась на кровати, скрестив руки на груди, и стала внимательно слушать; на этот раз Даг начал с нападения на разбойничий лагерь. Отчет о его действиях был кратким, но очень точным, заметила Фаун: похоже, некоторые подробности обладали особым значением, хоть она и не могла понять, что делало их такими важными. Наконец Даг дошел до той части рассказа, которая была известна Фаун по личному опыту.

– Как я понимаю, глиняный человек захватил мисс Блуфилд на дороге потому, что она была на втором месяце беременности. Из-за этого же он вернулся, чтобы найти ее на ферме.

Губы Мари беззвучно выговорили:

– Была? – Потом она прошептала: – Продолжай.

Голос Дага сделался жестким, когда он дошел до описания своего опасного нападения на пещеру Злого.

– Я совсем немного опоздал. Когда я добрался до входа, Злой уже заполучил младенца.

Мари наклонилась вперед, нахмурив брови.

– Только его одного?

– По-видимому, так.

– Ах... – Мари покачала головой и взглянула на Фаун. – Прости меня. Я так сочувствую твоей потере... Просто все это оказалось для меня новостью. Мы знали, что Злые захватывают беременных женщин, ну так они ловят всякого, кого могут поймать. Иногда потом тела женщин находились... Я не знала, что Злой не всегда отбирает оба Дара.

– Не думаю, – отстраненным тоном сказала Фаун, – что он пощадил бы меня надолго. Он как раз собирался сломать мне шею, когда я вонзила в него тот нож, что нужно.

Мари перевела взгляд на лежащий рядом с мешком нож с синей рукоятью, потом пристально посмотрела на Дага.

– Что?

Осторожно подбирая слова, Даг объяснил, как Фаун перепутала ножи. Очень благородно с его стороны, подумала девушка, снять с нее всякую вину за это.

– Тот нож не был заряжен. Ты знаешь, для чего я его берег. – Мари кивнула. – Но теперь-то он оказался заряжен – смертью дочери мисс Блуфилд, как мне кажется. Чего я не знаю – так это не извлек ли он из Злого чего-то еще... или сработает ли он как дарящий смерть. Или... боюсь, я очень многого не знаю. Однако, с разрешения мисс Блуфилд, я хотел бы, чтобы ты тоже его осмотрела.

– Даг, я, как и ты, не мастер.

– Не мастер, но ты более... ты менее... Короче, я хотел бы услышать твое мнение.

Мари посмотрела на Фаун.

– Мисс Блуфилд, ты разрешаешь?

– Пожалуйста. Я хотела бы понять... я ведь не понимаю совсем ничего.

Мари наклонилась и взяла костяной нож. Сначала она сжала его в ладонях, потом провела пальцем по гладкому белому лезвию и, наконец, как и Даг раньше, закрыла глаза и поднесла нож к губам. Когда Мари положила нож, губы ее долго оставались крепко стиснутыми.

– Ну... – она глубоко вздохнула, – он, несомненно, заряжен.

– Это и я определил, – сказал Даг.

– Он кажется... э-э... странно могучим и чистым. Души ведь не поселяются в ножах – ты объяснил это ей, надеюсь? – строго спросила Мари Дага.

– Да. Тут у нее нет сомнений.

– Но ножи, окропленные кровью сердец разных людей, ощущаются по-разному. Какое-то эхо сущности дарителя сохраняется, хотя все ножи как будто действуют одинаково. Может быть, дело в том, что все жизни различны, хоть смерти и одинаковы, не знаю. Я дозорная, а не мастер-сказитель. Думаю, – Мари похлопала указательным пальцем по губам, – тебе следует отвезти его к мастеру – самому опытному, какого ты сможешь найти.

– Нам вместе с мисс Блуфилд, – поправил ее Даг. – Нож – ее собственность.

– Не такое это дело, чтобы вмешивать в него кого-то из крестьян.

Даг скривился.

– Тогда чего ты хочешь? Чтобы я отобрал у нее нож? Или ты сама?..

– Объясните, пожалуйста, – резко проговорила Фаун. – Опять все разговаривают, как будто меня тут нет. Обычно я не возражаю, я к такому привыкла, – но только сейчас не тот случай.

– Покажи ей свои ножи, Мари, – предложил Даг; в голосе его, хоть он и оставался мягким, прозвучал вызов.

Мари взглянула на него, потом медленно расстегнула верхние пуговицы рубашки и достала мешочек с парными ножами – почти такой же, как у Дага, только из более мягкой кожи. Сняв с шеи ремешок, Мари отодвинула мешок и положила ножи рядом на покрывало. Ножи были почти в точности одинаковые, только чуть изогнутые рукояти имели разные цвета – на этот раз красный и коричневый.

– Это настоящая пара, – сказала Мари, ласково проведя пальцами по ножу с красной рукоятью, – обе кости от одного дарителя. Моего младшего сына. Он третий год служил в дозоре – в окрестностях Спарфорда, – и я уже думала, что самая опасная часть обучения позади... – Мари коснулась ножа с коричневой рукоятью. – Этот заряжен. Ему подарила смерть тетка моего мужа Палаи. С крутым нравом была женщина – отсутствующие боги, мы все любили ее, хоть и старались держаться на безопасном расстоянии, – ну да такая найдется в любой семье. – Рука Мари снова легла на нож с красной рукоятью. – Этот не заряжен, он предназначен мне. На всякий случай я всегда держу его при себе.

– И что же случится, – сухо поинтересовалась Фаун, – с тем, кто попытается их у тебя отобрать?

Улыбка Мари стала мрачной.

– Я бы перещеголяла в гневе саму старуху Палаи. – Мари снова повесила мешочек с ножами на шею и кивнула на Фаун. – Только, мне кажется, тут другой случай.

– Мне все это представляется странным. – Фаун, хмурясь, посмотрела на нож с синей ручкой. – У меня нет счастливых воспоминаний, которые уравновесили бы печаль, но все равно это мои воспоминания. Я предпочла бы, чтобы они... не пропали зря.

Мари вскинула руки, неохотно сдаваясь.

– Так могу я покинуть отряд и отправиться искать мастера?

Мари поморщилась.

– Ты же знаешь, как не хватает нам людей, но раз ты избавил Глассфордж от угрозы, отказать тебе я не могу. Да и брал ли ты когда-нибудь отпуск? Хоть когда-нибудь? Ты даже никогда не болеешь.

Даг на минуту задумался.

– Я уезжал, когда умер мой отец. Одиннадцать лет назад.

– Это было еще до моих времен. Вот что: напомни мне, когда мы будем отсюда уезжать. Если к тому времени на нас не свалится новая неприятность...

Даг кивнул.

– Мисс Блуфилд и не смогла бы еще отправиться в дорогу. Взгляни на ее веки и ногти – сразу видно, как много крови она потеряла, даже если бы у нее не дрожали колени. Правда, ее не лихорадит. Прошу тебя, Мари: я сделал все, что мог, но не осмотришь ли ее ты? – Даг коснулся рукой живота, поясняя свою мысль.

Мари вздохнула.

– Да, конечно, Даг.

Он выжидающе посмотрел на Мари; та, поморщившись, поднялась с постели, потом показала на седельные сумки в углу.

– Кстати, вон твое имущество. Тебе повезло, что конь не попытался сбросить его где-нибудь в лесу. А теперь уходи.

– Но разве... нельзя ли мне... Я имею в виду: ты же не будешь ее раздевать.

– Это женское дело, – твердо сказала Мари. Даг неохотно двинулся к двери, прихватив свой протез и седельные сумки.

– Я позабочусь о комнате для тебя, Искорка.

Фаун благодарно улыбнулась ему.

– Правильно, – кивнула Мари. – Исчезни.

Даг закусил губу, но подчинился. Его шаги затихли вдали. Фаун постаралась не очень нервничать, оставшись наедине с Мари. Хоть старшая женщина и пугала ее, в ней чувствовалась такая же прямота, как и в Даге. Мари велела Фаун смирно сидеть на постели и провела руками вдоль ее тела, потом уселась позади девушки и на несколько секунд приникла к ней, обхватив руками ее живот. Если Мари и делала что-то с ее Даром, Фаун этого не чувствовала. Интересно, не так ли чувствуют себя глухие среди людей с нормальным слухом? Когда Мари выпустила Фаун, на лице ее были написаны озабоченность и доброта.

– Все обойдется, – сказала она. – Ясно, что произошло нечто неестественное, поэтому и началось такое внезапное кровотечение, но ты поправляешься быстро, насколько это возможно при таком истощении, и воспаления матки нет. Горячка убивает женщин чаще, чем кровотечение, хоть она начинается и не так заметно. Повреждения у тебя внутри будут заживать медленнее из-за того, что они – дело рук Злого, как и синяки на шее, но это не помешает тебе иметь других детей, так что будь осторожнее в будущем, мисс Блуфилд.

– Ох... – Фаун с раскаянием призналась себе, что даже и не задумывалась о том, сможет ли рожать в будущем. – Женщины становятся бесплодными после выкидыша?

– Иногда. Или после неудачных родов. Там внутри такие деликатные штучки. Меня вообще поражает, как весь этот механизм работает, – столько всего может пойти не так, как следует.

Фаун кивнула и протянула руку, чтобы убрать нож с синей рукоятью, все еще лежавший на мешке поверх ее одежды.

– И кто же, – спросила Мари подчеркнуто равнодушно, – второй хозяин заряженного ножа – какой-нибудь олух с фермы?

Фаун стиснула зубы.

– Кроме меня, никого нет. Олух очень понятно объяснил, что выкручиваться придется мне одной. Поэтому-то я и оказалась на большаке...

– Эти крестьяне... Я никогда их не понимала.

– А разве не бывает олухов – Стражей Озера?

– Ну... – невнятное мычание Мари было достаточным признанием.

Фаун перечитала выцветшие коричневые буквы на костяном лезвии.

– Даг хотел когда-нибудь вонзить его в собственное сердце, да? – Так задумала та самая Каунео...

– Да.

Теперь не сможет – хоть какая-то радость.

– У тебя тоже есть такой нож.

– Кто-то же должен заряжать ножи. Это делает не каждый, но многие. Дозорные лучше, чем остальные, понимают необходимость этого.

– Каунео тоже была дозорной?

– Разве Даг не рассказал тебе?

– Он сказал только, что это была женщина, которая погибла двадцать лет назад где-то на северо-западе.

– Даже для Дага такая скрытность – чересчур... – Мари вздохнула. – Не мое это дело – рассказывать за него, только если тебе предстоит быть хранительницей ножа, крестьяночка, нужно, чтобы ты понимала, что он собой представляет и откуда взялся.

– Да, – твердо сказала Фаун, – пожалуйста, расскажи. Я так устала делать глупые ошибки.

Мари с сомнением, но все же одобрительно кивнула.

– Хорошо. Я выдам тебе то, что Даг назвал бы коротким рассказом. – Глубокий вздох Мари показал, что особенно коротким разговор не получится, и Фаун снова уселась, скрестив ноги.

– Каунео была женой Дага.

Шок заставил Фаун вздрогнуть. Шок, но не неожиданность, осознала девушка.

– Понятно...

– Она погибла на Волчьем перевале.

– Мне Даг о Волчьем перевале ничего не говорил. Он только упомянул трудную схватку со Злым. – Впрочем, как подозревала Фаун, легкой схватки со Злым вообще не бывает.

– Девочка, Даг не говорит о Волчьем перевале ни с кем. Один из его заскоков, к которым тебе придется привыкнуть. Понимаешь, Лутлия – самый большой и самый дикий из округов, там меньше всего Стражей Озера, которые могли бы нести дозор. Там ужасно трудно следить за порядком – сплошные болота и непроходимые леса, а зимы чудовищно холодные. Другие округа посылают в Лутлию больше молодых дозорных, чем куда-либо еще, и все равно справляться не удается.

Каунео родилась в шатре, знаменитом своими свирепыми воинами. Говорят, она была очень красива, и за ней многие ухаживали. Вот тут-то и появился тихий и скромный командир отряда, совершавший свое второе путешествие вокруг озера, и похитил ее сердце прямо из-под носа всех остальных молодых людей. – Фаун подумала, что в голосе Мари прозвучала гордость. «Да, она и в самом деле его тетка». – Даг решил остаться, и они с Каунео были соединены узами – вы, крестьяне, сказали бы, что они поженились, – и Даг получил повышение: стал командиром эскадрона.

– Даг не всегда был простым дозорным? – спросила Фаун.

Мари фыркнула.

– Этот парень был бы теперь лейтенантом округа, если бы не... Ладно. Наши объезды больше похожи на охоту и часто не приносят результатов. Можно всю жизнь провести в дозоре и ни разу не столкнуться со Злым, – тут уж как повезет. Даг знает кое-какие уловки, которые повышают его шанс. Но когда Злой обнаружен, когда дело доходит до схватки... вот тогда-то все мы и показываем, чего стоим.

Мари поднялась, подошла к умывальнику, налила в кружку воды и залпом ее осушила. Дальше она рассказывала, меряя шагами комнату.

– Большой Злой не был обнаружен дозором. Ему не удалось поработить так уж много народа, никаких разбойников, как здесь, там не было. Фермеров в Лутлии вообще нет, как и повсюду к северу от Мертвого озера, только иногда туда забредают охотники или торговцы, которых нам и приходится выводить на большак. Но тот Злой нашел волков и... что-то с ними сделал. Волки-люди размером с пони, с разумом человека... К тому времени, когда тварь обнаружили, там уже была целая армия волков. Местные дозорные послали зов в соседние округа, но пока помощь не пришла, они могли полагаться только на себя.

Эскадрон Дага, пятьдесят дозорных, в том числе Каунео и два ее брата, должен был охранять перевал и прикрывать фланг другого отряда, пытавшегося захватить долину рядом с логовом. Разведчики донесли, что на них могут напасть пять десятков свирепых волков. То, с чем пришлось иметь дело эскадрону Дага, больше походило на пять сотен.

У Фаун перехватило дыхание.

– За один-единственный час Даг потерял руку, жену и эскадрон – весь целиком, если не считать троих, все еще удерживавших перевал. Однако сражения он не проиграл, потому что за этот час второй отряд сумел добраться до логова. Когда Даг очнулся в шатре среди раненых, вся его жизнь превратилась в пепел от костра... и он отчаялся.

В конце концов родичи его жены отказались от попыток заставить его стать самим собой и отослали его домой... отчего он отчаялся еще больше. И тут Ворон-Громовержец, да будут благословенны его кости, вождь нашего лагеря, тогда еще бывший только командиром эскадрона, то ли догадался, то ли отчаялся, то ли пришел в ярость, – так или иначе, он вытащил его в Трипойнт. Там умелый крестьянин-ремесленник сделал протез, и они с Дагом пробовали и пробовали, пока не подобрали приспособления, которые годились. Даг тренировался со своим новым луком так, что у него пальцы кровоточили. Наконец он взял себя в руки настолько, что смог уговорить Ворона... а надо сказать, что послаблений тот не делал, – вернуть его в отряд. Вот с тех пор он и несет дозор.

Через его руки прошли десять или двенадцать дарящих смерть кожей – их ему отдают многие, потому что уверены: он найдет им применение, – но эту пару Даг всегда берег для особого случая. Единственная память о Каунео, о которой я знаю, – от всего остального он избавился, как от обжигающих углей... А теперь этот нож в твоих руках, крестьяночка.

Фаун снова взяла нож и провела по нему пальцами.

– Можно было бы ожидать, что он окажется более тяжелым...

«Хотелось ли мне на самом деле узнать все это?».

– Да, – вздохнула Мари.

Фаун с любопытством оглядела Мари с ее седой головой.

– А ты когда-нибудь станешь командиром эскадрона? Ты, должно быть, уже давно несешь дозорную службу.

– На самом деле я не так долго служу в дозоре, как Даг, хотя я на двадцать лет старше. Я выбрала дорогу женщины. Девушкой я четыре или пять лет проходила подготовку – всем девушкам приходится это делать, хоть воины вроде Дага такого и не одобряют, – потому что в случае нападения на лагерь защищаться придется женщинам и старикам. Потом я была соединена узами, а там и кровью с мужчиной – то есть родила детей – и вернулась в дозор только через много лет. Я рассчитываю заниматься этим, пока мне служат ноги и везение, еще лет пять – десять, но не собираюсь командовать чем-то большим, чем отряд, – нет уж, спасибо. Потом обратно в лагерь – играть с внуками и правнуками, пока не придет мое время поделиться смертью. Такая жизнь мне подойдет.

Фаун наморщила лоб.

– А ты никогда не представляла себе другой судьбы? – И не была выброшена из привычной жизни, как это случилось с Фаун...

Мари склонила голову к плечу.

– Не могу сказать, что представляла. Если бы мне было обещано исполнение желаний, я предпочла бы, чтобы мой сын ко мне вернулся.

– Сколько у тебя всего было детей?

– Пятеро, – ответила Мари с явной материнской гордостью – совсем как крестьянка, решила Фаун, хотя Мари, конечно, стала бы это отрицать.

Раздался стук в дверь, а потом жалобный голос Дага:

– Мари, ну теперь-то ты разрешишь мне войти?

Мари закатила глаза.

– Ну уж ладно!

Даг проскользнул в дверь.

– Как у нее дела? Все заживет? Ты использовала Дар? Хоть немного?

– Все заживет и так. Даром я не пользовалась, потому что все, что ей нужно, – это отдых и время.

Даг с несколько разочарованным видом обдумал услышанное, но смирился.

– Я договорился о комнате для тебя, Искорка, этажом ниже. Устала?

Только тут Фаун поняла, что у нее совсем не осталось сил, и кивнула.

– Что ж, пошли. По крайней мере отдых тебе обеспечен.

Мари, прищурившись, взглянула на племянника и потерла губы.

Дар... Интересно, подумала Фаун, что дозорная увидела в ней, о чем не стала говорить? Не такая ли черта скрытность в семействе Редвингов, как и золотые глаза? Фаун завязала свой мешок и последовала за Дагом.

– Не позволяй Мари тебя пугать, – сказал Даг, обнимая ее левой рукой – то ли чтобы поддержать, то ли чтобы скрыть из виду свое увечье. С площадки лестницы они свернули в коридор.

– Да она особенно и не пугала. Мне она нравится. – Фаун сделала глубокий вдох. Некоторые секреты так велики, что ходить вокруг них на цыпочках все равно не получится. – Она немного рассказала мне о твоей жене и Волчьем перевале. Она решила, что я должна об этом знать.

После этих слов настала долгая тишина. Потом Даг буркнул:

– Она права. – Больше, похоже, Фаун ничего не было суждено от него дождаться.

Комната Фаун оказалась такой же узкой, как комната Мари, только окно выходило на улицу, а не во двор. Кувшин на умывальнике был уже наполнен, занавески и покрывало на кровати из одной ткани и вязаные коврики на полу делали комнату, на взгляд Фаун, уютной и домашней. Дверь в стене, должно быть, вела в соседнее помещение; Даг тут же запер ее на засов.

– А где твоя комната? – спросила Фаун.

Даг кивнул на запертую дверь.

– Вон там.

– О, хорошо! Ты теперь отдохнешь? Только не говори мне, что тебе не нужно выздоравливать. Я же видела твои синяки.

Даг покачал головой.

– Я пойду поищу мастера, чтобы починить протез. Когда вернусь, мы вместе поужинаем, если захочешь.

– Очень даже захочу.

Даг ухмыльнулся – такие усмешки должны были бы быть запрещены законом – и тихо закрыл за собой дверь.

На стене рядом с умывальником висело зеркало – прекрасное плоское глассфорджевское зеркало. Вспомнив о том, как давно не видела своего отражения, Фаун подошла к нему и отогнула воротник своего синего платья.

Синяк, занимавший почти всю ее левую щеку, начал желтеть по краям; четыре отметины когтей глиняного человека на скуле все еще были болезненны, но по крайней мере не воспалились. Отпечаток руки Злого на шее – четыре пятна с одной стороны и одно с другой – резко выделялся на белой коже. Эти отметины были странного серого цвета и отвратительно припухшие – таких повреждений Фаун никогда не видела. Ну, если требуется какое-то особое умение, чтобы исправить причиненный Злым вред, Даг наверняка все знает. Может, он даже испытал что-то подобное сам, если оказывался рядом с таким множеством Злых, как это следует из рассказа Мари.

Фаун подошла к окну и как раз успела увидеть высокую фигуру Дага, направлявшегося, перекинув протез за ремешки через плечо, в сторону городской площади. Девушка еще порассматривала город после того, как Даг скрылся из виду, но не особенно долго. Зевая, она сбросила платье и башмаки и забралась в постель.

10.

Даг, как и обещал, вернулся к ужину. Фаун надела свое нарядное платье – зеленое, ткань для которого спряла и соткала тетушка Нетти – и спустилась вниз. Громкие голоса, долетающие из комнаты, где они раньше обедали в тишине, заставили Фаун помедлить у входа.

Заметив ее смущение, Даг улыбнулся и прошептал ей в ухо:

– Дозорные, когда соберутся все вместе, бывают шумной компанией, но ты не беспокойся. Ты не должна отвечать на вопросы, если не захочешь. Мы можем сделать вид, что ты все еще слишком потрясена схваткой со Злым, а потому избегаешь о ней говорить. Ребята поймут. – Рука Дага коснулась воротника Фаун, словно поправляя его, и она поняла, что дозорный хочет, чтобы отметины на шее были видны. – Думаю, не стоит упоминать о том, что случилось со вторым ножом; Мари и так уже об этом знает.

– Хорошо, – с облегчением ответила Фаун; Даг ввел ее в столовую, покровительственно обняв за плечи.

На этот раз вокруг столов сидели высокие устрашающего вида дозорные – человек двадцать пять, – некоторые еще покрытые дорожной грязью. Благодаря предупреждению Дага Фаун сумела не подпрыгнуть на месте, когда их появление было встречено шумными возгласами, стуком кулаков по столам и грубоватыми шутками по поводу трехдневного отсутствия Дага. Все это искупалось искренней радостью, звучавшей в голосах, и Даг, криво улыбаясь, отшутился:

– Эх вы, следопыты! Держу пари: вы не смогли бы найти глоток воды в дождевой бочке!

– Не дождевой, а пивной, Даг! – ответил ему кто-то. – Что с тобой случилось?

Даг оглядел комнату и отвел Фаун к столу в дальнем углу, за которым сидели всего двое дозорных – Утау и Рази, которых Фаун уже видела раньше. Те ободряюще кивнули девушке, а Рази ногой подвинул ей стул.

Фаун не могла различить дозорных из отрядов Мати и Чато; они перемешались, хотя и не бессистемно. Тут играл роль возраст: за одним столом сидели с дюжину седых воинов, включая Мари и еще двух женщин, которых Фаун не видела на ферме у колодца; она предположила, что они из другого отряда. Девушка с рукой на перевязи сидела за одним столом с тремя молодыми мужчинами, которые соревновались за честь нарезать для нее мясо; она отбивалась вилкой от их слишком услужливых рук и смеялась. Мужчины-дозорные были самых разных возрастов, а женщины – только совсем юные или довольно пожилые, и Фаун вспомнила рассказ Мари об обычаях Стражей Озера. В их лагерях, должно быть, пропорция была обратной...

Запыхавшиеся служанки сновали между столами, разнося подносы с мисками и кувшинами, которые быстро опустошались. Дозорные больше интересовались быстротой обслуживания и количеством еды, а не хорошими манерами; это так напоминало обычаи крестьянских кухонь, что Фаун скоро стала чувствовать себя свободно.

Когда Даг и Фаун уселись за стол и обменялись приветствиями с Утау и Рази, более молодой дозорный сбегал за тарелками, вилками и кружками, а потом они оба с Утау принялись усердно их наполнять. Они, конечно, засыпали Дага вопросами о его приключениях, но на Фаун бросали смущенные взгляды и ей не досаждали. Даг отвечал кратко и туманно или прибегал к той же эффективной тактике, что и на ферме Хорсфордов: отвечал вопросом на вопрос. В конце концов Утау и Рази оставили его в покое и предоставили возможность спокойно поесть.

Утау обвел взглядом комнату и заметил:

– Сегодня всем полегчало, особенно Мари. Глядишь, начальство и нам даст поблажку.

Рази мечтательно протянул:

– Может, они с Чато позволят нам устроить веселушки, прежде чем мы снова отправимся в дорогу.

– Чато сегодня в духе, – ответил Утау, кивнув на собравшихся за другим столом; впрочем, кто из сидящих за ним – командир, Фаун разобрать не смогла. – Может, нам и повезет.

– Что такое веселушки? – спросила Фаун. Рази широко улыбнулся.

– Это такая пирушка дозорных. Их иногда устраивают по случаю удачной охоты на Злого или когда встречаются два отряда. Поговорить с другими дозорными – это же праздник... не то чтобы мы не любили ребят из своего отряда, – Утау, услышав это, закатил глаза, – но видеть одни и те же лица многие недели надоедает. На веселушках бывают музыка и танцы. И пиво, если удается его добыть.

– Тут мы получим сколько угодно пива, – задумчиво сказал Утау.

– Да и уютных темных уголков найдется сколько хочешь, – с предвкушением сказал Рази, теребя кончик своей косы.

– Ну хватит – идею Фаун уловила, – с улыбкой остановил его Даг. Фаун подумала, что воспоминание о пирушках было ему приятно. – Может, и получится, но одно я вам скажу точно: Мари ничего не разрешит, пока не удостоверится, что кругом все чисто. – Он внимательно взглянул на кого-то поверх плеча Фаун. – Похоже, я напророчил. Сначала будет дело, а только потом потеха.

– Даг, вечно ты накаркаешь... – начал Рази.

– Ну как, вояки, отдохнули ножки? – раздался голос Мари.

Фаун повернулась и почтительно улыбнулась начальнице отряда, подошедшей к их столу. Рази уже открыл рот, но тут вмешался Даг:

– Не отвечай, Рази. Это вопрос с хитростью. Безопасно ответить на него так: «Я и сам не знаю, Мари, а почему ты спрашиваешь?».

Губы Мари дрогнули, и сладким голосом она проговорила:

– Как хорошо, что ты этим поинтересовался, Даг!

– Может, и не такой безопасный... – ухмыльнулся Утау.

– Как с ремонтом протеза? – по-прежнему обращаясь к Дагу, спросила Мари.

Даг поморщился.

– Сделают завтра к вечеру, может быть. Мне пришлось побывать в двух местах, прежде чем я нашел мастера, который согласился починить его бесплатно... или вернее, за то, что мы спасли жизнь ему, его семье, горожанам и всем жителям округи.

Утау сухо заметил:

– Ты, естественно, забыл упомянуть, что именно ты лично разделался со Злым.

Даг раздраженно отмахнулся:

– Во-первых, разделался не я. Во-вторых, никто не сделал бы этой работы в одиночку, так что горожане должны всем. Мне не следовало... никому из нас не следует клянчить.

– Так получилось, – сказала Мари, не обращая внимания на перепалку, – что на завтра имеется сидячая работа для однорукого воина. В чулане хранится сундук с записями об облавах и картами здешних окрестностей. В них нужно как следует разобраться. Обычное дело... Я хочу, чтобы кто-нибудь понимающий попытался разобраться, как этот Злой проскользнул сквозь наши заслоны, и сообразил, как заткнуть эту щель на будущее. Также мне нужен список ближайших округов, которые получали особенно мало внимания. Мы пробудем здесь несколько дней, пока раненые не поправятся, и займемся приведением в порядок снаряжения и пополнением запасов.

От этих новостей Утау и Рази повеселели.

– В то же время мы прочешем окрестности города, – продолжала Мари, – и сделаем это так, чтобы горожане видели нас за работой. – Мари подчеркнула последние слова и кивнула Дагу: – Устрой для них хорошее представление.

Тот фыркнул в ответ.

– Лучше мы предложим им вернуть вдвое больше зловредных привидений, чем было, если они недовольны нашей работой.

Рази поперхнулся пивом, которое как раз пил, и Утау услужливо, хоть и без особого успеха, заколотил его по спине.

– Ух, хотел бы я, чтобы такое было возможно! – пропыхтел Рази, отдышавшись. – Как было бы здорово хоть разок увидеть, какое выражение появится на этих глупых крестьянских рожах!

Фаун замерла на месте. Все удовольствие от веселой болтовни дозорных пропало. Даг напрягся.

Мари бросила на них обоих загадочный взгляд, но отошла, ничего не сказав. Фаун вспомнила их утренний разговор о том, что олухами бывают и крестьяне, и Стражи Озера. Вот так-то...

Рази продолжал болтать:

– Объезжать окрестности Глассфорджа – да это же каникулы! Ну да, в седле проведешь целый день, но зато спать будешь в настоящей постели. И ванну примешь! Да и еду не надо готовить, и на костре она не пригорит. Что ни говори, а в городе есть свои удовольствия!

– А ведь город построили крестьяне, – пробормотала Фаун; судя по тому, как Даг поморщился, она поняла: он ясно расслышал не произнесенное ею вслух «идиот».

Рази пожал плечами.

– Крестьяне сеют пшеницу, но кто посеял крестьян? Мы.

«Как это?» – подумала Фаун. Утау, не такой толстокожий, как Рази, бросил на Фаун взгляд и возразил:

– Ты хочешь сказать, что это сделали наши предки. Только не слишком ли большие ты приписываешь нам заслуги?

– Почему бы нам не признать свои заслуги? – буркнул Рази.

– И вину тоже? – спросил Даг. Рази поморщился.

– По-моему, мы это уже сделали. Получили по справедливости.

Даг улыбнулся, не разжимая губ, и поднялся из-за стола.

– Ох... Если мне предстоит провести завтрашний день, разбирая каракули отчетов, к тому же наверняка неполных, дам-ка я своим глазам отдых. Если все остальные так же не высыпались в последнее время, как я, то нас ждет спокойная ночка.

– Найди завтра побольше интересного в бумагах, Даг, – попросил Рази. – Чтобы работы здесь оказалось на несколько недель.

– Посмотрю, что удастся откопать.

Фаун тоже поднялась из-за стола, и Даг проводил ее до двери комнаты. Он не сделал попытки извиниться за Рази, но выражение его глаз было отсутствующим, и Фаун не понравилось ощущение, что его мысли гуляют где-то, куда ей вход закрыт. За окном густели теплые летние сумерки. Даг с подчеркнутой вежливостью пожелал Фаун доброй ночи.

На следующий день Даг поднялся на рассвете; Фаун, к его удовольствию, все еще спала. Тихо спустившись по лестнице, Даг оторвал от завтрака двоих дозорных, чтобы они отнесли сундук с бумагами в его комнату. Вскоре отчеты и карты заняли не только стол и постель, но и весь пол.

Даг слышал приглушенный скрип постели и шаги Фаун за стеной, когда девушка наконец встала и принялась одеваться. Через некоторое время Фаун осторожно заглянула в дверь, выходящую в коридор, и Даг вскочил, чтобы проводить ее в столовую. За завтраком было гораздо тише, чем накануне вечером: поодиночке или парами появлялись только последние сонные дозорные.

Поев, Фаун следом за Дагом поднялась наверх и с интересом принялась разглядывать бумаги и листы пергамента, разложенные по всей комнате.

– Могу я помочь?

Даг помнил, как быстро Фаун начинает скучать и как у нее чешутся руки, но в первую очередь он обратил внимание на невысказанное вслух «Можно мне остаться?». Он снисходительно позволил ей чинить карандаши или иногда приносить бумаги из другого угла, специально придумывая для нее занятия, – но такая работа развлекала ее и, к удовольствию Дага, держала поблизости. Фаун зачаровали карты и отчеты, и она принялась их читать, насколько могла. Дело шло медленно, и не по причине выцветших чернил или неразборчивого почерка. Утверждение Фаун, что она умеет читать, было правдой, но то, как она водила пальцем по строкам и шевелила губами, показывало, что беглости ей не хватает, возможно, из-за того, что ей не на чем было практиковаться. Однако когда Даг набросал на чистом листе бумаги таблицу, благодаря которой путаные данные отчетов становились бы понятны с первого взгляда, Фаун сразу же уловила логику этого.

В полдень в открытую дверь заглянула Мари. Она подняла брови при виде Фаун, которая сидела на постели, разбирая пометки на карте, но спросила только:

– Как дела?

– Почти заканчиваю, – ответил Даг. – Нет смысла смотреть записи больше чем за десять лет, мне кажется. Что-то сегодня здесь тихо. Чем занят народ?

– Кто чинит одежду, кто чистит оружие, а кто отправился в город. Лошадьми тоже нужно заняться: мы нашли кузнеца, сестра которого оказалась среди тех, кого мы спасли, и он охотно согласился помочь. – Мари подошла и взглянула поверх плеча Дага на таблицу, потом, сложив руки на груди, прислонилась к стене.? – Так как все-таки этот Злой проскользнул мимо нас?

Даг постучал пальцем по таблице, разложенной перед ним на столе.

– Вот этот район в последний раз обследовал три года назад отряд из лагеря Хоуп Лейк. Их было тринадцать, а они пытались сделать работу, предназначенную для шестнадцати дозорных. Троих не хватало. Если бы они действовали по плану, предназначенному для двенадцати человек, им пришлось бы сделать еще два рейса, чтобы охватить весь район, а они и так уже отставали на три недели от расписания. Правда, все равно нельзя утверждать, что они что-то пропустили: вполне возможно, что Злой тогда еще не вылупился.

– Я затеяла поиски вовсе не для того, чтобы найти виновного, – мягко сказала Мари.

– Я знаю, – вздохнул Даг. – А что касается пропущенных округов... – его губы раздвинулись в невеселой улыбке, – тут кое-что выясняется. Те окрестности Глассфорджа, которые можно за день объехать верхом, осматривались без запозданий – ну, по крайней мере без опозданий больше чем на год, – а вот по болотам к западу от города и горным ущельям на западе на коне не поездишь. – Даг помолчал и задумчиво пробормотал: – Лентяи.

Мари кисло улыбнулась и почесала нос.

– Понятно. Мы с Чато договорились, что он одолжит мне двоих и мы оба вышлем группы по шестнадцать человек, разделив между собой оставшиеся необследованными районы. Мы с ним оба останемся здесь: нам предстоит договориться с горожанами о том, что они должны нам за работу, так что я надумала поставить тебя во главе нашего отряда. Сможешь сам выбрать, какие округа осматривать.

– Как мило с твоей стороны, Мари! Выбирать между возможностью бродить по пояс в трясине и кормить пиявок или падать на острые камни... Не знаю, что и выбрать.

– Можно и иначе: засучив рукава помогать мне выкручивать руки горожанам. Как я заметила, у тебя это особенно хорошо получается.

Фаун, которая, отложив карту, внимательно прислушивалась к разговору, удивленно заморгала.

Даг с отвращением поморщился. Размахивать перед крестьянами покалеченной рукой, чтобы устыдить их и заставить щедро расплатиться, на его взгляд, было гораздо менее приятно, чем отбиваться от пиявок и даже вскрывать натертые седлом мозоли.

– Я поклялся, когда в последний раз устраивал по твоей просьбе такое представление, что больше никогда не стану этим заниматься. И сколько раз прежде я давал такую клятву... – добавил он задумчиво. – У тебя стыда нет, Мари.

– Выхода у меня нет, – устало возразила Мари. – Кто-то подсчитал, что нужны усилия по крайней мере десяти человек, остающихся в лагере, не считая детей, чтобы содержать одного дозорного. Любая мелочь, которую нам не удается выбить из жителей городов и ферм, приводит к еще большим опозданиям.

– Тогда почему мы не запрашиваем больше? Разве не для того мы заселили земли крестьянами? – Это был старый спор, и Даг все еще не знал правильного ответа на свои вопросы.

– Стоит ли нам снова делаться правителями? – мягко спросила Мари. – Не думаю.

– Ну а какова альтернатива? Позволить миру катиться в пропасть, потому что нам стыдно просить о помощи?

– Нужно поддерживать равновесие, – твердо сказала Мари. – Как мы всегда и делали. Мы не можем сделаться зависимыми от чужаков. – Ее взгляд упал на Фаун. – От других.

В комнате повисла тишина; потом Даг пробормотал:

– Я выбираю болота. – Мари слишком поспешно и с довольным видом кивнула, и Даг подумал, не сделал ли ошибки. Поразмыслив, он добавил: – И если еще ты разрешишь нам взять с собой кого-то из местных конюхов, нам не придется оставлять дозорного для присмотра за лошадьми.

Мари нахмурилась, но в конце концов неохотно кивнула.

– Хорошо. Это имеет смысл по крайней мере при однодневных вылазках. Начнете завтра.

Карие глаза Фаун расширились в испуге, и Дагу стал понятен источник тайного удовлетворения Мари.

– Погоди-ка, – сказал он, – а кто будет присматривать за мисс Блуфилд, пока меня нет?

– Хотя бы и я. Она не окажется в одиночестве: на постоялом дворе останутся четверо выздоравливающих, да и мы с Чато все время будем поблизости.

– Конечно, со мной все будет в порядке, Даг, – заверила его Фаун, хотя в голосе ее и звучало некоторое сомнение.

– А сможешь ты проследить, чтобы она не переутомлялась? – ворчливо проговорил Даг. – Что, если у нее снова начнется кровотечение? Или лихорадка?

Даже Фаун подняла брови от такого предположения и прошептала:

– В середине-то лета?

– Ну, я лучше сумею справиться с этим, чем ты, – ответила Мари, внимательно глядя на Дага.

«Смотрит, как я трепыхаюсь», – мрачно подумал Даг и решил на будущее вести себя сдержаннее. Он держал свой Дар под жестким контролем с тех пор, как они добрались до окраин Глассфорджа накануне, но Мари явно не нуждалась в нем, чтобы делать собственные проницательные заключения, тем более что в его присутствии Фаун сияла, как зажженная лампа.

Он скатал карту и вручил ее Мари.

– Ты можешь повесить ее на стену в столовой, и мы будем отмечать обследованные районы. Пусть ребята поразвлекутся. Если ты еще и намекнешь, что по окончании разрешишь веселушки, дело пойдет споро.

Мари согласно кивнула и ушла, а Даг привлек Фаун к тому, чтобы сложить бумаги в сундук по порядку.

Притащив ему охапку растрепанных и покрытых пятнами отчетов, Фаун сказала:

– Ты уже дважды упоминал о создании фермеров. Что ты имел в виду?

Даг сел на пятки и удивленно взглянул на нее.

– Разве ты не знаешь, откуда происходит твоя семья?

– Конечно, знаю. Это записано в нашей семейной книге, которая хранится вместе со счетами по ферме. Мой прапрапрапрадед, – она помедлила, отсчитывая поколения на пальцах, – переселился на север к холмам у реки из Ламптона почти двести лет назад и стал расчищать землю. Через несколько лет он женился, переселился за западный приток реки и основал нашу ферму. С тех пор там и живут Блуфилды. Поэтому даже ближнюю деревню назвали Вест-Блю.

– А где жили твои предки до Ламптона?

Фаун заколебалась.

– Я не уверена. Тогда был только Ламптон, Ламптон-на-Перекрестке и Верхний Ламптон еще не появились.

– Шестьсот лет назад, – сказал Даг, – вся эта страна от Мертвого озера почти до южного берега моря была безлюдной глушью. Стражи Озера из этих мест отправились на восток и на юг, где еще сохранялись поселения людей – твоих предков, – и уговорили некоторые группы переселиться сюда и построить себе дома. Предполагалось, что эта местность – к югу от определенной линии – достаточно очищена от Злых, чтобы снова стать безопасной. Как оказалось, это было не совсем так, хотя дела обстояли гораздо лучше, чем когда-то. Крестьяне и Стражи Озера обменялись обещаниями... к счастью, мой народ еще помнил, кто мы такие. Было еще два основных района заселения – один к востоку от Трипойнта, другой – к западу от Фермерской равнины, не говоря уже о южном, у Серебряных перекатов на реке Грейс, откуда и происходит большинство твоих предков. С тех пор потомки тех первых поселенцев медленно обживают новые территории.

Стражи Озера придерживаются на этот счет двух разных точек зрения. Одни полагают, что чем больше людей высматривают, не появились ли Злые, тем лучше. Другие считают, что таким образом Злые просто получают больше пищи. Мне приходилось видеть Злых, вылупившихся и в населенных, и в безлюдных местах, и я не вижу разницы между этими кошмарами, так что последний взгляд на вещи мне больше не нравится.

– Значит, Стражи Озера жили здесь раньше крестьян, – медленно проговорила Фаун.

– Да.

– А что было до появления Стражей Озера?

– Как, ты ничего не знаешь?

– Незачем делать вид, что ты так поражен, – обиженно сказала Фаун, и Даг знаком показал, что приносит ей извинения. – Я много чего знаю, просто не могу отличить, что правда, а что легенды и сказки, которые рассказывают детям на ночь. Когда-то давным-давно существовала целая цепь озер, а не одно большое мертвое, как теперь. Вокруг них стояли семь прекрасных городов, которыми управляли великие лорды-волшебники. Был волшебник-король, и прекрасные принцессы, и смелые воины и мореплаватели... и много кто еще. В городах стояли высокие башни, окруженные прекрасными садами, где пели украшенные драгоценными камнями птицы и жили волшебные звери, а благословение богов низвергалось, как вода из фонтанов, и сами боги вмешивались в жизнь людей... я бы такому просто перепугалась. Ох, и еще по озерам плавали корабли с серебряными парусами. Я думаю, что паруса-то были из обычной белой парусины и просто казались серебряными в лунном свете, потому что, будь они и в самом деле из серебра, корабли под его весом просто пошли бы ко дну. Ну, что наверняка легенда – это россказни о том, будто некоторые города тянулись на пять миль в ширину, – такого ведь не может быть.

– На самом деле, – прочистил горло Даг, – это как раз правда, я точно знаю. Руины Огачи всего в нескольких милях от берега. Когда я был еще только начинающим дозорным, мы с друзьями отправились на шлюпке, чтобы посмотреть на них. В ясный солнечный день хорошо видны верхушки каменных строений, протянувшихся вдоль прежней набережной. Огачи и на самом деле имел в ширину пять миль, а то и больше. Ведь именно его жители построили большаки, знаешь ли, – а они тянулись, пока не разрушились, на тысячи миль.

Фаун поднялась и отряхнула пыль с юбки, потом села на край кровати; на лице ее была написана напряженная работа мысли.

– Так куда же они все делись? Те строители.

– По большей части умерли. Некоторые выжили. Их потомки все еще здесь.

– Где?

– Здесь. В этой комнате. Ты и я.

Фаун в изумлении вытаращила на него глаза, потом с сомнением потупилась.

– И я?

– Легенды Стражей Озера говорят... – Даг помолчал, отсеивая и отбрасывая лишнее, – что Стражи Озера произошли от тех немногих лордов-волшебников, которые спаслись при катастрофе. А крестьяне – потомки обычных людей, уцелевших на окраинах, вдалеке от озер, которым удалось пережить первую, великую войну со Злыми, и две последующие, уничтожившие озера и оставившие Западные Уровни. – Которые те, кто там бывал, называли Мертвыми Уровнями, и Даг очень хорошо понимал почему...

– Разве была не одна только война? Я никогда о таком не слышала, – сказала Фаун.

– В определенном смысле, – кивнул Даг. – Может быть, та первая война так никогда и не кончалась. Ты не спросила о том, откуда взялись Злые.

– Из земли. Так всегда было. Только... – Фаун заколебалась, потом поспешно продолжала: – Только мне кажется, ты хочешь сказать, что так было не всегда, и собираешься рассказать, как они попали в землю. Верно?

– Я сам не очень ясно себе это представляю. Что мы знаем точно – это что все Злые произошли от первого великого Злого. Только они повелись не как мы – благодаря бракам, рождениям, смене поколений. Великий Злой был больше похож на чудовищное насекомое, отложившее десять тысяч яиц, из которых через некоторые интервалы времени вылупляются в земле новые.

– Я видела такое, – мрачно сказала Фаун. – Не знаю, что там было, но точно не жук.

Даг пожал плечами.

– Мы просто пытаемся так об этом думать. Я за свою жизнь видел несколько дюжин Злых и мог бы сказать, что первый Злой был зеркалом, которое разбилось на десять тысяч осколков, так что образовалось десять тысяч маленьких зеркал. Злые не материальны по свой внутренней сути. Они просто собирают вокруг себя материю, чтобы сделать себе домик, раковину. Они, похоже, питаются Даром.

– А как случилось, что первое зеркало разбилось?

– Первый Злой проиграл войну... так говорят.

– Боги пришли на помощь?

Даг фыркнул.

– Легенды Стражей Озера гласят, что боги покинули мир, когда явился первый Злой. И что они вернутся, когда земля будет полностью очищена от его порождений. Если, конечно, верить в богов.

– А ты веришь?

– В то, что их здесь нет, верю, да. Это тоже своего рода религия.

– Хм-м... – Фаун скатала последнюю карту и перевязала ее тесьмой, прежде чем передать Дагу. Даг положил свиток на место и закрыл сундук.

Несколько мгновений он сидел молча, положив руку на защелку.

– Какую бы роль они ни играли, – сказал он наконец, – не думаю, что только лорды-волшебники строили те башни и плавали на тех кораблях. Твои предки тоже в этом участвовали.

Фаун только моргнула, но о чем она подумала, Даг догадаться не мог.

– И лорды тоже не появились из ниоткуда и не свалились с неба, – упрямо продолжал Даг. – Среди нас есть такие, кто думает, что изначально был один единый народ и что волшебники вышли из него. Другое дело, что ради усовершенствования своего искусства они заключали браки между собой и использовали магию, чтобы обрести большее могущество и власть; так они отдалились от своих родичей. В этом и была, наверное, первая ошибка.

Фаун склонила голову к плечу и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в коридоре раздались шаги и в дверь просунул голову Рази.

– Ах, Даг, вот ты где! Ты только понюхай! – Он протянул Дагу маленькую стеклянную бутылочку и вытащил из нее кожаную пробку. – Дирла нашла аптекаря в городе, который этим торгует.

За плечом Рази стояла гордо улыбающаяся Дирла.

– Что это?? – спросила Фаун, наклоняясь и нюхая бутылочку. – Ой, какая прелесть! Пахнет ромашкой и клевером.

– Душистое масло, – ответил Рази. – Там продают семь или восемь сортов.

– Для чего вы его употребляете? – наивно спросила Фаун.

Даг мысленно отправил своего товарища на Мертвые Уровни.

– Для растирания усталых мышц, – предостерегающим тоном сообщил Даг.

– Ну и для этого тоже, – задумчиво протянул Рази.

– Растереть спину душистым маслом, – промурлыкала Дирла. – М-м-м, прекрасная идея.

– Как удачно, что вы двое зашли, – переменил тему Даг прежде, чем разговор стал чересчур увлекательным – и для него, вовсе не мечтающего о повторении ощущений во время поездки с фермы Хорсфордов, и для Фаун, которая, несомненно, стала бы еще и задавать вопросы. – Мне как раз нужно, чтобы сундук отнесли вниз. Тащите.

Рази с Дирлой поворчали, хоть и добродушно, и потащили сундук в кладовую.

Даг закрыл дверь за дозорными, отправил Фаун в ее комнату, а сам последовал за Рази и Дирлой, размышляя, рискнет ли спросить, где находится лавка аптекаря, и не окажется ли она ему по пути к мастеру, который чинит его протез.

Объезд болот к западу от Глассфорджа занял шесть дней.

Даг начал с самых ближних окрестностей и поэтому смог в первую ночь с отрядом вернуться ночевать на постоялом дворе, а заодно проведать и Фаун. После того как он со все с большим беспокойством искал ее по всем комнатам, Фаун нашлась на кухне, где чистила горох и болтала с поварихой и судомойками. Даг с облегчением прогнал видение: Фаун, печальная и одинокая, в окружении снисходительно посматривающих на неё Стражей Озера; однако опасения, что девушка станет слишком тратить силы, у него осталось.

На следующий день Даг выбрал самый дальний район – на осмотр которого ушло бы не меньше трех дней, – чтобы разделаться с самым неприятным делом. На жалобы молодых дозорных он ответил рассказами об объезде трясин к северу от Фермерской равнины холодной зимой; подробности были такими устрашающими, что даже самые большие ворчуны умолкли. Большую часть вещей можно было оставить там же, где и коней, но необходимость защищаться от москитов и мошек означала, что сапоги, штаны и рубашки снять никак нельзя, и одежда страдала от болотной жижи. Когда через три дня поздно ночью отряд вернулся в Глассфордж, дозорных порадовала протопленная баня, имевшая собственный колодец и расположенная между конюшней и основным зданием, хоть слуги и косились на них, а прачки бросали мрачные взгляды на заляпанную грязью одежду. На этот раз Фаун ждала Дага, занимаясь починкой белья и слушая рассказы руководивших этим занятием портних.

На следующий вечер, вернувшись из объезда, Даг за поздним ужином описал Фаун увиденное. Она, затаив дыхание, слушала рассказ о почти круглом совершенно плоском болоте примерно шести миль в диаметре, которое, как был уверен Даг, в прошлом служило логовом Злого, а теперь снова дало приют жизни – по большей части ядовитой и прожорливой, но, несомненно, процветающей. Даг полагал, что уничтожение Злого примерно на столетие опередило появление здесь первых поселенцев-фермеров. Фаун в ответ рассказала о своих приключениях в городе. Сасса, зять Хорсфордов, снова вернувшийся домой, заглянул на постоялый двор, чтобы выполнить свое обещание: показать Фаун свою стекольную мастерскую. Завершили они день визитом в бумажную мастерскую брата Сассы, а потом еще и побывали у мастера, делающего чернила, по соседству.

– Здесь больше всякой работы, чем я и мечтать могла, – задумчиво сообщила Фаун Дагу.

Однако она явно переоценила свои силы, так что, когда Даг провожал ее в ее комнату, она еле шла и зевала так, что с трудом сказала ему «Спокойной ночи». Даг занялся тем, что подкрепил ее Дар против начинающейся простуды и проверил, как заживают внутренние повреждения: нет ли воспаления или омертвения там, где Злой оставил свой отвратительный след, – после чего заставил девушку пообещать, что на следующий день она будет отдыхать.

Дальнейшие планы Дага оказались нарушены: один из дозорных умудрился запутаться в корнях ивы, уйти с головой под воду и к тому же разворошить гнездо водяных щитомордников. Поручив Утау командовать отрядом, Даг вернулся в город, посадив на коня перед собой потрясенного и очень больного дозорного. Дагу, к счастью, в дороге не пришлось делать ничего срочного или опасного с помощью своего Дара, хотя он мрачно думал о том, что Утау настоял на том, чтобы послать с ним двоих воинов как раз на такой случай. Однако пострадавший от укуса змеи пережил не только поездку, но и быстрое омовение в бане, после чего был уложен в постель. К тому времени Мари и Чато уже явились в его комнату, так что Даг смог поручить им дальнейшее лечение.

Новости, которые сообщила ему Мари, заставили Дага отправиться на поиски Фаун, даже не смыв с себя грязь. Голос девушки, задававшей – ну конечно же! – один из своих бесконечных вопросов, донесся со второго этажа, и Даг свернул в коридор. Дверь в комнату – комнату Сауна – была открыта, и Даг помедлил, прежде чем войти. Голос Сауна произнес:

– Мое первое впечатление о нем было как о ворчливом старике, который если и открывает рот, так только чтобы выругать тебя. Ты, верно, знаешь таких?

– О да.

– Он всегда ехал или шел позади и обычно бывал немногословен. Начал я прозревать, когда Мари поставила его крайним – на позицию, при которой за ним уже никого нет. Мы, понимаешь ли, рассредоточиваемся не так, чтобы постоянно видеть друг друга, а в пределах, когда чувствуем остальных при помощи Дара. Если ты и дозорные с обеих сторон от тебя чувствуют друг друга, можно быть уверенным, что Злого вы не пропустите. Мари послала его в сторону на милю. Это более чем вдвое превосходит возможности моего Дара.

Фаун охнула, поощряя рассказчика. Саун, должным образом вдохновленный, продолжал:

– Потом я начал замечать, что Мари, когда нуждается в чем-то, превосходящем обычные возможности, посылает его. Или иногда он сам подсказывал ей... Он редко что-то рассказывает, но если уж рассказывает, то о каких только местах не идет речь... я хочу сказать, что он как будто побывал везде. Я было начал складывать в голове все места и всех людей и подумал: «Как такое возможно?» И еще я раньше думал, что у него нет чувства юмора, и только потом понял, какой его юмор едкий и сухой. Сначала он не кажется ничем особенным, но потом увеличивается и увеличивается... А как было у тебя?

– Совсем иначе, пожалуй. Он просто явился. Весь целиком... и еще как явился! У меня такое чувство, что я с тех пор все распаковываю и распаковываю его, а до дна еще далеко.

– Хм-м... Он таким бывает и в дозоре.

– Он хороший боец?

– Кажется, что он видит больше, чем остальные... нет, не так. Скорее он более сосредоточен. Не знаю, понимаешь ли ты...

– М-м-м... может быть. Сколько ему на самом деле лет? Я никак не могу сообразить...

Как ни подавлял Даг свой Дар, кто-то из них в конце концов должен был почувствовать болотную вонь в теплом летнем воздухе. Даг придал лицу равнодушное выражение, постучал по двери и вошел.

Саун лежал на постели, и на поверхности виднелись только его повязки; все остальное скрывалось под простыней. Фаун в своем синем платье устроилась на стуле, положив босые ноги на край постели и шевеля пальцами в попытке поймать хоть какой-то ветерок от окна. В порядке исключения ее руки оказались ничем не заняты, но по темным волосам Сауна было заметно, что его недавно причесали, заплетя две аккуратные косы.

Дага приветствовали две широкие улыбки на лицах, одинаково молодых и одинаково бледных после перенесенных ран. Оба получили почти смертельные повреждения, когда он был в дозоре – от этой мысли Даг чуть не поморщился, – но оба смотрели на него с доверием и обожанием. Красота этих молодых людей была трогательной, хоть и вызвала у Дага смутную ревность. Это никуда не годилось... Шесть дней прочесывания болот без намека на близость Злого не должны были бы вызвать такую усталость и такие странные чувства.

– Привет, Искорка. Я тебя ищу. Здорово, Саун. Как твои ребра?

– Лучше. – Саун решительно приподнялся, но тут же поморщился, опровергая тем свои слова. – Мне велели прохаживаться по коридору. Фаун составляет мне компанию.

– Прекрасно! – жизнерадостно воскликнул Даг. – И о чем вы тут говорили?

Саун смутился.

– Ну, о том о сем...

Фаун быстрее нашла выход из положения:

– Зачем ты меня искал?

– Хочу кое-что тебе показать. Обувайся и пойдем в конюшню.

– Хорошо, – послушно ответила она и поднялась.

Босые ноги Фаун затопали по коридору, и Даг крикнул ей вслед: «Эй, погоди!» Он вроде не сказал ничего смешного, но ответом ему был ее обычный легкий смех. Неужели в обычных обстоятельствах эта девушка всегда бегает вприпрыжку?

Даг посмотрел на Сауна, размышляя, не следует ли того предостеречь. Этот широкоплечий парень нравился женщинам, Даг не раз это замечал, но данное обстоятельство раньше не вызывало у него озабоченности. Впрочем, сейчас, на положении больного, Саун не представлял опасности для любопытных крестьянских девчонок, решил Даг. А предостережение могло вызвать вопросы, на которые Дагу не хотелось бы отвечать, например: «А тебе какое дело?» – так что он ограничился дружеским кивком и двинулся из комнаты.

– Эй, Даг! – окликнул его Саун, ухмыляясь с подушки. – Старый дозорный!

– Да? – Проклятие, где мальчишка подхватил это его прозвище? Должно быть, Саун внимательно прислушивался к тому, что иногда бормотал себе под нос сам Даг.

– Можешь не притворяться таким суровым. Все, о чем мечтает твоя Искорка, – это послушать о подвигах Дага. – Саун откинулся на подушку, хихикая.

Даг покачал головой и ушел. Только спустившись на первый этаж, он сумел перестать морщиться.

Даг пришел в конюшню, все стойла которой были заняты конями дозорных из двух отрядов, ненамного раньше Фаун. Он подвел ее к стойлу, где находилась кроткая гнедая кобыла, и сказал:

– Поздравляю, Искорка. Мари договорилась обо всем официально. Теперь ты – хозяйка этой прекрасной лошади. Это твоя доля в плате, которую мы получили от отцов города. Я нашел для тебя и седло с уздечкой; седло как раз будет тебе по размеру. Сбруя не новая, но в хорошем состоянии. – Даг не стал упоминать о том, что это приобретение – результат его сделки с добродушным мастером, который так умело починил его протез.

Фаун просияла, скользнула в стойло и стала чесать уши кобыле; та от удовольствия фыркнула и выгнула шею.

– Ох, Даг, до чего она хороша! Только... – Фаун с подозрением сморщила нос, – не твоя ли это доля платы? Я хочу сказать... Мари была добра ко мне и все такое, но я не думаю, что она возьмет меня в дозорные.

Уж очень эта девушка сообразительна...

– Если бы все зависело от меня, ты получила бы гораздо больше, Искорка.

Сомнения Фаун, казалось, развеялись не вполне, но тут кобыла подтолкнула ее носом, и девушка снова принялась ее гладить.

– Ей нужно имя. Нельзя же все время называть ее «та кобыла»! – Фаун задумчиво закусила губу. – Я назову ее Грейс, в честь реки. Это красивое имя, а она – красивая лошадь, и к тому же несла меня так плавно. Хочешь быть Грейс, моя красавица? – Фаун продолжала ласкать лошадь, а та охотно заявила о своем согласии и на любовь девушки, и на имя, стукнув копытом и фыркнув, что заставило Фаун рассмеяться. Даг прислонился к стене, улыбаясь.

Через некоторое время Фаун отвлеклась от лошади, занятая новой мыслью, вышла из стойла и замерла, скрестив руки на груди.

– Только... только я не уверена, что смогу прокормить ее на жалованье доярки... или кем я смогу наняться.

– Она твоя. Можешь, если хочешь, ее продать, – невыразительным голосом сказал Даг. Фаун покачала головой, но выражение ее лица не стало более веселым. – В любом случае, – продолжал Даг, – тебе рано думать о работе. Лошадь понадобится тебе для путешествия.

– Я чувствую себя гораздо лучше. Кровотечение прекратилось два дня назад, и если бы мне грозила горячка, она, должно быть, уже началась бы. И голова у меня больше не кружится.

– Да, но дело в том... Мари дала мне отпуск, чтобы я съездил в лагерь и показал нож мастеру. Я знаю одного – самого лучшего. Вот я и подумал... Ламптон и Вест-Блу более или менее по дороге к лагерю Хикори, и мы могли бы побывать на твоей ферме и успокоить твоих родичей.

Глаза Фаун вспыхнули, но понять, что выражал взгляд, который она бросила на Дага, тот не смог.

– Я не хочу возвращаться. – Голос Фаун дрогнул. – Я не хочу, чтобы моя дурацкая история стала всем известна. – Голос Фаун обрел твердость, когда она заключила: – Не желаю и на сотню миль приближаться к Идиоту Санни.

Даг глубоко втянул воздух.

– Тебе не обязательно оставаться... Да ты и не сможешь: твое свидетельство необходимо в связи с этой историей с ножом. После того как все завершится, ты сможешь выбирать, куда отправиться.

Фаун закусила губу и потупилась.

– Они постараются не отпустить меня – я их знаю. Ни за что не поверят, что я взрослая... – Голос ее зазвучал отчаянно: – Только если ты пообещаешь отправиться вместе со мной и пообещаешь не оставлять меня там!

Даг положил руку Фаун на плечо, стараясь ободрить девушку в ее странном беспокойстве.

– А если ты по доброй воле захочешь остаться?

– М-м-м...

– Я просто пытаюсь понять, что тебя пугает – остаться здесь, остаться там или что я тебя брошу.

Фаун подняла на него огромные потемневшие глаза, ее губы приоткрылись... Даг обнаружил, что его голова склоняется, а рука обнимает тонкую талию... он словно падал с огромной высоты, падал на что-то мягкое...

Позади кто-то сухо кашлянул, и Даг резко выпрямился.

– Вот вы где, – сказала Мари. – Я так и думала, что найду вас здесь. – Голос ее звучал сердечно, но сузившиеся глаза смотрели на Дага в упор.

– Ох, Мари, – выдохнула Фаун. – Спасибо тебе за эту прекрасную лошадь. Я никак не ожидала... – Она сделала что-то вроде книксена.

Мари улыбнулась ей, умудрившись одновременно с иронией взглянуть на Дага.

– Ты заслужила гораздо больше, но мне не удалось выговорить дополнительной платы. Я чувствую себя в долгу перед тобой. – На это ни у Фаун, ни у Дага не нашлось ответа. Мари невозмутимо продолжала: – Фаун, прости, но мне нужно обсудить с Дагом кое-какие дела отряда.

– О, конечно! – весело воскликнула Фаун. – Пойду расскажу Сауну про Грейс! – Она вприпрыжку убежала, бросив Дагу улыбку через плечо.

Мари прислонилась к столбу, скрестив руки на груди, и молча смотрела на Дага, пока Фаун могла ее слышать. В конюшне было прохладно, хотя снаружи и припекало полуденное солнце, пахло лошадьми и стояла тишина, если не считать редкого шевеления разомлевших от жары животных и ленивого жужжания мух. Даг ждал, понимая, что ничего приятного не услышит, подняв подбородок и сцепив за спиной правую руку и протез.

Долго ждать ему не пришлось.

– Что это ты затеял, парень? – прорычала Мари.

Единственный ответ, который пришел Дагу в голову, был «Что ты имеешь в виду, Мари?» – но это казалось напрасной тратой времени и усилий. Даг прикрыл глаза и стал ждать продолжения.

– Неужели мне нужно перечислять все последствия твоего увлечения? – сказала Мари, и в ее голосе отчетливо прозвучало раздражение. – Проклятие, такую лекцию ты и сам мог бы прочесть. Да и, наверное, не раз читал.

– Раз или два, – кивнул Даг.

– Так о чем же ты думаешь? И думаешь ли вообще?

Даг сделал глубокий вдох.

– Я знаю, ты хочешь сказать мне, чтобы я держался подальше от Фаун. Только я не могу. Пока не могу. Нас связывает нож – до тех пор, пока я не побываю в лагере. Нам предстоит совместное путешествие – ты не можешь этого отрицать.

– Меня беспокоит не то, что может случиться в дороге. Меня беспокоит то, что будет происходить на привалах.

– Я не сплю с ней.

– Не спишь – пока что. Ты наглухо запирал свой Дар в моем присутствии с того самого момента, как вы вернулись. Что ж, я знаю – отчасти такова твоя привычка, ты всегда отключаешься во сне. Но это... ты похож на кота, который думает, будто его никто не видит, потому что он спрятал голову в мешок.

– Ах, мои мысли должны принадлежать только мне. А кроме того, оказавшись среди крестьян, нужно прятать от них Дар.

– Прекрасное оправдание, – фыркнула Мари.

– Я еду с ней в лагерь, – упрямо повторил Даг. – Это решено.

Ласковым голосом Мари пропела:

– Собираешься похвастаться ею перед своей матерью? Ах, как мило!

Плечи Дага поникли.

– Сначала мы побываем на ее ферме.

– Ах, так ты собрался познакомиться с ее матерью. Превосходно! Вот радости-то будет! Может, лучше вам двоим взяться за руки и прыгнуть со скалы? Это будет быстрее и не так болезненно.

Губы Дага против его воли дрогнули в улыбке.

– Пожалуй. Так и следует поступить.

– В самом деле? – Мари оттолкнулась от столба и стала ходить туда-сюда по проходу. – Ну, если бы ты был сопливым парнишкой-дозорным, которому не терпится порезвиться на стороне, я просто дала бы тебе подзатыльник и положила бы конец приключению. А сейчас я не могу понять: пытаешься ты дурить голову мне или самому себе.

Даг стиснул зубы и продолжал молчать. Это казалось ему самым разумным.

Мари снова вернулась к столбу, оперлась на него и почистила сапог.

– Понимаешь, Даг, – сказала она со вздохом, – я уже давно слежу за тобой. Когда ты в дозоре, ты никогда не позволяешь себе небрежно отнестись к своему оружию, или к еде, или к отдыху, или к состоянию ног. Ты же не начинающий, полный героического вздора о своей неутомимости, пока не врежется лбом в скалу. Ты готовишь свое тело к длительному употреблению.

Даг согласно склонил голову, хоть и не понимал, к чему клонит Мари.

– Однако хотя ты не моришь голодом свое тело и все еще собираешься жить, как раньше, ты моришь голодом сердце и, похоже, ожидаешь, что оно будет служить тебе вечно. Выплачивать ему долг ты не собираешься... Так что если ты упадешь – точнее, когда ты упадешь, – ты упадешь как изможденный голодом человек. Сейчас я вижу, как ты начинаешь крениться, и боюсь, что никакие мои слова не смогут тебя удержать. Да пропади оно все пропадом, я не понимаю, – в голосе Мари с новой силой зазвучало огорчение, – почему ты так и не связал себя ни с одной из симпатичных вдов, с которыми твоя мать... ну пусть не мать, а друзья и родичи тебя знакомили... пока наконец не отчаялись. Будь все иначе, ты бы имел иммунитет по отношению к теперешней глупости, и никакой нож не сбил бы тебя с толку.

Плечи Дага поникли еще сильнее.

– Это было бы несправедливо по отношению к женщине. Я не способен снова на то, что было у нас с Каунео. Не потому, что другим женщинам чего-то не хватает. Дело во мне. Я не могу дать того, что давал Каунео. Я опустошен и сух.

– Никто иного и не ожидал, за исключением, может быть, тебя. У большинства людей не бывает того, что было у вас с Каунео, если хотя бы половина того, что я слышала, правда. И все же люди вполне сносно живут дальше.

– Женщина умерла бы от жажды, пытаясь достать воду из этого колодца.

Мари покачала головой, неодобрительно поджав губы.

– Ты драматизируешь, Даг.

Он пожал плечами.

– Не настаивай на ответах, которых ты не хочешь слышать.

Мари отвела глаза, посмотрела на увешанные пыльной паутиной и клочьями соломы балки и попыталась подойти с другой стороны.

– Ну, учитывая все, я не могу возражать против того, чтобы ты дал себе волю. В конце концов, у этой деревенской девчонки тут нет родственников, которые могли бы поднять крик.

Глаза Дага сузились; в его сердце пробудилась глупая надежда: не хочет ли Мари сказать, что не станет вмешиваться? Да нет, не может быть...

– Если уж тебя нельзя вразумить, что ж... такие вещи случаются. – Сарказм в голосе Мари ничего не оставил от надежды. – Но если ты так полон решимости влипнуть, ты должен иметь план того, как собираешься выпутываться, и я хочу, чтобы ты мне об этом рассказал.

«Я совсем не хочу выпутываться. Я не хочу, чтобы наступил конец». Понимание этого смутило Дага, он совсем не представлял себе, чего хочет. Проклятие, он ведь и не начал ничего!.. Спор с Мари развивался слишком быстро для него, как, несомненно, Мари и хотела...

– Все великие планы, которые я составлял в жизни, кончались ужасными сюрпризами, Мари. Я уже давно поклялся, что не буду ничего планировать.

Мари презрительно покачала головой.

– Я почти хотела бы, чтобы ты оказался просто олухом, которому хватило бы подзатыльника. Впрочем, нет... Ты – это ты. Если девчонка погибнет – а я не вижу, как возможно что-либо другое, – то же ждет и тебя. Двойное несчастье. Я вижу, как оно приближается, и ты наверняка тоже. Так что же ты собираешься делать?

Даг напряженно спросил:

– А что ты предлагаешь, провидица?

– Твоя затея не может кончиться добром. Так что не начинай.

«Я и не начал», – хотелось ему сказать. Правда на языке, но ложь перед Даром... Выносливость уже давно была его последней сохранившейся добродетелью; Даг призвал себе на помощь терпение и просто стоял перед Мари.

Не обращая внимания на его упрямое молчание, Мари переменила позу и начала атаку снова:

– Все рожденные с нашей кровью имеют два великих долга. Первый – продолжать бесконечную войну, с непреклонной решимостью, в жизни и в смерти, с надеждой и когда надежды нет. Этому долгу ты никогда не изменял.

– Кроме одного раза.

– Никогда, – возразила Мари. – Полный проигрыш – это не поражение, а просто проигрыш. Такое иногда случается. Я ведь не слышала, чтобы ты бежал с того перевала, Даг.

– Нет, – ответил он, – такого шанса у меня не было. Окружение делает бегство несколько сомнительным, и у меня не было времени разгадать эту загадку.

– Ну ладно... есть еще и второй долг, не менее великий, без которого первый ничего не стоит и делается просто обманом. Этот долг ты до сих пор не выполнял ни в малейшей мере.

Даг вскинул голову, уязвленный и настороженный.

– Я расплатился кровью, потом, годами жизни. Я все еще собираюсь отдать свои кости и смерть сердца, если получится, но в самоубийстве – потворстве своим слабостям и измене долгу – никто меня обвинить не сможет: я так решил много лет назад. Не знаю, чего еще ты от меня хочешь.

Губы Мари сжались, взгляд стал пристальным; в голосе зазвучала убежденность:

– Второй долг – создать следующее поколение, которому можно будет передать воинский долг, потому что все, что мы делаем, вся кровь, пот, самопожертвование станут ничем, если мы также не передадим свое телесное наследство. И это – дело, к которому ты последние двадцать лет поворачиваешься спиной.

Правая рука Дага стиснула деревянное запястье левой с такой силой, что дерево затрещало; дозорный усилием воли ослабил хватку на протезе, который с такими трудами недавно удалось починить. Он попытался так же стиснуть и зубы, но ответ все же вырвался:

– Уж не позаимствовала ли ты подбородок моей матери?

– Думаю, что могла бы повторить ее речь наизусть – мне достаточно часто приходилось выслушивать ее жалобы, – но нет, подбородок мой собственный, и позиция тоже моя, оплаченная кровью. Послушай, я понимаю, что твоя мать слишком сильно давила на тебя после смерти Каунео, в результате чего ты так ощетинился; я знаю, что тебе нужно было больше времени, чтобы справиться с собой. Но времени прошло достаточно, Даг, пора тебе ожить. Эта маленькая крестьяночка – тому доказательство. И я не хочу оказаться под обвалом, когда ты рухнешь.

– Тебе такое не грозит: мы уезжаем.

– Это хорошо, но недостаточно. Я хочу получить твое слово.

«Ничего у тебя не получится». Не была ли эта мысль своего рода решением? Даг знал, что доводы Мари поколебали его, но не переступил ли он уже черту? «И что это за черта?» Даг не мог бы сказать, но голова у него разболелась от жары, а усталость стала невыносимой. Грязь на одежде засохла, тело чесалось и воняло. Он мечтал о холодной ванне. Если подержать голову под водой достаточно долго, может быть, боль утихнет? Минут десять—пятнадцать...

– Если бы я погиб на Волчьем перевале, я все равно остался бы бездетным, – прорычал Даг. «Тогда даже мои родичи не могли бы жаловаться или по крайней мере мне не пришлось бы выслушивать...» – У меня есть план. Почему бы тебе просто не притвориться, что я умер?

Даг повернулся на каблуке и вышел из конюшни. Это было бы еще более впечатляющим, если бы Мари так яростно не выкрикнула ему вслед:

– Действительно, почему бы и нет? Ты ведь умер!

11.

Даг полагал, что держит свой Дар в узде, но, по-видимому, его раздражение все-таки просачивалось настолько, чтобы трое выздоравливающих покинули баню через пять минут после его прихода. Впрочем, через некоторое время и тело, и разум его охладились достаточно, и Даг решил поискать себе полезное занятие, желательно не в обществе товарищей по дозору. Такое занятие нашлось: нужно было отнести к мастеру седло со сломанной лукой, а заодно и забрать сбрую, которую тот уже привел в порядок; это заполнило время до ужина и прибытия встревоженного Утау и остальных перемазанных грязью дозорных.

Доводы Мари были не так уж неверны... все они были правильны, мрачно признал Даг. Устыдившись, он добросовестно принялся укреплять самоограничения, которые еще недавно были для него естественны, как дыхание... дыхание, почему-то ставшее трудным, как если бы у него на груди лежал тяжелый камень. «Мертвецы не нуждаются в воздухе, а?».

Тем вечером за ужином Даг разговаривал с Фаун с безукоризненной вежливостью, но и только. Девушка смотрела на него с любопытством и настороженностью. Однако за столом было достаточно других дозорных, к которым она могла приставать со своими вопросами; сегодня ее в основном интересовало, как организованы отряды и куда посылается дозор, так что молчание Дага внимания не привлекало.

Никогда еще сдержанность не казалась ему такой унылой.

Следующий день был официально посвящен отдыху и подготовке к веселушкам, и Даг позволил запрячь себя в доставку припасов из города, закупленных обрадованными дозорными. С Мари он увиделся всего на минуту: предложил себя в качестве охранника у входа и получил короткий отказ.

– Не могу же я поставить в охрану того дозорного, который разделался со Злым и в честь которого и устраивается празднество, – решительно сказала Мари. – Начнется бунт, и совершенно оправданный. – Поколебавшись, она неохотно добавила: – Позаботься о том, чтобы крестьянская девушка знала, что и она приглашена.

Вскоре после этого Даг попался в когти энтузиаста из отряда Чато, который собирал музыкантов-любителей и заставлял их репетировать, что было ново для всех участников, и не освободился до того момента, когда пришло время идти за Фаун.

Фаун заглянула в зеркальце и нашла, что зеленые ленты, которые одолжила ей для прически Рила со сломанной ногой, очень хорошо подходят к ее зеленому платью. Рила учила Фаун заплетать косы, как это принято у Стражей Озера, что, как выяснилось, имело разные значения: строгий узел, как тот, что носила Мари, был знаком траура, кроме тех случаев, когда такая скромная прическа делалась перед боем. Эти знания позволили Фаун по-другому взглянуть на дозорных и вызвали у нее странное чувство: как будто мир повернулся у нее под ногами, пусть и чуть-чуть, и не мог уже теперь повернуться обратно. Во всяком случае, Фаун могла быть уверена, что, завязав волосы высоко на затылке лентами, так что кудри струились конским хвостом, она не сказала бы тем ничего, что не хотела бы сообщить одному дозорному...

Когда Даг подошел к ее двери, он выглядел веселым и спокойным, и Фаун подумала, что Мари, должно быть, накануне в конюшне сообщила ему какие-то плохие новости, из-за чего он и был таким угнетенным за ужином. Но теперь его глаза блестели. Простая белая рубашка заставляла его медную кожу сиять, запах болота, конского пота и усталости был смыт лавандовым мылом, к аромату которого примешивался его собственный теплый запах. Волосы Дага были вымыты и блестели и уже торчали в стороны, хоть и были недавно причесаны... и их очень хотелось погладить, если бы удалось дотянуться. Встать на цыпочки... Принести стремянку... Придумать еще что-нибудь...

В столовой все не слишком отличалось от обычного ужина – собравшиеся были голодными и шумными, – только на этот раз в комнате было тесно, потому что собрались одновременно дозорные из обоих отрядов. Бросалось в глаза только то, что все они были чистыми, а от многих еще и пахло душистой водой. На праздник все надели свою обычную одежду, только выстиранную и выглаженную. Фаун решила, что в седельных сумках не так уж много места, чтобы возить с собой наряды; по крайней мере женщины, как и всегда, были в штанах. Да и носят ли они вообще юбки? Вот в прическах отличие было заметно: некоторые молодые дозорные даже вплели в косы колокольчики.

Угощение и выпивка, в особенности выпивка, подавались и в соседней комнате, где стулья были отодвинуты к стенам, а половики скатаны, чтобы не мешать танцам. Фаун нашла себе местечко рядом с другими выздоравливающими – Сауном, Рилой и тем бедолагой, которого накануне укусила змея и который теперь терпеливо сносил насмешки товарищей по этому поводу. Впрочем, любители подразнить зато разносили пиво и делали это часто. Фаун отхлебнула из своей кружки и поблагодарила дозорного застенчивой улыбкой.

Даг ненадолго исчез, но потом вернулся, ввинчивая что-то в деревяшку на своем запястье. Фаун изумленно заморгала, когда это оказался тамбурин с добавочным креплением, чтобы Даг мог надежно его удерживать.

– Надо же! Я и не знала, что ты на чем-то играешь! – Даг ухмыльнулся и пробежал пальцами по натянутой коже. Зажигательный ритм заставил Фаун приподняться со стула. – Как здорово! А на чем ты играл до того, как потерял руку?

– Да на тамбурине же, – весело ответил он. – Я пробовал играть на флейте, но никак не мог ее удержать, даже когда пальцев у меня было вдвое больше, чем сейчас. А когда я начинал играть на скрипке, меня ругали за то, что я мучаю кошку. На тамбурине ведь нельзя сфальшивить. А кроме того, – заговорщицки понизил голос Даг, – это освобождает меня от обязанности танцевать. – Он подмигнул Фаун и отправился в дальний конец комнаты, где уже собирались другие дозорные.

Набор инструментов казался случайным, объединяло их лишь одно: все были маленькими, помещающимися в уголке седельной сумки: несколько флейт, деревянных, глиняных, костяных, две скрипки. В остальном оркестр состоял из барабанщиков, притащивших для себя со всей гостиницы тазы и сковородки. Собравшиеся в комнате притихли.

К тишине поднялся седовласый дозорный с флейтой и начал играть мелодию, которую Фаун нашла зачаровывающей; она почувствовала, как по спине побежали мурашки. Девушка пристально посмотрела на костяной инструмент, на поверхности которого была видна выжженная надпись, и внезапно почувствовала уверенность: кость принадлежала чьему-то родичу. Ведь костей бедра всегда две, но сердца рождаются по одному; так что же делают мастера Стражей Озера с излишками? Мелодия так брала за сердце, что не могла быть ничем иным, кроме молитвы или гимна, сложенного в память о великом событии; Фаун видела, как губы многих дозорных шевелятся, повторяя слова, несомненно, всем известные. После окончания мелодии целую минуту стояла тишина; все сидели, опустив глаза.

Внезапная дробь ударных инструментов разорвала печаль в клочья; звуки были так сильны, что едва не выбивали стекол в окнах. Музыканты заиграли быстрый танец, и комнату тут же заполнили вскочившие на ноги дозорные. Они танцевали не парами, а целыми группами, выписывая сложные фигуры вокруг друг друга. Если не считать того, что никто не обращал внимания на пол партнера, это было похоже на крестьянские танцы в амбаре, хотя дозорные, похоже, обходились без распорядителя. Фаун подумала, что Стражи Озера, должно быть, используют для этого свой Дар: какими бы сложными ни были фигуры, почти никто не сбивался; если же такое случалось, раздавался свист и смех, и вся компания начинала танец снова, подхватив ритм музыки. Весело звенели колокольчики в косах. Даг стоял позади остальных музыкантов, четко отбивая ритм и иногда подчеркивая его звоном колокольчиков. Он выглядел удивительно довольным собой и, хотя не пел и ни с кем не разговаривал, отвечал улыбкой на шутки окружающих.

Страсть молодых дозорных к быстрым танцам казалась ненасытной, но в конце концов запыхавшихся музыкантов сменили двое певцов. За окнами долгий летний день уступил место сумеркам, в комнате стало жарко от огня свечей и ламп, от разгоряченных тел. Даг вывинтил из крепления тамбурин и уселся у ног Фаун, подкрепляя силы пивом, которое непрерывно разносили добровольцы.

Одна из песен была Фаун совсем незнакома, вторая имела знакомую мелодию, но другие слова, а третью Фаун приходилось слышать, когда тетушка Нетти напевала ее за пряжей. Фаун стала гадать, сложили ли ее крестьяне или Стражи Озера... Певцами были мужчина и женщина из отряда Чато, и их голоса чудесно сочетались: ее – высокий и нежный, его – низкий и глубокий. Фаун к этому времени уже не могла бы сказать, вымысел или нет песня о заблудившемся дозорном, который танцует с волшебными медведями.

Потом к певцам присоединился игрок на флейте, и когда он заиграл вступление к следующей песне, Даг резко поставил на пол свою наполовину полную кружку. Его улыбка, обращенная к Фаун, теперь скорее напоминала гримасу.

– Мне нужно выйти. Пиво, понимаешь ли... – Извинившись, Даг поднялся на ноги.

Три пары глаз встревоженно уставились на него: Мари, Утау и еще одного из старших дозорных... Мари даже сделала вопросительный жест: «Не нужно ли?..» – на что Даг только покачал головой и вышел из комнаты, не оглядываясь.

«Пять десятков воинов вышли в путь в тот день...» – начиналась песня, и Фаун быстро поняла, что вызвало неожиданный уход Дага: песня оказалась длинной балладой о битве на Волчьем перевале. В поэтическом кружеве не упоминалось имен, баллада говорила только о мужестве, жертвенности и победе, она звала слушателей проникнуться духом героев, и при других обстоятельствах Фаун сочла бы ее захватывающей. Большинство дозорных были искренне тронуты и зачарованы; Рила вытерла слезу, а Саун слушал разинув рот.

«Они не знают!» – поняла Фаун. Саун, который нес дозор с Дагом и утверждал, что хорошо его знает, не знал... Утау, слушавший, прикрыв рот рукой и с потемневшими глазами, знал; знала, конечно, Мари, кидавшая встревоженные взгляды на дверь, через которую вышел Даг и через которую не спешил возвращаться... Наконец баллада кончилась и зазвучала другая песня, более жизнерадостная.

Когда Даг так и не вернулся, Фаун сама выскользнула из комнаты. Кто-то еще вошел в туалетную комнату, так что Фаун стала искать вне дома. Снаружи стояла приятная прохлада, голубые тени оживали в желтом свете, льющемся из окон и от фонарей, висящих у входа и над дверью конюшни. Даг сидел на скамье во дворе, откинув голову к стене, и смотрел на летние звезды.

Фаун села рядом с ним; дружеское молчание окутывало их как ночь. Несмотря на свет фонарей, звезды сияли ярко и казались близкими; небо было безоблачным.

– С тобой все в порядке? – наконец спросила Фаун.

– Ага. – Даг запустил руку в волосы и задумчиво добавил: – Когда я был мальчишкой, я просто обожал все эти героические баллады. Я знаю наизусть дюжины. Интересно, может быть, все эти старые боевые песни тоже казались непристойными воинам, которые выжили в тех битвах?

«А он ведь утверждает, что не умеет петь». Не в силах разрешить противоречие, Фаун сказала:

– По крайней мере такие песни помогают людям помнить.

– Да. К несчастью.

– Это была неплохая песня. Я сказала бы, что баллада превосходна. Как баллада.

– Я этого не отрицаю. Вины сказителя тут нет – кто бы ни сложил песню, он потрудился на совесть. Не будь баллада столь совершенной, она не вызывала бы у меня такого желания плакать или крушить все вокруг... – «Поэтому-то я и ушел». – Мой Дар немного чересчур чувствителен – под влиянием музыки. Я не хотел портить всем настроение. Собери вместе на неделю тридцать восемь усталых и нервных дозорных, и уныние быстро может стать заразным.

– Вы часто играете во время объездов? – Фаун попыталась представить себе дозорных, поющих и танцующих вокруг лагерного костра; должно быть, погода не всегда этому способствует...

– Изредка. В лагере вечера часто бывают очень занятыми: мы коптим мясо, сушим лекарственные растения, которые собираем по дороге, пишем отчеты и составляем карты. Если мы в дозоре верхом, много времени уходит на уход за конями. Кроме того, нужно обучать молодежь, да и опытным воинам необходимы тренировки. Починка одежды и обуви, готовка, стирка... Это все простые занятия, но они никогда не кончаются.

Воспоминания заставили Дага говорить медленно и задумчиво.

– Отряды бывают разного размера – в северных землях в дозор отправляются человек сто пятьдесят – двести для большой сезонной охоты в безлюдных местах, но к югу от озера можно обходиться более короткими объездами и меньшими отрядами. Но даже в этом случае многие недели не видишь никого, кроме товарищей по отряду, так что вскоре все знают все песни, и начинаются сплетни. И деление на партии. И розыгрыши. И месть за розыгрыши. И драки из-за мести за розыгрыши. А потом и поножовщина из-за... ну, ты понимаешь. Хотя если командир отряда позволит завариться такому супу, можно не сомневаться: его ждет незабываемый разговор с Вороном-Громовержцем.

– Тебе такое выпадало?

– Не по данному поводу. Впрочем, любой разговор с Громовержцем оказывается незабываемым. – Даг почесал нос и улыбнулся, глядя на мягко светящиеся окна. Пение прекратилось, и снова зазвучали танцевальные мелодии. Топот ног заставлял весь дом вибрировать, как барабан.

– Так, что там еще... Все очень любят отправляться в лес за дровами теплыми летними ночами.

Фаун обратила внимание на юмор, с которым Даг произнес последнюю фразу.

– Казалось бы, дрова скорее нужны холодными зимними ночами.

– М-м-м... понимаешь, в теплую ночь никто не станет жаловаться, если человек проведет в лесу часа два и вернется без дров. Купание в реке тоже очень приятное дело.

– В темноте? – с сомнением спросила Фаун.

– Вопрос скорее возникает насчет реки, особенно когда начинаются заморозки. Хорошая прогулка тоже радует, если пришлось с рассвета еле тащиться. Ну а уж разведка и подавно привлекает многих добровольцев. Ведь в лесу водятся кровожадные белки, и каждую минуту можно ждать нападения. Всегда лучше быть в готовности. – Даг хихикнул.

– Ах вот что... – наконец поняла Фаун. Ее губы растянулись в улыбке, вызванной, впрочем, скорее редким зрелищем: веселыми морщинками в уголках глаз Дага.

– Только такие развлечения часто кончаются ссорами, люди перестают друг с другом разговаривать или, что еще хуже, препираются до бесконечности, так что хочется спрятаться под одеяло или завизжать. Впрочем, это мелочи, – снисходительно вздохнул Даг. – Опытные дозорные обычно ведут себя спокойно, это только молодежь бывает непоседливой. Ведь жизнь не ограничивается дозором. Объезды – это не те чрезвычайные обстоятельства, когда бросаешь все и совершаешь геройства, а потом навсегда возвращаешься домой. На рассвете следующего дня все начинается заново. Тебе все равно приходится подниматься и топать, куда положено. – Даг потянулся, и суставы его скрипнули, словно протестуя против раннего подъема. – Мы ведь не безумцы все как один, хотя иногда так кажется, – продолжал Даг тихо. – Благодаря Дару настроения в отряде оказываются очень заразными. Тут не нужны слова и жесты: все носится в воздухе. – Рука Дага очертила уходящую вверх спираль. – Вот как сейчас, например. Как только несколько человек откроются друг другу, возникает... утечка. Веселушки особенно хороши в этом отношении. Дом сейчас просто переполнен Даром. Какие только глупости не начинают казаться удачной идеей... спасибо отсутствующим богам за пиво.

– Пиво?

– Я пришел к выводу, что пиво, – Даг многозначительно поднял палец, и Фаун поняла, что он слегка пьян: друзья в изобилии снабжали музыкантов напитками, чтобы те играли с воодушевлением, – существует для того, чтобы на следующий день винить его во всех грехах. Это очень прискорбный напиток – пиво.

– Крестьяне пользуются им для того же самого, – заметила Фаун.

– Такова всеобщая потребность. – Даг моргнул. – Пожалуй, мне нужно добавить.

– Ты хочешь пить?

– Нет. – Даг согнулся и искоса глянул на девушку. Его глаза казались темными провалами, собравшими в себя всю ночную тьму. Свет фонаря создал оранжевый нимб вокруг его головы и ласково пробежал по покрытой потом коже. – Просто я оценил возможность раскаяния...

Он наклонился к Фаун, и она замерла от надежды такой отчаянной, что она ощущалась как страх. Не поцелует ли он ее? Его дыхание пахло пивом, усталостью... и Дагом. Сама Фаун дышать перестала.

Тишину нарушали только удары сердец.

– Нет, – вздохнул Даг. – Нет. Мари была права. – Он выпрямился, а Фаун чуть не разрыдалась и едва не кинулась ему в объятия.

«Нельзя! Не смей! Он подумает, что ты... именно такая, как тебя назвал Идиот Санни». То мерзкое слово – «шлюха» – жгло память Фаун, как воспалившаяся рана. Это гадкое слово каким-то образом превратило ее в гадкое существо, как капля чернил или крови окрашивает воду. «Для Дага я хочу выглядеть красивой... высокой». Будь она выше ростом, никто не посмел бы называть ее всякими нехорошими словами просто за то, что она хотела так многого...

Даг вздохнул, улыбнулся и поднялся, протянул Фаун руку, и они вместе вошли в дом.

В холле Даг повернул голову и прислушался.

– Хорошо, что на тамбурине уже кто-то играет. Значит, до конца вечера обойдутся без меня. – И действительно, музыка, доносившаяся из-за двери, казалась более медленной и сонной. Даг двинулся к лестнице.

К Фаун наконец вернулся голос:

– Ты идешь наверх?

– Ага. Все было хорошо, но только для одного дня довольно. А ты?

– Я тоже немного устала. – Фаун двинулась следом за Дагом. То, что случилось (или не случилось) на скамье во дворе, очень напоминало тот момент на дороге... какой-то поворот, который она прозевала.

Когда они достигли лестничной площадки второго этажа, какая-то дверь распахнулась, и из нее вывалились, хихикая, Дирла и двое дозорных из отряда Чато. Они весело приветствовали Дага и двинулись дальше по коридору. Фаун замерла на месте и вытаращила на них глаза: компания задержалась у двери Дирлы, один из парней обнял Дирлу за шею и поцеловал, хотя она все еще прижимала к груди руку второго... Высокая Дирла выставила вперед ногу, толкнула ею дверь, и вся компания исчезла в ее комнате; дверь закрылась, поставив точку на середине какой-то шутки.

– Даг, – нерешительно спросила Фаун, – что это было?

Даг насмешливо выгнул бровь.

– А что тебе показалось?

– Неужели Дирла... Я хочу сказать... неужели Дирла отправится в постель с этими ребятами?

– Похоже на то.

Похоже?.. Если его Дар сообщал ему хотя бы половину того, о чем он раньше говорил, то он должен бы знать точно...

– С обоими?

– Ну, в отряде обычно неравное число мужчин и женщин. Приходится искать выход. Дирла очень... э-э... щедра.

Фаун сглотнула.

– Ох...

Она следом за Дагом свернула в их коридор. Рази и Утау как раз отпирали дверь своей комнаты; от еле держащегося на ногах Утау разило пивом, а растрепавшиеся волосы Рази после танцев прилипли к его потному лбу. Оба вежливо пожелали Дагу доброй ночи и скрылись в своей комнате.

– Что ж, – сказала Фаун, стараясь быть справедливой, – жаль, что им не повезло и они не нашли себе женщин. Они слитком славные парни, чтобы страдать от одиночества. – Бросив подозрительный взгляд на Дага, Фаун спросила: – Почему это ты кусаешь собственное запястье?

Даг прочистил горло.

– Как-нибудь, когда я буду или гораздо более трезвым, или гораздо более пьяным, Искорка, я попытаюсь рассказать тебе очень запутанную историю о том, как эти двое умудрились жениться на одной и той же покладистой женщине в лагере Хикори. Скажем, теперь они присматривают друг за другом.

– Женщины твоего народа могут брать себе больше чем одного мужа? Зараз? Ты разыгрываешь меня!

– Обычно не могут, но я тебя не разыгрываю. Я же говорю – история очень запутанная.

Они остановились перед дверью комнаты Дага, и он выдавил из себя улыбку.

– По-моему, Дирла жадина, – решила Фаун, – или эти парни уж очень покладисты.

– Ах нет. Среди цивилизованных Стражей Озера – а мы все принадлежим к таким – приглашает женщина. Мужчина соглашается или нет, и позволь тебе сказать, что вежливо отказаться, не обидев, не так уж легко. Не сомневаюсь: происходящее в комнате Дирлы – ее идея.

– У нас такое сочли бы слишком смелым. Только испорченные девушки или... или очень глупые так поступили бы. Хорошие девушки ждут, когда их попросят. – «И даже тогда ожидается, что они скажут «нет», если только мужчина не является владельцем земли». Даг правой рукой оперся о стену, нависая над Фаун, и посмотрел на нее сверху вниз. После долгой глубокомысленной паузы он выдохнул:

– Вот как? – Он закусил нижнюю губу так сильно, что отпечаток был виден еще некоторое время. Его глаза были похожи на темные озера, в которые можно было упасть и не достичь дна. – Так что, Искорка... сколько ночей мы, на твой взгляд, потеряли?

Запрокинув лицо, она сглотнула и дрожащим голосом пробормотала:

– Слишком много, да?

Нельзя было сказать, что они упали друг другу в объятия: скорее они кинулись друг на друга.

Даг пинком ноги распахнул дверь своей комнаты и так же пинком захлопнул ее, поскольку руки были заняты Фаун. Ее ноги не касались пола, но не только это было причиной ощущения полета; только половина его поцелуев попадала на ее губы, но это было ничего – любое прикосновение было радостью. Даг поставил ее на пол, потянулся к засову на двери и остановил себя, слегка задыхаясь. «Нет, сейчас нельзя остановиться...».

В его голос вернулась серьезность.

– Если ты в самом деле этого хочешь, Искорка, запри дверь.

Не сводя глаз с его милого, худого, встревоженного лица, Фаун заперла дверь. Дубовый засов вошел в петли с обнадеживающим стуком, который словно олицетворял соблюдение приличий. Даг неохотно оторвался от Фаун – только на то время, что понадобилось ему, чтобы подойти к столу и вывернуть фитиль масляной лампы. Тусклый желтый огонек расцвел оранжевым сиянием, заполнив комнату светом и тенями. Даг неожиданно присел на край кровати, как будто ноги его больше не держали, и повернулся к Фаун, протягивая ей руку. Рука его дрожала. Фаун скользнула в кольцо его рук, потом опустилась на колени и запрокинула голову. Поцелуи Дага стали более медленными, словно он никак не мог распробовать ее губ, потом сделались нетерпеливыми, и его язык скользнул ей в рот. Странно, но приятно, решила Фаун, и старательно попыталась ответить ему тем же. Рука Дага зарылась в ее волосы, развязала ленту и раскинула кудри девушки по плечам.

Как в таких случаях избавляются от одежды? Санни просто задрал ей юбку и спустил штанишки; то же сделал Злой, если уж на то пошло...

– Ш-ш, что за темные мысли! – укорил ее Даг. – Будь здесь. Со мной.

– Откуда ты узнал, о чем я подумала? – спросила Фаун, стараясь не показать испуга.

– Да не узнал я. Я читаю Дар, а не мысли, Искорка. Иногда собственный Дар только сбивает с толку. – Его рука коснулась верхней пуговки ее платья. – Можно?

– Пожалуйста, – ответила Фаун с облегчением: больше можно было не беспокоиться, как это сделать... Оставалось только наблюдать и копировать.

Даг расстегнул остальные пуговки, мягко стянул рукав и поцеловал голое плечо. Фаун набралась смелости и занялась застежкой его рубашки. После того как было установлено взаимопонимание, дело пошло быстрее, одежда полетела на пол. Последнее, от чего избавился Даг, искоса взглянув на Фаун, был его протез; расстегнув ремешки, крепящие его к локтю, он положил его на стол. На запястье остались красные отметины там, где плоть соприкасалась с деревом и кожей. Фаун смутно уловила, что этот жест был с его стороны проявлением уязвимости и доверия гораздо большим, чем когда он снимал штаны.

– Свет... – нерешительно пробормотал Даг. – Свет? Я слышал, что крестьяне предпочитают темноту.

– Оставь, пусть горит, – прошептала Фаун, и Даг улыбнулся и откинулся на постели. Когда он вытянулся в полный рост, это оказалось очень много. Постель Дага была не такой узкой, как ее собственная в соседней комнате, но все равно он занимал ее всю целиком. Фаун почувствовала себя как путешественник перед горным кряжем, протянувшимся от горизонта до горизонта. – Я хочу смотреть на тебя.

– Я же не роза, Искорка.

– Может быть, и нет. Но ты делаешь мои глаза счастливыми.

При этих словах в уголках глаз Дага появились очаровательные морщинки, и Фаун пришлось дотягиваться, чтобы поцеловать их. Фаун всем телом скользила по Дату. Мускулы Дага были длинными и твердыми, кожа торса загорела неравномерно там, где была или не была закрыта рубашкой, а ниже талии, на бедрах выглядела совсем белой. Легкая поросль темных волос на груди густела, спускаясь по животу, и пальцы Фаун зарылись в завитки. Что открыли Дагу насчет нее его странные чувства Стража Озера? Фаун сглотнула и отважилась сказать:

– Ты говорил, что можешь определить...

– А-а? – Рука Дага гладила ее грудь; как могла такая нежная ласка неожиданно вызвать сладкую боль?

– Время, когда женщина может зачать... ты говорил, что можешь это определить. – Нет, может быть, это касалось только женщин его народа? – Красивый узор в ее Даре, ты говорил. – Ну да, ведь она поверила Санни насчет постельных сказочек... если не злонамеренной лжи, что так дорого ей обошлось, а ведь слова Санни казались более правдоподобными, чем сказанное Дагом. Фаун поежилась. «Может, я опять веду себя как дура?» Ее мысли были прерваны Дагом, который приподнялся, опираясь на левый локоть, и посмотрел на Фаун с серьезной улыбкой.

Его рука коснулась отметин, оставленных Злым на ее животе, которые превратились в отвратительные черные шрамы.

– Сегодня ты ничем не рискуешь, Искорка. Только мне не следует... не следует в полной мере заниматься с тобой любовью так скоро после твоих увечий. Ты так миниатюрна, а я... Существует много других вещей, которым я очень хотел бы тебя научить.

Фаун с опаской глянула вниз и под прекрасной рукой Дага разглядела параллельные черные линии; ее передернуло от чувства вины и печали. Сможет ли она когда-нибудь оказаться в постели с кем-то без этого потока нежеланных воспоминаний? А потом она подумала, что у Дага, который, несомненно, обладал гораздо большим грузом, накопившимся в памяти, существует та же проблема.

– Ш-ш, – прошептал Даг, касаясь пальцем ее губ, хотя Фаун вслух ничего не говорила. – Стремись к легкости, яркая Искорка. Ты не предашь своей печали, если на час отложишь ее. Она терпеливо дождется, пока ты снова не вернешься к ней.

– Сколько же это будет длиться?

– Время обкатывает горе, как река – гальку. Его тяжесть никуда не денется, но острые края перестанут ранить тебя при каждом прикосновении. Только нужно позволить времени пройти: торопить его нельзя. Мы носим волосы узлом в течение года после потери, и это не слишком долго.

Фаун протянула руку к темным волосам Дага, лаская и накручивая их на пальцы. Пальцы были довольны... Фаун слегка дернула одну прядь.

– Так что все же значит твоя короткая стрижка?

– Попытку избавиться от вшей, – пробормотал Даг. Его слова заставили Фаун хихикнуть, что, несомненно, и было целью Дага.

– Да брось, не было у тебя никаких вшей!

– Ну, в последнее время не было. Можно поговорить и о вшах, только для моих губ найдется более приятное занятие. – Даг начал целовать тело Фаун, постепенно опускаясь все ниже и ниже, и девушка подумала, что его язык обладает собственной магией, поцелуи зажигают на коже холодное пламя... а сказанные им слова, казалось, сняли с ее сердца тяжелый камень.

У Фаун замерло дыхание, когда язык Дага коснулся ее соска и стал делать с ним восхитительные вещи. Санни просто щипал ее за грудь сквозь платье... проклятие, мысли о Санни преследуют ее даже сейчас... Рука Дага скользнула вверх, пальцы принялись ласкать ее лоб, потом Даг сел.

– Перевернись, – пробормотал он. – Давай-ка разотрем тебе спину. Думаю, что смогу привести твое тело и Дар в лучшее состояние.

– Зачем? Если ты хочешь...

– Я не стану говорить «доверяй мне» – просто попробуй, – прошептал Даг, зарывшись лицом в ее темные кудри. – Попробуй.

Для человека с одной рукой он справляется удивительно хорошо, мелькнула у Фаун, уткнувшейся лицом в подушку, смутная мысль. Горестные воспоминания как будто полностью растаяли... Постель скрипнула, когда Даг поднялся, и Фаун открыла один глаз. «Нельзя дать ему уйти...» – встревожилась она, но Даг тут же вернулся. Раздалось тихое бульканье, холодная капля упала в ложбинку на спине Фаун, она ощутила запах ромашки и клевера.

– Ох, у тебя есть это чудесное масло! – Фаун на секунду задумалась. – Давно оно у тебя?

– С неделю. – Фаун приглушенно хихикнула. – Ну да, ведь дозорный должен быть готов к любому непредвиденному случаю.

– Разве это непредвиденный случай?

– Дай мне еще немножко времени, Искорка, а там выяснится... И для моей руки это полезно – она загрубела. Ведь не хочешь же ты, чтобы мои ногти поцарапали тебя в чувствительном местечке.

Масло изменило характер его прикосновений; Даг добрался до пальцев ног Фаун, перевернул ее и двинулся снова вверх.

Его рука... К которой скоро присоединился язык, очень нежный и касавшийся самых неожиданных мест... Касания были как шелк... там, там и там... Ах! Фаун подскочила от изумления, потом снова растянулась на спине. Значит, вот так и занимаются любовью... Стражи Озера. Замечательно приятно, хотя Фаун начало казаться, что удовольствие несколько одностороннее.

– Разве теперь не твоя очередь? – обеспокоенно спросила она.

– Еще нет, – неразборчиво пробормотал Даг. – Мне и так хорошо. А твой Дар почти пришел в норму. Дай мне только...

Минуты пролетали незаметно. Фаун подхватил водоворот, необыкновенно сладостный и неожиданный. Прикосновения Дага стали тверже, быстрее, увереннее. Глаза Фаун закрылись, дыхание сделалось быстрым, а спина выгнулась. Потом у нее перехватило дух, и она замерла, напрягшись, с открытым ртом, когда все ее чувства словно взорвались, ослепительный свет залил ее мозг, обжигающий поток окатил ее с ног до головы и отхлынул.

Фаун расслабилась и лежала, дрожа и поражаясь испытанному. Когда к ней вернулись силы, она подняла голову и оглядела свое тело, ставшее новым и незнакомым. Даг, опершись на локоть, смотрел на нее темными блестящими глазами с самодовольной улыбкой.

– Стало лучше? – осведомился он, как если бы не знал.

– Ох... Это что – магия Стражей Озера? – Неудивительно, что за такими возлюбленными люди были готовы идти на край света.

– Ничего подобного. Это собственная магия маленькой Искорки. Твоя собственная.

Сотни тайн взлетели и растворились в ночи, как стая вспугнутых птиц.

– Понятно, почему люди стремятся к такому. Теперь мне стало ясно...

– Конечно. – Даг передвинулся на постели и снова поцеловал Фаун. Ее собственный запах у него на губах, мешающийся с ароматом ромашки и клевера, немного смутил Фаун, но она отважно ответила на поцелуй. Ее губы скользнули по его скулам, векам, решительному подбородку и вернулись к губам. Фаун беспомощно хихикнула и ощутила долетевший из глубины груди Дага ответный смешок.

Фаун касалась Дага, но до сих пор не ласкала его. Наверняка теперь его очередь получить свою долю... Руки могут работать в двух направлениях. Фаун села, преодолевая головокружение.

Даг вытянулся на постели и улыбнулся; глаза в милых морщинках выжидающе смотрели на Фаун, такие притягательные. Даг был открыт взгляду Фаун, и это заново поразило ее. Открыт весь, кроме, конечно, загадочного Дара. Это начинало казаться Фаун несправедливым. Ладно... Где начать и как начать? Фаун вспомнила, как это делал Даг.

– Можно мне... тоже тебя потрогать?

– Пожалуйста, – выдохнул Даг.

Может быть, это было чистым подражанием, но начало было положено, а начавшись, действия Фаун обрели собственный импульс. Она покрыла поцелуями все тело Дага и вернулась к середине.

Ее первое осторожное прикосновение заставило Дага вздрогнуть и судорожно втянуть воздух; Фаун испуганно отпрянула.

– Да нет, все в порядке, – пропыхтел он. – Я просто... несколько повышенно чувствителен в данный момент. Ты хорошо делаешь... Почти все, что ты можешь сделать, будет хорошо.

– Чувствителен... Ты так это называешь? – Уголки губ Фаун поползли вверх.

– Я пытаюсь выражаться вежливо, Искорка.

Она начала экспериментировать – касаться, гладить, стискивать, гадая, правильно ли делает. Ее руки казались неуклюжими и слишком маленькими. Периодические вздохи Дага мало о чем ей говорили, хотя иногда его рука накрывала ее, молча направляя, куда нужно. Говорило ли такое пожатие об удовольствии или боли? Его терпеливость в отношении боли, когда Фаун вспомнила о ней, была несколько пугающей.

– Можно мне попробовать растереть тебя твоим маслом?

– Безусловно! Хотя... в этом случае все может кончиться довольно быстро.

Фаун заколебалась.

– Не сможем ли мы как-нибудь... заняться этим снова?

– О да. Я очень обновляем – просто не очень быстро. – Даг вздохнул. – Не так, как когда я был моложе. Впрочем, сегодня это для меня кстати.

«И для меня». Терпеливость Дага вызвала в ней смирение.

– Ну что ж...

Масло заставило руки Фаун соскальзывать; это интриговало ее, а ему, казалось, доставляло удовольствие. Фаун постепенно становилась смелее. Вот такое прикосновение, например, заставляет его вздрагивать... нет, выгибаться, как это раньше было с ней.

– Смелая Искорка! – выдохнул Даг.

– Так хорошо?

– Да...

– Я подумала, раз такое было приятно мне, то и тебе будет приятно тоже.

– Умница, – прошептал он, снова закрывая глаза.

Фаун замерла.

– Пожалуйста, не смейся надо мной!

Даг открыл глаза, и брови его поползли вверх. Он поднял голову и, хмурясь, посмотрел на Фаун.

– И не думал. У тебя самый ненасытный ум, какой мне только посчастливилось встретить. Тебе может не хватать знаний, но разум у тебя остер, как клинок.

Фаун задержала дыхание, чтобы не всхлипнуть от изумления. Слова Дага не могли быть правдой, но как же приятно было такое услышать!

Заметив ее недоумение, Даг немного нетерпеливо проговорил:

– Послушай, дитя, не можешь же ты быть такой сообразительной и сама об этом не подозревать!

– Папа говорил, что я, должно быть, дура, раз задаю все время так много вопросов.

– Ничего подобного. – Даг склонил голову к плечу, и в глазах его появилось странное отсутствующее выражение. – В твоем Даре есть темное пятно, глубокий провал. Трещина, закупорка... Я... Боюсь, потребуется не один час, чтобы добраться до дна.

Фаун сглотнула.

– Тогда давай отложим это, как и другие камни. Тут нет ничего спешного. – Фаун склонила голову. – Я перестала заниматься тобой.

– С этим не поспоришь...

Язык, как и пальцы, обнаружила Фаун, так же хорошо действует на мужчин, как и на женщин, хотя и по-иному. Прекрасно! Что будет, если сделать так, и так, и так... а теперь то и это одновременно?..

Фаун все выяснила... Наблюдать за результатом было увлекательно. Даже с неудобной точки зрения Фаун разглядела, как выражение лица Дага стало таким отсутствующим, словно он впал в транс. На мгновение Фаун показалось, что левитация – одно из магических умений Стражей Озера; Даг, казалось, был готов взлететь с постели.

– С тобой все в порядке? – встревоженно спросила Фаун, когда тело Дага перестали сотрясать судороги. – У тебя на лбу появились такие странные морщины, когда... э-э... у тебя выгнулась спина.

Даг махнул рукой, пытаясь отдышаться; глаза его были зажмурены, потом наконец открылись.

– Прости, что? Прости... Пришлось дождаться, пока перед глазами перестанут взрываться белые искры. Ими было никак не налюбоваться.

– Такое с тобой часто случается?

– Нет. Вот уж нет...

– Так ты в порядке? – снова спросила Фаун. Улыбка осветила лицо Дага, как вспышка огня.

– В порядке? Я думаю, что я просто потрясен. – Из положения, в котором было бы трудно даже приподняться, он взметнулся, обеими руками обвил Фаун, прижал к своей груди и стал покрывать поцелуями ее лицо. Смех вызвал новые прикосновения, которые вели к...

– Даг, ты колешься.

– Ничего подобного. Разве что в некоторых местах... – Когда Даг снова перестал ловить ртом воздух, он добавил: – Фаун, ты ненасытна. Мне это в женщинах нравится. Боги, я не смеялся столько с тех времен... даже не могу вспомнить с каких.

– Мне нравится, как ты хихикаешь.

– Я не хихикаю. Это было бы ниже достоинства человека моего возраста.

– Тогда что это был за шум?

– Фырканье. Да, определенно, фырканье.

– Ладно, – согласилась Фаун, – все равно это тебе шло. Да тебе и все идет. – Она села, опираясь на локоть, и ее взгляд совершил долгое путешествие вдоль его тела. – Нигде на тебе ничего нет, это тоже тебе идет. Тут есть даже какая-то несправедливость.

– Ох, как будто ты не выглядишь как… как…

– Как что? – выдохнула Фаун, снова утопая в его объятиях.

– Свежая. Аппетитная. Прекрасная. Как весенний дождь и свет звезд.

Даг снова прижал ее к себе, их поцелуи стали более долгими и ленивыми. Сонными. Дагу стоило огромного усилия протянуть руку, чтобы погасить лампу. Теплый воздух летней ночи колыхал занавески. Даг потянулся за простыней и накинул ее на них обоих. Фаун свернулась калачиком, прижавшись ухом к груди Дага, и закрыла глаза.

«Куда угодно, хоть на край света», подумала она, все глубже погружаясь в бархатную темноту.

12.

Ясные рассветные часы Даг посвятил тому, чтобы у Фаун не осталось сомнений: нет никакой необходимости оставлять первое в жизни незабываемое впечатление единственным. Когда они проснулись окончательно, время приближалось к полудню. Даг серьезно обдумывал возможность затаиться до тех пор, пока дозорные, как и было запланировано, в полдень отправятся в объезд, но этому помешал внезапно охвативший их с Фаун волчий голод. Пришлось подняться, одеться, умыться и отправиться выяснять, нельзя ли еще что-нибудь получить на завтрак.

Фаун первой начала спускаться по лестнице; ей пришлось прижаться к перилам, чтобы пропустить Утау, направлявшегося наверх за своими вещами. Следовавший за ней Даг широко улыбнулся товарищу по дозору. Голова Утау, в изумлении вытаращившего на них глаза, повернулась чуть ли не 180 градусов, так что он со стуком врезался в стену. Восстановив равновесие, он посмотрел вслед Дагу, который предусмотрительно поспешил за Фаун до того, как Утау заговорил. После этого происшествия Даг решил, что ему следует лучше контролировать свое лицо, норовившее расплыться в улыбке, и свой искрящийся Дар. Ответственный, зрелый, уважаемый дозорный не должен разгуливать, сияя, как полая тыква с вырезанными глазами и вставленной внутрь свечкой. Так можно и лошадей испугать...

Отряд Мари должен был вернуться на север и возобновить свою работу там, где она была прервана две недели назад из-за призыва на помощь из Глассфорджа. Пополнив свои финансы платой горожан за избавление от Злого, Чато намеревался продолжить намеченное ранее: закупить лошадей в засушливых степях к югу от реки Грейс. Продвижение его отряда на какое-то время должно было замедлиться из-за того, что приходилось везти на телеге Сауна и Рилу, которые еще не могли ехать верхом. Предполагалось, что раненые останутся до выздоровления в лагере Стражей Озера, охранявших переправу через реку, и присоединятся к дозорным на обратном пути. Оба отряда намеревались отправиться в путь в полдень – должны же были люди прийти в себя после празднества накануне. Даг видел в этом умиротворяющее влияние Чато: Мари была вполне способна отдать приказ о выступлении своего сонного отряда на рассвете, скрыв свое злорадство за деловитостью. Мари, несомненно, была любимой тетушкой Дага, но встреча с ней не сулила ничего приятного, и Даг молился отсутствующим богам, чтобы этим утром они его от этого избавили.

После завтрака Даг помог погрузить имущество Сауна на телегу; тут выяснилось, что его молитва, как обычно, осталась без ответа: Мари стояла рядом, держа под уздцы своего коня, и смотрела на Дага с молчаливым осуждением.

Даг поднял брови, изо всех сил стараясь не усмехнуться или, того хуже, не фыркнуть.

– Что?

Мари сделала глубокий вдох, но просто выдохнула воздух.

– Свихнувшийся дурак. Разговаривать с тобой все равно что увещевать вон тех чирикающих крапивников на вязе. Я свое слово сказала. Жду тебя обратно через несколько недель. Может быть, к тому времени новизна приключения повыветрится и разум вернется к тебе – не знаю. Можешь сам объясняться с Громовержцем – вот все, что я могу сказать.

Даг распрямил плечи.

– Я это непременно сделаю.

– Эх... – Мари отвернулась, разбирая поводья, но снова взглянула на Дага – уже не с гневом, а с озабоченностью. – Будь осторожен в крестьянских землях, Даг.

Даг предпочел бы едкую выволочку этому проявлению искренней заботы, против которой он был беззащитен.

– Я всегда осторожен.

– По моим наблюдениям, это не всегда так, – сухо бросила Мари. Даг молча помог ей сесть в седло, за что Мари поблагодарила его кивком, с усталым вздохом разворачивая коня. Мари, заметил Даг, за последние два года стала совсем худой... Он улыбнулся ей на прощание, но это только заставило Мари пригнуться к луке и тихо сказать:

– Я видела тебя во всяком настроении – в том числе и отвратительном. Я никогда еще не видела тебя таким откровенно счастливым. Прямо плакать хочется мне, старухе... Что ж, тогда позаботься и об этой девчонке тоже.

– Я так и собираюсь.

– Хм-м... Уж тут сомнений нет. – Мари покачала головой и щелкнула языком, посылая коня вперед, а Даг с опозданием вспомнил, что в последний раз говорил ей о своих планах.

Однако он почти мог видеть, как его место в мыслях Мари заняли те сотни мелочей, о которых должен думать командир отряда в походе, как то было хорошо известно Дагу. Взгляд Мари обратился на дозорных, проверяя их снаряжение и коней, оценивая готовность и находя многое, чем еще нужно заняться. Немедленно. В который раз...

Фаун помогала Риле – как казалось Дагу, раненая дозорная принадлежала к тем нескольким дюжинам друзей, которых девушка завела за последнюю неделю. Молодые женщины весело попрощались, и Фаун спрыгнула с телеги и встала рядом с Дагом, глядя, как отряд, выстроившись в колонну, выезжает со двора. Всадники махали ей не меньше, чем Дагу. Через несколько минут за отрядом Мари последовали и дозорные Чато, ехавшие из-за телеги медленнее. Саун попрощался с Дагом и Фаун со всем энтузиазмом, который позволяли его увечья. Наконец во дворе наступила тишина.

Даг вздохнул, раздираемый противоречивыми чувствами: облегчением, сопутствующим избавлению от шумной толпы дозорных, и угнетающим чувством одиночества, всегда возникающим, когда он расставался с товарищами по отряду. Он сказал себе, что бессмысленно страдать от обоих этих чувств разом; к тому же имелись вполне практические основания соблюдать осторожность, оказавшись единственным Стражем Озера в городе, полном крестьян, поэтому Даг поспешил завернуться в свою обычную настороженную вежливость... только на этот раз внутри укрытия оказалась и Фаун.

Оставшиеся без дела конюхи отправились в кладовую или на кухню, отдыхая от влажной жары и переговариваясь друг с другом.

– Твои дозорные не такие уж плохие ребята, – проговорила Фаун, задумчиво глядя вслед отрядам. – Я не думала, что они меня примут, а вон как вышло!

– Это был отряд в дозоре. В лагере все окажется иначе, – рассеянно пробормотал Даг.

– В чем?

– Э-э... – На ум Дагу пришли только глупые банальности: «Время покажет», «Не накаркай неприятностей»... – Сама увидишь.

Даг испытывал странное отвращение к необходимости этим ясным утром объяснять Фаун, что его личная война со Злыми была не единственной причиной, заставившей его вызваться нести дозор дольше, чем любой другой воин в лагере Хикори. Его рекорд составлял семнадцать месяцев без возвращения в лагерь, хоть для этого ему и пришлось несколько раз менять отряды.

– Мы тоже должны выехать сегодня? – спросила Фаун.

Даг, вздрогнув, пришел в себя и обвил рукой талию Фаун, прижав ее к себе.

– На самом деле нет. Отсюда до Ламптона два дня пути, но нам нет нужды ехать быстро. Можно не спеша выехать завтра и делать небольшие переходы. – Или выехать еще позднее, возникла у Дага соблазнительная мысль.

– Я подумала, не следует ли мне освободить свою комнату. Я ведь не из отряда Стражей Озера.

– Что? Нет! Комната твоя, пока она тебе нужна, Искорка! – негодующе воскликнул Даг.

– Ну что ж, тебе виднее... – Фаун закусила губу, но глаза ее, как заметил Даг, блестели. – Может, я могла бы спать с тобой? В целях... в целях экономии.

– Ну конечно, экономия! Да, ты права. Какая ты предусмотрительная, Искорка!

Фаун весело подмигнула Дагу; когда она подмигивала, на щеке у нее появлялась очаровательная ямочка, отчего сердце Дага таяло, как масло на солнце.

– Пойду перенесу свои вещи, – сказала Фаун.

Даг двинулся следом, чувствуя себя в точности таким потерявшим рассудок, как назвала его Мари. Ну не мог же он вприпрыжку бегать по улицам Глассфорджа, выкрикивая в голубое небо на радость населению: «Она сказала, что я дарю ее глазам счастье!».

А ведь очень хотелось...

Назавтра они не выехали: шел дождь. Послезавтра тоже: дождь все еще нависал. Еще через день утром Даг заявил, что Фаун слишком утомлена успешными постельными экспериментами прошлой ночи для того, чтобы ехать верхом, хотя к полудню она весело скакала как блоха; впрочем, сам Даг хромал, растянув мышцы во время ночных упражнений. Это послужило оправданием для того, чтобы задержаться ещё на день. Даг представил себе разговор с Громовержцем: «Почему ты так задержался, Даг?» – «Прошу прощения, сэр, я поранился, страстно занимаясь любовью с крестьянской девушкой». Да уж, порадуется Громовержец!

Наблюдать за тем, как Фаун открывает для себя наслаждения, которые могло ей подарить ее собственное тело, было для Дага так же увлекательно, как когда-то смотреть на водяные лилии. Ему пришлось возвратиться к давним воспоминаниям, чтобы найти сравнение: ведь сам он сделал соответствующие открытия в раннем возрасте. Он помнил, что сначала был даже немного испуган. Теперь же обнаружилось, что ему не требуется напрягать воображение, чтобы разнообразить удовольствия для Фаун: она все еще была очарована тем чудом, которое дарило ей повторение ласк. Так что Даг, пожалуй, все еще вполне мог справляться с ситуацией.

Даг также открыл в себе слабость, о которой раньше не подозревал: любовь к растиранию ног. Если Фаун хотелось удержать его на одном месте, ей не было надобности связывать его – стоило ее маленьким сильным рукам двинуться вниз от колена, как Даг замирал, словно от удара по голове, и лежал неподвижно, стараясь только не пускать слюни в подушку. В такие моменты возможность никогда не покидать постели до конца жизни представлялась ему лучшим вариантом рая.

«До тех пор, пока с ним в постели Фаун...» Короткие летние ночи были очень наполнены, но Дага поражало, как быстро пролетают и длинные летние дни. Короткая поездка за город, чтобы Фаун могла познакомиться со своей новой лошадью и оценить удобство одежды для верховой езды, превратилась в пикник у реки и объятия под занавесом ветвей ивы, длившиеся до темноты. На постоялый двор снова заглянул Сасса, родич Хорсфордов, и Даг обнаружил, что Фаун обладает ненасытным аппетитом в посещении ремесленников Глассфорджа. Ее бесконечное любопытство и страсть задавать вопросы ни в коей мере не были обращены только на дозорных, но охватывали, казалось, весь безграничный мир. Сасса был не только добровольным проводником, но и гордился своими знаниями и обилием родственных связей, в результате чего они побывали в мастерских по обжигу кирпичей, ювелирной лавке, у кожевника, на трех мельницах и у горшечника, где Фаун вылепила горшок под увлеченным руководством мастера и с наслаждением перемазалась глиной. Наконец, они еще раз побывали в собственной мастерской Сассы, потому что раньше Даг пропустил это удовольствие, отправившись объезжать болота.

Сначала Даг проявлял просто вежливый интерес – он редко обращал внимание на что-либо, что не касалось выслеживания и уничтожения Злых, – но вскоре обнаружил, что увлечение Фаун заразило и его. Мастера-стекольщики так искусно и трудолюбиво соединяли пламя и песок, создавая хрупкие сверкающие чудеса!

«Это магия крестьян, а они даже не понимают этого!».

Даг зачарованно следил, как комки стеклянной массы помещаются в формы и из них выдуваются абсолютно одинаковые изделия. Сасса подарил Фаун чашу, за изготовлением которой она следила при своем первом посещении, теперь отполированную, и девушка решила отвезти ее своей матери. Даг сомневался, что чаша доедет в целости в седельной сумке до Вест-Блу, но Сасса раздобыл коробку, набитую соломой, и надежды Фаун воспрянули. Везти большую коробку было неудобно, и Даг собрал все свое мужество, чтобы справиться с ситуацией.

Потом Фаун распаковала чашу и поставила ее на стол рядом с их кроватью, чтобы любоваться ею в вечернем свете. Даг, сидя на постели, почти с таким же интересом наблюдал, как узоры на стекле рождают дрожащую радугу.

– У всех предметов есть Дар, – заметил Даг, – за исключением тех, которых его лишил Злой. Дар живого существа постоянно движется и изменяется, но даже камни издают тихое ровное пение. Когда Сасса приготовил стеклянную массу и начал ее выдувать, ее Дар стал почти живым – такой большой была перемена. Теперь Дар снова успокоился, но стал другим... как если бы, – Даг взмахнул рукой, словно в поисках нужного слова, – как если бы чаша запела более веселую мелодию.

Фаун отступила на шаг, уперев руки в бедра, и бросила на Дага слегка огорченный взгляд, словно, сколько бы вопросов она ни задавала, он уходил от нее куда-то, куда она не могла за ним последовать.

– Значит, – медленно проговорила Фаун, – раз Дар в предметах передвигается... нельзя ли при помощи перемещения Дара двигать предметы?

Даг испытал легкое потрясение. Случайность или строгая логика заставила Фаун задать вопрос, который оказался так близко к сердцу тайн Стражей Озера? Даг заколебался.

– В теории это так, – наконец сказал он. – Не хочешь ли увидеть, как Страж Озера передвинет Дар этой чаши с одного конца стола на другой?

Глаза Фаун загорелись.

– Покажи!

Даг с серьезным видом протянул руку и передвинул чашу на шесть дюймов.

– Даг! – с возмущением воскликнула Фаун. – Я-то думала, ты покажешь мне волшебство!

Даг ответил ей улыбкой – он и вообще не мог на нее смотреть, не улыбаясь.

– Пытаться передвинуть предмет с помощью его Дара – все равно что нажимать на короткий конец рычага. Всегда легче сделать это рукой. Хотя и говорят... – Даг снова заколебался. – Говорят, что древние лорды-волшебники умели объединяться в группы ради больших чудес. Вроде того как мы объединяем Дар пострадавшего и Дар целителя для излечения или как соединяются влюбленные, только с использованием секрета, который утерян.

– А теперь вы такого не умеете?

– Нет. Мы слишком отстали. Может быть, наша кровь была осквернена в темные времена – никто не знает. Как бы то ни было, это к тому же запрещено.

– А ваши объезды?

– Во время объездов используется просто восприятие. Такая же разница, как, наверное, между тем, чтобы нащупать предмет рукой, и его перемещением.

– А почему перемещение запрещено? Или не разрешается объединяться в группы ради перемещения предметов?

Дагу следовало бы знать, что его слова вызовут новые вопросы. Кинуть Фаун факт было все равно что кинуть кусок мяса стае голодных собак: это вызывало только потасовку.

– Это приводило к печальным результатам, – ответил он успокоительно, да только по тому, как Фаун надула губы и наморщила лоб, стало ясно, что это не сработает. Что ж, раз не помогает успокоение, попробуем отвлечение. – Впрочем, позволь сказать тебе, что ни один дозорный не сунется в Лутлию, не научившись отгонять москитов при помощи Дара. Ужасные твари – высасывают всю кровь досуха!

– Вы используете магию, чтобы отгонять москитов? – переспросила Фаун, словно не могла решить: впечатлиться или обидеться. – У нас для этого есть рецепт жуткой гадости, которой можно обмазаться. Если знаешь, из чего она делается, предпочтешь быть искусанной.

Даг усмехнулся, потом вздохнул.

– Говорят, мы – выродившийся народ, и я в это верю. Древние лорды строили великие города, корабли, дороги, изменяли собственные тела, получали долголетие... а под конец разрушили свой мир. Я, правда, думаю, что до этого момента все было по-настоящему здорово. Мы... я отгоняю москитов и еще могу позвать или прогнать своего коня, после того как обучу его такому. И помогаю, если повезет, излечить раны. И вижу благодаря Дару двойственность мира. Боюсь, что только в этом и заключается магия Дага.

Фаун посмотрела ему в лицо.

– И убиваешь Злых, – медленно проговорила она.

– Ага. Это мое основное занятие.

Даг потянулся к Фаун и заглушил ее следующий вопрос поцелуем.

Совести Дага потребовалась почти неделя, чтобы заставить его прекратить витать в облаках и вернуться на землю. Ему хотелось просто сбросить с себя надоевшую тяжесть... но однажды утром, вернувшись в свою комнату после бритья, он обнаружил полуодетую Фаун перед мешком; девушка, хмурясь, смотрела на разделяющий нож на дне.

Даг подошел и обнял Фаун, прижавшись голой грудью к ее голой спине.

– По-моему, нам пора, – сказала Фаун.

– Я тоже так думаю, – вздохнул Даг. – Не то чтобы я отлынивал от дозора годами, но Мари отпустила меня ради разгадки тайны ножа, а не для того, чтобы я наслаждался этим раем на постоялом дворе. Слуги уже давно на меня косятся.

– Со мной они были все время любезны, – уточнила дотошная Фаун.

– Ты легко заводишь друзей.

Все на постоялом дворе – от поварихи, судомоек, горничных, конюхов до хозяина и его жены – опекали Фаун, героиню-крестьянку. Дошло до того, что Даг заподозрил: стоит Фаун распорядиться: «Выкиньте этого долговязого на улицу», – и он тут же окажется в дорожной пыли в обнимку со своими седельными сумками. Жители Глассфорджа, работавшие на постоялом дворе, привыкли к дозорным и их странным обычаям, но Дагу было совершенно ясно, что они еле терпят неподходящую пару, да и то только ради Фаун. Теперь здесь появились другие постояльцы, возчики и речники, которые косились на Дага с Фаун, обмениваясь сплетнями на их счет.

Даг гадал, насколько косые взгляды будут на него бросать в Вест-Блу. Фаун постепенно примирилась с предполагаемой остановкой в ее родной деревне, отчасти из-за его описаний того, как беспокоятся ее родители, отчасти благодаря его обещанию не бросить ее. Это было единственное обещание, о повторении, которого она его просила.

Даг поцеловал Фаун в макушку и скользнул пальцем по заживающим царапинам на ее левой щеке.

– Твои синяки совсем побледнели. Думаю, что если я привезу тебя к родителям в роли твоего защитника, это будет выглядеть более убедительно, если ты не будешь похожа на жертву пьяной драки.

Губы Фаун дрогнули, она поцеловала руку Дага, но ее пальцы тут же коснулись отметин, оставленных на ее шее Злым.

– Эти-то не пройдут.

– Не ковыряй!

– Они чешутся. Когда наконец корочка отвалится? Другие-то шрамы уже зажили.

– Достаточно скоро, на мой взгляд. Эти глубокие красные вмятины еще какое-то время сохранятся, но потом они побледнеют – почти как любые другие шрамы – и станут серебристыми.

– Ох... Тот длинный блестящий шрам у тебя на ноге – от колена и вокруг бедра – это след когтей Злого? – Фаун за последние дни и ночи исследовала все отметины на его теле со старательностью картографа и теперь требовала объяснения каждой.

– Он просто задел... Я отскочил, а мой напарник в следующий момент вонзил в Злого нож.

Фаун повернулась и обняла Дага за талию.

– Я рада, что он не задел выше, – серьезно сказала она.

Даг подавил ухмылку.

– Я тоже, Искорка!

К полудню они выбрались на большак.

Ехали они не торопясь: отчасти потому, что ни один не спешил добраться до места назначения, но главным образом из-за душной влажности после недавнего дождя. Лошади еле брели под раскаленными лучами солнца. Всадники беседовали или молчали, на взгляд Дага, с одинаковым удовольствием. Половину следующего дня, когда снова пошел дождь, они провели в амбаре той фермы у колодца, где впервые увидели друг друга, наслаждаясь вкусной деревенской едой и слушая успокоительный стук капель по крыше и хруст сена на зубах коней; они даже не заметили, когда непогода кончилась, так что решили там же и переночевать.

Следующий день выпал ясный и свежий, жаркую белесую пелену унес западный ветер, и Даг с Фаун неохотно отправились дальше. На пятую ночь перед прибытием в Ламптон они в последний раз разбили лагерь в поле. Фаун полагала, что если они рано выедут из Ламптона, то доберутся до Вест-Блу до темноты. Дагу трудно было предположить, что случится потом, хотя неторопливые рассказы Фаун о ее семье по крайней мере позволили ему лучше представить людей, с которыми ему предстояло встретиться.

Место для лагеря они нашли у извилистого ручья рядом с редкой порослью кустов калины, где их не было бы видно с дороги. Позднее, осенью, между листьями будут висеть гроздья ягод, но сейчас кусты еще только цвели, наполняя вечерний воздух сладким ароматом. Ночь была безлунной, но на берегу ручья и на лужайке за ним загорелись огоньки сотен светлячков, мигая в тумане. Тени под кустами сделались непроглядными.

– Жаль, что я не могу лучше тебя видеть, – пробормотала Фаун, когда они улеглись на одеяла и принялись не спеша расстегивать пуговицы на своей одежде. Было все еще жарко, и ни одному из них не хотелось накрываться одеялом.

– Хм-м... – Даг, опираясь на локоть, улыбнулся в темноту. – Дай мне минутку, Искорка, и я, может быть, смогу этому помочь.

– Нет, не нужно подкидывать дров в костер. И без того жарко.

– Я и не собирался. Вот подожди и увидишь. Лучше закрой глаза.

Даг с помощью Дара оглядел окрестности и не обнаружил угрозы на расстоянии мили – только мелкую живность в траве: мышей, землероек, кроликов, сонных жаворонков; в воздухе сновали летучие мыши, иногда, как призрак, пролетала сова. Даг сделал свою сеть более мелкой, заполнив ее более мелкими существами. Не насилие, а мягкое принуждение... да. Его умение все еще работало. Куст все больше и больше заполнялся приглашенными им посетителями. Лицо Фаун становилось все более отчетливо видным, словно всплывая из водных глубин.

– Можно теперь открыть глаза? – Фаун все еще послушно жмурилась.

– Еще секундочку... теперь можно. Открывай.

Даг смотрел на Фаун, когда та подняла глаза, чтобы не упустить самого замечательного чуда. Девушка подняла веки, потом широко раскрыла глаза и охнула.

Куст калины над ними был усеян сотнями, может быть, тысячами – как говорил Дагу его настороженный Дар – слегка ошалелых светлячков; они сидели так густо, что тонкие веточки гнулись под их тяжестью. Многие насекомые заползли внутрь цветков, и грозди светились, как бледные фонарики. Холодный не дающий теней свет заливал Фаун и Дага.

– Ох... – выдохнула Фаун, приподнявшись на локте. – Ох...

– Подожди. Я могу и еще кое-что. – Даг сосредоточился и заставил светлячков спиралью подняться в воздух и опуститься на темные волосы Фаун сияющей короной.

– Даг! – Фаун растерянно засмеялась наполовину от удовольствия, наполовину от возмущения. – Ты посадил жуков мне в волосы!

– Насколько я знаю, ты любишь жуков.

– Люблю, – честно признала Фаун. – Во всяком случае, некоторых. Но как?.. Ты что, научился такому в лесах Лутлии?

– На самом деле нет. Я научился этому в лагере, когда мой Дар впервые проснулся. Мне было лет двенадцать, наверное. Дети учатся подобным проделкам друг от друга, взрослые никогда этим не занимаются, но, думаю, все умеют командовать светлячками. Мы просто забываем... Взрослеем, занимаемся важными делами и так далее. Впрочем, должен признаться: никогда раньше я не собирал больше десятка за раз.

Фаун продолжала растерянно улыбаться.

– Немного зловеще, но мне нравится. Насчет волос я не уверена... Ой! Даг! Они щекочут мне уши.

– Счастливчики эти светлячки. – Даг наклонился и сдул жучков с уха Фаун, поцеловав его, чтобы не чесалось. – Тебя следовало бы короновать светом восходящей луны.

– И зачем, – немного ворчливо сказала Фаун и шмыгнула носом, следя взглядом за качающимися цветами-фонариками, – тебе понадобилось это делать? Я уже и так полна радости, что она вот-вот выплеснется, а ты еще добавил. Просто транжирство, вот что я скажу. Она сейчас выплеснется... – Свет отразился в ее полных слез глазах.

Даг привлек ее к себе, так что теплые капли пролились ему на грудь, как летний дождь.

– Выплесни ее на меня, – прошептал он. Даг снял с волос Фаун сверкающую корону и позволил крохотным насекомым снова взлететь на куст. В мерцании светлячков они до полуночи ласкали друг друга, пока не уснули.

Ламптон был меньшим, чем Глассфордж, но тем не менее весьма оживленным городком. Он лежал на полуострове между каменистыми руслами двух речек, сбегавших с тянущихся на север известняковых холмов. Здесь пересекались два древних большака, и тут, несомненно, во времена правления лордов-волшебников находился лесной поселок. Новые здания были в значительной мере выстроены из каменных блоков, отвоеванных у заполонившего заброшенное селение леса; камня хватило и на стенки вокруг окрестных полей, и на заборы у городских домов. Впрочем, наметанный глаз Дага отметил и несколько новых и более роскошных домов на окраинах, выстроенных из кирпича. Деревянные мосты через речки были явно недавней постройки; их широкий прочный настил мог выдержать самые тяжело груженные фургоны.

Постоялый двор, где знали и радушно принимали дозорных, лежал в северной части городка, и, направляясь туда, Даг и Фаун должны были пересечь городскую площадь, на которой вовсю шла рыночная торговля. Фаун вертелась в седле, оглядывая лотки и телеги с товарами, пока они пробирались через бурлящую толпу.

– Для мамы у меня есть та стеклянная чаша, – сказала она. – Жаль, что я ничего не привезу тетушке Нетти. Ее почти никогда не берут с собой, когда родители отправляются на ярмарку. – Поездка в город на ярмарку, как понял Даг из рассказов Фаун, была ритуалом, случавшимся раз в год.

Тетушка Нетти была старшей сестрой матери Фаун, ослепшей лет в десять после какой-то болезни. Она приехала на ферму вместе с младшей сестрой, когда та вышла замуж, как своего рода приданое. Несмотря на свое увечье, она не была бездеятельной, и большая часть пряжи и домотканого полотна для семейства была ее рук делом; кое-что даже оставалось на продажу. Тетушка Нетти была единственным членом семьи, о ком Фаун говорила без скрытого напряжения в голосе и в Даре.

Даг с готовностью, поняв намерение Фаун, принялся разглядывать товары. Конечно, было бы бессмысленно везти на ферму какую-то еду. Так же не подошли бы одежда и ткани. Даг сосредоточил внимание на лавках, расположенных по краям рынка.

– Инструменты? Ножницы, иголки, что-то для пряжи или шитья?

– Всего этого у нее много, – вздохнула Фаун.

– Тогда то, что быстро расходуется. Краски, например? – В голосе Дага прозвучало сомнение. – Пожалуй, нет...

– Раньше окрашиванием занималась мама, хотя в последнее время это стало моим делом. Я хотела бы найти для тетушки Нетти что-то такое, что было бы лично для нее. – Фаун прищурилась. – Мех?..

– Что ж, давай посмотрим. – Они спешились, и Фаун начала рассматривать на прилавке у торговки шкурки – на многоопытный взгляд Дага, не особенно хорошие – водившихся в окрестностях зверей: енота, опоссума, оленя.

– Потом я смог бы раздобыть для нее что-нибудь и получше, – пробормотал Даг, и Фаун, поморщившись, перестала рыться в кипе мехов. Они пошли дальше, ведя коней в поводу.

Вскоре Фаун остановилась и повернулась к маленькой аптечной лавке, притулившейся между сапожной мастерской и лавкой парикмахера-зубодера-писца – трудно было понять, оказывает ли все эти услуги один и тот же человек. Витрина аптеки из мелких стеклянных квадратов выступала наружу, чтобы можно было лучше разглядеть выставленные товары.

– Интересно, не торгуют ли здесь душистой водой вроде той, что девушки из твоего отряда покупали в Глассфордже?

«Или маслом», – не удержался от лукавой мысли Даг. Им можно было пополнить запасы для будущего употребления, хотя ближайшие перспективы использования масла на ферме Блуфилдов представлялись сомнительными. Едва ли благодарность родителей за спасение их единственной дочери была бы столь велика, чтобы позволить им спать вместе. Так или иначе, Даг и Фаун привязали коней к ограждению мощеного тротуара и вошли в лавку.

Аптека торговала четырьмя разновидностями душистой воды, но только обычным маслом, так что Даг не затруднился в выборе. Его внимание привлекли действительно разнообразные лекарственные травы, некоторые из которых явно были куплены у Стражей Озера; Фаун тем временем перепробовала все душистые воды, наслаждаясь возможностью выбора. Наконец решив, что подойдет лучше всего, Фаун и Даг стали ждать, пока их маленькие приобретения упакуют... впрочем, если учитывать, каким тощим был кошелек Фаун, не такими уж они были и маленькими. Даг заметил, как трудно было решиться девушке на приобретение чего-то, что на ферме определенно было бы сочтено роскошью.

Выйдя из лавки, Даг уложил покупки в седельную сумку и повернулся, чтобы помочь Фаун сесть в седло. Девушка стояла рядом со своей кобылой, в ужасе глядя на нее.

– Мой мешок исчез! – Фаун коснулась болтающихся ремешков позади седла. – Не упал ли он по дороге? Я точно помню, что привязала...

Рука Дага тоже коснулась ремешков, и голос его зазвучал напряженно:

– Ремни обрезаны. Видишь, узлы не тронуты. Проклятый вор!

– Даг, ведь нож был в мешке! – ахнула Фаун.

Дозорный резко развернул свой Дар, поморщившись, когда на него обрушился многоголосый шум. Он искал среди этого гомона тихую знакомую мелодию... Вон там! Даг вскинул голову и на противоположном конце площади заметил щуплую фигурку, исчезающую между домами, небрежно перекинув за плечо мешок, словно это была его собственность.

– Вижу его, – хрипло выдохнул Даг. – Подожди здесь! – Длинные ноги стремительно понесли его через площадь; не было даже необходимости переходить на бег. Оставшаяся позади Фаун принялась расспрашивать прохожих: «Не видели ли вы кого-то, кто отирался рядом с нашими конями?».

Даг усилием воли подавил ярость; осталось только раздражение – в основном в собственный адрес. Если бы он был в составе отряда дозорных, кто-нибудь непременно остался бы с лошадьми – в качестве обычной предосторожности. Так что же заставило его потерять бдительность? Какое-то неуместное чувство анонимности? Если бы он только поглядывал из окна лавки, он сам мог бы присмотреть за сохранностью имущества. Если бы его Дар был настороже, он мог бы почувствовать беспокойство Копперхеда от слишком близкого соседства чужого человека... Что ж, теперь поздно.

В переулке за домами Даг настиг беглеца. Мальчишка прятался за поленницей, и там его поджидал взрослый сообщник – то ли брат, то ли приятель, то ли более опытный вор. Оба они стояли на коленях и рылись в украденном мешке.

Здоровяк-взрослый говорил с отвращением:

– Тут просто девчачьи одежки. Что ж ты, дурак, не прихватил седельные сумки?

– Тот рыжий коняга пытался меня лягнуть, да и люди начинали уже посматривать, – ответил мальчишка угрюмо. – Погоди-ка, а это что?

Здоровяк поднял за оборванные ремешки ножны разделяющего ножа; рука его потянулась к костяной рукояти...

– Твоя смерть, если только прикоснешься, – прорычал Даг, приближаясь. – Это я тебе обеспечу.

Мальчишка бросил на него единственный взгляд, взвизгнул и помчался прочь, со страхом оглядываясь через плечо. Здоровяк, вытаращив глаза, вскочил на ноги и ухватил толстое бревно из поленницы. Было ясно, что никаких оправданий – «сэр, мы думали, что это наши кони» – или извинений не последует, даже если бы вору хватило сообразительности и присутствия духа их придумать. Он тут же замахнулся на Дага.

Даг вскинул руку, чтобы защитить лицо от удара, который размозжил бы ему голову. Дубовое полено с мерзким треском обрушилось на предплечье с такой силой, что Даг с трудом устоял на ногах. Острая боль пронзила его руку. Не было никакой возможности выхватить нож, но пружинный захват, прикрепленный к протезу, тоже был хорошим оружием: здоровяк отскочил, когда Даг в ответ нанес ему удар в шею. Быстро оценив свои шансы в схватке с таким одноруким противником, более опасным, чем показалось сначала, взрослый вор бросил и ножны, и полено, кинувшись бежать за своим малолетним сообщником.

Фаун и трое или четверо жителей Ламптона выбежали из-за угла как раз в тот момент, когда Даг выпрямился. Не растерявшись, он незаметно ногой накинул угол одеяла на лежащие на земле ножны.

– Даг, с тобой ничего не случилось? – в испуге вскрикнула Фаун. – У тебя из носа течет кровь!

Даг чувствовал струйку, стекающую ему на губы; лизнув ее, он ощутил знакомый металлический привкус. Он попытался поднять руку, чтобы ощупать лицо, но рука не слушалась... Втянув воздух сквозь стиснутые зубы, он отвернулся и сплюнул кровь; ему хотелось выругаться, но достаточно сильные выражения не приходили на ум. Дар не оставлял сомнений...

– С носом все в порядке, – пробормотал он с бессильным отчаянием. – Правая рука сломана. Проклятие!

13.

Постоялый двор в Ламптоне представлял собой старое здание на северной окраине городка рядом с большаком. Фаун нашла, что он намного уступает их пристанищу в Глассфордже; маленький и ветхий, он, правда, предоставлял определенные удобства, но зато взимал плату даже со Стражей Озера. Впрочем, летом постояльцы имели возможность есть за дощатыми столами во дворе под прекрасными старыми орехами, что было гораздо лучше, чем тесниться в сыром и темном зале. С любопытством оглядевшись, Фаун обнаружила, что дозорных среди обедающих нет; четверо возчиков за дальним столом были заняты только пивом, а крестьянская супружеская чета пыталась утихомирить шумных детишек. Даже рост, необычная внешность и рука в лубке и на перевязи Дага привлекли к себе только безразличные взгляды, и Фаун почувствовала себя в безопасности – никто не обращал на нее внимания.

Даг рухнул на скамью с усталым кряхтением, и Фаун устроилась с ним рядом. По его просьбе она развязала кожаный сверток, который достала из его седельной сумки; там оказались разнообразные приспособления для его протеза.

– Господи, что это?

– Да так... Пробные инструменты или те, которыми я не пользуюсь каждый день. – Видя, с какой растерянностью Фаун смотрит на них, Даг добавил, кивнув на деревянный стержень с прикрепленным к нему стальным инструментом, похожим на миниатюрное седло: – Это скребок. На привалах я много времени посвящал выделке шкур. Занятие, конечно, скучное, но оно было одним из первых, которые я освоил после изготовления протеза. К тому же так укрепляются мышцы, что очень пригодилось, когда был изготовлен лук.

Судомойка, выполнявшая заодно работу подавальщицы, принесла им кружки с пивом, и Даг неуклюже потянулся к своей правой рукой в лубке и крюком на левой.

– Ах, ведь костоправ же говорил тебе: нельзя пользоваться рукой, – воскликнула Фаун. – Пять раз, пока я была в комнате, и уж не знаю сколько, когда я выходила. Он чуть не шлепнул тебя за непослушание. – Лекарь едва ли нуждался в просьбах Фаун получше вправить Дагу руку; он сразу оценил, с кем имеет дело, и занялся рукой со спокойной тщательностью, так что из-под бинтов выглядывали только кончики пальцев. – Ты просто опусти руку на перевязь. Нам нужно подумать, как быть дальше.

Фаун поспешно поднесла кружку к губам Дага; тот поморщился, но выпил с жадностью. Фаун сумела не особенно облить его, когда он отстранился, и выхватила из кармана носовой платок, чтобы не дать ему самому вытереть губы.

– Если ты собираешься использовать бинты вместо салфетки, они испачкаются и не прослужат шести недель. – Даг свирепо нахмурился, и Фаун продолжала: – А если ты будешь так на меня смотреть, я начну хихикать, а ты станешь кидать в меня своими сапогами, и чем же это все кончится?

– Ничего подобного, – прорычал Даг. – Мне ведь даже для того, чтобы снять проклятые сапоги, потребуется твоя помощь. – Однако уголок его губ пополз вверх, и Фаун испытала такое облегчение, что встала на колени на скамью и чмокнула его, что заставило Дага совсем уж откровенно улыбнуться.

Даг виновато вздохнул, извиняясь за раздражительность.

– Вон то, третье слева, – кивнул он на кожаный сверток с приспособлениями, – послужит как ложка и вилка.

Фаун вытащила и стала рассматривать железную ложку с четырьмя короткими зубчиками на конце.

– Хитро придумано!

– Я не особенно часто этим пользуюсь. Обычно удобнее нож, если передо мной на столе что-то, с чем нельзя управиться крюком или парадной рукой. – Парадной рукой Даг называл деревянную руку в перчатке, которую он использовал, только чтобы обмануть незнакомцев, да и то без большого успеха.

С легким стуком Даг прислонил свое деревянное запястье к краю стола.

– Попробуй заменить одно на другое. Орудие, которое Даг употреблял чаще всего – крюк с удобным пружинным зажимом, – было ввинчено прочно. Фаун наклонилась вперед, ухватилась покрепче и вывинтила его. Ложковилку ввинтить было легче.

– Ох, да это совсем не трудно!

Служанка принесла тарелки, полные моркови и картофельного пюре под соусом из сливок в качестве гарнира к свиной отбивной. Молча переглянувшись с Дагом, который с видимым усилием сдерживал раздражение, Фаун наклонилась и ловко порезала мясо, предоставив Дагу дальше управляться самому. Ложковилка служила достаточно хорошо, хоть Дагу и пришлось неловко выворачивать локоть. Фаун сообразила заказать еще пива, и с помощью выпивки и горячей еды после слишком долгого и тяжелого дня Даг начал медленно приходить в себя. Сутулая судомойка подала им еще и большие куски пирога с вишнями, в результате чего сытость чуть не перешла в сонливость прямо за столом.

– Так что, – сказала Фаун, – останемся мы здесь на завтра или поедем дальше и отдохнем уже в Вест-Блу? Ты сможешь ехать так долго? – Даг доехал верхом от костоправа до постоялого двора, обмотав поводья вокруг крюка, но это была всего миля.

– Я ездил и дальше в худшем состоянии. Да и порошок поможет. – Даг предусмотрительно купил у аптекаря, прежде чем они покинули городскую площадь, снадобье Стражей Озера, которое снимало боль. Фаун не могла понять, стали ли глаза Дага тусклыми от лекарства или от боли; с другой стороны, решила она, и хорошо, что снадобье не так уж помогает, – иначе Дага было бы не остановить. В подтверждение этой ее мысли Даг потянулся и сказал:

– Я предпочел бы не задерживаться. В лагере Хикори найдутся целители, которые помогут моей руке зажить быстрее.

– Костоправ все сделал правильно? – встревоженно спросила Фаун.

– О да. Он, может быть, и криворукий палач, но свое дело знает. Рука срастется как надо.

Даг называл костоправа и гораздо хуже, пока тот возился с его рукой, но лекарь только усмехался, явно привыкнув к красочным выражениям своих пациентов. Возможно, подумала Фаун, он даже коллекционирует отборные ругательства.

– Если только ты снова ее не ушибешь... – Фаун до смерти боялась возвращаться домой, но если уж этого не избежать, то лучше отделаться побыстрее. Даг явно считал, что таков ее долг, что иначе нельзя, и даже присутствие Идиота Санни и всех ее братьев не стоило того, чтобы Даг счел ее трусихой. «Даже если я на самом деле такая и есть».

– Хорошо. Едем дальше.

Даг потер подбородок левым рукавом.

– В этом случае нам следует договориться, что мы расскажем твоим родичам. Мне не хотелось бы упоминать при них о заряженном ноже – как мы не упоминали о нем при моих товарищах-дозорных, за исключением Мари. – Это показалось Фаун и справедливым, и предусмотрительным. Она кивнула. – Все остальное – на твое усмотрение, только скажи мне, чего ты хочешь.

Фаун уставилась на крошки на своей пустой тарелке.

– Они не знают обо мне и Санни, так что будут в ярости из-за того, что я так напугала их без всякой причины и просто сбежала.

Даг наклонился и коснулся губами красной отметины на шее Фаун, оставленной Злым.

– Было ради чего.

– Да, но они мало что знают о Злых.

– Значит, – медленно проговорил Даг, словно нащупывая нужный путь, – если твой Санни сознался, ты окажешься в одной ситуации, если нет – в другой.

– Он вовсе не мой Санни, – ворчливо буркнула Фаун. – Об этом мы оба имеем ясное представление.

– Хм-м... Если ты не собираешься говорить своим, почему ты на самом деле убежала, нужно придумать какой-нибудь предлог. Мой опыт говорит, что такая выдумка оставляет темный след в Даре и ослабляет его. Я на самом деле не понимаю, почему ты хочешь выгородить Санни. На мой взгляд, он получит от этого больше выгоды, чем ты.

Фаун подняла брови.

– Позор в таких случаях падает на девушку. Такую начинают называть испорченным товаром, и ей не найти жениха с землей, если пойдут разговоры о том, что она – не девственница. Правда, мне кажется, что многие девушки все равно... так что на самом деле никто ничего точно не знает.

– Эх, крестьяне... – Даг надул губы. – А вдов это тоже касается? Настоящих вдов, а не соломенных?

При напоминании о том, как она назвалась при первом знакомстве, Фаун покраснела, хоть и улыбнулась.

– Нет. Со вдовами совсем другое дело. Они, правда, не свободны делать что угодно – ведь они могут иметь детей или у них не окажется денег, – но вдовы держат голову высоко и сами определяют свою судьбу. Лучше, конечно, если они богаты.

– Ах... значит, ты хочешь найти жениха с землей, Искорка?

Фаун резко выпрямилась и возмущенно воскликнула:

– Конечно, нет! Я хочу только тебя.

Даг взглянул на нее, подняв бровь.

– Так почему же ты собираешься вести себя по-прежнему? По привычке?

– Нет. – В голосе Фаун прозвучало уныние. – Мне кажется... Я думаю, мы друг другу снимся, и я изо всех сил стараюсь не проснуться. Глупо, наверное... Кто-нибудь когда-нибудь явится и отнимет тебя у меня. Я не смогу сохранить тебя навсегда.

Даг отвел глаза и стал смотреть на золотую пыль, поднятую на дороге тележкой, которую тащил пони, в лучах закатного солнца.

– Какие бы препятствия ни ждали нас в твоем семействе, с моим будет еще хуже, но я все равно собираюсь сопротивляться. Не стану лгать, Искорка: есть вещи, которые могут нас разлучить, вещи, в которых я не властен. Смерть, например. – Он помолчал. – Впрочем, ничего, кроме смерти, я сейчас назвать не могу.

Фаун потрясенно кивнула, уткнулась лицом в плечо Дагу и сидела так, пока не перестала всхлипывать.

Даг вздохнул.

– Что ж, не мне решать, что ты скажешь своим родным. Это твой выбор. Только мой совет – рассказать всю правду, за исключением истории с ножом.

– А как мы тогда объясним, что я еду в твой лагерь?

– Нужно, чтобы ты рассказала моему командиру об уничтожении Злого. Это, кстати, правда. Если нам будут задавать вопросы, я могу высокомерно заявить, что это дело Стражей Озера.

Фаун покачала головой.

– Они не захотят позволить мне отправиться с тобой.

– Посмотрим. Нельзя предвидеть поступки других людей – ты можешь планировать только собственное поведение. Сколько ни старайся, из неприятностей просто так не выпутаешься. – Даг наклонился и поцеловал Фаун в волосы. – Если они прикуют тебя к стене железными цепями, я тебя освобожу.

– Не имея здоровых рук?

– Я очень изобретательный. А если тебя не прикуют, ты можешь просто уйти. Для этого требуется только храбрость, а я знаю, что ее тебе не занимать.

Фаун, утешенная, улыбнулась, но возразила:

– На самом деле в глубине сердца я трусиха. Они... не знаю, как объяснить. Они умеют заставить меня казаться ничтожеством.

– Не знаю, как они, а ты уже не та, какой была раньше. В любом случае все произойдет не так, как ты ожидаешь.

– В этом нет сомнения...

Усталые и обеспокоенные, они не занимались любовью этой ночью, но крепко прижимались друг к другу в душной комнате гостиницы. Сон долго не шел к ним.

Летнее солнце снова клонилось к закату, когда Фаун остановила свою кобылу, глядя на деревенскую улицу, пересекающую дорогу. От Ламптона их отделяло двадцать миль, и Даг должен был признать, хоть только в душе, что дорога, далась ему нелегко: его правая рука опухла и болела сильнее, чем ему хотелось бы, да и левая, на которую пришлась непривычная нагрузка, была не в лучшем состоянии. Они с Фаун проехали пятнадцать миль по большаку, который тянулся вдоль гряды холмов между двумя реками, а потом свернули на запад. Оказавшись в долине, они переправились по каменистому броду и повернули на север по извилистой дороге вдоль реки. Это был короткий путь, объяснила Фаун: иначе пришлось бы проехать еще милю до моста, рядом с которым располагалась мельница.

Теперь она была дома. Даг чувствовал, что ее Дар взбудоражен, но не требовалось сверхъестественной прозорливости, чтобы понять – ее преобладающим чувством была вовсе не радость.

Даг послал своего коня вперед, чтобы поравняться с Фаун.

– Думаю, сейчас мне пригодится моя парадная рука, – пробормотал он.

Фаун кивнула, наклонилась, чтобы дотянуться до кошеля на поясе Дага, и заменила крюк на более бесполезную, но не такую заметную деревянную руку. Прежде чем въехать в деревню, она заново расчесала волосы и завязала их яркой лентой, потом привстала на стременах, чтобы причесать и Дага, который склонил для этого голову, хотя и считал, что попытка придать ему лучший вид бесполезна. Он прекрасно понимал желание Фаун вернуться домой гордой и красивой, а не побитой и оборванной, и только жалел, что не будет выглядеть мужественным защитником в своем печальном состоянии.

«Ты и хуже иногда выглядел, старый дозорный. Вперед!».

Фаун сглотнула и направила Грейс по улице, поднимавшейся вверх по склону почти на четверть мили. С обеих сторон тянулись стены сухой каменной кладки, а потом, за рощицей кленов, орехов и гикори, справа появился старый полуразрушенный амбар, а слева – более новый. За новым амбаром виднелись хозяйственные постройки, в том числе коптильня; от нее поднимались тонкие серые струйки дыма, и Даг уловил приятный запах тлеющих ореховых дров. Во дворе виднелся колодец под навесом, а всю правую сторону занимал большой старый фермерский дом.

Центральная двухэтажная его часть была сложена из желтоватого камня; крыльцо и передняя дверь смотрели на речную долину. С северной стороны располагалась одноэтажная пристройка, а с другой стороны явно шло строительство; груды камня свидетельствовали о том, что запланирована еще одна пристройка, такая же, как первая. С западной стороны вдоль всего дома тянулась крытая терраса, откуда, по-видимому, дверь вела на кухню. Вокруг не было видно ни одной живой души.

– Время ужина, – сказала Фаун. – Они все, должно быть, на кухне.

– Восемь человек, – уверенно сообщил Даг, успевший воспользоваться Даром.

Фаун глубоко вздохнула, спешилась, привязала обоих коней к перилам крыльца и повела Дага внутрь. Ее легкие и его более тяжелые шаги гулко прозвучали на ступенях. Дверь была широко распахнута и закреплена болтами, но за ней находилась еще одна, затянутая сеткой. Фаун толкнула ее, проскользнула внутрь и придержала дверь для Дага. Он положил свою деревянную руку ей на плечо и не сразу ее убрал.

За длинным столом, занимавшим всю правую часть помещения, сидели восемь человек. Они повернулись в сторону вошедших и вытаращили глаза. Даг сразу отличил тетушку Нетти: это была невысокая сутулая женщина с растрепанными седыми волосами и жемчужно-белыми бельмами на обоих глазах; склонив голову, она напряженно прислушивалась. Четверых парней – братьев Фаун – он различил не так уверенно, хотя и предположил, что коренастый крепыш – это Флетч, старший, двое непохожих друг на друга близнецов – темноволосый и темноглазый и голубоглазый блондин – это Рид и Раш, а тощий черноволосый паренек – младший из братьев, Вит. Пухленькая молодая женщина, сидевшая рядом с Флетчем, не была известна Дагу по описаниям Фаун. Вот родителей – Соррела и Трил Блуфилд – узнать было несложно: седой мужчина, сидевший во главе стола, вскочил так стремительно, что опрокинул стул, а коротенькая пожилая женщина всплеснула руками и запричитала.

Родители кинулись к Фаун; их радость, облегчение и гнев были такими огромными, что Дагу пришлось приглушить свой Дар, чтобы не оглохнуть.

Братья Фаун как один улыбнулись с облегчением, а тетушка Нетти принялась настойчиво спрашивать:

– Что такое? Это Фаун, говорите? Я же твердила вам, что она жива! Пора уже было ей вернуться!

Фаун с неподвижным лицом терпела объятия и поцелуи, хотя влага на ее глазах, решил Даг, была не только ответом на чувства окружающих. Даг напрягся, когда отец, после того как крепко обнял Фаун, пригрозил ее побить; однако если радость его была искренней, угроза, по-видимому, оказалась несерьезной, поскольку Фаун даже не поморщилась.

– Где же ты была, девочка? – наконец перекрыл общий шум пронзительный голос Трил Блуфилд.

Фаун сделала шаг назад, подняла подбородок и быстро сказала:

– Я отправилась в Глассфордж искать работу и нашла бы ее, только сначала мне нужно вместе с Дагом – вот это он и есть – побывать в лагере Хикори и помочь ему дать отчет в том, как мы убили зловредное привидение.

Семейство вытаращило на Фаун глаза, как если бы она внезапно начала бредить; Даг заподозрил, что единственное, что на самом деле дошло до родичей Фаун, – это название «Глассфордж». Фаун поспешно продолжала, прежде чем ее смогли перебить:

– Мама, папа, это мой друг, Даг Редвинг Хикори, – Она сделала свой обычный книксен и подтолкнула Дага вперед. Он кивнул, стараясь придать лицу вежливое, но ни к чему не обязывающее выражение. – Он дозорный, Страж Озера.

– Как поживаете, – вежливо поздоровался Даг со всеми разом.

Ответом было молчание; семейство снова вытаращило глаза, запрокинув головы: маленький рост был явно отличительной чертой всех членов семьи Блуфилд.

В подтверждение предположения Дага мать Фаун сказала:

– Глассфордж? С чего это ты собралась искать там работу? Работы хватает и здесь!

– Которую ты взвалила на нас, остальных, – нелюбезно вставил Флетч.

– Разве Ламптон не подошел бы лучше – он ближе? – спросил Вит рассудительным тоном.

– Да знаешь ли ты, сколько беспокойства нам причинила, девочка? – сказал папа Блуфилд.

– Ага, – влез Рид, а может быть, Раш – нет, все-таки Раш, белобрысый. – Когда ты не объявилась к ужину рыночного дня, мы подумали, что ты, как обычно, считаешь ворон или строишь воздушные замки в лесу, но когда ты не явилась и вечером, папа заставил всех нас искать тебя с факелами и звать. В амбаре, в уборной, в лесу, у реки – нам не пришлось бы так таскаться в темноте и вопить, если бы мамаша пораньше пересчитала твои одежки.

Губы Фаун странно дрогнули во время этой речи, и Даг подумал, что потом нужно будет спросить девушку, в чем дело.

– Мне жаль, что вы так тревожились, – старательно придерживаясь формального тона, ответила Фаун. – Мне следовало оставить записку, чтобы вы знали, что со мной ничего страшного не случилось.

– Как будто это нас успокоило бы, глупая девчонка! – прослезилась мама Блуфилд. – Безмозглая, эгоистичная...

– А меня папа заставил съездить к тетушке Рен – на случай, если ты отправилась туда, а Раша послал в Ламптон, чтобы расспросить про тебя, – сказал Рид.

Жалобы и упреки посыпались со всех сторон. Фаун терпела, не возражая; Даг тоже придержал язык. Резкие слова не выражали недоброжелательства, и Фаун, с детства владеющая этим странным семейным диалектом, воспринимала, по-видимому, содержание, а не форму и пропускала колкости мимо ушей. Ее глаза вспыхнули возмущением только один раз, когда пухлая девушка, сидевшая рядом с Флетчем, выразила согласие с одним из его самых грубых высказываний. Но и тогда Фаун сказала только:

– Привет, Кловер, приятно с тобой увидеться, – что заставило девицу растерянно умолкнуть.

Даг обратил внимание на то, что никаких упоминаний о Санни Сомена не последовало. Значит, Фаун правильно оценила обстановку. Впрочем, делать выводы о последствиях было рано.

Даг уже начал гадать, долго ли будет продолжаться весь этот шум, когда тетушка Нетти поднялась, нащупала срою палку и обошла стол, чтобы оказаться рядом с Фаун.

– Дай мне разглядеть тебя, детка, – спокойно сказала она; Фаун обняла старую женщину – в первый раз, как заметил Даг, ответив на объятие – и позволила ей провести руками по своему лицу.

– Ах, – пробормотала тетушка Нетти, – ах... А теперь представь меня своему другу-дозорному. Давненько я не встречала Стражей Озера.

– Даг, – Фаун вернулась к своему взволнованному формальному тону, – это моя тетя Нетти, о которой я тебе говорила. Ей хотелось бы прикоснуться к тебе, если ты не возражаешь.

– Конечно, – ответил Даг.

Маленькая женщина подошла ближе, протянула руку вверх и неуверенно коснулась пальцами кадыка Дага.

– Господи, парень, где же ты?

– Скажи что-нибудь, – отчаянно прошептала Фаун.

– Э-э... Я выше, тетушка Нетти.

Рука тетушки Нетти двинулась выше и коснулась его подбородка.

– Надо же, какой высокий, – удивилась она. Узловатые сухие пальцы решительно двинулись по лицу Дага, на мгновение задержавшись на воспаленных ушибах, полученных накануне, потом скользнули по скулам, векам, губам. Даг был поражен, осознав, что эта женщина обладает смутным восприятием Дара, возможно, развившимся в результате ее пожизненной слепоты; он позволил себе слегка коснуться ее Дара своим.

Тетушка Нетти быстро втянула воздух.

– Да, это точно Страж Озера.

– Мэм... – пробормотал Даг, не зная, что сказать.

– И голос приятный, – заметила Нетти, ни к кому не обращаясь. Она едва удержалась от того, чтобы проверить его зубы, как у коня, но к этому моменту Даг не поморщился бы даже от такой вольности. Руки слепой женщины ощупали его всего, слегка задержавшись на лубке и перевязи; брови ее поползли вверх, когда сквозь рубашку она нащупала протез. Но добавила она только: – Приятный глубокий голос.

– Вы ели? – спросила Трил Блуфилд, и когда Фаун ответила «нет», они весь день провели в дороге, – принялась распоряжаться в обычном материнском стиле: велела сыновьям принести стулья и приборы. Фаун она усадила около себя, а Фаун настояла, чтобы Даг сел с ней рядом:

– Потому что я обещала помогать ему, ведь у него сломана рука.

Наконец все расселись. Кловер, которую представили как невесту Флетча, была привлечена на помощь: принесла тарелки с похлебкой и кружки с сидром. Даг, давно уже страдавший от жажды, с интересом отнесся к напитку и про себя порадовался, что сможет есть похлебку без посторонней помощи.

– Нужна ложковилка, пожалуй, – пробормотал он на ухо Фаун. Девушка кивнула и вытащила из кошеля у него на поясе соответствующее приспособление.

– Что случилось с твоей рукой? – поинтересовался Раш с другого конца стола.

– С которой? – вопросом на вопрос ответил Даг и спокойно вытерпел обычное разглядывание и удивление, когда Фаун вывинтила парадную руку и заменила ее на более полезный инструмент. – Спасибо, Искорка. Как насчет питья? – Он улыбнулся Фаун, когда она поднесла кружку к его губам.

В кружке оказался свежий сидр из кислых яблок нового урожая.

– Еще раз спасибо.

– Рада помочь, Даг.

Он слизнул последнюю каплю с нижней губы, чтобы избавить Фаун от необходимости вытирать его салфеткой.

Раш наконец более или менее пришел в себя.

– Э-э... я хотел спросить насчет лубка...

Фаун тут же ответила ему:

– Вчера в Ламптоне вор украл мой мешок. Даг его вернул, но в драке ему сломали руку, прежде чем воры перепугались и убежали. Даг хорошо описал их жителям Ламптона, так что воров могут еще поймать. – Фаун решительно подняла подбородок. – Так что я в долгу перед Дагом.

– Ох... – выдохнул Раш. Рид и Вит таращились на Дага с новым, хоть и боязливым интересом.

Трил Блуфилд, уже с меньшим было беспокойством смотревшая на свою вновь обретенную дочь, снова нахмурилась, коснувшись четырех параллельных царапин на ее щеке.

– А это что за отметины?

Фаун искоса взглянула на Дага; тот пожал плечами, предлагая ей продолжать, и девушка сказала:

– Это меня ударил глиняный человек.

– Что? – поморщившись, переспросила ее мать.

– Это... вроде разбойника, – поправилась Фаун. – Двое разбойников схватили меня на дороге у Глассфорджа.

– Как? Что случилось? – ахнула Трил; братцы тоже насторожились. Даг почувствовал, как напрягся сидящий с ним рядом Флетч.

– Да ничего особенного, – сказала Фаун. – Они меня избили, но Даг, который их выслеживал, появился как раз в этот момент и... э-э... прогнал их. – Она снова бросила взгляд на Дага, и тот благодарно прикрыл глаза. Ему вовсе не хотелось начинать знакомство с семейством Фаун с перечисления всех мертвых тел, которые он оставил в окрестностях Глассфорджа, – по крайней мере человеческих тел. «Слишком много в последний раз пришлось убить людей». – Тогда мы впервые и повстречались. Его отряд вызвали в Глассфордж, чтобы разделаться с разбойниками и со зловредным привидением.

– А что потом случилось с разбойниками? – спросил Раш.

Фаун повернулась к Дагу, и тот просто ответил:

– С ними разделались. – Он снова принялся за похлебку – простую добрую крестьянскую еду, в надежде, что больше об этом его расспрашивать не будут.

Мать Фаун склонила голову к плечу и прищурилась; теперь ее пальцы коснулись глубокого красного следа и темных синяков на шее Фаун.

– А тогда что это за ужасные следы?

– Они... они появились позднее.

– Что еще случилось позднее?

Фальшиво веселым голосом Фаун ответила:

– Это когда меня схватило зловредное привидение. Они оставляют такие следы – их прикосновение смертельно. Оно было огромным... Какого размера, Даг, по-твоему? Футов восемь в высоту, да?

– Семь с половиной, на мой взгляд, – коротко ответил Даг. – Фунтов четыреста весом. Впрочем, с моего места было плохо видно. Да и освещение...

– Так что же случилось с этим так называемым зловредным привидением, если оно такое опасное? – с растущим недоверием спросил Рид.

Глаза Фаун просили о помощи, так что ответил ему Даг:

– С ним тоже разделались.

– Говори дело, Фаун, – презрительно бросил Флетч. – Не думаешь же ты, что мы проглотим эти сказочки.

Голос Дага сделался очень мягким:

– Ты называешь свою сестру лгуньей? – Хотя вслух это и не было произнесено, но все явственно расслышали: «И меня лжецом?».

Густые брови Флетча сошлись над переносицей в искренней растерянности; парень был не особенно чувствителен к намекам.

– Она моя сестра. Как хочу, так и называю!

Даг резко втянул воздух, но Фаун прошептала:

– Даг, не обращай внимания. Это ерунда.

Даг напомнил себе, что еще не разбирается в том, как разговаривают в этой семье. Он тревожился о том, как скрыть странное происшествие с разделяющим ножом; он не предвидел, что столкнется с таким безразличием или откровенным недоверием. Сейчас ему было ни к чему – да и возможности такой он не имел – огреть братьев Блуфилд по головам и рявкнуть: «Ваша сестра спасла мне жизнь и еще сотни, если не тысячи, жизней. Почитайте ее!» Он ничего не сказал и только кивком попросил Фаун налить ему еще сидра.

Откровенно сменив тему, Фаун принялась расспрашивать Кловер о приготовлениях к ее свадьбе и с притворным интересом выслушала длинный и подробный ответ. Сооружающаяся пристройка, как выяснилось, предназначалась для будущих новобрачных. Истинная цель расспросов Фаун обнаружилась, когда она небрежно поинтересовалась:

– После свадьбы Сари что-нибудь слышно о Соменах?

– Да немногое, – ответил Рид. – Санни много времени проводит у сестры, помогает зятю очистить от пней новое поле.

Мать пристально взглянула на Фаун.

– Его мама говорила мне, что Санни в середине лета обручился с Вайолет Стаункрогх. Надеюсь, ты не разочарована. Мне казалось, что ты вроде как влюблена в Санни.

Вит тут же противным голосом затянул привычную братскую дразнилку:

– Фаун влюблена в Санни, Фаун влюблена в Санни...

Даг поежился, заметив, какая смертельная тьма охватила Дар Фаун. «Он ничего не знает, – напомнил себе Даг. – Никто из них не знает». Впрочем, насчет Трил Блуфилд и того, что она может подозревать, Даг не поручился бы: она бросила резким безапелляционным тоном, какого он от нее раньше не слышал:

– Перестань, Вит. Можно подумать, что тебе всего двенадцать годков.

Даг увидел, как дрогнул подбородок Фаун, когда она с усилием разжала зубы.

– Ничуть не влюблена. А вот Вайолет заслуживает лучшего.

Вит был явно разочарован тем, что ему не удалось вызвать вспышку гнева Фаун в ответ на свою любимую подначку, однако, глянув на мать, воздержался от дальнейших попыток.

– Пожалуй, – мягко сказал Даг, – нам следует заняться Грейс и Копперхедом.

– Кем? – спросил Раш.

– Лошадьми мисс Блуфилд и моей. Они терпеливо ждут во дворе.

– Что? – изумился Рид. – У Фаун нет лошади!

– Эй, Фаун, где ты взяла лошадь?

– А можно, я на ней покатаюсь?

– Нет. – Фаун резко отодвинула свой стул; Даг спокойно поднялся за ней следом.

– Действительно, откуда у тебя лошадь, Фаун? – с любопытством спросил папа Блуфилд, снова вытаращив глаза на Дага.

Фаун выпрямилась во весь рост.

– Это – моя доля за то, что я помогла разделаться со зловредным привидением... в которого наш Флетч не верит. Должно быть, весь путь от Глассфорджа я проделала на выдуманной лошади, а?

Фаун вскинула голову и вышла. Даг вежливо поклонился всем сидящим за столом, хотел было добавить «Доброй ночи, тетушка Нетти», но передумал и двинулся за Фаун. За спиной он услышал ворчание папы Блуфилда:

– Рид, пойди помоги сестре и тому парню с конями. – В результате все семейство высыпало на крыльцо, чтобы увидеть новую лошадь.

Грейс обсуждали во всех подробностях. Наконец Даг не выдержал и, сменив инструмент в протезе на более практичный крюк, повел своего коня в старый амбар, где имелись свободные стойла. Там он задержался, разглядывая перегородку между стойлами и при помощи Дара вразумляя Копперхеда, чтобы тот не укусил Рида, незнакомого ему конюха. Копперхед – Медная Голова – получил имя не только за гнедую масть, но и за глупость. Когда обе лошади наконец были должным образом вычищены, напоены и накормлены, Даг в лучах вечернего солнца вместе с Фаун вернулся в дом, временно оказавшись вне досягаемости любопытных ушей.

– Ну, – прошептала Фаун, – все могло пройти и хуже.

– Правда? – усмехнулся Даг.

– Правда.

– Поверю тебе на слово. Честно говоря, мне твое семейство показалось довольно странным. Моим родичам часто не нравится то, что я говорю, но они по крайней мере слышат мои слова, а не что-то совсем другое.

– С ними легче иметь дело по одному, чем со всеми скопом.

– Хм-м... А что это был за разговор про вечер рыночного дня?

– Что?

– Раш сказал, что тебя не хватились до вечера рыночного дня.

– А-а... Да ерунда: я сбежала еще на рассвете того дня. Где, по их мнению, я была целый день?

Все Блуфилды, включая тетушку Нетти с веретеном в руках, собрались в гостиной. Даг опустил на пол седельные сумки и позволил Фаун достать подарки. Флетч, собравшийся провожать домой свою нареченную, помедлил, чтобы все увидеть.

Трил с изумлением вертела стеклянную чашу перед масляной лампой.

– Ты и в самом деле побывала в Глассфордже!

Фаун, которая весь вечер раздиралась между попытками пустить пыль в глаза и совсем на нее непохожей, как казалось Дагу, молчаливой покорностью, только сказала:

– Я так и говорила, мама.

Фаун вручила тетушке бутылочку с ароматной водой и предложила подушить запястья, что та с ласковой улыбкой и сделала.

– Очень мило с твоей стороны, голубушка, только такие глупости годятся для девчонок на выданье, чтобы понравиться парням, а не для неуклюжих старух вроде меня. Лучше бы ты подарила это Кловер.

– Это дело Флетча, – ответила Фаун, с насмешливой улыбкой взглянув на брата. – К тому же в Глассфордже кто только не душится – например, дозорные, и мужчины, и женщины.

Околачивавшийся рядом Рид только фыркнул, услышав о мужчинах, которые душатся, но Нетти порадовала Дага, сбрызнув душистой водой и себя, и свою младшую сестру, и саму Фаун.

– Ну вот! Какая ты душенька, что подумала обо мне!

Снаружи совсем стемнело. Братья Фаун разошлись, чтобы заняться разнообразными делами, а Кловер стала прощаться с будущими родственниками. Две девушки – Фаун и Кловер – посмотрели друг на друга без особой симпатии, когда Кловер снова поздравила Фаун с благополучным возвращением, и Даг заново удивился странностям крестьянских обычаев. У Стражей Озера единственная дочь была бы основной наследницей шатра своей матери, но в семье Блуфилд это положение явно занимал Флетч, и не Фаун, а Кловер предстояло занять место Трил как хозяйки дома. Фаун же предстояло отправиться... куда?

– Думаю, – ворчливо заговорил папа Блуфилд, – что если у твоего приятеля есть одеяло, он может лечь на сеновале. Заодно присмотрит и за лошадьми.

– Не говори глупостей, Соррел, – неожиданно вмешалась тетушка Нетти. – Человек со сломанной рукой не сможет влезть по лестнице на сеновал.

– И ему нужно быть недалеко от меня, чтобы я могла ему помогать, – твердо сказала Фаун. – Даг может лечь в той комнате, где прядет Нетти.

– Хорошая мысль, Фаун, – одобрительно сказала тетушка.

Фаун спала с ней вместе, парни располагались на втором этаже, так же как и родители. Папа Блуфилд, похоже, задумался о том, что может случиться, если оставить Дага и Фаун на первом одних под присмотром только слепой Нетти; эта мысль неизбежно привела его к размышлениям о том, сколько времени Даг и Фаун путешествовали вдвоем... Знал ли он о Даре своей пожилой родственницы?

– Завтра, Даг, брея тебя, я приложу больше усилий, чтобы не перерезать тебе горло бритвой, – пообещала Фаун.

– Мне случалось проливать кровь и ради менее заветной цели, – уверил ее Даг.

– Нам следовало бы выехать пораньше.

– Что? – спросил папа Блуфилд, отвлекаясь от своих размышлений. – Никуда ты не поедешь, девочка.

Фаун повернулась к нему и напряглась для схватки.

– Я же сразу тебе сказала, папа. У меня есть обязанности – я должна выступить свидетельницей.

– Ну и глупа ты, Фаун!

У Дага перехватило дыхание, когда по Дару Фаун пробежала тяжелая мрачная дрожь; он оглянулся на Нетти, но та ничем не показала, что что-то заметила, хотя ее лицо было обращено к спорщикам.

Папа Блуфилд продолжал:

– Твои обязанности – здесь, хоть ты и убегала от них на целый месяц. Хватит тебе шляться неизвестно где!

Даг спокойно и совершенно правдиво заметил:

– Знаешь, Искорка, моя рука не очень хорошо себя чувствует сегодня. Я не возражал бы денек-другой отдохнуть.

Фаун бросила на него растерянный взгляд, не уверенная, являются ли его слова поддержкой или предательством. Даг еле заметно ободряюще подмигнул ей.

Папа Блуфилд искоса взглянул на него.

– Ты можешь отправляться дальше, если тебе нужно.

– Папа! – бросила Фаун, забыв о необходимости сдерживаться. – Что за мысль! Даг трижды спас мне жизнь, дважды рискуя собственной – один раз от разбойников, другой – от Злого... от зловредного привидения, которое меня поранило. Я умерла бы от потери крови прямо там, в лесу, если бы Даг не помог мне. Я не потерплю, чтобы его выставили из дома одного, когда обе его руки бесполезны. Какой стыд! Стыд на наш дом, если только ты посмеешь это сделать! – Фаун топнула ногой, и пол отозвался, как кожа барабана.

Папа Блуфилд попятился. Его жена смотрела на Дага широко раскрытыми глазами, прижав к груди стеклянную чашу. Тетушка Нетти... понять ее отношение было нелегко, но на ее губах играла странная легкая улыбка.

– Э-э... – прочистил горло папа Блуфилд. – Ты об этом не говорила, Фаун.

– А как я могла? – устало ответила Фаун. – Мне и рта не давали раскрыть – сразу заявляли, что я все выдумываю.

Ее папаша снова взглянул на Дага.

– И он помалкивал.

Даг не мог коснуться виска в приветствии, поэтому только кивнул.

– Я размышлял, сэр.

– Ах вот как?

По-видимому, закончить спор в этом семействе было невозможно. Однако когда препирательства превратились в разрозненные выкрики, а потом спорщики в темноте разошлись по своим комнатам, Даг наконец смог расстелить свое одеяло рядом с прялкой тетушки Нетти, получив к тому же множество подушек и покрывал, чтобы устроиться с удобством. Ему было слышно, как две самые малорослые женщины в семье тихо переговариваются в соседней комнате, устраиваясь на ночлег; потом заскрипели кровати, когда они улеглись.

Даг поудобнее уложил свою больную руку, испытывая благодарность за подушки. Если не считать ночи, проведенной на ферме Хорсфордов, он никогда не ночевал в крестьянском доме, уж во всяком случае, в качестве гостя, хотя иногда его отряд устраивался на ночлег в каком-нибудь амбаре у знакомого фермера. Это бывало лучше, чем на продуваемом сквозняками сеновале. До того как он познакомился с семейством Фаун, он не мог понять, как она могла отказаться от таких удобств...

Даг никак не мог решить, что лучше: если тебя любят, но не ценят, или ценят, но не любят. Лучше всего, конечно, когда и любят, и ценят. В первый раз он начал думать о том, что самое блестящее сокровище этой фермы не обязательно красть тайком; вполне возможно честно завоевать его. Впрочем, появившиеся у него надежды следовало отложить до завтра.

14.

Следующее утро прошло спокойно. На взгляд Фаун, Даг выглядел усталым, двигался медленно, говорил мало, и она подумала, что рука, должно быть, беспокоит его больше, чем он признается. Она обнаружила, что волей-неволей включилась в бесконечный цикл крестьянской работы; у коров не бывало каникул даже по случаю возвращения домой блудной дочери. В середине дня они с Дагом все же прошлись по ферме, и она показала ему места, о которых раньше рассказывала. Однако ее предположение насчет его руки подтвердилось, когда после обеда он снова принял порошок, облегчающий боль, который помог ему выдержать долгий путь накануне. Потом он молча выскользнул на крыльцо, откуда была видна долина реки, и уселся там, прислонившись к стене и думая... о чем бы он так не думал. Фаун поручили варить яблочный джем на кухне; «и раз уж ты тут, не приготовишь ли ты, дорогая, на ужин горох?».

Фаун чистила второе яблоко и с огорчением думала о том, что придется разжечь огонь в печи, отчего в душной кухне станет еще жарче, когда дверь распахнулась и вошел Даг.

– Хочешь пить? – предположила Фаун.

– Да, пожалуйста...

Фаун поднесла кружку к его губам; напившись, Даг сообщил:

– Какой-то парень привязал лошадь к дереву на опушке леса. По-моему, он полагает, что тайком подкрадывается к дому. Его Дар очень беспокоен, но я не думаю, что это грабитель.

– Ты его видел? – спросила Фаун и оборвала себя, осознав, насколько глупым прозвучал бы вопрос для человека, не знающего Дага. Как же хорошо она успела узнать его, раз вопрос так легко сорвался с ее языка...

– Мельком.

– У него светлые волосы?

– Да.

– Это Санни Сомен, – вздохнула Фаун. – Бьюсь об заклад: Кловер разболтала в деревне, что я вернулась, вот он и явился лично убедиться, что это так.

– Так почему бы в открытую не подъехать к дому?

Фаун покраснела, хотя Даг едва ли заметил бы это на ее раскрасневшемся от жары лице, и призналась:

– Он часто так проскальзывал, чтобы целоваться со мной. Он боялся, мне кажется, что нас застукают мои братья.

– Что ж, чего-то он явно опасается. – Даг поколебался, потом спросил: – Ты хочешь, чтобы я остался?

Фаун нахмурила брови и опустила голову.

– Лучше я поговорю с ним наедине. Он не станет разговаривать откровенно в чьем-либо присутствии. – Она смущенно посмотрела на Дага. – Может быть, ты... побудешь где-нибудь недалеко?

Даг кивнул; в дальнейших объяснениях нужды не было. Он прошел в рабочую комнату тетушки Нетти, оставив дверь открытой. Фаун услышала, как он подвинул стул; дерево заскрипело, когда он уселся.

Через несколько секунд на террасе раздались крадущиеся шаги: словно кто-то пытался идти на цыпочках; шаги затихли у кухонного окна. Фаун встала и без особого удовольствия посмотрела в лицо Санни, который, вытянув шею, заглядывал в окно. Увидев ее, Санни было отшатнулся, но потом шепотом спросил:

– Ты одна?

– В настоящий момент одна.

Санни кивнул и проскользнул в заднюю дверь. Фаун смотрела на него, пытаясь разобраться в своих чувствах. Золотые, как солома, волосы все так же вились вокруг его головы, глаза были все такими же ярко-голубыми, нежная светлая кожа – загорелой, плечи – широкими, руки – мускулистыми. Золотистые волоски на коже всегда заставляли ее блестеть на солнце. Физическая привлекательность Санни осталась той же, и Фаун удивилась, как получилось, что теперь она, которая трепетала в радостном волнении, отправляясь с ним на пшеничное поле, остается совершенно равнодушной.

«Его дочка была бы хорошенькой девчушкой». Мысль об этом была похожа на нож, повернувшийся в ране, и Фаун поспешила ее прогнать.

– Где все? – настороженно спросил Санни, озираясь.

– Папа и парни косят сено, мама обрабатывает кур тем порошком от блох, что ей дал твой дядя, а тетушка Нетти прилегла после обеда – у нее разболелось колено.

– Нетти слепая, она меня все равно не увидела бы. – Санни подошёл ближе, пристально глядя на Фаун... нет, только на ее живот. Фаун поборола соблазн выпятить его. Санни склонил голову к плечу. – Какая ты ни пигалица, он, по-моему, должен бы уже выпирать. Кловер наверняка верещала бы, если бы заметила.

– Ты с ней говорил?

– Да, встретил в деревне в полдень. – Санни беспокойно переступил с ноги на ногу. – Все только о том и болтают – что ты снова объявилась. – Нахмурившись, он в который раз огляделся. – Значит, ты опять собираешься ко мне приставать? Ничего у тебя не выйдет. Я уже обручен с Вайолет.

– Я слышала, – проговорила Фаун равнодушно. – На самом деле я не собиралась с тобой видеться. Мы не задержались бы здесь, если бы Даг не сломал руку.

– Ага, Кловер говорила, что ты притащила какого-то Стража Озера – длинного как жердь, с одной рукой деревянной, а другой – сломанной, который все больше помалкивает. Прок-то тебе от этого какой? Похоже, ты таскалась с ним три или четыре недели. – Санни облизнул губы. – Так что ты задумала? Поменять лошадей на середине переправы? Собираешься сказать ему, что ребенок его, и надеешься, что он не слишком хорошо считает?

На кухонном столе стояла чугунная сковородка. Если взмахнуть ею как надо, она как раз придется впору по круглому лицу Санни, подумала Фаун, перед глазами которой плавала красная пелена ярости.

– Нет.

– Я в твои игры играть не собираюсь, Фаун, – резко бросил Санни. – На меня ты ребенка не повесишь. Я сделаю все, как сказал. – Руки его немного тряслись – впрочем, и руки Фаун тоже.

– Что ж, можешь успокоиться, – голос Фаун, если такое было возможно, стал еще более равнодушным, – и дать отдохнуть своему поганому языку. У меня случился выкидыш в тот день, когда зловредное привидение едва меня не убило. Так что не осталось ничего, что было бы нужно на кого-то вешать, если не считать тяжелых воспоминаний.

Облегчение, испытанное Санни, было видно невооруженным глазом; он громко вздохнул и даже зажмурил глаза. Напряжение в комнате уменьшилось вдвое. Фаун подумала, что Санни, узнав о ее возвращении, должен был впасть в панику: весь его удобный мирок пошатнулся; теперь она испытывала что-то вроде мрачного удовлетворения. Ее собственный мир перевернулся, но если бы у нее была возможность все вернуть, избавиться от всех страданий за счет того, что она узнала по дороге в Глассфордж, – согласилась бы она?

Она не могла по справедливости, решила Фаун, винить Санни в том, что его дочка не представлялась ему реальной; она и самой Фаун, в конце концов, большую часть времени реальной не казалась.

– Так куда же, по-твоему, я делась? – спросила она вместо того, чтобы упрекнуть его в бесчувственности.

Санни пожал плечами.

– Сначала я думал, что ты могла прыгнуть в реку. Уж и дергался я какое-то время!

Фаун вскинула голову.

– Но все же не настолько, похоже, чтобы что-то предпринять.

– А что тут было делать? Ты как раз такую глупость и могла сделать, разозлившись. Ты всегда была бешеной. Я помню, как-то твои братья дразнили тебя, и ты орала так, что твой папаша вздул тебя за такой жуткий вой. А потом пошли разговоры, что кое-что из твоих одежек пропало, так что стало ясно: ты сбежала, потому что даже такая дуреха, как ты, не взяла бы три смены одежды, чтобы утопиться. Твои родичи искали тебя, но, выходит, не так уж далеко.

– Как я понимаю, ты им в поисках не помогал.

– Дурак я, что ли? Мне вовсе не хотелось, чтобы ты нашлась! Ты сама вляпалась, самой надо было и выкручиваться.

– Да, я так и поняла. – Фаун закусила губу.

В молчании они только обменивались взглядами.

«Да уйди же ты наконец, дубина!».

– Я не забыла, что ты мне сказал тем вечером, Санни Сомен. Видеть тебя не желаю – говорю это на случай, если ты сомневаешься.

Он досадливо пожал плечами, и белобрысые брови сошлись над курносым носом.

– Так я и знал: зловредное привидение просто удобная сказочка. А на самом-то деле что случилось?

– Привидения вполне реальны. Одно из них схватило меня – тут и тут. – Фаун коснулась отметин на шее и неохотно положила ладонь на живот. – Стражи Озера изготавливают особые ножи, чтобы убивать Злых – так они называют зловредные привидения. У Дага был такой нож. Мы с ним убили привидение, но спасти ребенка уже не удалось. Нам тоже едва удалось спастись.

– Ах, теперь еще и волшебные ножи в добавление к волшебным чудовищам! Ну как же, так я и поверил! А может, все дело в тайном средстве Стражей Озера, а уж сказочка придумана, чтобы оправдаться перед семьей, а? – Санни придвинулся к Фаун, и та попятилась.

– Они даже не знают, что я была беременна. Об этом я им не сказала. – Фаун глубоко втянула воздух. – Да и какая тебе разница, раз тебя это теперь не касается? Фу! – Фаун запустила руки в волосы, потом провела ладонями по лицу. – Знаешь, мне и на грош неинтересно, что ты думаешь, только думай где-нибудь в другом месте. – Тетушка Нетти как-то сказала, что противоположность любви – не ненависть, а безразличие. Фаун начала думать, что видит в этом смысл.

Санни придвинулся еще ближе; Фаун чувствовала, как его дыхание шевелит волоски у нее на шее.

– Значит, ты теперь перепихиваешься с этим парнем – дозорным? А об этом-то твоя семья знает?

У Фаун от гнева перехватило дыхание. Нет, она не завизжит...

– После выкидыша? Да ты совсем безмозглый, Санни Сомен!

Это заставило парня на мгновение умолкнуть; в его голубых глазах промелькнуло сомнение.

– Ну а ты, – продолжала Фаун, – ты женишься на Вайолет; так что же, ты с ней уже перепихиваешься?

Губы Санни раздвинулись в чем-то, напоминающем улыбку, только веселья на его лице не было. Он сделал еще шаг в сторону Фаун.

– Я был прав. Ты и в самом деле шлюшка. – Он победно улыбнулся, видя ярость, которая заставила лицо Фаун вспыхнуть. – И нечего хмуриться. – Он протянул руку и ущипнул Фаун за грудь. – Я знаю, как легко тебя поиметь.

Рука Фаун начала нащупывать ручку сковородки.

Из рабочей комнаты тетушки Нетти донеслись шаги; Санни поспешно отскочил от Фаун.

– Привет, Искорка, – сказал Даг. – Есть тут еще сидр?

– Конечно, Даг, – ответила Фаун, пятясь от Санни и поспешно пересекая кухню. Она сняла с полки кувшин и налила сидра в кружку, стараясь, чтобы руки не дрожали.

Каким-то образом Даг оказался между Фаун и Санни.

– Гость? – спросил Даг, кивнув в сторону Санни. По виду того было ясно, что он отчаянно соображает: давно ли Даг находится рядом и как много услышал, а если услышал, то насколько это выдает вину Санни.

– Это Санни Сомен, – сказала Фаун. – Он уходит. А это Даг Редвинг Хикори, Страж Озера. Он остается.

Санни настороженно кивнул. Даг сверху вниз посмотрел на него без всякого выражения.

– Любопытно наконец увидеть тебя, Санни, – сказал Даг. – Я много о тебе слышал – и одну, как выясняется, чистую правду.

Санни открыл и закрыл рот – его, по-видимому, удивило, что оскорбления и угрозы не заставили Фаун помалкивать. Что ж, теперь ему оставалось винить только собственную болтливость. Санни бросил взгляд на дверь в рабочую комнату тетушки Нетти, откуда не было другого выхода, кроме как в спальню двух женщин, и не нашелся, что сказать.

Даг холодно продолжал:

– Вот интересно, Санни, кто-нибудь уже предлагал тебе вырезать язык и скормить его тебе?

Санни сглотнул.

– Нет. – Он пытался ответить с вызовом, но сумел только хрипло каркнуть.

– Я удивлен, – сказал Даг. Он слегка почесал нос своим крюком – жест содержал спокойное предостережение, но Санни этого не заметил и не сделал выводов.

– Уж не собираешься ли ты затеять тут что-нибудь? – спросил Санни, к которому вернулась воинственность.

– Увы... – Даг слегка качнул лубком на руке. – Мне придется заняться тобой позже.

Глаза Санни довольно заблестели при виде явной беспомощности дозорного.

– Тогда лучше держи язык на привязи, Страж Озера. Ха! Только Фаун могло хватить глупости выбрать в защитники калеку!

Глаза Дага превратились в золотые щелки, и Фаун съежилась. Тем же ровным любезным тоном он пробормотал:

– Я передумал и займусь тобой сейчас. Фаун, ты сказала, что этот парень уходит. Будь добра, открой ему дверь.

Явно не представляя себе, что способен сделать с ним Даг, Санни стиснул зубы, расставил ноги и бросил на Дага вызывающий взгляд. Даг стоял совершенно неподвижно. Фаун в растерянности поставила кружку, расплескав по столу сидр, потом распахнула внутреннюю дверь и придержала ее.

Когда Даг сдвинулся с места, он сделал это с невообразимой скоростью. Фаун уловила только, как он мелькнул справа от Санни, с силой ударил его ногой под колени, а крюком подцепил сзади за штаны. Санни от неожиданности замахал руками и разинул рот, поднятый в воздух; он перебирал ногами, но едва касался пола, как человек, поскользнувшийся на льду. Три длинных шага Дага, громкий треск рвущейся ткани – и Санни головой вперед полетел за дверь, проехался – по доскам крыльца и неуклюже растянулся на земле кверху задом, уткнувшись лицом в грязь.

Фаун переполняли и ужас, и облегчение от того, что Даг не разорвал горло Санни своим крюком так же спокойно, как сделал это с глиняным человеком; у нее вырвался истерический смех. Зажав рот рукой, она не отводила глаз от приятного зрелища: трусы Санни торчали из большой дыры в его штанах.

Санни извернулся и кинул на Дага разъяренный взгляд; лицо его покрылось красными пятнами. Потом он поднялся на ноги и стиснул кулаки. Из-за забившей рот грязи его проклятия были почти неразборчивы, но общий смысл можно было понять: «Я покажу тебе, Страж Озера! Я покажу вам обоим!» Фаун снова от испуга затаила дыхание.

– Лучше позови на помощь друзей, – сухо посоветовал Даг, – если они у тебя имеются. – Если бы не раздувающиеся ноздри, трудно было бы предположить, что он только что участвовал в схватке.

Санни сделал два шага на крыльцо, но тут же нерешительно остановился, когда Даг спокойно выставил вперед крюк. Фаун кинулась за сковородкой. Пока Санни колебался, раздался стук палки и шаркающие шаги; из рабочей комнаты вышла тетушка Нетти. Санни, испуганно оглянувшись на нее, споткнулся, задом спустился с крыльца и кинулся бежать за дом.

– Ты права, Искорка, – сказал Даг, снова закрывая дверь, – он предпочитает обходиться без свидетелей. Сама понимаешь, по какой причине.

Тетушка Нетти прошла на кухню.

– Привет, Фаун, голубушка. Привет, Даг. Ох, как приятно пахнет джем... – Она повернулась в сторону удаляющихся шагов за домом. – Молодой дурачок, – протянула она задумчиво. – Санни всегда полагает, что если я не могу его видеть, то и слышать не могу. Как тут не удивляться человеческой глупости!

Фаун сглотнула, поставила сковороду на стол и кинулась в объятия Дага. Тетушка Нетти повернулась в их сторону и улыбнулась.

– Спасибо тебе за то, что навел чистоту в доме, дозорный.

– Рад был помочь, тетушка Нетти. А знаешь, – шепнул он Фаун, крепче прижимая ее к себе, – он больше боялся тебя, Искорка, чем ты его. – Потом Даг задумчиво добавил: – В этом отношении он похож на змею.

Фаун хихикнула, и Даг выпустил ее.

– Как раз перед твоим приходом, тетушка Нетти, я собиралась стукнуть Санни сковородкой.

– Я что-то такое и предположила. Подобное желание возникло и у меня самой.

– Жаль, что ты не смог на самом деле отрезать ему язык... – Фаун помолчала. – Это была шутка или нет? Я иногда не бываю уверена насчет юмора дозорных.

– Ах, – с легким сожалением ответил Даг, – сейчас это, во всяком случае, неосуществимо. Хотя, пожалуй, я рад, что Санни не верит этим мерзким россказням о том, что Стражи Озера занимаются черной магией.

Фаун перестала дрожать, но все еще, сведя брови, размышляла о случившемся.

– Я так рада, что ты оказался поблизости. Жаль только, что у тебя сломана рука... С ней все в порядке? – Фаун озабоченно потрогала лубок.

– Руке напряжение было не особенно на пользу, но кость не сместилась. Нам повезло, что пришла тетушка Нетти и Санни неожиданно охватила... э-э... стеснительность. – Фаун запрокинула голову и вопросительно взглянула в серьезное лицо Дага. Он продолжал: – Понимаешь, Санни, хоть и убивал лягушек, в смертельной схватке никогда не участвовал. Я же не занимался ничем другим с детства. Он привык к щенячьей возне – дракам с братьями, кузенами, приятелями – теми людьми, с которыми предстоит жить и дальше. В подобной потасовке на его стороне были бы молодость, вес, сильные мускулы, даже не будь у меня сломана рука. Если ты в самом деле хочешь ему смерти, тогда я тот, кто тебе нужен; если тебе нужно что-то менее окончательное, этого добиться мне будет труднее.

Фаун вздохнула и прислонилась лбом к груди Дага.

– Я не хочу ему смерти. Я просто хочу оставить его позади – на мили и на годы. Что касается лет, то тут, думаю, придется подождать. Я все еще думаю о нем каждый день, хоть и против воли. Если он умрет, будет еще хуже.

– Умница, Искорка, – пробормотал Даг.

Фаун в сомнении сморщила нос. Насколько серьезно сделал он то смертельное предложение, чтобы она испытывала такое облегчение, не поймав его на слове? Вспомнив о прежней просьбе Дага, она принесла ему сидр, и Даг благодарно ей улыбнулся.

Тем временем Нетти подошла к плите и помешала джем, который, судя по запаху, начинал подгорать. Постучав деревянной ложкой, чтобы стряхнуть с нее налипшую гущу, она повернулась к Фаун и Дагу и сказала:

– Ты сообразительный, дозорный.

– Ах, тетушка, – уныло спросила Фаун, – сколько из этих гадостей ты услышала?

– Да, пожалуй, все, голубушка. – Нетти вздохнула. – Санни ушел?

На лице Дага появилось то странное выражение, которое возникало, когда он советовался со своим Даром.

– Давно ушел, тетушка Нетти.

Фаун вздохнула с облегчением.

– Даг, ты славный парень, но мне нужно поговорить с племянницей. Не пойти ли тебе прогуляться?

Даг взглянул на Фаун, потом неохотно кивнул.

– Думаю, не повредит, если я проверю, не искусал ли кого Копперхед.

– Правильно, – согласилась Нетти.

Даг в последний раз обнял Фаун, наклонился и коснулся ее губ своими пахнущими сидром губами, ободряюще улыбнулся и вышел. Фаун слышала, как его шаги затихли за передней дверью.

Фаун больше всего хотелось уткнуться лицом в колени Нетти и выплакаться; вместо этого она принялась раздувать угли, чтобы приготовить к ужину горох. Нетти уселась на стул, положив руки на палку. Сначала запинаясь, потом более свободно Фаун начала ей рассказывать обо всем, что с ней случилось, – начиная с собственного глупого поведения на свадьбе весной до постепенного осознания последствий и ужасного разговора с Санни.

– Ах, – с сожалением вздохнула Нетти, – я знала, что ты чем-то встревожена, и пыталась вызвать тебя на откровенность, да ты не захотела.

– Верно. Не знаю, жалеть теперь об этом или нет. Я решила, что я сама должна расплачиваться за то, что купила. И еще я боялась, что мне не хватит решимости, если я сразу не отрежу все пути к отступлению.

Фаун решила все рассказать Нетти о своем путешествии, не упоминая только о странном происшествии с разделяющим ножом Дага – отчасти потому, что боялась вопросов, которые это неизбежно вызвало бы, отчасти потому, что к ее выкидышу нож не имел отношения, но главным образом потому, что секреты Стражей Озера ей не принадлежали. И не только в секретах дозорных тут было дело: Фаун дорожила доверием Дага. Только теперь она поняла, какой огромной и сугубо личной ценностью был для него нож, напоенный кровью его погибшей жены. Это была единственная тайна, сохранить которую просил ее Даг.

Сделав глубокий вдох, Фаун начала рассказ. Она описала свое одинокое путешествие в Глассфордж, ужасную встречу с молодым разбойником и странным глиняным человеком, первый взгляд на разъяренного Дага, так ее испугавшего, свою ошибку, которая теперь, при взгляде назад, казалась почти смешной. Рассказала Фаун и о жуткой брошенной ферме Хорсфордов, о втором своем похищении, о совершенно ни с чем не сравнимом ужасе, который она узнала, оказавшись в руках Злого, о Даге в пещере, о Даге той ночью на ферме...

Фаун все-таки уткнулась лицом в колени Нетти, хотя ей удалось не разрыдаться и только шмыгать носом. Нетти гладила ее по голове, как не делала этого с тех пор, как маленькая Фаун прибегала к ней, когда от ушиба страдало ее тело или от унижения – душа.

– Ш-ш-ш, голубушка...

Фаун наконец сделала глубокий вдох, вытерла передником глаза и нос и уселась на полу рядом со стулом Нетти.

– Пожалуйста, не рассказывай маме и папе. Им ведь и дальше жить рядом с Соменами. Нет смысла теперь ссорить наши семьи.

– Ах, голубушка, конечно, только уж как мне не нравится, что Санни ничего за это не будет.

– Да, но я не выдержала бы, если бы обо всем узнали братья. Они или попытаются отплатить Санни и вызовут неприятности, или начнут высмеивать мою глупость, а этого мне не вынести. – Подумав немного, Фаун добавила: – Ведь скорее они сделают и то, и другое.

– Не уверена, что даже твои братья настолько безмозглые, чтобы потешаться над таким несчастьем. – Поколебавшись, Нетти неохотно признала: – Разве что полоумный Вит.

Фаун выдавила улыбку, услышав старое прозвище.

– Бедняга Вит, может быть, эта шутка и заставляет его быть таким ужасным наказанием для всех. Может, стоит начать называть его полным именем – вдруг поможет.

– Это мысль. – Нетти выпрямилась на стуле, устремив незрячие глаза в собственную непроглядную тьму. – Пожалуй, ты и права насчет ссоры между семьями... Да, хорошо. Твой рассказ останется при мне, если только не возникнут какие-то новые проблемы.

Услышав такое обещание, Фаун вздохнула с облегчением.

– Спасибо. После разговора с тобой мне стало легче – в большей мере, чем я ожидала. – Обдумав последние слова Нетти, она твердо добавила: – Но ты должна понять: я уеду с Дагом. Так или иначе.

Нетти не стала тут же возражать или предостерегать и только сказала:

– Ну... Он занятный парень, этот Страж Озера. Расскажи мне и об остальном.

Фаун, занимаясь готовкой, была только рада пуститься в описание своего любимого предмета неожиданно симпатизирующему... или по крайней мере не предубежденному слушателю.

– В Глассфордже я познакомилась с его отрядом... – Фаун описала Мари, Сауна и Рилу и менее подробно – Дирлу, Рази и Утау, а также прогулки с Сассой, гордившимся своим городом; Фаун перечислила все замечательные вещи, которыми можно было заняться в Глассфордже, махнув рукой на коров, овец и свиней. Описание веселушек и неожиданного таланта Дага, игравшего на тамбурине, заставило Нетти рассмеяться вслед за Фаун. Однако следующее замечание Нетти заставило девушку умолкнуть.

– Так ты по уши в него влюблена, – спокойно сказала старая женщина, и когда Фаун ахнула, добавила: – Ну, девочка моя, я же не настолько слепа.

Влюблена... Это показалось Фаун слишком слабым выражением. Она считала, что была влюблена, когда вздыхала по Санни.

– Тут что-то большее. Я доверяю ему... абсолютно во всем.

– Ах вот как? После всего, что ты рассказала, я наполовину влюблена в него сама. – После задумчивого молчания Нетти добавила: – Такой радости в твоем голосе я не слышала очень, очень давно... многие годы, голубушка.

Сердце Фаун возликовало, как будто с него свалился огромный груз; она рассмеялась и кинулась обнимать и целовать Нетти, в ответ на что та только растерянно улыбнулась.

– Ну, ну... Кое-что нам еще нужно обсудить, знаешь ли.

Но тут горох был готов, а мать Фаун вернулась и принялась готовить остальные блюда к ужину; Фаун она отправила доить коров, чтобы мужчины могли косить сено, пока не стемнеет. Фаун вышла через переднюю дверь, но Даг еще не вернулся на свое место на крыльце.

Даг обошел всю ферму, отчасти чтобы размять ноги, отчасти чтобы убедиться: Санни действительно убрался. Этот парень, кипящий яростью и жаждущий мести после столь неожиданного, хоть и приятного для Дага изгнания из дома Фаун представлял, пожалуй, угрозу для Стража Озера, оказавшегося в одиночестве в крестьянском районе, но Даг не мог жалеть о таком потворстве себе, хоть его сломанная рука и начала снова болеть. Последнее опасение Дага, в котором он старался себе не признаваться – что, оказавшись дома, в безопасности, Фаун может раскаяться в своем увлечении дозорным и вернуться к своей первой любви, – полностью рассеялось.

Было время, когда Санни держал в ладонях звездный свет – и кинул его в дорожную грязь. Это сокровище он теперь никогда себе не вернет. Сколько бы Даг ни старался, худшего зла, чем причинил себе Санни, он причинить ему не мог бы. Криво улыбаясь, Даг выкинул Санни из головы и начал обдумывать более неотложные личные дела.

Вернувшись в дом, он обнаружил, что Фаун на кухне нет, а ее мать, Трил, накрывает на стол к ужину. Стук и жужжание прялки, доносившиеся из соседней комнаты, говорили о том, что Нетти рядом и в любой момент готова откликнуться на зов сестры. Даг вежливо поздоровался и услышал в ответ дружелюбное, но достаточно равнодушное «Добрый вечер, дозорный». Происшествие с Санни Трил явно известно не было и обсуждать его не следовало, и в целом Даг почувствовал облегчение.

Он попытался помочь Трил, снимая при помощи своего крюка кастрюльки с огня, и стал ломать голову над тем, как еще показать свою полезность женщине, которая, по обычаям Стражей Озера, была бы главой семейства Блуфилд. Однако Трил следила за его действиями с таким неприкрытым ужасом, что Даг начал казаться себе неуклюжим и слишком высоким для этой кухни, так что в конце концов он просто сел и стал смотреть, как она суетится, чем, похоже, ее только обрадовал. Его попытка поговорить о погоде не вызвала отклика, как и вопрос о курах; к несчастью, Даг мало что знал о домашних животных, кроме как о лошадях. Однако несколько вопросов о приближающейся женитьбе Флетча сделали Трил более разговорчивой, так что начался разговор о свадебных обрядах Вест-Блу, а именно это Дага и интересовало. Как он быстро обнаружил, лучшем способом узнать от Трил все подробности было сообщить ей о соответствующих обычаях Стражей Озера.

Оторвавшись на мгновение от теста для бисквита, Трил вздохнула:

– Прошлой весной я боялась, что Фаун начнет вздыхать по мальчишке Соменов – тут ведь никакой надежды и быть не могло. Его папа и Джас Стоункроп уже много лет как сговорились поженить Санни и Вайолет, чтобы в следующем поколении фермы объединились. Это будет богатое землевладение. Если у Вайолет родится несколько сыновей, земли будет достаточно, чтобы разделить между ними, так что младшим не придется искать себе незанятый участок, как собираются сделать Рид и Раш.

Близнецы поговаривали о том, чтобы отправиться на границу освоенных земель, миль на двадцать к западу, и вместе основать новую ферму, когда Флетч женится. Этот план, как было дано понять Дагу, все время обсуждался, но никаких действий пока предпринято не было.

– У крестьян браки организуют отцы семейств?

– Иногда, – улыбнулась Трил. – Иногда они просто думают, будто все решают. Иногда отцами управляют. Впрочем, договор о земле или доле тех детей, которые землю не получают, пишется и хранится деревенским клерком, иначе потом неприятностей не оберешься.

Опять земля... Все интересы фермеров крутились вокруг земли. Любое другое богатство, похоже, рассматривалось только как эквивалент земли. Даг заметил:

– У Стражей Озера пары обычно сами выбирают друг друга, но от мужчины ожидается, что он сделает подарки семье новобрачной, к которой присоединится. По традиции это бывают лошади и меха, хотя все зависит от того, что он успел добыть. – Словно между прочим Даг добавил: – Я сейчас владею восемью лошадьми. Мерины одолжены мной табуну лагеря, кроме Копперхеда, который слишком зол, чтобы я мог навязать его кому-нибудь, а три кобылы должны ожеребиться. Моя невестка присматривает за ними заодно со своими кобылами.

– Табуну лагеря? – озадаченно переспросила Трил.

– Если человек владеет большим, чем ему нужно, не может же он просто сидеть на своем имуществе и позволить ему сгнить. Так что лошади, на которых не ездят хозяева, образуют табун лагеря и используются обычно кем-то из молодых дозорных. Писец лагеря ведет все записи. Это очень удобно, если приходится сменить лагерь: ты просто получаешь соответствующую бумагу, и твои нужды удовлетворяются, когда ты оказываешься там, вместо того чтобы все тащить с собой. На общем сборе, который проводится раз в два года, одна из главных забот писцов – сопоставить записи и устранить неясности. Я пользуюсь большим кредитом в Хранилище. – Как перевести все это в акры, Даг сразу сообразить не мог, но надеялся, что Трил поймет: он вовсе не бедняк, несмотря на то что сейчас одет в поношенную дорожную одежду. Даг задумчиво потер нос своим крюком. – Меня пытались сделать писцом лагеря, после того как я потерял руку, но я не согласился на эту кропотливую работу и всю связанную с ней писанину. Я хотел быть в движении, участвовать в объездах.

– Ты умеешь читать и писать? – Трил посмотрела на него одобрительно, это явно было очко в его пользу. Прекрасно...

– Почти все Стражи Озера умеют.

– Хм-м... Ты старший в своей семье или как?

– Я моложе единственного выжившего брата на десять лет. Моя мать очень печалилась, что у нее нет дочери, которой она могла бы передать шатер, но мой брат женился на младшей дочери в семье, где было шесть дочерей, и она согласилась перебраться к нам и взять имя нашего шатра, так что оно не исчезнет, а моя мать не будет страдать от одиночества. – «Вот видишь, я славный добропорядочный парень, у меня тоже есть семья... своего рода». – Мой брат очень почитаемый мастер в нашем лагере. – Уточнять, в чем его брат мастер, Даг не стал. Изготовление разделяющих ножей было одним из самых ответственных для Стражей Озера дел, и поэтому Даг и его брат пользовались большим уважением, но сообщать об этом Блуфилдам Даг счел преждевременным.

– Разве он не дозорный, как и ты?

– Был в молодости – дозорными становятся почти все Стражи Озера, – но его искусство слишком ценно, чтобы тратить время на объезды. – К Дагу это, само собой, не относилось.

– А кто был твой отец? Мастер или дозорный?

– Дозорный. Он и умер в походе.

– Его убило одно из тех привидений, о которых говорила Фаун? – Даг не очень разобрался, верила ли Трил в Злых раньше, но ему казалось, что теперь в целом поверила и в результате очень испугана.

– Нет. Он нырнул за молодым дозорным, который упал в воду при опасной переправе в разгар зимы. Меня там не было – я был в дозоре в другом месте – и я не сразу узнал о случившемся.

– Утонул? Странная судьба для Стража Озера.

– Нет, не совсем так. У него началась легочная лихорадка, и он умер на четвертую ночь. Можно, конечно, сказать, что утонул... – На самом деле отец Дага умер, отдав кровь своего сердца ради уничтожения Злого: двое его товарищей, которые пытались довезти больного до дома, нашли его в шатре бросившимся на нож. Выбрал ли он такой конец в здравом рассудке, или в бреду и отчаянии, или просто от изнеможения, Даг так никогда и не узнал.

Так или иначе, нож достался ему, и он использовал его тремя годами позднее, чтобы уничтожить Злого в окрестностях Кэтлика.

– Ох, да, легочная лихорадка – вещь нешуточная, – с симпатией сказала Трил. – Одна из теток Соррела умерла от нее прошлой зимой. Очень тебе сочувствую.

Даг пожал плечами.

– С тех пор прошло одиннадцать лет.

– Ты был близок со своим отцом?

– Не особенно. Когда я был мал, он отсутствовал, а потом уже отсутствовал я сам. Я хорошо знал отца моего отца: у него к тому времени было больное колено, как у Нетти. – Нетти, слышавшая все через открытую дверь, подняла голову и улыбнулась, услышав свое имя. – Дед оставался в лагере и среди прочих дел присматривал за мной. Если бы я потерял ногу, а не руку, я, возможно, делал бы то же самое – стал дядюшкой Дагом для детишек брата. – «Или рано создал бы разделяющий нож...» – А интересно, бывают ли однорукие фермеры?

– О да, на фермах случаются несчастья. Люди как-то приспосабливаются. Я знала человека с деревянной ногой. Только я никогда не слышала о таких штуках, как у тебя.

Матушка Фаун постепенно успокоилась и теперь уже не подскакивала при каждом движении Дага. Впрочем, Даг решил, что легче уговорить дикого зверя взять пищу из рук, чем успокоить подозрительность Блуфилдов. Несмотря на это, некоторого успеха ему удалось достичь, хотя он гадал, не подвели ли его привычки Стража Озера и не следовало ли начать с папы Блуфилда, а не с женщин. Что ж, с кого начать – особого значения не имело: Дагу все равно предстояло укротить все семейство, чтобы добиться своей цели.

Тут мужчины и ввалились в кухню, потные и голодные. Следом вошла пахнущая коровами Фаун с двумя ведрами молока на коромысле; их она отставила в сторону, чтобы заняться удоем позднее. Семейство в том же составе, что и накануне, за исключением Кловер, усердно принялось уничтожать ломти ветчины с горохом, ржаной хлеб, различные маринады, бисквиты, масло, джем, запивая все яблочным соком, сидром и молоком. Некоторое время все молчали, занятые едой. Даг не обращал внимания на любопытные взгляды, которые братья Фаун бросали на его ложковилку, которой он отправлял в рот бисквиты целиком; Трил, если он правильно расшифровал выражение ее лица, была просто довольна тем, что бисквиты ему нравятся. К счастью, ему не пришлось кривить душой, расхваливая еду, хотя в случае необходимости он и этим не побрезговал бы.

– Что ты делал, пока я доила коров? – наконец спросила его Фаун.

– Прошелся до реки и обратно. Рад сообщить, что никаких признаков Злого на милю вокруг я не заметил. Впрочем, я иного и не ожидал. Здешние места дозоры объезжают регулярно.

– Правда? – сказала Фаун. – Я никогда не видела поблизости дозорных.

– Населенные земли мы обычно пересекаем по ночам, чтобы не тревожить жителей. Вы нас и не заметили бы.

Папа Блуфилд бросил на Дага загадочный взгляд. Вполне возможно, что не всегда все отряды бывали такими уж невидимками.

– Ты когда-нибудь бывал поблизости от Вест-Блу? – спросила Фаун.

– В последнее время нет. Когда я был еще мальчишкой лет пятнадцати, только начавшим службу, я довольно часто бывал в здешних местах, так что, может быть, и оказывался поблизости. Теперь уже не помню.

– Мы могли видеть друг друга, не подозревая об этом, – задумчиво протянула Фаун.

– Э-э... нет. Тогда не могли. Когда мне сравнялось двадцать, – пояснил Даг, – меня отправили в другой лагерь, на север от Крестьянской равнины, а потом началось мое первое путешествие вокруг озера. Я вернулся только через восемнадцать лет.

– Ох... – прошептала Фаун.

– Потом я побывал всюду вокруг нашего лагеря, но не здесь. Территория велика.

Папа Блуфилд откинулся на стуле и внимательно взглянул на Дага.

– Так сколько же тебе лет, Страж Озера? Ты здорово старше Фаун, сказал бы я.

– Так и есть, – согласился Даг.

Папа Блуфилд продолжал вопросительно смотреть на Дага. Стук вилок, выскребающих тарелки, внезапно сделался особенно назойливым.

«Загнали в угол...» Неужели так это и должно было выясниться? Впрочем, может быть, и лучше выложить карты на стол. Даг прочистил горло, чтобы его голос не напоминал мышиный писк, но и не прозвучал слишком громко, и ответил:

– Пятьдесят пять.

Фаун подавилась сидром. Даг подумал, что должен был посмотреть сначала, не глотает ли она чего-то... Его протез не подходил для того, чтобы похлопать ее по спине, но через мгновение девушка отдышалась.

– Прошу прощения, – выдохнула она. – Не в то горло попало. – Она искоса взглянула на Дага со скрытой паникой... или растерянностью? Он только надеялся, что не с ужасом. – Папе, – пробормотала она, – пятьдесят три.

Что ж, немного ужаса есть. С этим можно будет разобраться позднее.

Трил вытаращила на Дага глаза.

– Ты выглядишь на сорок в лучшем случае.

Даг прикрыл глаза, не оспаривая – ее слов.

– А Фаун, – мрачно объявил папа Блуфилд, – восемнадцать.

Даг услышал, как Фаун резко втянула воздух, возмущенная разоблачением.

Даг изо всех сил старался не улыбнуться. Это было трудно, когда рядом девушка была готова чуть ли не взорваться.

– В самом деле? – Даг бросил на Фаун успокаивающий взгляд. – Она мне сказала, что ей двадцать. Впрочем, с высоты моего возраста разницы тут не видно.

Фаун смущенно сникла, но потом их глаза встретились, и она тоже чуть не рассмеялась. Все было в порядке.

Папа Блуфилд сказал печально:

– Фаун всегда была склонна к выдумкам. Я пытался выбить из нее эту привычку, но, похоже, нужно было пороть ее больше.

«Или меньше», – подумал Даг, но вслух этого не сказал.

– Дело в том, что я происхожу из семейства долгожителей, – сказал Даг, пытаясь исправить ситуацию. – Мой дед, о котором я рассказывал, до самой смерти оставался бодрым, а умер, когда ему было за сто. – Если говорить точно, сто двадцать шесть лет, но Даг не стал уточнять: за столом и так все были заняты мысленной арифметикой. Братья Фаун, похоже, совсем запутались и глазели на Дага с новой подозрительностью. – Это все сглаживается, – постарался прервать затянувшуюся паузу Даг. – Если, например, мы с Фаун поженимся, к старости мы не будем слишком уж друг от друга отличаться. Если, конечно, не случится несчастного случая.

Ну вот, он произнес волшебное слово: «поженимся». Ему уже приходилось делать что-то подобное, только очень давно. Только тогда все было иначе. Родичей Каунео было трудно убедить, но совсем по другим причинам. Впрочем, ужас, который испытывал Даг, был тем же самым.

– Стражи Озера не женятся на крестьянских девушках, – проворчал папа Блуфилд.

Даг не имел возможности ободряюще стиснуть руку Фаун под столом; все, на что он был способен, – это ткнуть ее в бок своей ложковилкой, зная, что в этот момент результат мог оказаться непредсказуемым. Он посмотрел в широко раскрытые глаза девушки. Предстоит ли ему прыгнуть с этой скалы в одиночку или с ней вместе? В прекрасных глазах Фаун он прочел испуг, но и возбуждение. Даг шумно втянул воздух.

– А я женюсь. Я этого очень хочу – жениться на Фаун. Вы согласны?

Семеро пораженных Блуфилдов молчали громче, чем Дагу когда-нибудь приходилось слышать.

15.

В этот момент, когда все затаили дыхание, Фаун быстро сказала:

– Мне это очень нравится, Даг. Я тоже хочу выйти за тебя и выйду. Да. Спасибо тебе. – Только после этого она перевела дух.

И тут, конечно, разразилась буря.

Когда все разом зашумели, Фаун подумала, что Дагу лучше было бы говорить с членами семьи по одному, а не со всеми вместе. Однако потом она заметила, что ни мать, ни тетушка Нетти не выдвигали возражений, и к тому же, когда папа Блуфилд обращался к жене за поддержкой, вместо этого он встречал молчаливый суровый взгляд, что, по-видимому, его изрядно смущало. Тетушка Нетти молчала, но сухо улыбалась, так что Фаун предположила, что Даг сегодня не только размышлял на крыльце.

Флетч, пытаясь подражать отцу, тоже разразился колкостями насчет возраста Дага:

– В наших краях не одобряют кражу младенца из колыбели, Страж Озера.

Вит с блестящими от азарта схватки глазами с деланной задумчивостью добавил:

– Я, пожалуй, не уверен, стоит тут говорить о краже младенца им или об ограблении могилы ею.

Это заставило Дага поморщиться, однако, покачав головой, он тихо пробормотал:

– Хороший удар, Вит.

Фаун пришла в такую ярость, что пригрозила кусок пирога бросить в лицо Виту, а не на тарелку, а еще лучше – положить на тарелку его голову вместо пирога. Это заставило маму произнести выговор Фаун по поводу неподобающих манер, так что Вит праздновал двойную победу, и его довольная ухмылка чуть не заставила Фаун взорваться. Она ненавидела ту легкость, с которой ее родные умели заставить ее чувствовать себя двенадцатилетней и вести себя соответственно, а потом делать вид, что их придирки оправданы. Если такое продолжилось бы, Фаун не была уверена, что не начнет кататься по полу, как капризная двухлетка... что вовсе не помогло бы ей добиться своего. Она глубоко вздохнула и села, кипя в душе.

– Как я слышал, у Стражей Озера нет земли и они не работают, разве что охотятся, – сказал Флетч, последовательно продолжая атаку. – Если ты нацелился на наследство Фаун, позволь тебе сказать, что земли она не получит.

– Ты думаешь, что я мог бы увезти поля фермы в своих седельных сумках, Флетч? – мягко поинтересовался Даг.

– Ты мог бы сунуть в них пару куриц, – предложил Вит.

В уголках глаз Дага появились морщинки.

– Уж больно много было бы шума, тебе не кажется? Копперхед ужасно обиделся бы. И представь себе, что было бы, если бы куры стали нестись, яйца разбились и испачкали мои вещи.

Это заставило Вита против воли хихикнуть. Виту, решила Фаун, все равно, на чьей стороне сражаться, лишь бы подливать масла в огонь. И он просто расцветал, когда над его шутками смеялись. Дагу уже почти удалось умиротворить его.

– Так чего же ты хочешь, а? – агрессивно набычившись, спросил Рид.

Даг откинулся на стуле, лицо его стало серьезным и – Фаун не поняла как – он сосредоточил на себе все внимание сидящих за столом. У нее возникло ощущение, что даже сидя он стал выше ростом.

– Флетч поднял действительно важный вопрос, – сказал Даг, одобрительно кивнув старшему брату Фаун, отчего тот невольно выпятил грудь. – Как я понимаю, если бы Фаун вышла замуж за местного парня, ей полагалось бы приданое – одежда, некоторая мебель, домашние животные, семена, сельскохозяйственные орудия; и еще семья должна была бы помочь в строительстве нового дома. По обычаям Стражей Озера ничего этого я получить не должен, за исключением личных вещей Фаун. Да я и не смог бы воспользоваться таким приданым. С другой стороны, я не хотел бы, чтобы Фаун лишилась того, что ей причитается. У меня есть другой план.

Папа и мама Блуфилды внимательно и серьезно слушали, как если бы они втроем неожиданно заговорили на одном языке.

– И что же это за план, дозорный? – спросил папа, брови которого теперь хмурились скорее в задумчивости, чем от враждебности; лицо его уже не было таким красным, как вначале.

Даг склонил голову, словно в благодарность за вопрос, одновременно ненавязчиво подчеркнув этим, что обращение главы семьи обеспечивает ему возможность говорить, не опасаясь, что его перебьют младшие.

– Я, конечно, буду обеспечивать и защищать Фаун, пока жив. Однако нужно признать: я веду не такую уж безопасную жизнь. – Легкое выразительное постукивание по столу протезом подчеркнуло смысл его слов, решила Фаун. – Я хотел бы, чтобы сейчас свою долю Фаун оставила здесь, нетронутую, но четко определенную – чтобы это было записано в семейной книге и у деревенского клерка в присутствии свидетелей, как положено. Ни один человек не знает часа своей шари – своей смерти. Но если Фаун когда-нибудь придется вернуться сюда, я хотел бы, чтобы ее встретили как настоящую вдову, а не как соломенную. – Даг повернул голову так, чтобы только Фаун заметила, что он слегка подмигнул, и это подняло ее дух в такой же степени, в какой слова обдали холодом; ее сердце разрывалось между радостью и опасениями. – Тогда Фаун и ее дети, если они у нас будут, смогут рассчитывать на поддержку независимо от того, какая судьба выпадет мне. – Трил, сосредоточенно наморщившая лоб, при этих словах задумчиво кивнула. – Поскольку, как я надеюсь, такой день наступит в далеком будущем, а то и вообще никогда, нужно будет, чтобы соглашение подписали и Флетч с Кловер. Мне представляется, что Кловер обрадуется возможности отсрочить выплату приданого и все связанные с этим заботы, которые на нее легли бы.

Флетч, открывший было рот, резко его захлопнул: до него наконец дошло, что не только не придется немедленно расставаться с частью семейного имущества, но и что Фаун будет отсутствовать, когда он приведет в свой дом новобрачную. Только по тому, как блеснули глаза Дага, Фаун догадалась, что он намеренно подводил Флетча к такой мысли и теперь доволен результатом.

Благословенная тишина, воцарившаяся за столом, позволила всем доесть пирог. Фаун уже меняла для Дага ложковилку на крюк, когда Вит вытер губы и с истинно братским удивлением спросил:

– Но почему вообще ты вздумал жениться на Фаун?

Одного тона, которым был задан этот вопрос, было достаточно, чтобы Фаун вновь ощутила себя в ловушке мальчишеских издевательств: как будто никто меньше ее не заслуживал ухаживаний во всей деревне и на сотню миль в округе, как будто она была наполовину деревенской дурочкой, наполовину мошенницей от природы. Она вспомнила, что за идиотскую фразу братья придумали, чтобы выводить ее из себя: «Эй, ты, коротышка! Должно быть, ты с утра пораньше напилась какой-то гадости!» И теперь слова Вита заставили Фаун почувствовать себя, как тогда...

– Нужно ли мне об этом говорить? – произнес Даг спокойно.

– Нужно! – бросил Флетч таким начальственным тоном, что Фаун захотелось стукнуть его даже больше, чем Вита, а папа Блуфилд насмешливо поднял бровь.

– Давай, старик, – скривился Раш. За столом близнецы говорили меньше всех, за исключением Нетти, но не скрывали своей враждебности. – Приведи хоть три причины!

Даг прикрыл глаза; его холодное согласие таило в себе странную угрозу. Однако взгляд, который он искоса бросил на Фаун, она ощутила как ласку после того, как ее побили.

– Только-то? Что ж, хорошо. – Даг выдержал паузу, заставившую всех замолкнуть. – Я люблю ее за мужественное сердце – ее храбрость в таких кошмарных обстоятельствах, когда любой на ее месте сломался бы, я видел сам. Я люблю ее за острый и любознательный ум, который никогда не устает задавать вопросы и обдумывать ответы. Я люблю ее за сияющий дух, который посрамил бы праздничный фейерверк. Вот три причины, и этого более чем достаточно. – Даг поднялся из-за стола и слегка коснулся своим крюком плеча Фаун. – Все это передо мной, а вы спрашиваете, не хочу ли я взамен грязи? Не понимаю я крестьян. – Вежливо кивнув всем и пробормотав «Доброй ночи, тетушка Нетти», Даг вышел из кухни.

Фаун не могла решить, что ей больше понравилось – лестные слова Дага или точность, с какой он все рассчитал: он нашел единственный способ оставить за собой последнее слово в споре с Блуфилдами – выстрелить в цель и тут же исчезнуть.

Какие бы замечания, насмешки или оскорбления ни могли теперь последовать, все они были заглушены в смущенной тишине всхлипываниями мамы, уткнувшейся в свой передник.

Споры на этом, естественно, не кончились. Просто семейство разбилось на кучки, а Фаун с Дагом обрабатывали их по очереди, хотя Фаун и должна была признать, что в тот первый вечер Даг сделал основную работу.

На следующий день близнецы отправились в старый амбар следом за Фаун, которая хотела угостить Грейс и Копперхеда яблоками, а заодно и хорошенько почистить.

Раш прислонился к перегородке между стойлами и не скрывая отвращения, сказал:

– Фаун, этот тип стар для тебя. Он старше нашего старикана папы. И к тому же весь побитый... Если вы поженитесь, тебе же придется смотреть на его культю. А то и трогать ее – фу!

– Я видела культю, – коротко ответила Фаун, энергично расчесывая щеткой гнедую кобылу. – Я помогаю ему с его протезом, поскольку вторая его рука сломана. – Она помогала Дагу и во многом другом, хоть и не считала нужным сообщать об этом братьям. – Если уж вы говорите о том, что он побитый, вам следовало бы посмотреть на его бедные ноги.

Рид уселся на бочонок с овсом в проходе, обхватил колени руками и принялся раскачиваться.

– Он Страж Озера. Он нечистый, – сказал он тонким голосом.

Фаун, раздраженно наводившая глянец на лошадиную шкуру, резко остановилась. Грейс протестующе дернула ухом. Фаун вытаращила глаза на братьев.

– Ничего подобного. О чем это вы?

– Говорят, Стражи Озера поедают своих мертвецов ради черной магии. Что, если он заставит и тебя есть трупы? Или еще что похуже? Для чего на самом деле ты ему нужна?

– Я ему нужна в жены, Рид, – ответила Фаун с мрачным терпением. – Неужели в это так трудно поверить?

Рид понизил голос:

– А что, если он затевает какое-то колдовство?

«Он это уже сделал» – такой ответ, решила Фаун, не принес бы пользы.

– Как, ты боишься, что меня принесут в жертву? Очень мило с твоей стороны, Рид.

Рид возмущенно выпрямился.

– Нечего смеяться! Я однажды видел женщину – Стража Озера, когда она останавливалась поесть в таверне в Вест-Блу. Мы с Санни Семеном поспорили, не побоюсь ли я заглянуть в ее седельные сумки. В них были кости – человеческие кости!

– Скажи, волосы этой женщины были свернуты в узел?

Рид вытаращил глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Тебе повезло, что она тебя не поймала.

– Да она и поймала... Она схватила меня и стала трясти, а еще сказала, что на меня ляжет проклятие, если я еще когда-нибудь трону что-нибудь, принадлежащее Стражам Озера. Она так хмурилась... она сказала, что поймает и съест меня!

Фаун свела брови.

– Сколько лет тебе тогда было?

– Десять.

– Господи, Рид, – воскликнула Фаун раздраженно, – а что сам ты сказал бы сопливому мальчишке, которого поймал за воровством из своих сумок, чтобы припугнуть его и чтобы он больше такого не делал? Тебе просто тогда повезло – ты не наткнулся за тетку Дага Мари: уж она бы рассказала тебе такую страшилку, что ты еще неделю писал бы в постель. – Фаун внезапно ощутила радость от того, что разделяющий нож хранится в ее вещах, но все же решила предупредить Дага, чтобы он присматривал за своими седельными сумками.

Рид как будто несколько растерялся; было похоже что такая точка зрения никогда не приходила ему на ум, но тем не менее он продолжал гнуть свое:

– Фаун, то были настоящие кости. И они были свежими.

В этом-то Фаун не сомневалась. Ей также совершенно не хотелось вступать на скользкую почву объяснений с близнецами, которые только начнут расспрашивать, откуда она знает, и бесконечно изводить ее, когда ее ответы окажутся отличными от их представлений. Фаун молча докончила чистку боков Грейс и стала расчесывать ей гриву.

Раш все бубнил насчет различий в возрасте.

– Меня просто тошнит от мысли, что этот старик станет тебя лапать. А что, если он сделает тебе ребенка?

Фаун определенно не была готова к столь быстрому развитию событий, но эта перспектива вовсе не наполняла ее ужасом. Может быть, если у них с Дагом будут дети, они не окажутся такими коротышками, как она сама и ее родичи – эта мысль ее явно порадовала. Фаун мягко улыбнулась, когда Грейс мягким замшевым носом ткнулась ей в ладонь и фыркнула.

– Он ведь чуть ли не признался, – продолжал Раш, – что его план – держать тебя при себе, пока ты не забрюхатеешь, а потом спихнуть на нас.

– Только в случае его смерти, Раш!

– Ага, только этого недолго ждать.

– Да какая вам разница? Вы же с Ридом собираетесь отправиться на запад поднимать целину. Вас здесь не будет. – Фаун вышла из стойла и закрыла ворота на щеколду.

– Значит, все свалится на Флетча и Кловер.

– Ух, до чего же вы двое... – Фаун не сразу нашла подходящее слово, – непроходимые дураки!

– Ах вот как? – подхватил Раш. – Он-то говорил, что хочет жениться на тебе, потому что ты такая уж вся из себя умница, да только какой тупой нужно быть, чтобы поверить в его россказни? Он все это придумал, чтобы получить в свои стариковские руки твою молодую... задницу.

– Получить мою руку, – холодно поправила его Фаун. Ах, как ей не хватало прикосновений Дага к ее молодому... всему. Как же ей не терпелось сбежать из Вест-Блу, с венчанием или без него...

Раш весьма реалистично изобразил позыв к рвоте со всеми полагающимися звуками. Фаун решила, что ткнуть его вилами будет, пожалуй, чересчур, а вот по крайней мере огреть обухом по голове...

– И как, по-твоему, – добавил Раш, – мы будем выглядеть перед своими друзьями, если в нашей семье заведется подобный тип?

– Учитывая, что у вас за друзья, не могу сказать, что меня это так уж волнует.

– Не вижу, чтобы ты в последнее время вообще с кем-нибудь, кроме себя, считалась!

Рид настойчиво и со странным страхом в голосе проговорил:

– Я знаю, в чем дело. Он каким-то образом тебя приворожил, вот что!

– Не желаю больше слышать от вас ни слова!

– И что? – осклабился Раш. – Ты никогда с нами больше не будешь разговаривать?

– Я подумаю об этом, – прорычала Фаун и вышла из амбара.

Однако не все разговоры были столь неприятными. Фаун неожиданно обнаружила союзницу в Кловер, с которой никогда раньше не находила общих интересов; теперь же Кловер и сама встала на сторону Фаун, и Флетча быстро привела в чувства. Две девушки теперь очень сочувствовали друг другу; они обнаружили, что могут стать навсегда лучшими подругами, а раньше ошибались. От такой перемены у Флетча голова шла кругом. Даг умело использовал впечатление, которое произвела новость о его возрасте: он поставил себя выше споров и по большей части беседовал наедине с мамой Блуфилд, папой Блуфилд или с Нетти. Вит продолжал говорить колкости, блаженно не обращая внимания на то, кого они задевали, так что в конце концов перессорился со всеми, за исключением Дага, который по-прежнему был терпелив и целеустремлен.

– Мне приходилось наводить порядок в отряде вплоть до примирения противников, бросающихся друг на друга с ножами, – заверил он Фаун в один из особенно напряженных моментов. – Здесь ведь еще никто не пытался пырнуть другого.

– До этого почти дошло, – проворчала Фаун.

На второй день после предложения Дага родители Фаун запретили обсуждать эту тему за ужином, так что трапеза, к облегчению Дага, прошла тихо и спокойно. Даг начал думать, что его план изящно извлечь Фаун из семейных тисков осуществляется не так успешно, как он надеялся. Впрочем, сколько бы времени ни понадобилось – два дня, двадцать или двести, – он был намерен настаивать на своем; другое дело, что Фаун уже была близка к тому, чтобы расплавиться в родственном тигле. Напряжение, испытываемое Фаун, передавалось и Дагу: он не мог не замечать изменений, происходящих с ее Даром.

Они и так уже потратили слишком много времени. Если еще задержаться в Вест-Блу, Даг может разминуться со своим отрядом в лагере Хикори, а тогда дозорные перепугаются и решат, что он снова пропал. На этот раз у него не будет оправдания – убитого Злого, – ценой которого можно было бы купить прощение.

Блуфилды постепенно начинали ему симпатизировать. Флетч и Кловер открыто его поддерживали, Нетти спокойно кивала, хоть Трил по большей части и помалкивала. Виту было все равно, а папа Блуфилд все еще пребывал в нерешительности.

Соррел и Трил Блуфилд напоминали Дагу двух командиров отряда, головы которых забиты слишком многими заботами и обязанностями, которым приходится помнить о слишком многих людях и их противоречивых потребностях и желаниях. Если проблема оказывалась неразрешимой, был хороший шанс на то, что ее просто отбросят. Даг думал, что Блуфилды могут сломаться просто потому, что не могут позволить себе тратить все время и силы на одну-единственную проблему, когда их внимания требуют еще многие. Даг иногда казался себе жестоким и безжалостным, но заставлял себя продолжать осаду, оказывая мягкое давление. Что касается давления не слишком мягкого, то его взяла на себя Фаун.

Рид и Раш оставались упрямо враждебными. Лаг не мог понять причины этого, поскольку ни один из близнецов не желал с ним разговаривать, несмотря на несколько дружелюбных попыток со стороны Дага. Если бы ему удалось обработать их по одному, из этого еще мог бы выйти толк, но они держались вместе и сохраняли непреклонность. Когда Даг пытался расспросить Фаун о том, какие возражения те выдвигают, девушка только мрачно сжимала губы. Впрочем, горячие высказывания близнецов по крайней мере заставляли папу Блуфилда быстрее продвигаться в сторону согласия, чем случилось бы в противном случае – хотя бы по причине раздражения. Иногда оппозиция оказывается собственным злейшим врагом.

«И все-таки... как мне хотелось бы, чтобы они стали мне настоящими братьями по шатру...».

Нет, эту неразумную надежду нужно было выгнать из потайного уголка и уничтожить. Даг сердился сам на себя. Драгоценный дар дружбы, который он когда-то разделял с братьями Каунео в Лутлии, было так приятно иметь и так больно терять... Может быть, так, как теперь, и лучше.

Закончив после ужина все дела, семья обычно собиралась в гостиной, где было не так жарко, как на кухне, чтобы всем можно было пользоваться светом одной лампы. Даг вместе с Фаун отправился кормить кур крошками; когда они проходили через холл, до них из гостиной донеслись раздраженные голоса. К этому времени Даг старался избегать пользоваться Даром в этой склочной компании, ни один член которой не был способен достойно приглушать свои эмоции, но сейчас голоса были слышны и без использования Дара – гулкий неприязненный рев Рида и высокий испуганный вскрик Трил:

– Рид! Поставь на место! Фаун привезла ее мне из самого Глассфорджа!

Фаун резко втянула воздух и кинулась в гостиную. Даг двинулся следом, заранее готовясь к неприятностям.

В гостиной Рид и Раш, фигурально выражаясь, загнали родителей в угол. Трил сидела у стола, на которой горела яркая масляная лампа, опустив на колени какое-то рукоделие; Нетти в углу держала в руке веретено, с которым редко расставалась; Вит сидел рядом с ней, заинтересованный зритель, в порядке исключения никого не подзуживающий; Соррел и Рид стояли посередине комнаты лицом к лицу, и Раш нервно кружил вокруг них.

Рид держал в руках стеклянную чашу и с пафосом – преувеличенным, на взгляд Дага – вопил:

– Продать свою дочь кровопийце, пожирателю трупов за какой-то кусок стекла?

– Рид! – яростно взвизгнула Фаун. – А ну отдай! Это не твое!

Даг подумал, что ответное действие Рида было следствием привычки: в ответ на знакомое возмущение сестры он, не задумываясь, поднял чашу повыше, чтобы маленькая Фаун, даже подпрыгнув, не могла ее достать, а потом перебросил Рашу, который так же автоматически ее поймал.

Из глаз Фаун брызнули слезы бессильной ярости.

– Вы двое – просто пара дворовых псов!

– Если бы ты не притащила с собой Бесполезного... – начал оправдываться Раш.

Ах, еще одно прозвище для него, понял Даг. Их здесь набралось уже множество. Однако его собственное раздражение не шло ни в какое сравнение с яростью, рожденной в нем унизительной беспомощностью Фаун.

Соррел бросил взгляд на свою огорченную жену, прижавшую руку к губам, и сердито рявкнул:

– Хватит, парни! – Он сделал шаг вперед и попытался отнять чашу у Раша, но, не желая вступать в схватку с сыном, выпустил ее в тот же момент, что и Раш, испугавшийся отца.

В случившемся ничьей вины не было – по крайней мере ни у кого не было намерения разбить чашу. И Даг, и Фаун поняли, что должно случиться, и Фаун горестно вскрикнула еще прежде, чем чаша упала на деревянный пол, разлетевшись на три больших куска и кучку блестящих осколков.

Все в комнате замерли, одинаково скованные ужасом. Вит открыл было рот, но огляделся и снова его закрыл.

Соррел опомнился первым и тихим хриплым голосом распорядился:

– Вит, не двигайся: ты без башмаков.

Трил воскликнула:

– Рид! Раш! Как вы могли! – и начала всхлипывать, уткнувшись лицом в свое шитье.

Материнский гнев скатывался с этой парочки, как с гуся вода, но искреннее отчаяние в голосе Трил произвело на Рида и Раша впечатление. Оба они начали сбивчиво извиняться.

– Извинениями горю не поможешь! – воскликнула Трил и отшвырнула прочь свое рукоделие. Ткань была запятнана кровью – Трил нечаянно укололась иголкой, когда чаша разлетелась на куски. – Что за наказание мне с вами...

Вопли Блуфилдов были так болезненны для Дара Дага... он пытался закрыться от них и не мог – слишком тесно был он связан с Фаун... что он помимо воли опустился на колени. Под гневные и огорченные выкрики семейства он пристально посмотрел на осколки стекла. Отгородиться от эмоций Блуфилдов Даг не мог, но мог направить свое внимание в другое русло – это был древний, древний способ справляться с невыносимым.

Он освободил свою сломанную руку из перевязи и пальцами и крюком неуклюже сдвинул большие куски как можно ближе друг к другу. Теперь мелкие осколки... они ведь не крупнее, чем москиты. Если он мог отогнать москита, он сможет сдвинуть осколок... если сможет сдвинуть один осколок, сможет и два, четыре... много. Даг вспомнил, как нежно пел Дар чаши в солнечном свете в их комнате в Глассфордже, рождая радуги, и начал сам тихо напевать, подбирая правильный тон... да, вот такой.

Стеклянные осколки замерцали, потом сдвинулись, потом поднялись над досками пола. Даг передвигал их не рукой, а Даром руки... Даром левой руки, которой у него не было... мысль об этом оказалась такой пугающей, что Даг в ужасе отшатнулся.

Однако даже ужас не мог разрушить его сосредоточенность. Осколки кружились в воздухе вокруг чаши, как светлячки; каждый искал свое место. Золотой свет пробежал по тонким как паутинки линиям разлома – как жар тигля, как свет звезд, – много сравнения Даг не мог найти. Чаша засияла, отражая его бледное напряженное лицо. Даг продолжал тянуть почти неслышную ноту, и линии света завились водоворотами бледного золота, а потом растеклись по всей чаше, как по поверхности спокойного озера под лучами зимнего солнца.

Свет начал меркнуть... и погас.

Даг пришел в себя, стоя на коленях; волосы его свесились над покрытым потом лицом, как занавес, рот был открыт... и смотрел он на целую чашу. Его кожа была холодной и липкой, как свиной жир зимним утром, его трясло, желудок болел. Даг стиснул зубы, чтобы они не стучали.

Единственными звуками в комнате было дыхание восьми человек: у кого-то тяжелое, у кого-то быстрое и судорожное; кто-то сдерживал слезы, кто-то задыхался от шока. Даг подумал, что может на слух определить, кто как дышит. Вот посмотреть на Блуфилдов он не мог себя заставить.

Кто-то – Фаун, конечно – упал на колени с ним рядом.

– Даг... – раздался ее неуверенный голос. Маленькая рука коснулась его подбородка и подняла голову Дага так, что он смог взглянуть в ее широко-широко раскрытые глаза.

Даг подвинул к ней чашу левой рукой. Чаша была горячей, но не обжигающей. Она не расплавилась, не взорвалась, не распалась снова на тысячу кусков. Она просто тихонько зазвенела – обычный звон обычного стекла, если его двигать по доскам пола, – как будто никогда не разбивалась и не воссоздавалась. К Дагу вернулся голос – по крайней мере что-то похожее на голос, хоть он и казался самому Дагу совершенно незнакомым, словно доносился из-под земли или из воды.

– Отдай ее обратно своей маме.

Даг оперся протезом о плечо Фаун и с трудом поднялся на ноги. Комната кружилась вокруг него, и Даг внезапно испугался, что его сейчас вырвет – прямо посередине гостиной у всех на глазах. Фаун прижала чашу к груди и тоже поднялась, не сводя глаз с лица Дага.

– С тобой все в порядке? – спросила она. Даг коротко кивнул, облизнул свои холодные губы и поковылял к двери, ведущей в холл. Он надеялся, что сумеет добраться до крыльца прежде, чем его вырвет. Трил, вскочив, кинулась было к нему, но застыла на месте. Фаун последовала за Дагом, задержавшись только на мгновение, чтобы сунуть чашу в руки матери.

Даг услышал позади низкий и яростный голос Фаун:

– С сердцами он делает то же самое, знаете ли.

Девушка решительно вышла из гостиной следом за Дагом.

16.

Фаун последовала за Дагом на крыльцо и встревоженно следила, как он тяжело сел на ступеньку, оперся левым локтем на колено и опустил голову. Небо на западе за домом цвело красками заката, на востоке, над речной долиной, в темнеющей синеве загорались первые звезды. Дневная жара спала, воздух сделался мягким. Фаун уселась справа от Дага и нерешительно – протянула руку к его лицу. Кожа Дага показалась ей ледяной, его все еще сотрясал озноб.

– Ты весь холодный...

Даг покачал головой и сглотнул.

– Дай мне немного... – Через несколько секунд он выпрямился и сделал глубокий вдох. – Я уж думал, что выверну весь ужин на землю, но, кажется, обошлось.

– Так обычно и бывает? После подобных вещей...

– Нет... не знаю. Я не мастер, это определили, когда мне было еще шестнадцать. Я не мог в достаточной мере сосредоточиться. Мне нужно было все время двигаться. Я не мастер, но это...

– Это было... – подсказала Фаун, когда Даг надолго замолчал.

– Это было творение. Отсутствующие боги... – Даг поднял левую руку и вытер рукавом лоб.

Фаун обхватила его за плечи, пытаясь согреть своим теплом; она не была уверена, что ей это удалось, но Даг благодарно улыбнулся, хоть и чувствовал себя заледеневшим.

– Лучше вернуться на кухню, к очагу. Я приготовлю тебе горячее питье.

– Когда мне удастся встать... Может быть, лучше обойти дом и войти на кухню через заднюю дверь, – добавил Даг.

«Так на них не набросится все семейство». Фаун понимающе кивнула.

– Дар, – начал Даг и замолчал, потом все-таки продолжил: – Понимаешь, Дар Стражей Озера – их магия, если хочешь – заключается в том, что мы берем вещь и делаем ее более самой собой, подкрепляя ее собственный Дар. В лагере Хикори есть женщина, которая работает с кожей – делает ее водоотталкивающей. У нее есть сестра, умеющая заставлять кожу отражать стрелы. Она может сделать две такие куртки за месяц. Когда-то у меня была подобная куртка.

– Она действительно обладала таким свойством?

– У меня так и не было случая проверить это. Однако я однажды видел, как такая куртка спасла от копья, брошенного глиняным человеком. Железный наконечник только оставил царапину на коже... коже куртки, а не дозорного, – уточнил Даг.

– Ты сказал «была». А что случилось с твоей курткой?

– Я отдал ее своему старшему племяннику, когда он сделался дозорным, а он передал сестре, когда и она тоже вступила в отряд. Последнее, что я слышал о куртке, – что ее взял младший сын моего брата, отправляясь в путешествие. Я не так уж уверен в пользе подобных курток: они делают владельца беззаботным и к тому же не защищают лицо и ноги. А все-таки, знаешь... всегда беспокоишься за молодежь. – Даг выглядел уже не таким напряженным, но взгляд его оставался далеким. – Вот и эта чаша сейчас... Я вернул ее Дар к чистой идее чаши, и стекло просто послушалось. Я чувствовал это так ясно! Только вот... – Даг наклонился, прислонился лбом ко лбу Фаун и боязливо прошептал: – Я действовал Даром левой руки, а ведь она Дара не имеет. Что бы это ни было, сейчас оно исчезло. Я никогда ни о чем подобном не слышал. Правда, лучшие мастера не говорят о своем искусстве ни с кем, кроме таких же мастеров. Так что я не знаю... не знаю...

Дверь распахнулась; из темноты выглянул Вит.

– Э-э... Фаун...

– Что тебе, Вит? – нетерпеливо спросила Фаун.

– Э-э... Тетушка Нетти зовет. Она... э-э... говорит, глупости ей надоели, она хочет видеть вас с дозорным у себя, чтобы так или иначе положить глупостям конец, как только дозорный очухается... сэр.

За свесившимися на лицо волосами губы Дага дрогнули в улыбке, и он поднял голову.

– Спасибо, Вит, – сказал он серьезно. – Скажи тетушке Нетти, что мы скоро придем.

Вит сглотнул, кивнул и припустил обратно.

Даг и Фаун поднялись и обошли дом, направляясь к двери, ведущей в кухню. Даг тяжело опирался левой рукой на плечи Фаун, но все же дважды споткнулся. Девушка усадила его у очага, заварила чай с мятой и поднесла кружку к его губам. Выпив горячий напиток, Даг перестал дрожать, и его липкая кожа порозовела и стала теплой. Фаун видела, как ее родители и Флетч осторожно заглядывали в дверь из холла, однако не вошли и ничего не сказали.

Тетушка Нетти появилась на пороге своей рабочей комнаты.

– Ну, дозорный, – сказала она, – ты, как я понимаю, предпочел на некоторое время исчезнуть.

– Да, мэм, – лукаво согласился Даг.

– Фаун, возьми лампу и веди сюда дозорного. – Нетти повернулась и пошаркала, стуча палкой по полу, в темноту, – не потому, что устала, а, как иногда она делала, чтобы слышать хоть какие-то звуки.

Фаун обеспокоенно взглянула на Дага. Огонь в очаге, который она раздула, бросал на него красно-оранжевые отсветы, ярко освещая его белую рубашку и перевязь на руке; широко раскрытые глаза Дага казались темными провалами. Он выглядел усталым и смущенным – его рука, должно быть, болела, – но успокаивающе улыбнулся Фаун. Она улыбнулась в ответ.

– Ты готов?

– Нет, наверное, но меня слишком мучает любопытство. Качество, не слишком способствующее долголетию дозорного, но что ж тут поделаешь.

Фаун сняла с полки масляную лампу с треснувшим стеклом и зажгла ее, а также три огарка в железном подсвечнике, потом двинулась в рабочую комнату, держа лампу в одной руке, а подсвечник в другой. Даг с кряхтением поднялся со стула и поплелся следом.

Нетти крикнула из их с Фаун спальни:

– Закрой дверь, голубушка. Так мы избавимся от шума.

«И от любопытных ушей», – подумала Фаун. Она ногой захлопнула ведущую на кухню дверь и осторожно прошла между прялкой и седельными сумками Дага. В спальне Нетти сидела на краешке своей узкой постели; она жестом предложила пришедшим сесть тоже. Фаун поставила лампу и подсвечник на стол, потом вернулась и закрыла дверь, ведущую в спальню. Даг оглянулся на нее, потом сел на заскрипевшую под его весом кровать. Фаун примостилась с ним рядом.

– Вот и мы, тетушка Нетти, – объявила она, а Даг добавил:

– Мэм...

Нетти потянулась и поморщилась, потом наклонилась вперед, опираясь на палку; ее незрячие глаза, казалось, уставились на них с пугающей пронзительностью.

– Знаешь, дозорный, я хочу рассказать тебе кое-что. И я хочу задать тебе вопрос. А потом мы посмотрим, куда это нас приведет.

– Я в твоем распоряжении, – ответил Даг с подчеркнутой вежливостью, которая, как знала Фаун, часто скрывала настороженность.

– Это мы еще посмотрим, – фыркнула Нетти. – Видишь ли, ты не первый Страж Озера, которого я повстречала.

– Я это почувствовал.

– Я веду по большей части унылую жизнь. Живу в этом доме с тех пор, как Трил вышла за Соррела, – уже почти тридцать лет. Я почти никогда не покидаю ферму, только изредка выбираюсь в Вест-Блу по рыночным дням или на посиделки рукодельниц.

На самом деле Нетти делала это регулярно, будучи лучшей мастерицей-ткачихой и любительницей деревенских сплетен, но Фаун поостереглась вмешаться в поток... чего? воспоминаний?

По-видимому, так и было; Нетти продолжала:

– Лето перед тем, как родилась Фаун, было для нас нелегким. Трил немоглось, мальчишки стали непослушными, а Соррел, как всегда, слишком много работал. Я спала плохо, а потому по ночам, когда все укладывались, отправлялась в северный лес собирать травы. Мальчишки были в таком возрасте, что больше мешали, чем помогали в этом деле.

Им было от пяти до десяти лет, сообразила Фаун и поежилась.

– Корни и травы для снадобий и краски, знаете ли... Ночью не только спокойнее, но и запахи чувствуются острее. Мне особенно был нужен дикий имбирь, чтобы сделать питье для бедняжки Трил, которую все время тошнило. Только вышло так, что однажды ночью я пожалела, что кругом никого нет, потому что упала и повредила колено. Сначала я пыталась кричать, но я была слишком далеко от дома, и меня не слышали.

Действительно, лес на крутом склоне долины тянулся мили на три; Фаун сочувственно поцокала языком: Нетти не увидела бы, если бы она просто кивнула.

– Я уже решила, что мне придется лежать в мокрой от росы траве до утра, когда меня хватятся, но тут я услышала шорох и испугалась, что волк или медведь могут меня загрызть, только это был дозорный – Страж Озера. Сначала я решила, что лучше бы на меня напал медведь, но дозорный оказался славным молодым парнем. Он положил руки на мою ногу, боль удивительно ослабла, а потом он поднял меня и отнес к дому. Я была тогда более тощей, чем теперь, вроде мелкой рыбешки. Он был совсем не таким высоким, как ты, – Нетти кивнула в сторону Дага, – но крепким. И голос у него был приятный – почти такой же глубокий, как твой. Он рассказал, что прибыл по обмену из какого-то лагеря на севере и что он впервые в дозоре в здешних краях... одинокий и скучающий по дому, решила я. Как бы то ни было, я тихо накормила его на кухне, а он очень здорово забинтовал мне колено – туго, так что оно почти не болело.

Не знаю, счел ли он меня своей приемной тетушкой или птичкой с пораненным крылом, которую он нашел и пригрел, только на следующую ночь кто-то постучал в мое окно. Тот дозорный вернулся и принес мне снадобья – одно для моего колена, другое – для Трил. Он не задержался, только отдал лекарства. Его порошки подействовали просто чудесно, должна сказать. – Нетти вздохнула, с благодарностью вспомнив Стража Озера.

– Потом он ушел, и я больше о нем не думала, только на следующее лето ночью опять раздался стук в мое окно. Мы устроили что-то вроде пикника на заднем крыльце и славно поговорили. Парень был рад узнать, что Трил благополучно разрешилась тобой, Фаун. Он принес мне маленькие подарки, а я дала ему с собой еды и сотканное мной полотно. То же случилось и еще через год. Я уже привыкла ждать его.

Через год он явился опять, но не один. Он привел свою молодую жену – похвастаться ею передо мной, я думаю, уж очень он ею гордился. Он показал мне свои брачные браслеты – они называли их узами, – зная, что я, как мастерица, интересуюсь всем, что относится к ремеслу: нитками, тесьмой, плетением, а не только пряжей и вязаньем. Они позволили мне взять браслеты в руки и ощупать, и тут я испытала потрясение. Это были не просто красивые вещи. В них была магия.

– Да, – сдержанна подтвердил Даг и в ответ на любопытный взгляд Фаун объяснил: – Каждый из супругов помещает в браслет крошечную часть своего Дара. Церемония наложения уз соединяет два Дара, молодожены обмениваются ими.

– В самом деле? – переспросила Фаун зачарованно, пытаясь вспомнить, видела ли такие браслеты на дозорных в Глассфордже. Да, у Мари был такой, и у пары старших дозорных тоже. Фаун сочла их просто украшениями. – А они что-нибудь делают? Можешь ты через них посылать сообщения?

– Нет. Ну, когда один из супругов умирает, другой это чувствует, потому что Дар исчезает из браслета. Браслеты часто убирают в безопасное место, чтобы не повредить, хотя их и можно сделать заново. Однако если один из супругов отправляется в дозор, тот, который остается в лагере, обычно свой не снимает. Просто... чтобы знать. Если что-то случается, для того, кто в дозоре, шок бывает более тяжелым – ведь не ожидаешь... Я дважды был свидетелем такого. Тяжелое дело. Если есть хоть какая-то возможность, дозорного сразу же отпускают домой. Человек испытывает совершенно особый ужас: знает, что случилось, но не знает как; знает только, что он опоздал, и надеется, что, может быть, браслет сгорел во время пожара, – такая надежда только увеличивает страдания и не приносит утешения. Когда я пришел в себя в шатре лекаря после...

В комнате наступила такая тишина, что Фаун показалось: она слышит, как горят свечи. Она повернулась к Дагу и прошептала:

– Знаешь, такие фразы нужно или заканчивать, или не начинать.

Даг вздохнул и добавил:

– Думаю, тебе я могу сказать. Если не смогу, значит, мне не следует... ладно. Я хотел сказать, что когда я пришел в себя в шатре лекаря после Волчьего перевала, лишившись руки, вместе с ней я лишился и браслета. Его я тоже потерял на перевале. Думаю, я доставил много трудностей своим товарищам, пытаясь найти браслет, – я тогда здорово повредился в голове. Мне не хотели говорить, что Каунео погибла, пока я не окрепну, но пришлось сказать, а я не поверил. Мне казалось, если я найду браслет, я докажу, что они ошиблись. Только через долгое время я опамятовался. – Говоря это, Даг не смотрел на Фаун. Она втянула воздух и медленно выдохнула сквозь зубы. Тогда Даг взглянул на нее, улыбнулся и попытался ободряюще пожать девушке руку, но поморщился, когда боль напомнила ему о его увечье. – Это было давно, – пробормотал он.

– До моего рождения.

– Действительно. – Через мгновение Даг добавил: – Не знаю, почему эта мысль кажется мне утешительной, но так и есть.

Нетти слушала внимательно, склонив голову к плечу. Когда Даг умолк, она сказала:

– Вот что, дозорный: я знаю, что без такого браслета ты не будешь женат в глазах Стражей Озера.

Даг кивнул, потом вспомнил, что нужно отвечать вслух.

– Да. Я хочу сказать, что такие браслеты – видимое доказательство законного брака, так же как запись деревенского клерка и ваши имена в семейной книге с подписями всех свидетелей. Наложение уз – суть и центр свадебной церемонии. Угощение, музыка, танцы, споры между родственниками – это все дополнения.

– Ага, – согласилась Нетти. – В том-то и проблема, дозорный. Потому что если вы с Фаун встанете перед семьей, как вы хотите, и произнесете обещания, мне кажется, она-то выйдет замуж, но ты не женишься. Я сказала, что у меня есть вопрос, и вот он: я хочу точно знать, что ты затеял, хочу убедиться, что ты не собираешься обвести Фаун вокруг пальца и оставить ее горевать.

Фаун удивилась: почему Нетти возлагает на Дага ответственность за ее будущие слезы, а не на нее – за слезы Дага. Опять эта проклятая разница в возрасте, решила она. Такой подход казался ей несправедливо однобоким.

Даг молчал несколько долгих мгновений. Наконец он поднял голову и сказал:

– Когда я еще только приехал сюда, у меня и мысли не было о крестьянской свадьбе. Однако скоро мне стало ясно, как мало ценит Фаун ее семейство. О присутствующих я не говорю, – поспешно добавил он, и Нетти сурово кивнула в подтверждение. – Не то чтобы ее не любили и не старались заботиться, но делается это между прочим, словно по рассеянности; родные словно не видят ее такой, какая она есть. Такой, какой вижу ее я. Конечно, родственники Фаун не воспринимают Дар, но все же... Может быть, прошлое закрывает от них настоящее, может быть, они просто не смотрели на Фаун внимательно в последнее время, а может быть, и никогда не смотрели – не знаю. Однако замужество, похоже, поднимает женщину в глазах крестьян. Я и подумал, что легко могу обеспечить Фаун такое положение. Теперь я не так уверен в легкости подобного решения. – Даг вздохнул. – Но о том, что касается ее вдовства, я говорил совершенно серьезно.

– Это представляется плохим подарком, дозорный.

– Да, но я не могу организовать здесь наложение уз. Во-первых, я не могу изготовить браслеты: для этого нужны две руки, а у меня нет ни одной, и я сомневаюсь, что Фаун вообще сможет сделать браслет, и нет никого, кто благословил бы нас и наложил узы. Я думал, что когда мы доберемся до лагеря Хикори, я попытаюсь организовать все там, несмотря на все трудности.

– Думаешь, твоей семье понравится такая идея?

– Нет, – откровенно ответил Даг. – Я ожидаю неприятностей, но до сих пор мне удавалось переупрямить судьбу во всем, что она мне посылала.

– Он знает, о чем говорит, тетушка Нетти, – рискнула вставить Фаун.

– М-м-м... – протянула та. – Так что случится, если твои родичи выгонят ее? Как Стражи Озера до сих пор делали со всеми влюбленными крестьянами, насколько мне известно.

Даг помолчал, потом ответил:

– Я уйду вместе с ней.

Брови тетушки Нетти поползли вверх.

– Ты порвешь со своим народом? Ты сможешь?

– Не по собственному выбору. – Даг пожал плечами, но не мог скрыть глубокой тревоги. – Если со мной решат порвать, я не смогу этому воспрепятствовать.

Фаун заморгала, внезапно встревожившись. Она мечтала только о той радости, которую они могут принести друг другу, но эта лодка, оказывается, тянула за собой целую вереницу барж, которых до того Фаун не замечала. А вот Даг, похоже, заметил...

– Ох-ох-ох... – Тетушка Нетти тихо постучала палкой по полу. – Я вот думаю, дозорный... У меня – две руки, да и у Фаун тоже.

Даг замер и бросил на Нетти острый взгляд.

– Я совсем не уверен, что это сработает. – Потом помолчал и добавил: – И совсем не уверен, что не сработает. Я знаю, как нужно делать браслет, а Фаун знает эту землю, она может помочь найти все, что необходимо. Волосы каждого из нас... мои, к сожалению, короткие.

– Я знаю некоторые приемы, чтобы управляться с короткими волокнами, – рассудительно сказала Нетти.

– Ты знаешь больше, чем только такие приемы, мне кажется. Искорка, – Даг повернулся к Фаун, – дай мне кусочек ткани, сотканной твоей теткой. Я хочу подержать что-то сделанное ею. Что-нибудь совсем тонкое, знаешь ли.

– По-моему, я знаю, что ему нужно. Посмотри-ка в сундуке в ногах моей постели, голубушка, – сказала Нетти. – Достань свадебную рубашку Флетча.

Фаун вскочила и подняла крышку деревянного сундука. Рубашка лежала поверх остальных вещей. Фаун подняла ее за плечи, позволив белой ткани свободно развернуться. Рубашка была почти закончена – оставалось пришить только манжеты. Сборки на верху рукавов и на кокетке были мягкими на ощупь, а пуговицы из радужно переливающегося перламутра, уже пришитые к планке, – гладкими и прохладными.

Фаун принесла рубашку Дагу, и тот разложил ее на коленях, неуклюже и осторожно касаясь ткани кончиками пальцев; потом он неуверенно провел над ней крюком, стараясь не зацепить.

– Тут ведь не одна разновидность пряжи?

– Лен – для крепости, хлопок – для мягкости, немного волокон крапивы – для блеска, – ответила Нетти. – Я спряла особые нитки.

– Женщины моего народа никогда не делают такой тонкой пряжи. На нее уходит слишком много времени, а его и так всегда не хватает.

Фаун по-новому взглянула на грубую ткань рубашки Дага, которую раньше считала потрепанной.

– Я помню, как помогала тетушке Нетти и маме прошлой зимой налаживать станок для этой пряжи. На то, чтобы соткать ткань для рубашки, ушло три дня, и работа была такая нудная и трудная, что я чуть не визжала.

– Ткацкие станки у Стражей Озера – небольшие, их вешают на стену, чтобы их можно было легко снять и перевезти, когда мы сворачиваем лагерь. Мы никогда не смогли бы управиться с такой большой деревянной рамой, как у станка твоей тетушки. Это типично крестьянский инструмент – неподвижный, как амбары и дома. Мишени для... – Даг снова взглянул на рубашку. – У нее замечательный Дар. Раньше это были растения и... и животные. Теперь их Дар совсем изменился, они превратились в другую целостность – в рубашку. Хорошая работа. – Даг поднял голову и взглянул на тетушку Нетти с острым любопытством. – И в ткань вплетено благословение.

Фаун могла бы поклясться: на губах Нетти промелькнула гордая улыбка, но выражение исчезло прежде, чем Фаун смогла удостовериться.

– Я старалась, – скромно ответила Нетти. – Ведь, это, в конце концов, свадебная рубашка.

– Хм-м... – Даг выпрямился и кивнул Фаун, чтобы она убрала рубашку на место. Девушка снова аккуратно сложила ее, положила в сундук и села на крышку. Она ощущала напряжение, повисшее между Нетти и Дагом, и боялась вмешаться, чтобы не порвать что-то тонкое и нежное, как паутинка, соединившее их.

– Я готов попробовать создать браслеты, – сказал Даг, – если вы за это беретесь, тетушка Нетти. Это определенно будет доводом в нашу пользу у меня дома. Если же не сработает, мы окажемся не в худшем положении, чем раньше, – если не считать разочарования. Если же сработает, мы сделаем большой шаг вперед.

– Вперед – это куда? – спросила Нетти. Даг сокрушенно фыркнул.

– Это мы узнаем, мне кажется, когда дойдем.

– Справедливо сказано, – согласилась Нетти. – Хорошо, дозорный. Мы с тобой – союзники.

– Ты хочешь сказать, что замолвишь за нас словечко маме и папе? – Фаун хотелось прыгать и визжать от восторга. Сдержав этот порыв, она ограничилась тем, что кинулась – обнимать и целовать Нетти.

Нетти притворно рассердилась.

– Ну, ну, девочка, не расходись. У меня от этого мурашки по коже. – Нетти выпрямилась и обратила лицо в сторону Дага. – Вот еще что... Даг. Не выслушаешь ли ты меня?

Брови Дага поползли вверх от этого непривычного обращения по имени.

– Я хороший слушатель.

– Да, я это заметила. – Нетти долго молчала, потом поежилась, как будто от неловкости... или стеснительности? Нет, такого быть не могло. – Прежде чем тот парень – Страж Озера? – уехал, он сделал мне последний подарок, потому что я сказала: мне жалко расставаться с ним, так и не увидев его лица. Ну, на самом-то деле подарок мне сделала его новобрачная. Она была мастерица в вашем целительстве и помогла мне не хуже, чем парень, вылечивший мое колено при первой встрече.

– Соединение ее и твоего Дара, – понял Даг. – Да? Это дело довольно интимное... даже очень.

Голос Нетти понизился до шепота, словно она собралась признаться в ужасном секрете.

– Получилось вроде того, как будто она на время одолжила мне свои глаза. Оказалось, что парень примерно такой, каким я его себе представляла, – не красавец, но славный. Чего я не ожидала, так это рыжих волос и загара – он же днем спал, а выходил в дозор ночью. В общем, я удивилась... – Нетти умолкла и долго молчала. – Знаешь, я ведь никогда не видела лица Фаун. – Небрежный тон, которым она это произнесла, никого обмануть не смог бы, подумала Фаун, даже если бы голос тетушки под конец предательски не дрогнул.

Даг растерянно заморгал.

В тишине Нетти неуверенно проговорила:

– Ты, наверное, слишком устал... Может быть, это слишком трудно. Слишком...

– Э-э... – Даг сглотнул, потом прочистил горло. – Я и в самом деле жутко устал сегодня, но ради тебя я готов попытаться. Только не уверен, что получится. Я не хотел бы тебя разочаровать.

– Если не получится, мы будем не в худшем положении, чем раньше... как ты говоришь.

– Верно, – согласился Даг. Он слабо улыбнулся Фаун. – Поменяйся со мной местами, Искорка.

Фаун вскочила с постели тетушки Нетти и пересела на собственную, а Даг уселся рядом со старой женщиной. Расправив плечи, он снял перевязь с руки.

– Поосторожнее с рукой, – обеспокоенно предупредила его Фаун.

– Мне кажется, я теперь уже могу двигать плечом, вот только нельзя пытаться шевелить пальцами или давить на руку. Нетти, мне нужно коснуться твоих висков. Справа я могу приложить пальцы, но слева, боюсь, придется использовать крюк для равновесия. Не подпрыгни от испуга, ладно?

– Как скажешь, дозорный. – Нетти выпрямилась и сидела совершенно неподвижно, только нервно облизнула губы. Ее незрячие глаза смотрели в пространство. Даг наклонился к ней и поднял обе руки к ее вискам. За исключением сосредоточенного выражения его лица, смотреть было не на что.

Фаун уловила решающий момент только потому, что Нетти моргнула и охнула, а потом скосила глаза на Дага.

– Нет, не надо смотреть на старуху, – сказала она нетерпеливо. – Уж я-то точно себя видеть не хочу, да и не такая я на самом деле. Ты лучше взгляни туда.

Даг послушно повернул голову, посмотрел туда же, куда смотрела Нетти, и улыбнулся Фаун. Она улыбнулась в ответ; от возбуждения дышала она часто.

– Клянусь... – выдохнула Нетти, – клянусь... – Бесконечное мгновение все длилось. Потом она сказала: – Спасибо, дозорный. Во всем бескрайнем мире нет девушки красивее.

– Я так и подумал, – ответил Даг. – Ты видишь не только ее лицо, но и ее Дар, знаешь ли. Видишь ее так, как вижу я.

– Вот как, – прошептала Нетти, – вот как... Это многое объясняет. – Ее глаза жадно смотрели на Фаун, как если бы Нетти старалась запомнить лицо Фаун на время своей слепоты. Из-под век выкатилась слеза, блеснувшая в свете лампы.

– Нетти, – сказал Даг голосом, в котором мешались напряжение, удовольствие и сожаление. – Особенно долго я не выдержу. Прости меня...

– Все в порядке, дозорный. Хватит. То есть, конечно, не хватит... Но ты понял.

– Да. – Даг вздохнул и откинулся к стене. Он неловко надел перевязь на сломанную руку, потом наклонился, глядя в пол.

– Тебя снова тошнит? – спросила Фаун, готовясь бежать за тазиком.

– Нет. Только голова разболелась и перед глазами плавают пятна. Ну вот, все прошло. – Он несколько раз быстро моргнул и выпрямился. – Ох... Ну и выжали вы меня... Я чувствую себя так, словно вернулся из дозора. Десять дней... в самую ужасную погоду... по буеракам.

Нетти выпрямилась. Слезы проложили дорожки по ее щекам, как родники по поверхности утеса. Нетти вытерла слезы и обвела глазами комнату, которую не могла больше видеть.

– Ну и ну, в какой же грязной дыре мы все время жили, Фаун, голубушка. Почему ты ничего не говорила? Уж я заставлю парней побелить тут стены!

– Идея мне нравится, – сказала Фаун. – Только меня здесь уже не будет.

– Ну я-то останусь, – решительно шмыгнула носом Нетти. Потратив несколько минут на то, чтобы вернуть себе равновесие, Нетти оперлась на палку и поднялась. – Ладно, пошли, вы двое. Давайте начнем дело.

Фаун и Даг следом за Нетти вышли из рабочей комнаты; как только они миновали дверь кухни, Фаун прижалась к левому боку Дага, и тот обнял ее, ободряя девушку, а заодно и себя. Вся семья сидела вокруг освещенного лампой стола; папа, мама и Флетч – с одного конца, Рид, Раш и Вит – напротив. Все они настороженно подняли глаза. Что бы они ни обсуждали, делали они это удивительно тихо – а может быть, они и не посмели друг с другом разговаривать.

– Они все тут? – пробормотала Нетти.

– Да, тетушка Нетти.

Нетти вышла на середину кухни и стукнула своей палкой, выпрямившись во весь рост. Это было торжественное заявление, которое Фаун, пожалуй, только единственный раз случилось видеть много лет назад – когда Нетти так окончательно разрешила спор с Бойерами, на поле которых близнецы и Вит загнали коров. Нетти сделала глубокий вдох; все остальные затаили дыхание.

– Я удовлетворена, – громко объявила Нетти. – Фаун выйдет за своего дозорного. Даг получит свою Искорку. Позаботьтесь об этом, Трил и Соррелл. А вы, остальные, – Нетти произвела совершенно сверхъестественное впечатление, обведя парней своими незрячими глазами, – ведите себя прилично.

Нетти повернулась и решительно направилась в рабочую комнату. На случай, если кому-нибудь хватит глупости попытаться оспорить ее заявление, она грозно взмахнула палкой и захлопнула за собой дверь.

17.

Даг проснулся от тяжелого сна и обнаружил, что следующая предстоящая ему фигура танца – ехать с Фаун и ее родителями в Вест-Блу, чтобы сообщить о своих намерениях деревенскому клерку и просить его присутствовать на свадьбе. Фаун очень нервничала, брея, умывая и одевая Дага, что сначала очень его смущало, поскольку ее помощь стала довольно бесцеремонной, а Даг, несмотря на усталость, этим утром не мог позволить себе бессовестно капризничать. Даг в конце концов осознал, что наконец увидит жителей деревни, не принадлежащих к семейству Блуфилдов, которых в отличие от него Фаун знала всю свою жизнь. Было верно и обратное: жителям Вест-Блу предстояло впервые увидеть Дага Стража Озера, того долговязого парня, которого Фаун Блуфилд притащила домой, – он еще не был известен местным сплетницам.

Он старался не позволить своему воображению углубиться в особенно неприятные возможности, но не мог не размышлять на тему о том, что пока что встречался с одним-единственным обитателем Вест-Блу – Идиотом Санни. Не приходилось надеяться на то, что Санни воздерживается от разговоров; к тому же было известно, что он имеет привычку подтасовывать факты в свою пользу. Пережитое унижение скорее сделало его хитрым, чем раскаивающимся. Вполне могло оказаться, что Блуфилды будут единственными союзниками Дага среди крестьян, а это представлялось довольно хлипкой опорой. Поэтому Даг позволил Фаун делать все, что ей захочется, чтобы придать ему респектабельность, хоть это и представлялось ему тщетным.

До главной – и единственной – улицы селения, расположенного в трех милях от фермы, они добирались в семейном экипаже по тенистой дороге, тянувшейся вдоль реки. По ярко-синему небу плыли пухлые белые облака, совершенно не предвещавшие дождя, что рождало иллюзию хорошего настроения. Основной причиной существования деревни были, похоже, мельница, маленькая лесопилка и дощатый мост через реку, который явно недавно был расширен. Вокруг небольшой рыночной площади, в этот день пустынной, располагались кузница, пивная и несколько довольно больших домов, выстроенных из местного камня. Соррел, натянув вожжи, остановил тележку перед одним из них и повел свое семейство внутрь. Даг еле успел наклонить голову перед слишком низкой для него каменной притолокой, чуть не вышибив об нее мозги.

Осторожно выпрямившись, Даг обнаружил, что потолок все-таки достаточно высок. Комната, в которую они вошли, представляла собой нечто среднее между гостиной крестьянского дома и главным шатром лагеря, со скамьями, столом и полками по стенам, на которых хранились бумаги, свитки пергамента, переплетенные книги записей. Не уместившиеся там бумаги выплескивались в другие комнаты. Из задней части дома поспешно вышел сам клерк, судя по тому, как он отряхивал брюки, только что оторвавшийся от работы в огороде. Это был бойкий пожилой человечек с острым носом и кругленьким брюшком; Дагу назвали его типично крестьянское имя – Шеп Сойер.

Блуфилдов он приветствовал как старых друзей и соседей, но при виде Дага явно растерялся.

– Ну и ну, – воскликнул он, когда Соррел с активной помощью Фаун объяснил ему причину своего визита. – Значит, это все-таки правда! – Тут появилась его сутулая, но такая же бойкая жена, вытаращила глаза на Дага и сделала такой же книксен, который при знакомстве делала Фаун, растерянно улыбнулась и утащила Трил в сторонку, чтобы пошушукаться.

Сам процесс записи оказался несложным. Сначала клерк нашел нужную книгу, толстый переплетенный в кожу том, раскрыл его на столе и перелистал в поисках последней заполненной страницы, потом написал дату и несколько строк под подобными же записями. Он поинтересовался датами рождения и именами родителей обоих будущих супругов; насчет Фаун он даже ничего не уточнял, но когда дело дошло до Дага, заколебался и даже поставил кляксу, услышав его возраст. С сомнением взглянув на дозорного, клерк поспешно промокнул кляксу и попросил Дага повторить сказанное. Соррел вручил клерку текст брачного соглашения, чтобы тот переписал его хорошим почерком в книгу, и Сойер, торопливо прочитав его, задал несколько уточняющих вопросов.

Только в этот момент Даг узнал, что за подобную услугу полагается платить, и по традиции это должен сделать новоиспеченный супруг. К счастью, Даг не оставил свой кошелек вместе с другими вещами на ферме; вдвойне счастливым обстоятельством оказалось то, что хотя его поездка и затянулась, у него оставалось еще несколько медяков, полученных на Серебряных Перекатах, которых оказалось достаточно. По просьбе Дага Фаун выудила – кошелек из его кармана и расплатилась. Попутно выяснилось, что те, у кого не было монет, могли рассчитаться провизией или пряжей.

– Сюда вечно являются такие, кто не может написать собственного имени, – сообщил Сойер Дагу, кивнув на его руку на перевязи. – Я расписываюсь за них, они ставят крестик, а свидетели своими подписями это заверяют.

– Прошло шесть дней с тех пор, как я сломал руку, – напряженным голосом сказал Даг. – Думаю, что по такому случаю я справлюсь и сам. – Он кивнул Фаун, чтобы та поставила свою подпись первой, а потом попросил ее окунуть перо в чернильницу и вложить ему в пальцы. Движение оказалось болезненным, но не невозможным. Подпись выглядела не лучшим образом, но по крайней мере была совершенно отчетливой. Такое проявление грамотности заставило клерка поднять брови.

Когда жена клерка и мать Фаун подошли к столу, миссис Сойер вытаращила на Дага глаза с новым уважением. Вытянув шею, она прочла:

– Даг Редвинг Хикори Олеана.

– Олеана? – переспросила Фаун. – Этой части я раньше не слышала.

– Значит, теперь ты миссис Фаун Олеана, а? – сказал Сойер.

– На самом деле это название округа, в котором я живу, – объяснил Даг. – Мое семейное имя – Редвинг.

– Фаун Редвинг, – пробормотала Фаун, в первый раз произнося новое имя и сосредоточенно нахмурив брови. – Хм-м.

Даг поскреб лоб своим крюком.

– Тут все не так просто. По традиции Стражей Озера мужчина берет имя шатра своей жены, так что я должен бы зваться... э-э... Даг Блуфилд Вест-Блу Олеана, наверное.

Соррел посмотрел на него с ужасом.

– Так что же, мы должны обменяться именами? – озадаченно спросила Фаун. – Или каждый взять оба имени? Редвинг-Блуфилд... Редфилд? Блувинг?

– Ред – красный, Блу – синий, – с астматическим смехом проворчал клерк. – Вы двое можете взять имя Лиловый.

– Не могу вспомнить ничего лилового, название чего не звучало бы глупо, – возразила Фаун. – Ну... разве что зрелая бузина. Это выглядело бы по-страж-озерски.

– Так и сделаем, – заверил ее Даг мягко.

– Хм-м... у нас есть еще несколько дней, чтобы все обдумать, – мужественно заявила Фаун.

Соррел и Трил переглянулись, сделали вдох, собираясь с силами, и склонились над книгой, чтобы поставить свои подписи. День и час свадьбы были назначены самые ранние, какие только были возможны по истечении традиционных трех дней; к явному облегчению Фаун, это оказался полдень третьего дня, не считая сегодняшнего.

– Торопитесь, верно? – добродушно поинтересовался Сойер; Даг не уловил значения косого взгляда, который клерк бросил на живот Фаун, но девушка все поняла и напряглась.

– К несчастью, меня ждут дела дома, – умиротворяюще сообщил Даг, положив свой протез на плечо Фаун. На самом деле, если бы не опасение разминуться с Мари в лагере, проклятая сломанная рука делала его таким же бесполезным в лагере Хикори, как и в деревне Вест-Блу. В общем-то не имело никакого значения, где сидеть и в отчаянии скрипеть зубами; в Вест-Блу по крайней мере была какая-то новизна. Впрочем, связанная с заряженным ножом тайна оставалась постоянной занозой у него в уме, хоть и погребенной под новыми впечатлениями, но никогда не перестававшей тревожить.

Трое жителей деревни отскочили от окна дома Сойера и притворились, что просто идут мимо по улице, когда Даг, Фаун и ее родители вышли из двери. Через улицу две молодые женщины, наклонившись друг к другу, начали хихикать. Несколько парней, торчавших перед трактиром, нырнули внутрь – и двое из них весьма поспешно.

– Это не Санни Сомен только что вошел к Миллерсону? – прищурившись, спросил Соррел.

– И не Рид ли был с ним? – присоединилась к нему Фаун.

– Так вот куда Рид отправился сегодня утром! – с возмущением сказала Трил. – Шкуру спущу с этого мальчишки!

– Ферма Соменов – вторая к югу от деревни, – тихо сообщила Фаун Дагу.

Он понимающе кивнул. Это делало трактир в Вест-Блу удобным местом встречи; впрочем, там собирались все жители деревни и окрестных ферм, судя по тому, что Даг слышал. Санни должен был понимать, что его не выдали, иначе его отношения с близнецами Блуфилдами были бы совсем иными; если не благодарность, то хотя бы облегчение должно было бы сделать его сдержанным. Так не были ли эти зеваки теми самыми друзьями, на помощь которых в очернении Фаун рассчитывал Санни? Или то была пустая угроза, а девушка просто поверила выдумке? Теперь уже не узнаешь. Впрочем, парни вряд ли решились бы обливать Фаун грязью в присутствии ее брата.

Все снова погрузились в тележку, Соррел щелкнул языком и повернул коня к дому. Достаточно было хлопнуть поводьями по крупу, чтобы животное покладисто перешло на рысь. Вест-Блу осталась позади.

«Еще три дня». Не было никакой причины, почему это простые слова должны были бы заставить Дага чувствовать себя так, словно его желудок собрался вывернуться наизнанку, но... «Три дня».

После обеда в полдень Даг выбросил из головы странности крестьянских обычаев и сосредоточился на собственных заботах. Они с Фаун отправились на разведку в окрестности фермы.

– Что мы ищем? – спросила Фаун, когда Даг свернул к старому амбару за домом.

– Тут нет устоявшегося рецепта. Волокна, которые можно прясть и которые что-то для тебя значат, – чтобы помочь удержать Дар. Всегда хорошо использовать собственные волосы, но мои недостаточно длинные, чтобы использовать только их, а чем больше зацепок, тем лучше. Конский волос добавит длины и крепости, мне кажется. Его часто используют, и не только для свадебных браслетов.

В приятной прохладе амбара Фаун собрала две охапки длинных шелковистых волос из грив и хвостов Грейс и Копперхеда. Даг стоял, опершись о перегородку между стойлами и полуприкрыв глаза, и мягко напоминал Копперхеду, что мерин должен относиться к Фаун с заботой, как к жеребой кобыле, если не хочет стать пищей для волков. Лошади не столько принимали во внимание последствия, сколько полагались на ассоциации, да и рыжий конь не отличался особенным умом, но благодаря постоянным обращениям к его Дару Даг в конце концов вдолбил ему эту мысль. Копперхед настороженно посмотрел на Дага, тихонько заржал и ткнулся носом в руку Фаун, терпеливо снес вырывание волос и съел с ладони девушки кусок яблока, не попытавшись ее укусить.

В окрестностях фермы Блуфилдов водяных лилий было не найти, да Даг и не был уверен, что они были бы похожи на те, что росли на озере Хикори и волокна из их стеблей можно было бы использовать. К его удовольствию, они обнаружили заросшую рогозом канаву у границы одного из полей, где гнездилось несколько красноплечих черных трупиалов-редвингов. Даг повесил башмаки Фаун на свой крюк и ободряюще улыбнулся, когда девушка со смешанным выражением отвращения и решимости полезла в тину, чтобы набрать несколько пригоршней пуха рогоза в смеси с перьями. После этого они обошли все опушки и невспаханные поля; сезон был неподходящий для сбора пуха молочая – на растениях еще только распускались цветы, – но в конце концов они нашли несколько коричневых высохших стеблей с нераскрывшимися стручками, и Даг решил, что содержащегося в них пуха хватит.

Все найденное они отнесли в рабочую комнату Нетти, где Фаун ощипала перья и извлекла из стручков пушинки молочая, после чего Нетти принялась прясть нить из своих излюбленных составляющих: льна для крепости, драгоценного привозного хлопка для мягкости и волокна крапивы, которое она называла «кэч», для блеска, – все они были выкрашены отваром ореховой скорлупы. Фаун, закусив губу, выстригла пряди волос у себя и с особым старанием у Дага, как он понял, не столько из опасения уколоть его ножницами, сколько заботясь о том, чтобы он ко дню свадьбы не стал выглядеть как пугало. Собственные кудрявые пряди она остригла перед маленьким зеркалом. Даг сидел рядом, молча наслаждаясь видом ее локонов и отсчитывая назад часы к их последним объятиям и прикидывая, когда у них снова появится такая возможность. «Три дня...».

Под руководством тетушки Фаун смешала составные части в двух корзинках; Нетти погрузила в готовую массу руки и, ощупав ее, сосредоточенно нахмурилась. Фаун затаила дыхание, ожидая ее вердикта, и в конце концов Нетти решила, что можно приступать к следующему этапу. Подготовка волокон в виде длинных валиков, пригодных для прядения, требовала величайшего старания и трудолюбия, и под конец даже усердные пальчики Фаун устали.

После ужина настала очередь самого прядения. Мужчины Блуфилды решили, что троица занята каким-то диковинным делом, принятым у Стражей Озера, но они давно усвоили, что не следует вторгаться во владения Нетти, и Даг надеялся, что они не заподозрят той тонкой и невидимой магии, которая сопутствовала изготовлению браслетов. После ужина папа Блуфилд и парни занялись обычными вечерними делами; Трил, возясь на кухне, иногда заглядывала в дверь, но молчала.

После некоторых споров было решено, что прясть нити будет все-таки Фаун; она не сомневалась, что Нетти выполнила бы работу лучше, но Даг счел, что чем больше усилий приложит сама Фаун, тем больше будет надежда на то, что браслет будет носить отпечаток ее Дара. Фаун выбрала самопрялку, приспособление, которого до сих пор Даг никогда не видел, сказав, что управляется с ней лучше, чем с веретеном. Когда Фаун наконец уселась, приготовила материалы и почувствовала себя уверенно, дело пошло быстрее, чем ожидал Даг. Вскоре Фаун с триумфом вручила Нетти для инспекции два мотка крепкой, хоть и несколько лохматой нити в два сложения, по текстуре близкой к тесьме.

– Нетти сумела бы спрясть более ровную и гладкую нить, – вздохнула девушка.

– М-м-м... – промычала Нетти, ощупывая пряжу. Она не опровергла Фаун, но потом все же кивнула: – Сойдет.

– Теперь мы можем продолжать? – с нетерпением спросила Фаун. Стемнело, и она уже час работала при свече.

– Утром мы будем более отдохнувшими, – попробовал охладить ее пыл Даг.

– Я не устала.

– Это я буду утром в лучшей форме, Искорка. Пожалей старого дозорного, а?

– Ох... Ну конечно. Работа с Даром выжимает тебя досуха. – Помолчав, она осторожно поинтересовалась: – Это будет так же тяжело, как и с чашей?

– Нет. Наша задача будет гораздо более естественной. К тому же я такое уже делал раньше. Ну... в тот раз спряла пряжу мать Каунео, потому что никто из нас не умел этого делать. А вот сплести браслеты должны были мы сами, чтобы вложить в них Дар.

– Не заснуть мне сегодня, – вздохнула Фаун.

На самом деле она все-таки уснула, хоть Даг из-за закрытой двери и услышал, как Нетти попросила ее не вертеться, а то ее соседство – хуже, чём полная постель клопов. Последнее, что той ночью слышал Даг, был тихий смешок, которым Фаун ответила на слова тетушки.

Сразу после завтрака, как только остальное семейство разошлось по делам, Даг, Фаун и Нетти собрались в рабочей комнате. На этот раз Даг решительно закрыл дверь. Они с Фаун притащили с крыльца скамейку без спинки; Фаун уселась на нее верхом, а Даг – позади нее. Нетти расположилась на стуле рядом с Фаун; наклонив голову, она прислушивалась к происходящему, пытаясь своим слабым Даром охватить всю комнату. Даг наблюдал, как Фаун практиковалась в плетении на веревочке: нужно было сплести прочную косичку из четырех прядей, которую Стражи Озера за квадратное сечение называли «стеблем мяты»; как с удивлением узнал Даг, у крестьян она носила то же название.

– Мы начнем с моего браслета, – сказал Даг. – Главное, как только мне удастся включить в плетение свой Дар, не останавливайся, иначе связь порвется и придется начинать все заново. Мы, конечно, вполне можем так и сделать, но бывает очень обидно довести дело почти до конца, а потом сорваться из-за небрежности.

Фаун выразительно закивала и поспешно закончила приготовления, привязав четыре нити к гвоздю, вбитому в скамейку. Она разложила клубочки, чтобы они были под рукой и нити не путались, сглотнула и сказала:

– Готово. Скажи мне, когда начинать.

Даг выпрямился, вытащил правую руку из перевязи, придвинулся поближе к Фаун и поцеловал ее в ухо, чтобы приободрить и заставить улыбнуться; первое ему удалось, а второе – не очень. Он взглянул поверх головы Фаун и положил обе руки на пальцы девушки, так чтобы касаться и нитей, и рук Фаун. Дар, хлынувший из его правой руки, тут же вплелся в будущий браслет.

– Получилось. Закрепи нити и начинай...

Ловкие пальцы Фаун начали тянуть, поворачивать, сплетать нити. Тонкий поток Дара, соединившийся с плетением, ясно ощущался Дагом, и он заново вспомнил, каким странным было это ощущение в первый раз, в тихом шатре в лесистой Лутлии. И сейчас ощущение было странным, хотя не неприятным. В комнате стояла полная тишина, и Даг подумал, что, наверное, смог бы заметить, как перемещаются свет и тени за окном; солнце еще только поднималось.

Правая рука Дага дрожала, плечи начали болеть к тому времени, когда Фаун сплела примерно два фута тесьмы.

– Достаточно, – прошептал ей в ухо Даг. – Завязывай.

Фаун кивнула, завязала фиксирующий узел и соединила нити вместе.

– Нетти! Готова?

Нетти наклонилась вперед с ножницами в руке и, направляемая Фаун, обрезала нити ниже узла.

Даг ощутил, как отделился от будущего браслета его Дар, и еле сдержал восклицание.

Фаун выпрямилась и вскочила со скамьи, потом повернулась к Дагу и взволнованно протянула ему тесьму.

С помощью Фаун Даг пропустил тесьму сквозь пальцы правой руки, где их не стесняли все более грязные бинты. Ощущение оказалось странным: словно смотришь на себя в кривое зеркало, однако присутствие Дара было надежным и добрым.

– Прекрасно! Удалось! Мы сделали это, Искорка, тетушка Нетти!

Фаун, сияя, как солнечный восход, вложила тесьму в руки Нетти. Нетти пощупала ее и тоже улыбнулась.

– Клянусь! Да. Даже я чувствую... Как в прежние времена. Молодец, дитя!

– А когда будем делать второй? – взволнованно спросила Фаун.

– Отдышись, – посоветовал Даг. – Походи, разомни ноги. Второй браслет сделать будет потруднее. – Попытка вполне могла оказаться невыполнимой, мрачно признался он себе, но Фаун говорить об этом он не собирался: в этих тонких материях уверенность в себе значила очень много.

– Ох, да, ведь твои несчастные плечи наверняка очень болят! – воскликнула Фаун, обежала вокруг скамьи и принялась разминать Дагу мышцы своими маленькими сильными руками: против такого удовольствия возразить он не мог, хотя с трудом не рухнул на скамью лицом вперед и не растаял. Даг вспомнил, что еще могли делать эти ручки, потом постарался не вспоминать. Ему понадобится еще все его самообладание. Теперь остается два дня...

– Достаточно, дай отдохнуть пальцам, – героически выдохнул он наконец. Он встал и тоже стал ходить по комнате, пытаясь вспомнить, что еще он мог бы сделать, или должен был, или не сделал для того, чтобы следующий, самый важный шаг был удачен. Он собирался вступить на непривычную и опасную территорию, заняться делом, которого никогда раньше не делал – да и никто не делал, насколько ему было известно. О таком не пелось даже в балладах.

Они своза уселись на скамью, и Фаун закрепила нити для собственного браслета на гвозде.

– Как только ты будешь готов, начнем.

Даг опустил голову и вдохнул запах ее волос, стараясь успокоиться, потом провел своими негнущимися пальцами и крюком вдоль рук Фаун, нащупывая какой-нибудь открытый фрагмент ее Дара, такого живого, который он чувствовал под ее кожей. Погоди-ка, вот что-то появилось...

– Начинай.

Руки Фаун начали свое движение. После всего трех переплетений Даг сказал:

– Подожди, не то... Остановись. Это не твой Дар, это снова мой. Прости.

Фаун выдохнула воздух и выпрямила спину, потянулась и распустила сплетенное.

Даг посидел несколько мгновений, опустив голову и закрыв глаза. Его преследовало тревожное воспоминание о том, как Дар его левой руки проявился два дня назад, когда он воссоздал чашу. Перелом правой руки ослабил преобладание Дара с той стороны; может быть, левая пыталась компенсировать это, как все время с момента увечья делала правая рука. На этот раз Даг изо всех сил сосредоточился на том, чтобы уловить Дар Фаун слева. Он погладил ее руку своим крюком, стиснул призрачные пальцы, которых не было... Что-то ему удалось поймать, хрупкое и тонкое, и на этот раз это не был его собственный Дар.

– Давай!

Пальцы Фаун снова начали свой танец. Они сделали уже дюжину переплетений, когда Даг почувствовал, что невесомая нить порвалась.

– Стоп, – вздохнул он. – Она снова потерялась.

– Проклятие! – в отчаянии воскликнула Фаун.

– Ш-ш. У нас почти получилось.

Фаун распустила плетение, расправила плечи и потерлась головой о грудь Дага; он почти физически ощутил ее мрачную гримасу, хотя мог видеть только ее волосы и кончик носа. А потом он почувствовал, как ее гримаса стала задумчивой.

– Что? – спросил он.

– Ты говорил... Ты говорил, в нить вплетают волосы, потому что они когда-то тоже имели часть Дара, и поэтому его легко поймать и удержать... потому что волосы были частью тела. Верно? Живое тело рождает Дар.

– Верно...

– И еще ты однажды сказал, той ночью, когда я расспрашивала тебя о Даре, что кровь человека какое-то время остается живой после того, как покинула тело. Так?

– К чему ты клонишь... – начал Даг обеспокоенно, но Фаун прервала его: она неожиданно ухватилась за крюк и потянула его к себе. Даг почувствовал давление и рывок, потом еще один. – Подожди, перестань, Искорка, что это ты... – Даг наклонился вперед и с ужасом увидел, что Фаун рассекла подушечки обоих своих указательных пальцев острым кончиком крюка. Она стиснула каждый палец по очереди другой рукой, чтобы выжать кровь, и снова взялась за нити.

– Попробуй еще раз, – решительно и деловито предложила она Дагу. – Давай быстрее, прежде чем кровь перестанет течь. Давай же!

Даг не мог не выполнить столь поразительное требование. С яростью, почти такой же, как двигавшая Фаун, он коснулся рук девушки своими руками – реальной и призрачной, и на этот раз ее Дар буквально хлынул в него и в запятнанную кровью нить.

– Плети, – прошептал он, и руки Фаун начали тянуть, поворачивать, свивать.

– Ты перепугала меня до смерти, Искорка, но твоя идея сработала. Не останавливайся.

Фаун кивнула. И продолжала плести. Она изготовила тесьму примерно такой же длины, как первая, – как раз тогда, когда ее пальцы перестали кровоточить.

– Нетти. Твоя очередь.

Нетти снова наклонилась и ножницами обрезала нити за последним узлом. Даг почувствовал, как Дар Фаун оборвал свою связь с тесьмой, как это было и в предыдущий раз.

– Безупречно, – заверил он девушку. – Отсутствующие боги, как же здорово!

– Правда? – Фаун повернулась к нему, лицо ее было по-прежнему напряженным. – Я не почувствовала ничего. Ничего – оба раза. Так в самом деле получилось?

– Это было... Ты была... – Даг искал подходящие слова. – Твоя догадка была замечательной. Нет, более того. Она была блестящей.

Напряжение сменилось победным блеском в глазах Фаун.

– Так в самом деле?

– Я не сумел бы совершить такой умственный скачок.

– Ну конечно, ты не сумел бы. – Фаун шмыгнула носом. – Ты все старался меня оберегать, да еще и пытался спорить.

Даг обнял и встряхнул Фаун, чувствуя странную новую симпатию к ее родителям и их двусмысленной реакции на ее возвращение домой.

– Ты, наверное, права.

– Я несомненно права. – Фаун хихикнула, как и полагалось Искорке.

Даг отпустил ее и натянул на свою ноющую правую руку перевязь.

– Только умоляю тебя: сейчас же вымой пальцы. Не жалей мыла. Ты и представить себе не можешь, где только побывал этот крюк.

– Повсюду, ясное дело. – Фаун весело улыбнулась, погладила сплетенную ею тесьму и танцующим шагом отправилась на кухню.

Нетти наклонилась и с задумчивым видом тоже взяла в руки тесьму.

– Я не знал, что она такое сделает, – виновато пробормотал Даг.

– С ней никогда ничего заранее не знаешь, – ответила Нетти. – Она не даст тебе соскучиться, дозорный. Может быть, ты получишь больше, чем рассчитывал. Самое забавное, что ты думаешь, будто знаешь, что делаешь.

– Раньше так и было, – вздохнул Даг. – Может быть, дело в том, что до сих пор я делал все время одно и то же.

Фаун вернулась из кухни, ведя свою мать, чтобы показать ей свою работу. Даг надеялся, что ей она не стала рассказывать о последнем своем озарении насчет крови. Трил и Нетти еще раз ощупали тесьму, Трил подергала ее и глубокомысленно одобрила прочность. Выпрямившись во весь рост, мать Фаун запустила руку в карман своего фартука.

– Нетти, помнишь то ожерелье, что было у мамы? С шестью настоящими золотыми бусинами – по одной за каждого ребенка. Ожерелье порвалось, когда тележка опрокинулась в снегу, и все бусины тогда так и не нашлись.

– О да, – ответила ее сестра.

– Остатки ожерелья перешли ко мне, и я тоже ничего с ним не делала. Оно годы и годы хранилось у меня в ящике. Вот я и подумала: может быть, ты могла бы прикрепить бусины на концы тесьмы для Фаун.

Фаун в волнении заглянула в ладонь матери, взяла одну из четырех овальных золотых бусин и посмотрела сквозь дырочку.

– Нетти, сможешь? Даг, это не нарушит волшебства?

– Я думаю, что бусины – чудесный подарок, – ответил Даг, рассматривая ту, что вручила ему Фаун. На самом деле он думал, что подарок – это молитва матери о счастье дочери. Он посмотрел на Трил, которая только коротко кивнула ему. – Они замечательно красивы и будут чудесно выглядеть на темной тесьме, да и концы лягут лучше. Я сочту за честь принять такой подарок.

Бусины и тесьма были отданы в ловкие руки Нетти, и она быстро прикрепила бусины, превратив концы ниже узлов в бахрому. Когда она закончила, два браслета – один более темный, другой с медным отливом – легли ей на колени, как живые существа... которыми они в определенном смысле и были.

– Они будут хорошо выглядеть, когда Фаун отправится в твою страну, – сказала Трил. – Твои родичи узнают, что мы... что мы люди респектабельные. Правда, дозорный?

– Да, – ответил Даг, услышав в ее голосе мольбу и надеясь, что его ответ окажется правдив.

– Хорошо, – снова кивнула Трил.

Нетти завладела браслетами и убрала их – до послезавтра, когда она соединит ими эту невероятную пару. Скрепленная и получившая благословение, эта связь станет нерасторжимой, если оба сердца этого пожелают. Это был знак настоящего союза, который любой Страж Озера, обладающий Даром, не сможет не заметить. Браслеты были сделаны с верой, и Даг не сомневался, что будет помнить этот час до конца жизни, пока носит на руке тесьму с золотыми бусинами, будет помнить, как Искорка так самозабвенно оросила ее своей кровью.

«И если ее верное сердце остановится, я об этом узнаю».

18.

«Один день», – была первая мысль Дага по пробуждении следующим утром.

Он ожидал, что канун свадьбы будет посвящен спокойным приготовлениям к небольшой семейной церемонии, что время, возможно, будет отведено для медитации с подобающей серьезностью перед тем шагом, который ему предстояло сделать, – и еще для того, чтобы заглушить тихий противный голосок, постоянно звучащий у него в сознании.

«Что ты делаешь? Как ты оказался в таком положении? Твои планы должны быть иными! Ты хоть имеешь представление, что случится, когда ты доберешься до дому?».

На последний вопрос достаточным ответом Дагу казалось простое «нет». Более сложные вопросы вроде «Как ты собираешься защищать Фаун, когда не можешь защитить даже себя?» или «Что будет с детьми-полукровками?» он пытался прогнать, хотя последней мыслью всегда оказывалось «Будут ли они отверженными и несчастными?», которая возвращалась снова и снова.

Однако после завтрака на ферму Блуфилдов явились не две соседки – подружки Фаун, появления которых Даг смутно ожидал, а еще и пять сестер подружек, четыре невестки, несколько общих родственниц и неисчислимое множество матерей и бабушек. Они походили на стаю саранчи наоборот: принесли с собой невероятное количество еды и принялись наводить порядок. Они болтали, они смеялись, они пели, они – по крайней мере младшие – непрерывно хихикали, они заполонили весь дом.

Мужчины Блуфилды быстренько разбежались по дальним полям. Даг, пораженный увиденным, задержался – на время.

Представления молодым женщинам были не так уж тягостны, хотя по большей части те испуганно молчали или нервно улыбались. Самые смелые, впрочем, увидев, как помогает ему Фаун, тоже захотели принять в этом участие, и скоро Дагу пришлось уклоняться от того, чтобы его непрерывно кормили и поили, как какого-то странного ручного зверька. Откормленный как на убой, Даг старался не задумываться над происходящим. Потом еще одна хихикающая компания во главе с суровой матроной вместе с Фаун, которая отказалась что-либо объяснять, загнала Дага в угол и принялась измерять различные части его тела – к счастью для его убывающего самообладания, все же за одним исключением, – а потом, заливаясь смехом, удалилась. Рабочая комната Нетти, обычно бывавшая тихим убежищем, оказалась полна гостей, а кухня, кроме того, стала еще и невыносимо жаркой из-за непрерывной готовки. К полудню Даг последовал примеру остальных мужчин и отправился в добровольное изгнание, хотя оставался достаточно близко к дому, чтобы слышать песни, долетавшие сквозь открытые окна. В отсутствие мужчин некоторые песенки, что неудивительно, стали довольно игривыми: в конце концов, шла подготовка к свадьбе. Даг порадовался, что странный выбор супруга не лишил Фаун этих удовольствий.

К ужину женщины разошлись, хотя и намеревались вернуться утром для окончательных приготовлений; только после того как все поднялись из-за стола, Даг нашел время для размышлений. Он в одиночестве уселся на крыльце, свесив ноги вниз и глядя на тихую речную долину, сменившую золотисто-зеленый цвет на тускло-серый после того, как солнце село. На крыше старого амбара мягкие бурые горлицы печально перекликались своими мягкими бурыми голосами. Этот вид нравился Дагу больше всего на ферме, и он подумал, что тот, кто строил этот дом, должно быть, разделял его чувства. Даг испытывал странную неуверенность: все его прежние опоры разрушились, а новых не появилось. За исключением Искорки. Но и она едва ли могла стать неподвижной осью его вращающегося мира – она слишком быстро для этого двигалась, и Даг опасался, что потеряет ее, если моргнет.

Он заметил Раша, идущего в сгущающихся сумерках по тропинке. После случая с чашей близнецы перестали донимать Дага колкостями, но только потому, что старались не разговаривать с ним вообще. Если уж с ними нельзя подружиться, может быть, стоит припугнуть? Вит, напротив, казался зачарованным Дагом и всюду ходил за ним, словно опасаясь пропустить новую демонстрацию магии. Даг старался обходиться с ним, как с особенно беспомощным молодым дозорным, и это, похоже, давало плоды. Не будь его рука сломана, Даг мог бы предложить научить Вита стрельбе из лука, что было бы хорошим способом дружески сблизиться с ним. Теперь же его устные рекомендации заставили Вита с удивившей Дага покладистостью сказать: «Может быть, покажешь, когда вернешься».

Это заставило Дага задуматься о том, вернутся ли они с Фаун когда-нибудь. Первоначальные намерения Дага, когда он предложил жениться на Фаун, заключались в том, чтобы восстановить ее связи с семьей на случай отчаянной нужды – говоря откровенно, на случай его смерти. Страж Озера попытался бы войти в семью жены, стать новым братом по шатру; семейство жены, в свою очередь, ожидало бы, что так и случится. Крестьяне принимали в семью новых сестер, а не новых братьев, и не были привычны к противному. Дагу потребовалось некоторое время, чтобы понять: единственные члены семьи, которым он должен угодить, чтобы получить Фаун, – это старшие, которые в любом случае ожидали, что рано или поздно кто-нибудь ее уведет. Принятие предложения Дага в этом смысле было натяжкой, но не обращением обычая вспять. Возвращение Дага к собственному народу ставило перед ним трудноразрешимые вопросы, особенно трудноразрешимые потому, что о большинстве из них Фаун и не подозревала.

На тропинке снова показался Раш... Заметив Дага на крыльце, он свернул на лужайку между домом и старым амбаром – травянистое пространство, куда иногда загоняли овец попастись. Трава, которую не съедали овцы, раз в год скашивалась, чтобы лужайка не заросла лесом, который мог бы закрыть вид на реку. Когда Раш приблизился, Даг почувствовал в нем напряжение и решил шире открыть свой Дар, хоть и предчувствовал, что результат окажется неприятным.

– Эй, дозорный, – окликнул его Раш, – ты нужен Фаун. Она у дороги, там, где кончается тропинка.

Даг заморгал, чтобы скрыть тот факт, что только что с помощью Дара оглядел все окрестности. Фаун, как он сразу же определил, находилась вовсе не на тропинке, а почти за пределами его восприятия, на вершине холма. И не одна, а, кажется, с Ридом. Впрочем, ее положение не было затруднительным. Так почему же Раш лжет? Ах... Лес у подножия холма не был безлюдным. Среди деревьев у дороги Даг обнаружил четыре смутных пятна – лошадей, по-видимому, привязанных. С ними находились четверо людей. Троих Даг не знал, но Дар четвертого был ему знаком – он узнал Идиота Санни. Так ли уж трудно предположить, что и остальные – крепкие деревенские парни? Даг не сомневался, что так оно и есть.

– Она сказала, зачем я ей нужен? – спросил Даг, чтобы выиграть немного времени на размышления.

Раш дважды вдохнул и выдохнул воздух, придумывая ответ. Он явно ожидал, что Даг сразу кинется на зов.

– Что-то связанное со свадьбой, – наконец ответил он. – Она не сказала зачем, но ты ей нужен прямо сейчас.

Даг почесал висок крюком, радуясь тому, что по глубоко укоренившейся привычке ни с кем, за исключением Фаун и Нетти, не делился сведениями о возможностях Стражей Озера. В результате в этой игре он на один ход опережал своих противников и теперь прикидывал, как не потерять это преимущество, подозревая, что оно у него единственное. Было бы занятно просто остаться сидеть и посмотреть, как Раш будет увязать все глубже, отчаянно придумывая причины, по которым Даг должен был бы спуститься с холма и попасть в ожидающую его засаду. Однако это означало бы, что вся компания будет рыскать вокруг, придумывая новые планы. Как бы ни мало желания испытывал Даг разбираться со злоумышленниками сейчас, еще меньше хотелось ему заниматься этим утром, и уж совсем не хотелось ему, чтобы в неприятности оказалась втянута Фаун, о чем, похоже, ее братья-враги как раз и позаботились. Что ж...

Даг послал свой Дар в лес у подножия холма, который за последние дни он несколько раз обошел пешком, высматривая... Да. Именно это. Прилив – не возбуждения, а очень специфического спокойствия, которое охватывало его в схватке с разбойниками или вблизи логова Злого – рывком переключил его рассудок на другой уровень. Ах, мишени... Он знал, что делать с мишенями. Но будут ли мишени знать, что делать с ним? Даг оскалил зубы. Если нет, он их научит.

– Э-э... Даг... – неуверенно пробормотал Раш.

У Дага не было с собой боевого ножа. Это оказалось и к лучшему: не будет отвлечения, все равно у него нет здоровой руки, чтобы им орудовать. Даг поднялся и размял левую руку.

– Ну конечно, Раш. Где, ты сказал, она ждет?

– У дороги, – ответил Раш, одновременно испытывая и облегчение, и испуг. Отсутствующие боги, ну и плохой же из мальчишки лжец... Что ж, в целом это очко в его пользу.

– Ты идешь со мной, Раш?

– Через минутку. Ты иди вперед. Мне нужно кое-что взять из дому.

– Хорошо, – дружелюбно кивнул Даг и двинулся вниз с холма к тропинке. Пройдя несколько сотен шагов, он свернул в лес, намечая более подходящий маршрут. Ему нужно было застать врасплох тех, кто устроил ему засаду, подойдя к ним с правильной стороны. Даг задумался о том, как быстро парни смогут бежать: его ноги были длинными, но их – молодыми. Лучше не подпускать их слишком близко.

«Мари прибила бы меня за такой дурацкий трюк». Эта мысль оказалась странно успокаивающей. Как все знакомо.....

Даг крался вниз по склону холма, пока не оказался футах в пятнадцати позади четверых парней, прячущихся в тени деревьев, глядя на тропинку.

«Похоже, Санни запомнил мой совет».

Сумерки еще не сгустились; в темноте Дар дал бы Дагу существенное преимущество, но он хотел, чтобы намеченные жертвы видели его.

– Добрый вечер, ребята, – сказал он. – Ищете меня?

Парни подскочили и обернулись. Золотая голова Санни сияла даже в тени деревьев. Остальные были не такие заметные – один сутулый, другой – такой же мускулистый, как Санни, третий – тощий; все – достаточно молодые, чтобы наделать глупостей, и достаточно большие, чтобы быть опасными. Неприятное сочетание... Трое были вооружены дубинками, к которым Даг теперь относился с новым уважением. У Санни имелась и палка, и большой охотничий нож – в ножнах на поясе. Пока...

Санни первым пришел в себя и прорычал:

– Привет, дозорный. Позволь сказать тебе, что тебя ждет. – Даг склонил голову к плечу, притворяясь заинтересованным. – Ты здесь не нужен. Через несколько минут Раш приведет твоего коня и притащит имущество, и ты отправишься на север. И обратно не вернешься.

– Ну и ну! – поразился Даг. – И как же, ты думаешь, тебе удастся меня заставить, сынок?

– Если не уберешься, мы тебя поколотим, а потом привяжем к коню, так что ты все равно отправишься на север. Только лишившись зубов. – Белозубая улыбка Санни блеснула в темноте, словно для того, чтобы подчеркнуть угрозу. Его приятели зашевелились, испытывая слишком сильное напряжение и беспокойство, чтобы присоединиться к его веселью, хотя один натужно рассмеялся, чтобы показать Санни свою поддержку.

– Не хотел бы тыкать вас носом, но все же я вижу в вашем плане некоторые прорехи. Во-первых, явное отсутствие коня. Полагаю, Раш встретится с некоторыми трудностями, пытаясь управиться с Копперхедом. – Даг позволил своему Дару на мгновение переключиться. В старом амбаре у Раша действительно начинались трудности. Даг решил, что не может отвлекаться на то, чтобы управлять конем на таком расстоянии, и разорвал связь. Он ведь сообщил всем членам семьи, в присутствии Соррела и Трил, что нельзя подходить к Копперхеду, если его нет рядом. Раш сам решил свою судьбу. Даг постарался не усмехнуться слишком уж откровенно.

– С твоей лошадью, дозорный, может управляться Фаун.

– Она-то может. Только вы, знаете ли, послали Раша. Вам не повезло.

– Тогда ты можешь отправиться пешком.

– После того как вы меня поколотите? Вы преувеличиваете мою выносливость. – Голос Дага стал мягким. – Думаете, вы вчетвером сможете со мной справиться?

Парни посмотрели на его перевязь, на изувеченную левую руку и переглянулись. Даг почувствовал себя польщенным тем, что они не расхохотались. Он-то думал, что они посмеются, но не стал говорить об этом. Более того: сутулый даже смутился. Санни, конечно, был более решителен. Охотничий нож явно появился неспроста.

– Ладно, чтобы вы поняли: я отклоняю ваше приглашение. Мне совсем не хочется пропустить собственную свадьбу. Правда, дело выглядит так, что на вашей стороне численное превосходство. Готовы ли вы меня сегодня убить? Сколько из вас готовы умереть ради этого? Вы подумали о том, как ваши родители и близкие будут чувствовать себя завтра? Как те, кто останется в живых, смогут объяснить им то, что произошло? Убийство – гораздо более грязная работа, чем вы думаете, и все не кончается тем, чтобы закопать трупы. Я говорю это на основании большого опыта.

Даг почувствовал, что должен остановиться; судя по выражению лиц парней, по крайней мере до двоих его слова начали доходить, хоть такое и не было его целью, когда он затеял всю эту болтовню. План игры был иным: бегство и преследование. К счастью, Санни и его мускулистый дружок начали подкрадываться к нему, разойдясь в стороны, чтобы удобнее было кинуться на Дага. Чтобы поощрить их, Даг начал пятиться и крикнул: «Неудивительно, что Фаун зовет тебя Идиотом Санни».

Санни резко вскинул голову. Со стороны его приятелей донесся приглушенный гогот. Санни кинул на них яростный взгляд и бросил Дагу:

– Фаун – шлюха. И ты знаешь это. Не так ли, дозорный?

«Что ж, этого достаточно!».

– Вам придется сначала поймать меня, мальчуганы. Если ноги у вас работают так же медленно, как и мозги, проблем у меня не возникнет...

Санни кинулся вперед, его палка свистнула в воздухе, но Дага уже не было там, куда Санни целился.

Длинные ноги Дага несли его вверх по склону; он обегал деревья, его сапоги скользили на опавшей дистве, на влажных камнях, на зелено-черном мхе вокруг стволов. Судя по болезненному кряхтению, по крайней мере один из преследователей обнаружил, что опору для ног найти нелегко. Даг на самом деле не хотел, чтобы парни потеряли его в лесу, но ему нужно было оторваться от них достаточно далеко к тому моменту, когда он доберется...

Вот сюда.

Ах...

Выбранное им дерево оказалось карией со стволом толщиной фута в полтора, не имевшей сучьев до двадцатифутовой высоты. Оно предоставляло Дагу определенное преимущество, но и грозило опасностью. Если ему удастся влезть на дерево, это, несомненно, послужит вызовом для парней... Даг высвободил правую руку из перевязи, чтобы она не мешала, потянулся вверх левой, вонзил крюк в дерево, обхватил ствол коленями и стал карабкаться. Опять выбросил вверх крюк, вонзил его, подтянулся. Снова. И снова. Он был уже на высоте футов пятнадцати, когда погоня добралась до дерева; парни запыхались, сыпали ругательствами и размахивали дубинками. Даг задумчиво прикинул, подтягиваясь вверх, что даже если не обращать внимания на рвущую боль в левом плече, небольшой кусок дерева и удерживающие его ремни едва ли долго будут выдерживать его вес. Грубая кора трещала и осыпалась, когда он стискивал ствол коленями, опадая вниз ароматным дождем. Если крюк не выдержит, жесткие зубчатые края коры произведут интересный эффект, скользя между его ног...

Даг добрался до первой толстой ветки, перекинул через нее руку и ногу и выпрямился, высматривая то, что ему нужно.

«Отсутствующие боги, еще целых пятнадцать футов...».

Что ж, надо лезть.

Сухая ветка обломилась под ногой Дага, но это отчасти даже пошло на пользу: он сумел уронить ее на запрокинутое лицо тощего парня, которого приятели подсаживали на дерево. Мальчишка вскрикнул и свалился вниз; на некоторое время преследователи прекратили попытки добраться до Дага. Ему этого времени вполне хватило.

К полному удовлетворению Дага, мимо просвистел камень, потом другой. «Ай!» – весьма реалистично вскрикнул он, чтобы поощрить противников. Взлетело и упало еще несколько камней, за чем последовал увесистый удар и вполне настоящее «ай» снизу. Даг позаботился о том, чтобы парни услышали его злорадный смех, хоть сам он к этому моменту пыхтел, как кузнечные мехи.

Почти у цели. Отсутствующие боги, эта штука почти на середине ветки... Даг вытянулся вдоль нее, почти лежа и опираясь ногами на качающийся сук ниже; едва ли не в первый раз в жизни он хотел бы быть выше ростом. Потерять равновесие на такой высоте... так можно быстро сделаться еще глупее, чем Идиот Санни. Ну, еще чуть-чуть! Зацепиться крюком вон за тот сучок... а теперь хорошенько дернуть.

Даг крепко вцепился в дерево, когда серое, словно сделанное из бумаги осиное гнездо размером с арбуз отделилось от ветки и начало свое падение с высоты тридцати пяти футов. С наступлением вечера большинство ос уже вернулись в гнездо, как сообщил Дагу его Дар, и устраивались на ночь.

«Проснитесь! На вас напали!».

Слабая попытка Дага расшевелить ос своим Даром была, по-видимому, излишней: когда падающий шар коснулся земли, раздался громкий и вполне удовлетворительный хлопок; за ним последовало низкое сердитое гудение, которое было хорошо слышно даже там, где находился Даг.

Первые вопли оказались еще более громкими и удовлетворительными.

Даг устроился поудобнее, упершись ногами в надежные сучья, и принялся за некоторые усовершенствования процесса. Заставить разъяренных ос забираться в штанины и за воротники оказалось не так трудно, как опасался Даг, хоть он и не мог просто швырять ос, как москитов, и не мог рассчитывать на их покладистость, как в случае светлячков. Впрочем, все достигается практикой, решил Даг. Он добросовестно принялся за дело.

– Ой! Ой! Они у меня в волосах, в волосах, и жалят! – донесся снизу жалобный вопль; голос был слишком высоким, чтобы Даг мог его опознать.

– Ай, мои уши! Ух, мои руки! Отгони их! Отгони их!

– Беги к реке, Санни!

До Дага сквозь листья долетели шаркающие шаги отступающих противников; беспорядочное бегство едва ли могло им особенно помочь, поскольку Даг позаботился о том, чтобы их сопровождал почетный эскорт. Даже без помощи Дара Даг мог узнать, когда посланные им путешественники по штанам добирались до цели: оглушительные вопли звучали до тех пор, пока у страдальцев был воздух в легких.

– Хромай к реке, Санни, – яростно бросил Даг вслед удаляющимся к востоку отчаянным крикам.

Теперь пришла очередь подумать о том, как спуститься.

Даг двигался медленно, по крайней мере пока в десяти футах от земли его крюк не соскользнул; крюк прочертил длинную царапину по коре, а колени Дага сорвали с дерева большие куски коры. Впрочем, Дагу удалось приземлиться на ноги и не особенно ушибить сломанную руку. Шатаясь и ловя ртом воздух, он выпрямился.

– Было бы гораздо проще... если бы можно было просто... выпустить им кишки.

Нет. На самом деле не так.

Даг вздохнул и постарался, насколько возможно, привести себя в порядок, стряхнув с одежды и волос кору, сучки и листья обратной стороной крюка и с облегчением надев на сломанную руку перевязь. Несколько отставших ос жужжали поблизости, высматривая врагов; Даг направил их к товаркам по гнезду, а сам спустился по склону туда, где были привязаны лошади.

Он распутал поводья и сделал все, что мог, чтобы кони не споткнулись о них, потом вывел на дорогу и направил к югу, постаравшись вложить в их ограниченные головы представления о конюшнях и кормушках с овсом. Если лошади сами не найдут дорогу, Санни и его приятелям придется изрядно потрудиться в следующие дни, чтобы найти беглянок – конечно, после того как они смогут извлечь свои распухшие тела из постелей. Парочка забияк, включая Санни – на его счет Даг был совершенно уверен, – определенно не захочет появляться сегодня ночью на ферме Блуфилдов... да и во многие будущие ночи тоже.

Когда Даг устало выбрался на тропинку, он повстречал торопящегося навстречу Соррела. Тот сжимал в руках вилы и выглядел ужасно встревоженным.

– Что, черт возьми, это были за ужасные крики, дозорный?

– Какие-то молодые дураки забрались в твой лес и решили, что будет здорово покидать камни в осиное гнездо. Все получилось не так, как они рассчитывали.

Соррел фыркнул, наполовину насмешливо, наполовину досадливо; напряжение покинуло его.

– В самом деле?

– Думаю, что лучше всего так и рассказывать. Соррел тихонько зарычал, неожиданно напомнив Дагу Фаун.

– Ясное дело, тут есть что-то еще. Ты приложил руку, верно? – Он повернулся и зашагал обратно плечом к плечу с Дагом.

– В этой части – да. – Даг снова воспользовался Даром, чтобы заглянуть в старый амбар. Его будущий деверь был еще жив, хотя его Дар в данный момент был в состоянии крайнего волнения. – Но есть и другая часть, и с ней, думаю, следует разобраться тебе, а не мне. – Не годилось командиру одного отряда наказывать подчиненных другого. С другой стороны, взаимодействие иногда оказывалось удивительно эффективным. – Хотя, пожалуй, мы доберемся до сути быстрее, если ты пожелаешь выслушать некоторые мои соображения.

– Насчет чего?

– В данном случае насчет Раша и Рида.

Соррел пробормотал что-то о том, что готов стукнуть эти дурацкие головы друг о друга, а потом спросил:

– Так что с ними?

– Думаю, стоит позволить Рашу самому все рассказать. А потом мы посмотрим.

– Гм-м, – с сомнением протянул Соррел, но последовал за Дагом, когда тот свернул к старому амбару.

Дверь, выходящая к тропинке, была открыта, и изнутри лился мягкий желтый свет масляной лампы, которая висела на гвозде на балке. Грейс, находившаяся в ближайшем к двери стойле, при виде Соррела и Дага беспокойно зафыркала. В проходе с утоптанным земляным полом пахло лошадьми, сеном, навозом и пометом горлиц. Из стойла Копперхеда донесся разъяренный визг. Даг положил руку на плечо Соррела, когда тот рванулся вперед.

– Подожди, – выдохнул он.

Дагу было трудно громко не рассмеяться при виде открывшейся им сцены, хотя сохранить серьезность ему помогло зрелище его имущества, разбросанного по полу стойла и изрядно пострадавшего от копыт Копперхеда. На дальней стороне стойла из досок было сколочено грубое подобие кормушки, а над ней в потолке вырезано квадратное отверстие, через которое вниз сбрасывали сено с чердака. Хотя дырка была достаточно велика для охапки сена, Рашу оказалось трудно просунуть в нее свои широкие плечи. Когда в амбар вошли Соррел и Даг, Раш, использовав кормушку как что-то вроде лестницы, просунул в дырку обе руки и одну ногу и неуклюже извивался, пытаясь не дать щелкающим желтым зубам Копперхеда добраться до других частей своего тела. Мерин, прижав уши и вытянув шею, снова взвизгнул и щелкнул зубами, явно испытывая злобное удовольствие от того, что заставляет Раша все отчаяннее биться.

– Дозорный! – закричал Раш, увидев пришедших рядом со стенкой стойла. – Помоги мне! Отзови своего коня!

Соррел бросил на Дага встревоженный взгляд; тот слегка покачал головой, положил руки на перегородку и удобно расположился рядом с ней.

– Как же, Раш, – любезно обратился он к парню, – я ясно помню, что говорил тебе и твоим братьям, что Копперхед – боевой конь и соваться к нему не следует. Ты ведь помнишь это, Соррел?

– Да, помню, дозорный, – ответил тот, подражая спокойному тону Дага, и тоже положил локти на перегородку.

– Я знаю, ты его заколдовал! Убери его от меня!

– Ну, это мы еще посмотрим. А вот что мне ужасно хотелось бы узнать, это как ты оказался в стойле Копперхеда без моего разрешения, да еще и с моими седельными сумками и всем имуществом, которое я оставлял в рабочей комнате тетушки Нетти. Думаю, твой папа тоже хотел бы услышать всю историю. – На этом Даг умолк.

Молчание длилось долго. Раш осторожно попытался спрыгнуть вниз. Разозленный Копперхед взбрыкнул копытами, щелкнул зубами и издал весьма странный звук – что-то среднее между визгом пилы и лошадиным смехом, подумал Даг. Раш поспешно поджал ногу.

– Твоя скотина напала на меня! – пожаловался Раш. Его рубашка была разорвана на плече, и сквозь дыру была видна кровь, но по тому, как Раш двигался, Даг заключил, что у того ничего не сломано.

– Да ну, – протянул Даг издевательски успокаивающим тоном, – это всего лишь любовное покусывание. Если бы Копперхед действительно накинулся на тебя, ты был бы там, а твоя рука – тут. Это я говорю на основании опыта.

Глаза Раша расширились, когда до него дошло, что если ему нужно сочувствие, то он обратился не в ту лавку и не с той монетой.

Даг еще какое-то время помолчал.

– Что ты хочешь узнать? – наконец угрюмо спросил Раш.

– Не сомневаюсь, что ты что-нибудь придумаешь, – протянул Даг.

– Па, заставь его освободить меня!

Соррел раздраженно вздохнул.

– Знаешь, Раш, мне случалось вытаскивать вас с братом из колодцев, которые вы сами выкапывали, когда были помладше, потому что каждый мальчишка должен совершить свою долю глупостей. Но ведь вы оба так любите говорить мне, что больше не мальчишки. Вот мне и кажется, что туда ты залез сам. Значит, сам сможешь и вылезти.

Это неожиданное родительское предательство заставило Раша растеряться. Он начал бормотать что-то о том, что попал в переделку, выполняя какое-то воображаемое поручение Фаун.

Даг снова взглянул на Соррела и покачал головой. Тот выглядел все более мрачным.

– Нет, – скучающим тоном прервал Раша Даг. – Это все не то. Подумай получше, Раш. – Помолчав, он добавил: – Мне следует также сообщить тебе, наверное, что Санни Сомен и его три здоровенных дружка сейчас по реке возвращаются в Вест-Блу. Под наблюдением и по большей части под водой. Не думаю, что они объявятся в течение нескольких дней.

– Как тебе удалось... Я не знаю, о чем ты говоришь!

Даг промолчал.

Раш поинтересовался, сильно сбавив тон:

– С ними все в порядке?

– В живых они останутся, – безразлично ответил Даг. – Не забудь потом меня поблагодарить за это.

После еще пары неудачных попыток что-то придумать Раш наконец начал признаваться. Даг услышал то, что более или менее ожидал услышать, – рассказ о заговоре, составленном в трактире, и о мальчишеской браваде. По версии Раша заводилой был Рид, благородно возмущенный мыслью о том, что его единственная сестра выйдет замуж за Стража Озера, пожирателя трупов, и сделает его деверем этого чудовища. Собственные резоны Раша утонули в невнятном бормотании. Даг не был уверен, правдивое ли это признание или Раш просто перекладывает вину на другого, да его это и не очень интересовало: и так было ясно, что замешаны оба близнеца. Они нашли подозрительно восторженного помощника в Санни, все лето занимавшегося корчеванием пней и теперь рвущегося поиграть мускулами. Дага не удивило, что Санни предпочел не рассказывать близнецам о своей предыдущей стычке с ним. Даг тоже решил этого не касаться. Лицо Соррела становилось все мрачнее и мрачнее.

Наконец Раш, заикаясь, закончил рассказ. В теплом амбаре воцарилась холодная тишина. Раш уже с трудом держался в дыре и начал съезжать вниз; Копперхед снова кинулся на него. Раш вцепился в доски потолка, цепляясь за них, как опоссум за ветку. Даг видел, как трясутся его руки.

– Ну а теперь, Раш, – сказал Даг, – я расскажу тебе, что будет дальше. Я в общем-то готов простить и забыть твое братское намерение изувечить меня, а то и убить и похоронить в лесу твоего папы накануне моей свадьбы. В том, что ты был готов подвергнуть опасности жизнь своих друзей – потому что я под угрозой смерти не стал бы стесняться, защищаясь, – разбирайтесь между собой вы с твоим отцом. Я даже готов простить то, что ты мне лгал. – Голос Дага стал таким смертельно спокойным, что Соррел в панике отвел глаза. – Чего я тебе не прощу, так это того зла, которое твоя ложь должна была причинить Фаун. Вы планировали, что она, радостная, проснется в день своей свадьбы и узнает, что я ночью смылся; вы хотели заставить ее чувствовать себя опозоренной и преданной, хотели унизить ее перед ее друзьями и родичами – хотя я думаю, что реакция Фаун могла бы вас удивить. – Даг искоса взглянул на папу Блуфилда. – Тебе нравится такая картинка, Соррел? Нет? Это хорошо. – Даг сделал глубокий вдох. – По каким бы причинам ваши родители ни терпели те издевательства, которым вы подвергали свою сестру в прошлом, с завтрашнего дня все это прекратится. Ты говоришь, Рид боится меня? Так вот, он боится недостаточно. Если один из вас завтра хоть раз бросит на Фаун косой взгляд, я позабочусь о том, чтобы вы жалели об этом до конца жизни. Ты слышишь меня, Раш? Посмотри на меня. – Таким голосом Даг не пользовался с тех пор, как был капитаном эскадрона. Он порадовался, обнаружив, что, это все еще работает: Раш чуть не свалился со своего насеста, Копперхед заржал, и даже Соррел попятился. – Ты слышишь меня? – прошипел Даг.

Раш отчаянно закивал.

– Хорошо. Я надену на Копперхеда недоуздок, и ты сможешь слезть оттуда. После этого ты подберешь все мое имущество и отнесешь туда, откуда взял. То, что сломано, вы с братом почините, то, что перепачкано навозом, – вычистите; это занятие убережет вас от других неприятностей сегодня вечером. То, что нельзя починить, вы замените, о том, что заменить нельзя, договоритесь со своим отцом.

– Ты слышал дозорного, Раш, – прорычал Соррел по-родительски. Даг подумал, что такой тон почти не уступает капитанскому голосу.

Даг направил свой Дар на коня – знакомое, давно освоенное дело: с этим мерином он мучился уже восемь лет. Разочарованный тем, что у него отобрали игрушку, Копперхед опустил голову и начал подбирать с пола сено, притворившись, что ничего и не случилось. Даг подумал, что в этом конь похож на Раша.

– Можешь слезать, – сказал он парню.

– Он же не привязан, – нервно возразил Раш.

– Теперь привязан, – ответил Даг. Брови Соррела поползли вверх, но он промолчал. Раш осторожно слез вниз. Покраснев и боязливо оглядываясь на Копперхеда, он начал собирать с пола расшвырянное имущество Дага: одежду из седельных сумок, порванное одеяло, побитое седло, грязную попону. Специальный лук Дага, отброшенный в угол, не пострадал, и только радость по этому поводу удерживала Дага от бешеной ярости – и еще то, что он старался не думать об Искорке. Однако подумать об Искорке было нужно.

– А теперь, – сказал Даг, закрыв ворота стойла, когда Раш, нагрузившись, вышел оттуда и очень осторожно опустил перепутанное имущество Дага на пол, – мы должны заняться другим вопросом. Что, по-вашему, я должен сказать Фаун?

В амбаре и так было тихо, теперь же стало тихо, как в могиле.

Соррел скривился и обеспокоенно пробормотал:

– Мне кажется, ее рассказ о случившемся расстроит не меньше, чем само происшествие. Я имею в виду – что касается Рида и Раша, – добавил он, явно представив себе, как Фаун рыдает над изувеченным трупом Дага; Даг тоже об этом подумал. Раш, лицо которого до этого было красным, теперь побледнел.

– Вот и мне так кажется, – сказал Даг. – Дело в том, что правду о случившемся сегодня вечером знают восемь человек. Конечно, четверо будут врать, когда притащатся домой, хотя сомневаюсь, что им хватит сообразительности врать одинаково. Какие-то слухи все равно поползут. – Даг позволил обоим Блуфилдам представить себе отвратительную картину, потом сказал: – Я не приятель Рашу и Риду, хоть и должен бы им быть. Обманывать Фаун ради них я не стану. Но на одно я соглашусь: я не буду говорить первым.

Соррел выслушал это с невыразительным лицом, явно погруженный в мысли о том, какие семейные неприятности его ждут, потом коротко кивнул:

– Так будет справедливо, дозорный.

Даг с помощью Дара быстро осмотрел окрестности, хотя соседство двух потрясенных Блуфилдов и делало это болезненным.

– Рид возвращается домой вместе с Фаун. Предпочитаю оставить разбираться с ним тебя, Соррел.

– Пришли его сюда, в амбар, – сквозь зубы бросил папа Блуфилд.

– Хорошо, сэр. – Даг кивнул вместо своего обычного военного приветствия.

– Спасибо, сэр, – кивнул в ответ Соррел.

Фаун вернулась в кухню, злясь на Рида за то, что он вытащил ее из дома в темноте, и зажгла несколько огарков свечей, чтобы и осветить помещение, и улучшить собственное настроение. Этому еще больше помогли шаги Дага, донесшиеся из холла. Рид, который зачем-то нырнул в рабочую комнату Нетти, вышел оттуда с непонятно отчего торжествующей улыбкой на лице. Фаун уже собиралась спросить, чему он так радуется, когда неожиданно довольное выражение сбежало с лица Рида при виде входящего в кухню Дага. Фаун подавила раздражение, которое вызвал у нее брат: у нее имелись гораздо более приятные занятия, чем выяснение отношений с Ридом. Первым в списке этих приятных занятий значилось радостное приветствие Дагу.

Даг в ответ быстро обнял ее левой рукой и повернулся к Риду.

– Ах, Рид... Твой папа хочет видеть тебя в старом амбаре. Немедленно.

Рид посмотрел на Дага так, словно тот был ядовитой змеей, неожиданно оказавшейся там, куда Рид собирался положить руку.

– Зачем? – с подозрением спросил он.

– По – моему, они с Рашем многое хотят тебе сказать. – Даг склонил голову к плечу и улыбнулся Риду. Фаун решила, что никогда еще не видела менее дружелюбной улыбки. Рид в ответ открыл было рот, но спорить не стал; к облегчению Фаун, он просто вышел из кухни. Она услышала, как за ним хлопнула передняя дверь.

Фаун откинула со лба свои непослушные кудри.

– Куда это вы вдвоем ходили? – спросил Даг.

– Он зачем-то потащил меня на дальнее пастбище, чтобы помочь освободить теленка, застрявшего между жердями изгороди. Только к тому времени, когда мы туда добрались, этот глупыш высвободился уже сам. Я ничего не имела против прогулки, только у меня столько еще дел! – Фаун отстранилась и оглядела Дага с ног до головы. Он часто бывал не особенно опрятен, но сейчас выглядел просто помятым. – Удалось тебе спокойно поразмыслить?

– Да, я провел очень много объяснивший час. И не без пользы, я надеюсь.

– Знаю я тебя! Держу пари: ты просто не способен посидеть спокойно. – Фаун отряхнула несколько кусочков коры и листья, приставшие к его рубашке, и недовольно отметила новую прореху в его штанах на колене; штаны были испачканы кровью там, где колено было поцарапано. – Шатался по лесу, конечно. Клянусь, ты столько ходил, что забыл, как остановиться. Уж не на деревья ли ты лазил?

– Всего на одно.

– Что за глупость – со сломанной-то рукой! – ласково принялась отчитывать Дага Фаун. – Ты хоть не свалился?

– Нет.

– Благодарение богам! Ты должен быть осторожнее. Надо же, лазить по деревьям! Я-то думала, что предполагаю такое в шутку. Хочу, чтобы ты знал: мне нужен неполоманный жених.

– Я знаю, – улыбнулся Даг и огляделся. Фаун только теперь осознала, что они каким-то чудесным образом оказались наедине. Даг, похоже, подумал об этом одновременно с ней: он уселся в большое деревянное кресло у очага и привлек к себе Фаун. Девушка радостно взобралась к нему на колени и подняла голову, ожидая поцелуя. Поцелуй получился страстным, и оба ловили ртами воздух, когда их губы оторвались друг от друга.

– Им не удастся, – ворчливо сказала Фаун, – еще долго держать нас порознь.

– Нас не растащат, даже если привяжут к диким коням, – согласился Даг. Глаза его блестели, но улыбка стала серьезной.

– Ты уже решила, где хочешь провести завтрашнюю ночь? Уедем или останемся?

Фаун вздохнула и выпрямилась.

– А ты что предпочитаешь?

Даг губами отвел локоны со лба Фаун – прикасаться к ее лицу свои крюком он не любил. Это превратилось в ряд поцелуев, которыми он покрыл ее брови. Потом Даг задумчиво откинулся в кресле.

– Здесь нам будет физически легче. До лагеря Хикори за день мы не доберемся, не говоря уже о двух часах завтра вечером. Если мы разобьем в пути лагерь, тебе придется все делать самой.

– Я не возражаю против работы, – вскинула голову Фаун.

– Дело вот в чем. Мы будем не просто заниматься любовью, мы будем творить воспоминания. Завтра такой день, который будешь помнить всю жизнь, даже когда другие дни забудутся. Так что настоящий вопрос, и единственно важный, заключается вот в чем: какие воспоминания ты хочешь унести в будущее?

В нем говорит опыт, подумала Фаун. Лучше к нему прислушаться.

– По крестьянскому обычаю молодожены отправляются в свой новый дом, чтобы спать под новой крышей. Вечеринка все равно продолжается. Если мы останемся, клянусь, дело кончится тем, что я до полуночи буду мыть посуду, чем мне вовсе не хотелось бы заниматься этой ночью.

– У меня нет дома, куда я мог бы тебя увезти. У меня с собой нет даже шатра. Так что тебя ждет крыша из звезд, если не крыша из дождевых облаков.

– На дождь не похоже. Обычно в это время года три-четыре дня держится чудесная ясная погода. Признаю, я предпочитаю комнату на постоялом дворе ночлегу в поле, но по крайней мере с тобой можно не бояться москитов.

– Думаю, нам удастся устроиться лучше, чем в поле.

Фаун, обдумывая его слова, сказала серьезно:

– Этот дом для меня под завязку полон воспоминаний. Некоторые из них приятные, но многие мучительны, а мучительные воспоминания имеют привычку являться первыми. И еще: этот дом будет полон моих родственников. Завтра ночью я предпочла бы быть в месте, не связанном ни с какими воспоминаниями. – «И где не будет моего семейства».

Даг склонил голову, показывая, что понял.

– Так мы тогда и сделаем.

Фаун решительно выпрямилась.

– Кроме того, я выхожу за дозорного. В походном стиле нам и следует жить. Одеяло под звездами – это будет правильно. – Она ухмыльнулась, поцеловала Дага в шею и игриво прошептала: – Мы могли бы выкупаться в реке...

Даг выглядел вполне готовым поддаться соблазну; в углах его глаз появились морщинки, которые Фаун так любила.

– Искупаться в реке всегда хорошо. Чистый дозорный – это...

– Очень необычно? – предположила Фаун. И еще она очень любила, когда в его груди отдавался глубокий смех.

– Это счастливый дозорный, – твердо закончил Даг.

– Мы будем собирать дрова, – продолжала Фаун, и уголки ее губ поползли вверх.

Его губы были заняты другим. Сквозь поцелуй Даг пробормотал:

– Разведем большой, большой костер.

– Найдем шумных белок...

– Эти белки – просто наказание. – Даг посмотрел на Фаун, и она удивилась: как ему удается фокусировать взгляд на таком близком расстоянии? – Если их будет целых три... Ты оптимистка, Искорка.

Фаун хихикнула, радуясь, что у него так блестят глаза. Даг показался ей таким печальным, когда вернулся...

К огорчению Фаун, на лестнице раздались тяжелые шаги. Приближался не то Флетч, не то Вит. Фаун вздохнула и выпрямилась.

– Значит, едем.

– Если только не начнется гроза.

– Молнии и гром не удержат меня в этом доме и на день, – лихорадочно прошептала Фаун. – Пришло время мне двигаться дальше. Ты понимаешь?

Даг кивнул.

– Начинаю понимать, крестьяночка. Для тебя так и должно быть.

Фаун в последний раз поцеловала Дага, прежде чем соскользнуть с его коленей, думая: «Завтра мы будем целоваться сколько захотим». Сердце ее таяло от нежности в глазах Дага, когда он неохотно выпустил ее из объятий. Любая буря не страшна, если есть такая надежная гавань, как эта улыбка.

19.

Бесконечные хозяйственные дела на следующее утро Фаун одолела с лету. Как всегда, она подоила коров, а потом, решительно размахивая палкой, заставила растерянных буренок бежать на пастбище непривычной рысцой. Практические нужды заставили отложить соблюдение правила, согласно которому жених и невеста до венчания не должны видеться в день свадьбы, до окончания завтрака, когда прибыла тетушка Роуз Блуфилд, чтобы помочь Трил с готовкой и наведением порядка, а самые близкие подруги Фаун и к тому же ее кузины Филли Блуфилд и Джинджер Ропер явились наряжать невесту.

Первым делом нужно было как следует вымыться. Женщины отправились к колодцу, а мужчин отослали на реку. Фаун испытывала серьезные опасения насчет того, можно ли оставить Дага в его уязвимом состоянии на милость папы Блуфилда, Флетча и Вита; хорошо хоть близнецам было велено сначала переделать кучу всякой грязной работы. Пока Филли и Джинджер тащили Фаун к колодцу, она все еще продолжала выкрикивать вслед мужчинам строгие приказания не позволить лубкам Дага намокнуть. Затем последовали глупые полчаса наготы, воды и мыльной пены у колодца; мама Блуфилд принесла ради такого дела свое лучшее душистое мыло. Фаун по возвращении в спальню, где Филли и Джинджер принялись расчесывать ее волосы, с облегчением услышала шаги и голоса мужчин; Даг спокойно отдавал Виту какие-то распоряжения.

Филли и Джинджер очень старались сделать все так, как им велела Фаун, сохранившая, впрочем, довольно смутные воспоминания о рассказах Рилы насчет свадебных обычаев Стражей Озера; Фаун только сокрушалась о том, что ее волосы слишком кудрявы и непослушны, чтобы улечься так, как, несомненно, ложились длинные пряди дозорных. Так или иначе, результат получился очень привлекательный: волосы аккуратными густыми волнами были подняты с висков вверх и сколоты в узел на темени, после чего им было позволено струиться по спине обычным бурным потоком. В маленьком ручном зеркале, которое подружки держали на расстоянии вытянутой руки, лицо Фаун выглядело поразительно благородным и взрослым, и Фаун даже заморгала от непривычного вида. Брат Джинджер этим утром проехал четыре мили до Зеркального пруда, чтобы доставить цветы, о которых его так просила Фаун: три не слишком помятые водяные лилии; теперь ими украсили волосы Фаун.

– Мама говорила, что ты можешь получить сколько хочешь роз, – сказала Филли, склонив к плечу голову и осматривая плоды своих усилий.

– Эти цветы больше напоминают об озере, – ответила Фаун. – Дагу они понравятся. У бедняги здесь нет ни родных, ни друзей, так что ему приходится обходиться тем же, что и местным крестьянам. Я знаю, как он огорчен тем, что не может по обычаю Стражей Озера прислать свадебные дары до венчания: у них, как я понимаю, принято делать это заранее.

– Мама предположила, – сказала Филли, – что ни одна женщина его собственного народа не пожелала выйти за него из-за его увечья.

Фаун предпочла не обратить внимания на скрытое осуждение ее собственного решения и только сказала:

– Не думаю, что это так. За время службы очень многие дозорные становятся калеками. Как бы то ни было, Даг – вдовец.

– Мой брат говорит, что близнецы рассказывали, как его конь разговаривает с ним по-человечески, когда рядом никого нет, – сообщила Джинджер.

– Откуда они это знают, – фыркнула Фаун, – если в это время рядом никого не бывает?

– Верно, – неохотно согласилась Джинджер, обдумав слова Фаун.

– И к тому же это ведь говорили близнецы.

– Они такие, – подтвердила Филли и с сожалением добавила: – Должно быть, они выдумали и историю о том, как он своей магией сделал целой стеклянную чашу, которую они разбили.

– Э-э... нет. Про это они не выдумали, – признала Фаун. – Мама убрала ее подальше на сегодня, чтобы ее снова кто-нибудь не уронил.

За этими словами последовало глубокомысленное молчание. Филли принялась расправлять локоны Фаун, отведя в сторону ее руку: Фаун все время пыталась пригладить непослушные кудри.

– Он такой высокий, – с любопытством произнесла Джинджер, – а ты такая маленькая. Думаю, он расплющит тебя, как гусеницу. Да к тому же у него обе руки повреждены. Как же вы двое справитесь с делом сегодня ночью?

– Даг очень изобретателен, – твердо ответила Фаун.

Филли ткнула ее локтем в бок и захихикала.

– Откуда ты знаешь, а?

– Думаю, кое-кто уже кое-что попробовал, – ухмыльнулась Джинджер. – Чем, интересно, вы занимались целый месяц в дороге?

Фаун вскинула голову и фыркнула:

– Не ваше дело, – но не смогла тут же не добавить самодовольно: – Должна сказать, что после него возвращаться к крестьянским парням не захочется. – Это высказывание вызвало новый приступ смеха, впрочем, быстро стихшего: в комнату вошла Нетти.

Джинджер подвинула для нее стул к скамье, на которой сидела Фаун, и Нетти положила на нее завернутый в полотно сплетенный браслет; Дагу его браслет она уже отдала – вместе с подарком от себя.

– Понравилась ему свадебная рубашка? – спросила Фаун, немного сожалея о том, что не может задать Нетти вопрос: «Как рубашка на нем выглядела?».

– О да, голубушка, он был очень доволен. Даже тронут, по-моему. Даг сказал, что никогда в жизни не носил ничего подобного, и удивился, как это мы сумели изготовить ее так быстро и втайне. И еще он сказал, что теперь испытывает облегчение, потому что понял, зачем вы, девушки, его обмеряли вчера – похоже, это его изрядно тревожило. – Нетти развернула полотно; темная тесьма лежала у нее на коленях, и золотые бусины придавали браслету богатый и законченный вид.

– Где он носит свой браслет? И где мне полагается носить мой?

– Он говорит, что обычно, если человек не левша, он носит браслет на левом запястье, и наоборот, естественно, если левша. Даг наденет свой на левую руку повыше протеза. Даг говорит, что когда придет время наложения уз, он сядет, а ты встанешь лицом к нему, так что я смогу завязать ваши браслеты без особых трудностей.

– Хорошо, – с сомнением протянула Фаун, пытаясь представить себе эту картину. Она протянула левую руку и позволила Нетти обернуть ее несколько раз тесьмой и завязать красивым узлом. Бусины очень изящно свешивались с концов тесьмы, и Фаун повертела рукой, чтобы почувствовать, как они скользят по коже. Часть ее тайной сути была заключена в браслете, вплетенная в него вместе с кровью: так сказал Даг; Фаун могла только поверить ему на слово.

Потом настало время надевать платье – нарядное зеленое хлопчатобумажное платье, выстиранное и тщательно выглаженное ради такого случая; другое нарядное платье Фаун было из теплой шерсти и предназначалось для зимних холодов. Даг должен был запомнить зеленое платье с той ночи в Глассфордже, когда он так нежно и торопливо снял его с Фаун, словно разворачивая подарок, – но это останется их тайной; впрочем, Фаун надеялась, что вид платья воодушевит Дага. Филли и Джинджер совместными усилиями осторожно надели платье через голову Фаун, стараясь не испортить прическу и не помять лилии.

Раздался стук в дверь, но посетитель не стал ждать разрешения войти; это оказался Вит, заморгавший при виде Фаун. Он открыл было рот, чтобы отпустить свою обычную обидную шуточку, но вовремя передумал и просто смущенно улыбнулся.

– Даг спрашивает: как насчет оружия? – сообщил он, раскрывая причину своего появления: он оказался посланцем. – Он вроде хочет надеть все... то есть все одновременно. Он говорит, что так дозорный показывает, что приносит в шатер своей новобрачной. А Флетч говорит, что на свадьбе никто оружия не носит – так просто не делается. Папа говорит, что он не знает, как лучше. Так что Даг говорит: спросите Фаун, и он так и сделает.

Фаун хотела ответить: «Конечно, это же его свадьба, он должен соблюсти некоторые свои обычаи», но вместо этого осторожно поинтересовалась:

– А о скольких видах оружия идет речь?

– Ну, во-первых, тот большой мясницкий резак, который он называет своим боевым ножом. Потом еще нож, который он носит в сапоге, и еще один, который он, похоже, иногда пристегивает к бедру. Зачем ему три ножа, когда у него всего одна рука, я не знаю. И есть еще этот его забавный лук и колчан со стрелами, в котором тоже торчат какие-то маленькие ножи. Даг расстроен, что у него нет с собой меча – того, который он получил по наследству от своего папы в лагере, и еще пики или чего-то вроде для сражения верхом – ее тоже у него с собой нет... к счастью.

Джинджер и Филли выслушали это длинное перечисление, разинув рты.

Вит кивнул им, показывая, что вполне разделяет их чувства, и закончил:

– Не иначе как он весь будет звякать на каждом шагу и, не дай бог, еще свалится в воду по пути на свадьбу... – Брови Вита поползли вверх в мрачном предвкушении. – Думаешь, он кого-нибудь со всем этим арсеналом убил? Не иначе как должен был... Уж такая у него страшноватая коллекция шрамов – я видел, когда мы мылись. Правда, по-моему, у него было много времени, чтобы их насобирать. – Еще мгновение подумав, Вит добавил: – Как тебе кажется, он нервничает перед свадьбой? Он этого, ясное дело, не показывает, да только с ним никогда не разберешь.

С таким помощником, как Вит, едко подумала Фаун, удивительно, как это Даг до сих пор не взбесился.

– Скажи ему... – язык Фаун застрял между «да» и «нет»: слишком хорошо она помнила убийства, которые Даг совершил своим оружием, – скажи ему, чтобы взял только боевой нож. – На случай, если Даг все-таки нервничает, нож послужит ему утешением. – Скажи ему, что этот нож заменит все остальное, ладно? Мы поймем.

– Ладно. – Вит не ушел сразу же, а еще постоял, почесывая затылок.

– Рубашка хорошо ему подошла? – спросила Фаун.

– Ага, кажется, подошла...

– Тебе кажется? Ты что, не видел? Ах да, ведь тебя спрашивать без толку...

– Она очень даже ему понравилась. Он все трогал ее кончиками пальцев, которые торчат из лубка: вроде как ему приятно ее гладить. Но только вот что ты мне объясни: знаешь, я помогал ему расстегивать и застегивать штаны – так как вообще он справлялся с ними всю прошлую неделю? Я ж ни разу не видел, чтобы он разгуливал с расстегнутыми штанами, а каким бы колдуном он ни был, по нужде же должен он когда-то ходить...

– Вит, – сказала Фаун, – уйди!

Джинджер и Филли, получив пищу для размышлений и глядя на вспыхнувшую Фаун, принялись хихикать.

– Дело в том, – продолжал Вит, никогда не отличавшийся способностью понимать намеки, – я точно знаю: ни я, ни Флетч, ни папа ему не помогали – и уж тем более этого не делали близнецы, которые его не слишком обожают. Наверное, это могла быть Нетти, но на самом деле я думаю, что скорее все же ты... ай! – Тирада Вита закончилась воплем, когда Нетти твердой рукой огрела его своей палкой.

– Вит, – сказала Нетти, – если ты сам не найдешь себе дела, его тебе найду я. И не вздумай приставать к дозорному Фаун со своими догадками, иначе будешь иметь дело со мной: ведь я-то завтра никуда не уеду.

Наконец-то укрощенный Вит тут же убрался, умиротворяюще бормоча: «Ладно, скажу: только нож».

Снаружи донесся скрип колес и удары копыт: к дому подъезжало все больше тележек, гости обменивались приветствиями. Фаун чувствовала себя очень странно: она смирно сидела в комнате, вместо того чтобы бегать и помогать родителям...

В спальню, вытирая о передник руки, вошла мама Блуфилд и сказала:

– Шеп Сойер с женой только что прибыли – последними. Солнце уже почти в зените, так что можем начинать в любой момент.

– Даг готов? С ним все в порядке?

– Он чистый и одет опрятно, выглядит совершенно спокойным и к тому же Вит уже дважды по его просьбе менял крюк на парадную руку и обратно.

Фаун обдумала услышанное.

– И в пользу чего он решил в конце концов?

– Когда я в последний раз его видела, был ввинчен крюк.

– Хм-м... – Означало ли это, что Даг почувствовал себя свободнее и решил позволить себе при незнакомых людях остаться с крюком – или наоборот, обеспокоен и предпочел сохранить самое полезное орудие и возможное оружие? – Что ж, скоро все закончится. Я не собиралась подвергать его таким испытаниям, когда согласилась остановиться здесь.

Мама кивнула кузинам Фаун, Джинджер и Филли.

– Девочки, оставьте нас на минутку.

Нетти поднялась на ноги, поддержав тем самым просьбу Трил.

– Пойдемте, цыплятки, дадим новобрачной отдышаться и поговорить с мамой. – Она выставила подружек в свою рабочую комнату и тихо притворила за собой дверь.

– Через несколько минут, – сказала мать Фаун, – ты станешь замужней женщиной. – В ее голосе звучали беспокойство и растерянность. – Это случится скорее, чем я ожидала... да и вообще я не ожидала, что все так сложится. Мы всегда хотели сделать как для тебя лучше, как лучше для твоего замужества. Все случилось так быстро... К свадьбе Флетча мы и то больше приготовились. – Трил нахмурилась: это казалось ей несправедливым.

– Я рада, что для моей свадьбы приготовления оказались короткими. То, что есть, и так заставляет меня нервничать.

– Ты уверена в своем решении, Фаун?

– Насчет сегодня – нет. Насчет того, что будет завтра и потом, – да.

– Нетти хранит в секрете все, что ты ей говорила... Но, знаешь, если решишь передумать, мы можем все остановить. В какой бы беде ты себя ни считала, мы как-нибудь смогли бы со всем справиться.

– Мама, мы уже говорили об этом. Дважды. Я не беременна – чем хочешь поклянусь.

– Есть и другие беды.

– Для девушки, похоже, такая беда единственная, с которой люди считаются. – Фаун вздохнула. – Так сколько же человек говорит об этом, раз ты снова меня спрашиваешь?

– Многие говорят, – признала Трил.

– Целая куча, бьюсь об заклад, – прорычала Фаун. – Что ж, время покажет, что они ошибались, и я надеюсь, ты заставишь их проглотить их слова, когда так и окажется, – меня-то здесь не будет.

Трил обошла вокруг Фаун и без нужды принялась поправлять ее локоны.

– Признаю, Даг кажется славным парнем, нет, более того: хорошим человеком, но как насчет его родичей? Даже он не может обещать, что они тебе будут рады. Что, если они будут плохо с тобой обращаться?

«Я все равно буду чувствовать себя дома». Фаун одернула себя прежде, чем эти слова сорвались с языка.

– Я справлюсь. Я справилась с разбойниками, глиняными людьми и зловредными привидениями. Уж с родственниками-то я справлюсь. – «Ведь это же будут не мои родственники».

– Разумно ли это?

– Будь люди разумны, разве кто-нибудь когда-нибудь выходил бы замуж?

– Пожалуй, нет, – фыркнула Трил. – Только если ты двинешься по дороге, конца которой не видишь, – тихо добавила она, – есть шанс, что ты повстречаешься со всякими темными вещами.

Собравшись в сотый раз защищать свой выбор, Фаун передумала и просто ответила:

– Это верно. – Поднявшись, она твердо заключила: – Но это моя дорога. Наша дорога. Я не могу стоять на месте и продолжать дышать. – Фаун поцеловала мать в щеку. – Я готова. Пойдем.

Трил издала последний материнский вздох, с которым трудно было спорить, но последовала за Фаун. По дороге они захватили Нетти и Джинджер с Филли. Трил быстро еще раз оглядела кухню, наконец отложила полотенце, одернула платье и первой вошла в гостиную.

Гостиная была набита битком, гости заполнили и холл: дядя Хок, папин брат, и тетя Роуз Блуфилд с сыном, который еще не покинул родительский дом, дядя и тетя Ропер с двумя младшими сыновьями (один из них как раз и сумел найти водяные лилии), Шеп Сойер и его жизнерадостная жена, всегда радующаяся дармовому угощению, Флетч и Кловер и родственники Кловер, близнецы, необычно добронравные, Вит, папа Блуфилд...

И Даг, на голову выше всех, но все равно кажущийся зажатым в угол... Белая рубашка была ему к лицу. Времени на рюши и вышивку не хватило, но Нетти и тетушка Ропер придумали отделать воротник, манжеты и застежку темно-зеленым шнуром. Рукава сшили широкими – достаточно широкими, чтобы скрыть и лубок, и протез, – а к манжетам пришили по второй пуговице, чтобы потом можно было сделать их поуже. Перламутровых пуговиц хватило в обрез... Фаун накануне отобрала у Дага на некоторое время перевязь, чтобы выстирать и выгладить ее, так что теперь она не выглядела такой заскорузлой, хоть и осталась довольно потрепанной. На Даге были светлые штаны с меньшим, чем обычно, количеством заплат и пятен – тоже насильственно выстиранные накануне. Потертые ножны на левом бедре казались настолько неотъемлемой частью Дага, что были почти незаметны, несмотря на свой устрашающий размер.

Неожиданные аплодисменты, которым было встречено появление Фаун, заставили ее покраснеть. И вдруг оказалось, что Даг не смотрит ни на кого, кроме Фаун, и все снова стало хорошо. Она подошла и встала рядом с женихом. Его правая рука, лежащая на перевязи, дрогнула, как если б Даг отчаянно хотел, но не мог взять Фаун за руку. Фаун ограничилась тем, что подвинула ногу так, чтобы касаться Дага бедром, и это прикосновение ободрило их обоих. Ощущение напряжения в комнате, где каждый пытался притвориться, будто все в порядке, и быть любезным ради Фаун, почти заставило ее пожелать, чтобы все ее родичи вернулись к своей нормальной ленивой мерзостности, но все же не совсем.

Шеп Сойер вышел вперед, улыбнулся, откашлялся и произнес несколько коротких, давно привычных слов. К облегчению Фаун, он, взглянув на Дага, воздержался от своих обычных грубых свадебных шуточек, которые все присутствующие слышали от него так часто, что могли бы повторить наизусть. Потом он прочел брачный контракт; представители старшего поколения внимательно слушали, рассудительно кивая или поднимая брови и переглядываясь. Даг, Фаун, ее родители, три пары взрослых родственников, Флетч и Кловер подписали его, Нетти поставила крестик рядом со своим именем, после чего Шеп заверил договор своей подписью и печатью.

Затем папа Блуфилд принес семейную книгу и открыл ее на столе, и процедура была повторена. Даг с любопытством заглядывал в книгу через плечо Фаун, и она перелистала ее немного назад, чтобы показать ему записи о рождениях, смертях, браках, передаче земли, покупках и наследствах, дойдя до записи о собственном рождении, а несколькими годами раньше – о свадьбе родителей с именами и подписями свидетелей, многие из которых уже умерли, а некоторые присутствовали и даже выполняли те же самые обязанности.

Потом Даг и Фаун, по подсказке Шепа, произнесли свои клятвы. Накануне о них было немало споров. Дагу не нравились крестьянские обеты – все эти обещания пахать, сеять и собирать урожай в должный сезон, поскольку, по его словам, он вряд ли мог выполнять все эти обязанности, а в свадебной клятве полагается произносить лишь чистую правду. Что же касается охраны земли для своих детей, он делал это всю жизнь ради детей всех живущих. Однако Нетти объяснила ему, что эти обещания были лишь поэтическими словами о том, что пара будет заботиться друг о друге, растить детей и вместе стареть, и это успокоило Дага. Произносимые слова и в самом деле звучали в его устах странно в этом душном и тесном помещении, но его глубокий звучный голос каким-то образом придавал им такой вес, словно они обещали безопасную гавань кораблю в шторм. Голос Дага, казалось, продолжал звучать, даже когда он умолк, и на лицах всех пожилых пар появилось задумчивое выражение, словно они всматривались в собственные воспоминания. По сравнению с этим голос Фаун в ее собственных ушах прозвучал слабо и тонко, как если бы она была глупой маленькой девчонкой, играющей во взрослую игру и не способной никого убедить.

В обычных обстоятельствах теперь новобрачные должны были поцеловать друг друга и началось бы угощение, но в данном случае предстояло еще наложение уз, о чем гости были предупреждены в нарочито небрежном тоне.

«Кое-что ради дозорного Фаун»; если же кому-то это казалось слишком опасным, участие Нетти должно было всех успокоить. Папа Блуфилд принес стул и поставил его посреди комнаты, и Даг, благодарно кивнув, сел на него. Фаун закатала левый рукав Дага, гадая, как это ему пришло в голову таким образом выставить свой протез на всеобщее обозрение. Однако тут появилась темная тесьма с медным отблеском и обвила его руку; собственная тесьма Фаун все время была на виду.

Потом отец Фаун привел Нетти, и она на ощупь нашла все, что нужно, – и руки, и тесьму. Она развязала узлы, взяла оба браслета и обвила ими друг друга, вполголоса бормоча благословения собственного изобретения. Потом она сложила обе тесьмы вместе восьмеркой и соединила ею руки Дага и Фаун, завязав общим узлом. Положив на него руку, она произнесла: «Рядом друг с другом или вдали, да будут эти сердца всегда едины, всегда неразлучны».

Именно это велел Нетти произнести Даг, и торжественная формула тревожно напомнила Фаун о словах на ноже из кости Каунео, который Даг так долго носил с собой и собирался напоить кровью собственного сердца. Возможно, выжженная надпись как раз и должна была напомнить о свадебном обряде или послужить оберегом...

Эти слова, тесьма, два стремящихся друг к другу сердца – все это должно было сделать их брак настоящим браком Стражей Озера – не для родственных пересудов, но для Дара, этого тонкого, невидимого, могучего восприятия. Фаун ужасно хотелось понять, как чувства людей могут отразиться в Даре браслетов. Упорные размышления об этом казались Фаун столь же эффективными, как горячее желание пятилетки получить пони: глаза зажмурены в отчаянной, хоть и бесплодной попытке, потому что ребенок не обладает иной силой воздействия на окружающий мир...

«Деяния не нуждаются в желаниях».

Значит, она сотворит свой брак, час за часом, день за днем, своими собственными руками, и пусть желание остается на положенном ему месте.

Даг склонил голову к плечу, словно прислушиваясь к чему-то, чего Фаун услышать не могла; он довольно опустил веки и улыбнулся. Преодолевая боль, он поднял правую руку и положил пальцы на тесьму, сжав две золотые бусины от разных браслетов; Фаун по его знаку сделала то же самое. Они вместе развязали узел, и Фаун разъединила два обвивавших друг друга браслета. Затем Фаун завязала свою тесьму на руке Дага, а он с помощью Нетти – или, точнее, Нетти, которой мешал Даг – свою тесьму на руке Фаун. Даг бросил на Фаун взгляд, в котором смешались радость, ужас и триумф, с некоторым оттенком злобного ликования, что напомнило Фаун то сумасшедшее выражение, которое появилось на лице Дага, когда они убили Злого. Он прислонился лбом ко лбу Фаун и прошептал:

– Все хорошо. Дело сделано.

Самая настоящая магия Стражей Озера – на глазах у двадцати человек, и никто ничего не заметил.

«Что мы наделали!».

Все еще сидя на стуле, Даг обвил левой рукой талию Фаун и поцеловал новобрачную, хотя Фаун и показалось странным, что ей для этого пришлось наклониться, а не наоборот. Им с трудом удалось оторваться друг от друга, прежде чем поцелуй затянулся до неприличия. Фаун подумала, что Даг еле удержался от того, чтобы посадить ее к себе на колени и накинуться на нее при всех. Ей это давно причиталось... «Позже», – пообещали Фаун блестящие глаза Дага.

И наконец пришло время садиться за стол.

Братья Фаун расставили столы на козлах в западной части двора, под деревьями, так что места хватало для всех. Один стол был уставлен блюдами с угощением и напитками, и гости, как голодные хищники, окружили его, наполняя тарелки, чтобы потом усесться за другими столами. Женщины метались между кухней и столами, вынося то, о чем забыли в суматохе. Свадьба действительно могла считаться тихой: присутствовали всего четыре семейства плюс Сойеры, не планировалось ни музыки, ни танцев, и даже не было маленьких детей, которых ошалелым родителям приходилось бы вытаскивать из колодца, снимать с деревьев или извлекать из стойл конюшни.

Люди ели, пили, ели, болтали и снова ели. Когда Фаун в третий раз увидела Дага у стола с полной тарелкой, он нагнулся к ней и испуганно прошептал:

– Сколько еще всего я должен съесть, чтобы не обидеть этих грозных женщин, с которыми я теперь в родстве?

– Ну, разве что еще медового пирога с кремом тетушки Ропер, – рассудительно ответила Фаун, – и ореховых пирожных тетушки Блуфилд, ну и конечно, маминых коржиков с кленовым сиропом, не считая яблочного пирога, который испекла я.

– Все без исключения?

– В идеале – да. Ты, конечно, можешь выбрать что-то одно и обидеть остальных мастериц.

Даг поразмыслил и мрачно сказал:

– Положи мне тогда большой кусок яблочного пирога.

– Мне нравятся мужчины, которые так быстро соображают, – ответила Фаун, накладывая ему щедрую порцию.

– Ух, живот скоро не даст мне посмотреть на собственные ноги. – Фаун усмехнулась. – Знаешь, – жалобно добавил Даг, – твои ямочки на щеках – просто убийственны.

– Ничего подобного, – твердо ответила Фаун и повела его к столу.

Вскоре после этого Фаун улизнула, чтобы в спальне переодеться в дорожные штаны и сапоги и удобную в пути плотную рубашку. Правда, лилии из волос она не вынула. Когда Фаун вышла из рабочей комнаты тетушки Нетти, Даг уже ждал ее с аккуратно уложенными седельными сумками.

– Скажи, когда отправляемся, Искорка.

– Немедленно, – лихорадочно проговорила Фаун, – пока все еще заняты десертом. Так меньше найдется желающих последовать за нами.

– Ты думаешь, они будут не способны пошевелиться? Теперь я понимаю твой хитрый план. – Даг ухмыльнулся и отправился за Флетчем и Витом, которые должны были помочь оседлать коней.

Фаун встретила их на тропе к югу от дома; Даг внимательно следил за тем, как его новоиспеченные родственники привязывают к седлам различное имущество.

– Не думаю, что они попытаются выкинуть какой-нибудь номер, – прошептала Фаун Дагу.

– Будь они Стражами Озера, конца не было бы всяким проделкам, – прошептал он в ответ. – Уж таков юмор у дозорных. Иногда, правда, людям удается выжить.

Фаун лукаво улыбнулась, а потом задумчиво спросила:

– Тебе всего этого не хватает?

– Только не этой части, – покачал головой Даг. Несмотря на все усилия поварих, родственники все же оторвались от столов, чтобы проводить новобрачных. Кловер, бросив взгляд на сооружаемую пристройку к дому, пожелала Фаун самой большой удачи, Трил обняла Фаун и заплакала, папа Блуфилд обнял ее с мрачным видом, а Нетти просто обняла. Филли и Джинджер кидали в Фаун и Дага лепестками роз, хотя по большей части и промахивались. Копперхед собрался было испугаться толпы и взбрыкнуть, чтобы не утратить навык, но Даг бросил на него такой взгляд, что конь передумал и стал вести себя спокойно.

– Как же мне неприятно, что ты уходишь от нас с пустыми руками, – всхлипывала мама Блуфилд.

Фаун посмотрела на набитые седельные сумки и множество свертков, по большей части с едой, нагруженных на терпеливую Грейс; Фаун с трудом удалось отбиться от настойчивого предложения привязать поверх них еще и корзину. Даг, ссылаясь на капризность Копперхеда, с большим успехом отбивался от сделанных в последний момент подарков. После короткой борьбы с самой собой Фаун сказала только:

– Мы как-нибудь справимся, мама.

Наконец папа Блуфилд помог Фаун сесть в седло, а Даг, обмотав поводья вокруг крюка, одним ловким движением вскочил на своего высокого коня, несмотря на лубок на правой руке.

– Заботься о ней, дозорный, – ворчливо сказал папа Блуфилд.

– Я так и собираюсь, сэр, – кивнул Даг. Нетти стиснула колено Фаун и прошептала:

– И ты тоже заботься о нем, голубушка. Судя по тому, как этот парень теряет части тела, это может оказаться трудной задачей.

Фаун наклонилась к уху тетушки Нетти.

– Я и собираюсь.

И вот они отправились в путь, осыпаемые исключительно добрыми пожеланиями; день был теплым и ясным, и светлого времени оставалось еще достаточно. К тому времени, когда пора будет разбивать лагерь, они окажутся уже довольно далеко от Вест-Блу. Ферма скрылась за поворотом тропы и за высокими деревьями.

– Нам удалось! – с облегчением сказала Фаун. – Мы снова на свободе. Какое-то время мне казалось, что ничего не получится.

– Я же сказал, что не брошу тебя, – ответил Даг. В послеполуденном свете его золотые глаза блестели ярче, чем бусины на браслетах.

Фаун повернулась в седле, чтобы бросить последний взгляд на холм, за которым скрылся ее родной дом.

– Ты не был обязан делать все так, как сделал.

– Нет, не был. – В уголках глаз Дага появились веселые морщинки. – Тут есть о чем подумать, Искорка.

Попытка обменяться поцелуем, сидя на конях разного роста и с разными повадками, едва не закончилась падением, но была вполне удовлетворительна как демонстрация намерений. Даг и Фаун повернули коней на идущую вдоль реки дорогу.

Их путешествие было совершенной противоположностью первому побегу Фаун. Тогда она ушла тайком, в темноте, одна, испуганная и разъяренная, пешком, со всеми своими жалкими пожитками в мешке. Даже направление было противоположным: тогда она шла на юг, а теперь они двигались на север.

Только в одном отношении путешествия были одинаковы: каждое ощущалось как прыжок в неизвестность.

Наследие.

1.

Даг был женат уже целых два часа и все еще не мог прийти в себя от изумления. Тяжелые концы свадебной тесьмы, обернутой вокруг предплечья, качались в такт с ленивой рысью его коня. Едущая рядом Фаун – его новобрачная, от одной мысли о чем ум его начинал таять, – ответила на его улыбку счастливым взглядом.

«Моя крестьянская женушка». Такого просто не могло быть. Впереди ждали неприятности...

Неприятности вчера, неприятности завтра. Но никаких неприятностей сейчас. Сейчас, когда стоял самый чудесный летний день, какой только Дагу случалось видеть, он испытывал только безграничное удовлетворение.

Когда первые шесть миль пути остались позади, Даг почувствовал, что настоятельная потребность удрать со свадебного пиршества, которую испытывали они с Фаун, постепенно отпускает их. Они проехали через последнюю деревню у идущей на север вдоль реки дороги, которая теперь превратилась в две колеи, по которым, похоже, не ездили тяжело груженные фургоны; фермы стали встречаться реже, их отделял друг от друга все более густой лес. Еще несколько миль, и Даг почувствовал уверенность, что им не грозит больше ни преследование, ни грубый розыгрыш, и стал высматривать местечко для привала. Уж если Страж Озера, дозорный, не сможет в этих обширных лесах скрыться от крестьян, значит, в мире что-то пошло не так... Уединение, решил Даг, – вот самый подходящий для них с Фаун пароль.

Наконец они добрались до каменистого брода, потом проехали по берегу вверх по течению до того места, где в реку впадал чистый ручей, сбегающий с восточных холмов. Даг повернул Копперхеда прочь от реки, и через четверть мили нашлась уютная мшистая поляна, окруженная со всех сторон высокими деревьями. Благодаря Дару Даг был уверен, что на милю вокруг поблизости нет ни единого человека. Из-за увечья ему пришлось позволить Фаун расседлать коней и разбить лагерь. Это дело было достаточно простым: только расстелить одеяла и развести костер, на котором можно было бы вскипятить воду для чая. Впрочем, от наблюдательного взгляда Фаун не укрылось, что Даг, растянувшийся на земле, опираясь на толстый ствол упавшего бука, раздраженно теребит крюком протеза перевязь, на которой лежит правая сломанная рука.

– Для тебя есть работа, – утешила она Дага. – Ты должен защищать нас от москитов, клещей и мошек.

– И белок, – деловито добавил Даг.

– Мы с ними разделаемся, – подтвердила Фаун.

Им не пришлось ни охотиться на дичь, ни свежевать ее, ни жарить; достаточно было просто развернуть свертки, полученные на ферме Блуфилдов. Фаун и Даг ели, пока не почувствовали, что больше не в состоянии, хоть Фаун и попыталась всунуть в Дага еще кусочек. Даг начал гадать, не является ли эта новая мания кормить его традицией Блуфилдов, о которой его не предупредили, или просто следствием волнений этого дня, и Фаун пытается выполнить долг жены-крестьянки, не имеющей фермы, где можно было бы применить ее дарования. Когда Даг сравнивал все это с холодными мокрыми ночлегами во время некоторых походов, голодом, одиночеством и усталостью, он начинал думать, что по какому-то странному стечению обстоятельств забрел в легендарный рай, и вот-вот из леса появятся танцующие медведи, чтобы у костра вместе с ним и Фаун отпраздновать их свадьбу.

Подняв глаза, Даг обнаружил, что Фаун подобралась к нему поближе, и в руках ее на этот раз нет никакого угощения.

– Когда же наконец стемнеет, – вздохнула она. Даг подмигнул ей, чтобы подразнить.

– И для чего же тебе нужна темнота?

– Чтобы лечь спать!

– Ну что ж, признаю, темнота помогает уснуть. Неужели ты настолько сонная? День, правда, был утомительный. Мы можем просто завернуться в одеяла и...

Фаун вспыхнула и укоризненно ткнула Дага локтем.

– Ха! А ты разве сонный?

– И не мечтай! – Несмотря на руку на перевязи, Даг сумел посадить Фаун себе на колени. Жертва не особенно сопротивлялась, хотя соблазнительно повертелась. Как только она оказалась в досягаемости для поцелуев, пара на некоторое время нашла себе занятие. Однако потом Фаун набралась смелости, выпрямилась и коснулась тесьмы, обвивающей ее левое запястье.

– Как странно: теперь она почему-то кажется более тяжелой.

Даг поцеловал волосы Фаун, щекотавшие его подбородок.

– Это – вес ожиданий, которых раньше не было, я думаю. Я не... – Даг заколебался.

А?

– На прошлой неделе я въехал в Вест-Блу, на ферму вашей семьи, думая... Не знаю точно, о чем я думал. Может быть, что окажусь умным Стражем Озера, который добьется своего. Я рассчитывал изменить жизни твоих родственников. Я никак не ожидал, что они обратят мою вспять. Я не привык к тому, чтобы быть «дозорным Фаун» и уж тем более мужем Фаун, но теперь я им стал. Не знаю, поняла ли ты, но это меняет мой Дар. То, что произошло, отражается не только на тесьме, – изменение касается нашей глубинной сути. – Даг кивнул на рукав, под которым скрывался его браслет. – Может быть, ощущение тяжести – просто растерянность из-за того, что мы стали новыми людьми.

– Хм-м... – Фаун откинулась, на некоторое время успокоившись, но тут же опять выпрямилась и закусила губу, как обычно делала перед тем, как коснуться какого-то трудного вопроса – коснуться, как правило, очертя голову.

– Даг... Насчет моего Дара...

– Я обожаю твой Дар.

Губы Фаун тронула улыбка, но серьезность сразу же вернулась.

– Прошло четыре недели с тех пор, как... как на меня напал Злой. Думаю, что внутри у меня все уже зажило.

– Я тоже так думаю.

– Так не могли бы мы... Я хочу сказать, не могли бы мы сегодня ночью... мы ведь никогда еще... Я не жалуюсь, ты не думай! Ты... э-э... ты говорил, что в Даре женщины появляется особый рисунок, когда она может зачать ребенка. Сегодня у меня такой рисунок есть?

– Еще нет. Впрочем, не думаю, что пройдет много времени до того, как твое тело вернется к своему обычному состоянию.

– Значит, мы могли бы... Я хочу сказать – сделать все обычным способом... сегодня ночью.

– Сегодня ночью, Искорка, мы можем делать все так, как ты захочешь. То есть в пределах физически возможного, – предусмотрительно добавил Даг.

Фаун хихикнула.

– Никак не пойму, как это ты научился всяким штучкам.

– Ну, не всем сразу, да защитят меня отсутствующие боги. За долгие годы узнаешь тут одно, там другое... Подозреваю, что люди все время заново изобретают основные вещи. Со своим телом можно делать не все на свете – с успехом и с удовольствием я хочу сказать. А трюки лучше вообще забыть.

– Трюки? – с любопытством переспросила Фаун.

– О трюках мы забудем, – решительно сказал Даг. – Одной сломанной руки достаточно.

– Даже чересчур много, по-моему. – Новое беспокойство заставило Фаун нахмурить брови. – Э-э... Я представляла себе, что ты будешь опираться на локти, но, пожалуй, не стоит. Это не так уж удобно, и я вовсе не хотела бы, чтобы ты повредил руку, так что ей пришлось бы срастаться заново. Да и если рука у тебя соскользнет, ты в самом деле раздавишь меня, как гусеницу.

Дагу потребовалось несколько мгновений, чтобы разгадать, что смущает Фаун.

– Ах, никаких проблем. Мы просто поменяемся местами – кто сверху, а кто снизу. Раз ты можешь ехать верхом на лошади – а это, как я знаю, получается у тебя хорошо, – ты сможешь и меня оседлать. А уж раздавливать меня ты можешь сколько душе угодно.

Фаун обдумала услышанное.

– Не уверена, что сумею делать это правильно.

– Если ты сделаешь что-нибудь действительно неправильное, обещаю: я начну вопить от боли, так что ты сразу все поймешь.

Фаун ухмыльнулась, хоть и не без некоторого беспокойства.

Поцелуи постепенно перешли в раздевание, и снова, к сожалению и удовольствию Дага, большую часть работы пришлось делать Фаун. Даг нашел, что она слишком быстро и деловито снимает собственную одежду, хотя результат показался ему замечательным. Закатное солнце золотыми пальцами дотянулось между ветвями деревьев до Фаун, лаская ее тело, по которому при движениях скользили тени листьев; Фаун вполне могла сойти за сказочную лесную деву, которые, если верить легендам, появлялись из древесных стволов и соблазняли неосторожных путников. То, как ее прелестные грудки колыхались в собственном ритме, не следуя за остальным телом, представлялось Дагу захватывающим зрелищем. Фаун сложила и убрала его потрясающую свадебную рубашку со всей заботой, которой она заслуживала; Даг растянулся на одеяле и позволил стянуть с себя штаны и трусы, одобрив целеустремленность Фаун. Остальную одежду Фаун тоже аккуратно сложила, потом села – нет, плюхнулась – на одеяло рядом с Дагом. Мгновение наступившего покоя было восхитительным.

– Протез. Оставить или снять?

– Хм-м... Снять, я думаю. Ни к чему рисковать тем, чтобы ткнуть тебя крюком по рассеянности. – Ему на ум пришло тревожное воспоминание об окровавленных пальцах Фаун, сплетающих браслет, и Даг заново ощутил тихое пение живого Дара в обвивающей его руку тесьме. Ее живого Дара...

Умелыми руками Фаун расстегнула ремни и положила протез поверх стопки одежды; Даг заново поразился тому, как легко все у него получается с ее помощью.

За одним исключением: проклятие, ни одной действующей руки он так и не имел. Перевязь Фаун сняла одновременно с рубашкой, и Даг попытался поднять правую руку и пошевелить пальцами. Ох... Нет. Пока еще движения вредны. Кожа, вспотевшая в жаркий день, чесалась под лубком и бинтами. Касаться Фаун рукой он не мог. Что ж, было кое-что, что он сумеет сделать языком – особенно сейчас, когда Фаун вернулась, закончив раздевание, и прижалась к нему, – хотя добраться до нужного места в нужный момент в этой позиции было бы нелегко.

Фаун оторвала губы от губ Дага и начала передвигаться ниже. Это было замечательно, но казалось почти излишним; в конце концов, прошло больше недели...

«Раньше проходили годы, а я их едва замечал».

Даг попытался расслабиться и позволить Фаун любить себя. Из расслабления ничего не получилось. Бедра Дага резко дернулись, когда внимание Фаун сосредоточилось на нижних частях тела. Фаун перекинула ногу через Дага, повернулась к нему лицом и попыталась найти нужную позицию. Потом замерла.

– Э-э?.. – Даг попытался вежливо задать вопрос, но издал только какой-то неразборчивый звук.

Лицо Фаун было напряженным.

– У меня должно было получиться лучше.

– Масло? – прокаркал Даг.

– Разве мне для этого должно быть нужно масло? «Нет, будь у меня рука, чтобы подготовить тебя...».

– К черту «должно», делай то, что помогает. У тебя на лице не должно было бы быть такой растерянности.

– Хм-м... – Фаун поднялась, дотянулась до седельной сумки и стала в ней рыться. Сзади, когда она наклонялась, открывался тоже очень приятный вид... Раздалось победное восклицание, потом Фаун ойкнула и остановилась, потирая одну ногу о другую: наступила на камешек. Да разве сейчас время обращать внимание на какой-то камешек?

Наконец она вернулась и скользнула по Дагу. Маленькие руки стали втирать масло, что заставило Дага подпрыгнуть, хоть он тут же взял себя в руки. Пусть она делает что хочет и не спешит... Так Фаун и попыталась сделать.

На ее лице снова появилось целеустремленное выражение.

– Девственность ведь не может восстановиться, верно?

– Не думаю, что такое возможно.

– Я не думала, что во второй раз будет больно.

– Наверное, просто мышцы не привыкли. Еще не научились... требуется практика. – Невозможность обхватить руками бедра Фаун и направить куда нужно сводила Дага с ума.

Фаун моргнула, обдумывая услышанное.

– Это правда или еще одна хитрая выдумка дозорных?

– А разве не может быть одновременно и того, и другого?

Фаун усмехнулась, поерзала и расцвела.

– Ах! Дело пошло!

«И в самом деле пошло».

Даг охнул, а Фаун медленно и очень, очень тесно прильнула к нему.

– Да... очень... здорово.

– Ведь ребенок целиком вылезает оттуда, – пробормотала Фаун. – Наверняка должно было бы растянуться посильнее.

– Дай... себе... время. – Проклятие, при нормальном развитии событий это она сейчас не могла бы найти слов. Сегодня у них не совпадал ритм... Даг терял рассудок, а Фаун вдруг стала болтливой. – Вот теперь хорошо..

Фаун озадаченно свела брови.

– Разве мы не должны бы получать удовольствие по очереди?

– Д-думаю, – Дагу пришлось сглотнуть, чтобы суметь выдавить из себя хоть слово, – надеюсь, тебе хорошо. Подозреваю, что мне приятнее... Мне просто замечательно.

– Ну, тогда все в порядке. – Фаун замерла, потом переменила позу. Сейчас никак не годилось бы завопить, задергаться и умолять ее не останавливаться... Это просто испугало бы Фаун. Даг совсем не хотел ее пугать. Она могла бы вскочить и убежать, а такое было бы трагедией. Даг хотел, чтобы Фаун успокоилась и обрела уверенность... Ну вот, она снова улыбнулась.

– Какое у тебя забавное сейчас лицо, – заметила Фаун.

– Еще бы.

Улыбка Фаун стала шире. Слишком нежно и робко, но все же она начала двигаться.

«Благодарение отсутствующим богам!».

– В конце концов, – Фаун продолжала развивать мысль, которую Даг давно потерял, – мама ведь родила близнецов, а она ненамного выше меня. Правда, тетушка Нетти говорила, что под конец она их напугала...

– Что? – непонимающе спросил Даг.

– Близнецы. В маминой семье рождались близнецы, так что несправедливо с ее стороны было винить папу, говорила тетушка Нетти, да только тогда мама была не особенно рассудительна.

Это замечание заставило затуманенный разум Дага переключиться на не возникавшую у него раньше мысль о том, что Искорка может родить близнецов – его детей, – и голова у него закружилась. Потом... Он на самом деле еще и об одном ребенке не думал.

«Учитывая, чем ты сейчас занят, старый дозорный, может быть, уже и пора подумать».

Эти глубоко личные размышления оказали на них своеобразное действие: Даг стал казаться себе слишком натянутым – так что тетива вот-вот лопнет – луком, а Фаун расслабилась. Ее глаза потемнели, и раскачиваться она стала с большей уверенностью. Ее Дар, связанный раньше неудобством и неуверенностью, снова начал свободно струиться.

«Наконец!».

Однако при таком темпе Даг долго не выдержал бы... Он позволил своим бедрам начать колебаться в том же ритме, что и Фаун.

– Если бы моя рука могла действовать, нам не пришлось бы думать о том, чья сейчас очередь получить удовольствие... – Пальцы Дага бессильно дернулись.

– Еще одна причина оставить ее в покое, чтобы все скорее заживало, – выдохнула Фаун. – Опусти свою бедную сломанную руку на одеяло.

– Ах... – Как же ему хотелось прикоснуться к ней! Воспользоваться Даром? Того, что было достаточно для москита, здесь не хватит. А если Дар левой руки?.. Даг вспомнил стеклянную чашу, разбившуюся и вновь соединившуюся. Это уже был не москит... Если так коснуться Фаун, не найдет ли она это извращением, пугающим и отвратительным? И сможет ли он... Но ведь сейчас – свадебная ночь Фаун. Фаун не должна вспоминать о ней с разочарованием. Даг положил левую руку себе на живот – туда, где их тела соприкасались.

«Считай это упражнением для развития силы призрачной руки. Такое не сравнится с обработкой шкур скребком».

Еще немного... Вот!

– Ох! – Глаза Фаун широко распахнулись, она наклонилась вперед, всматриваясь в лицо Дага. – Что ты сделал?

– Поэкспериментировал, – выдавил он сквозь стиснутые зубы. Наверняка его глаза сейчас были такими же широко раскрытыми и безумными, как и ее. – Думаю, перелом правой руки разбудил Дар левой. Нравится, нет?

– Не уверена... Еще!

– Ох...

– Ох... да... Вот оно...

– Так хорошо?

Ее единственным ответом был громкий вздох... и неистовые движения, которые вдруг замерли. Это было прекрасно: натянутая тетива наконец лопнула, и все поглотило белое пламя.

Даг не думал, что потерял сознание, но когда он пришел в себя, Фаун лежала у него на груди, тяжело дыша и смеясь одновременно.

– Даг! Это было... это было... Может, ты всегда был способен на такое? Или ты берег это как свадебный подарок?

– Понятия не имею, – признался Дат. – Никогда раньше ничего подобного не делал. Я даже не очень представляю себе, что сделал.

– Ну, это было просто... просто замечательно. – Фаун села и откинула волосы, пытаясь сохранить рассудительный тон, но не выдержала и беспомощно рассмеялась.

– У меня голова кружится. Ощущение такое, словно я сейчас упаду.

– Ты же и так лежишь!

– Очень удачно...

Фаун свернулась калачиком и позволила Дагу обнять себя левой рукой. Некоторое время они оба молчали. Даг не то чтобы заснул, но и назвать свое состояние бодрствованием не мог бы. Словно его огрели по голове дубинкой... Наконец Фаун поднялась, обмыла себя и Дага и натянула на них обоих ночную одежду – голубые тени сумерек сменились ночной темнотой, которая принесла с собой прохладу. К тому времени, когда Фаун снова улеглась с ним рядом – на этот раз под одеялом, – Даг окончательно проснулся и теперь смотрел сквозь ветви на первые звезды.

Тонкие пальчики Фаун коснулись морщин у него на лбу.

– Ты в порядке? Я-то в полном порядке.

Даг сумел улыбнуться и поцеловал ее пальцы.

– Должен признаться, что немного не в себе. Ты же помнишь, как я... как меня трясло после того случая со стеклянной чашей.

– Ох, тебя же не будет тошнить, как тогда?

– Нет, конечно. Да на сей раз я и не затратил так много сил. Скорее это меня взбодрило. Дело в том... когда я восстановил чашу, я впервые воспользовался... как бы ее назвать... призрачной рукой. Потом я втайне пробовал еще несколько раз заставить ее появиться, но ничего не получалось. Я не мог разобраться... Тогда, в гостиной, ты была огорчена, я тоже, и я хотел... ну, не знаю – наверное, исправить... А сейчас я не был огорчен, хотя, конечно, был... э-э... взволнован. Взлетел, как сказала бы твоя тетушка Нетти. Только теперь я снова упал на землю, и призрачная рука исчезла.

Взглянув на Фаун, Даг обнаружил, что она, опираясь на локоть, смотрит на него со своим обычным заинтересованным выражением – смотрит счастливыми глазами, без страха или отвращения.

– Ты не возражаешь против всех этих... этих странностей? – сказал он. – Ты ведь считаешь, что тут нет отличия от всех прочих вещей, которые я делаю, верно?

Фаун в задумчивости подняла брови.

– Что ж, ты зовешь к себе коней, отгоняешь москитов, освещаешь кусты светлячками и убиваешь Злых, а еще знаешь, где кто на расстоянии мили в окружности, и что-то сделал с Ридом и Рашем – эффект оказался просто волшебным. А уж что ты делаешь со мной, я и описать не могу – по крайней мере приличными словами. Так откуда ты знаешь, что и тут не то же самое?

Даг открыл рот, потом закрыл, озадаченный тем поворотом, который придала его вопросу Фаун.

Она склонила голову к плечу и продолжала:

– Ты говорил, что у Стражей Озера Дар просыпается не сразу, а дети его и вовсе не чувствуют. Может быть, эта твоя способность просто проявилась с задержкой, хоть и была у тебя всегда. А может быть, она возникает со временем и сейчас подошел нужный момент.

– Такая мысль для меня нова. – Даг вытянулся на спине, глядя в безоблачное ночное небо. В последнее время его жизнь была полна новых открытий. Некоторые из них представляли собой проблемы, но Даг должен был признать: были и такие – старые, надоевшие, вызывающие отвращение, – которые полностью отпали. Даг начал подозревать, что не только перелом правой руки оказался причиной этих странных изменений. Крестьянская девушка словно вспахала его Дар... Как это говорится? Открыла новый путь. Очень точное описание того, что происходило с его Даром. Даг заморгал, чтобы прогнать далеко заводящие мысли и не позволить своей голове разболеться.

– Видишь, это случилось уже дважды, – продолжала размышлять Фаун. – Значит, такое может происходить... э-э... во всяком случае, больше чем один раз. И мне кажется, у тебя нет причин огорчаться. Очень многообещающее событие...

– Не уверен, что смогу снова это повторить.

– Было бы досадно, – задумчиво сказала Фаун, но ее глаза смеялись. – Что ж, попробуй в следующий раз, и посмотрим, что получится. А если не получится, ты, похоже, очень изобретателен в постели: мы просто попробуем что-нибудь другое, и получится не хуже. – Фаун решительно кивнула.

– Хорошо, – смущенно ответил Даг. – Так и порешим.

Фаун снова улеглась, прижавшись к Дагу, и крепко обняла его.

– Уж ты не сомневайся.

На радость Фаун, следующим утром они не торопились покидать полянку, попытавшись повторить некоторые из достижений прошлой ночи; одни попытки были успешными, другие – нет. Дагу не удалось снова вызвать свою призрачную руку – возможно, из-за того, что он слишком расслабился; это вызвало у него смешанные чувства – и разочарование, и облегчение. Как и предположила Фаун, он нашел другие способы доставить ей удовольствие; правда, ей показалось, что он слишком уж старается, и она снова стала за него тревожиться, что не помогло расслабиться ей самой.

Фаун накормила Дата замечательным завтраком, потом оседлала коней, и к полудню они снова выехали на тянущуюся вдоль реки дорогу. В середине дня долина наконец кончилась, и Даг свернул на ведущую на запад неприметную тропу. Теперь они ехали по лесистой местности – иногда друг за другом по извилистым дорожкам, иногда рядом, когда тропа расширялась. Фаун скоро перестала ориентироваться – конечно, если свернуть на восток, рано или поздно доберешься до реки, так что, как она решила, она не знала только дороги вперед, похоже, хорошо известной Дагу.

Два дня они спешили через лес... спешили, может быть, было бы чересчур сильно сказано – останавливались на ночлег они рано, а отправлялись в дорогу поздно. Дважды Дагу удалось заставить свою призрачную руку появиться, дважды – – не удалось; явной причины ни для того, ни для другого он не нашел, что его глубоко озадачило. Фаун немного Удивило выбранное им жутковатое название для вновь обнаруженной способности Дара. Даг продолжал тревожиться независимо от удачи или неудачи, и Фаун в конце концов решила: Даг так давно не обращает внимания на совершаемые им постоянно чудеса, что позабыл, каково это – блуждать в потемках; такое заключение заставило ее фыркнуть без особой симпатии.

Фаун постепенно стала замечать, что Даг не торопится добраться до цели, несмотря на опасения разминуться со своим отрядом, и причина этого не только в очевидном желании продлить пребывание под одеялом. Саму Фаун все больше снедало любопытство по поводу того, что ждет их впереди, и она была бы не прочь ехать побыстрее, но Даг пустил коней галопом только на третье утро, да и то только потому, что погода стала портиться. Ветер с запада принес высокие тонкие облака, которые и Стражи Озера, и крестьяне называли «конскими перьями», и они сделали закат замечательно красивым – розовые полосы на вечерней синеве неба, – но воздух стал туманным и душным, предвещая надвигающуюся грозу. После грозы день обычно бывал ясным и свежим, однако сначала нужно было пережить непогоду. Даг сказал, что к концу дня они могли бы добраться до лагеря, если поторопятся.

К полудню путники выехали из леса и оказались на равнине, по которой бежал ручей; вдоль него шла накатанная дорога, и Фаун снова смогла ехать рядом с Дагом.

– Ты как-то обещал мне рассказать историю Утау и Рази, если будешь более пьяным или более трезвым. Сейчас ты выглядишь совсем трезвым.

Даг слегка улыбнулся.

– Правда? Ну что ж...

– Когда мне удается заставить тебя говорить о своем народе, это помогает мне лучше представить себе то, что меня ждет.

– Сомневаюсь, что в этом отношении история Утау тебе поможет.

– Может быть, и нет, но по крайней мере я по незнанию не ляпну какую-нибудь глупость.

Даг пожал плечами, хотя и поправил Фаун:

– По незнанию – может быть, но это никогда не будет глупостью.

– В любом случае мне придется краснеть.

– Ты краснеешь очень мило, но я понимаю, что ты имеешь в виду. Ну так вот... Утау был не меньше десяти лет связан узами с Сарри Оттер, но детей у них не было. Так иногда случается, и даже при помощи Дара Стражам Озера не удается понять, в чем тут дело. Обе семьи – и его, и ее – требовали, чтобы они разорвали узы и попробовали счастья с другими супругами...

– Погоди! Что ты сказал? Люди могут разорвать свои брачные узы? Что это значит и как такое происходит? – Фаун оберегающим жестом положила правую руку на левое запястье, потом поспешно вернула ее на бедро. Фаун пришлось ударить пятками в бока Грейс, чтобы кобыла не отставала от длинноногого Копперхеда.

– У разных пар причины разрыва уз бывают самыми разными, но отсутствие детей после долгих попыток ими обзавестись считается уважительной причиной, не позорящей ни одну из сторон. Трудности возникают, если только один из супругов соглашается на разрыв; тогда споры охватывают оба семейных шатра и могут привести к вражде... или стать очень нудными, ведь приходится выслушивать всех снова и снова. Но если оба супруга согласны, обряд бывает похож на наложение уз, только наоборот. Свадебные браслеты снимаются, и тесьма обертывается вокруг рук, только в обратном направлении, и связывается узлом, а потом тот, кто благословлял союз, берет нож и рассекает узел, и каждый супруг забирает свою часть тесьмы.

Не костяным ли ножом рассекается узел, подумала Фаун.

– Дар каждого супруга возвращается к своему источнику, вот и все. Люди обычно потом сжигают мертвую тесьму. – Даг искоса взглянул на насупившуюся Фаун. – А разве у крестьян браки никогда не распадаются?

– Думаю, такое случается, но нечасто. Земля и дети держат супругов вместе. И еще неудачный брак считается позором. Бывает, что мужчина или женщина покидает семью, но это больше похоже на попытку отгрызть себе ногу, чтобы выбраться из капкана. Приходится оставлять так много, так много несделанной работы... И так много надежд, мне кажется. Однажды я слышала, – добавила Фаун, – о паре в одной из деревень к югу от нашей фермы, которая рассталась через две недели после свадьбы. Новобрачная со всем своим имуществом просто вернулась в родительский дом – она еще не успела устроиться на новом месте, – а запись в семейной книге стерли. Никто не пожелал объяснить мне, что там случилось, а Флетч и близнецы посмеивались... так что я думаю, дело было в каких-то постельных проблемах, хоть девица и не понесла от кого-то другого или что-то в этом роде. Все отменили быстро и без споров, так что, должно быть, у кого-то были веские причины извиняться.

– На то похоже. – Даг поднял брови, с любопытством, хотя и праздным, обдумывая услышанное. – Ладно, возвращаясь к моему рассказу... Утау и Сарри любили друг друга, несмотря на свои горести, и не хотели расставаться. И оба они были в дружеских отношениях с двоюродным братом Утау Рази. Не уверен, кто кого на что уговорил, только в один прекрасный день Рази взял и перенес свои вещички в шатер Сарри и поселился вместе с теми двумя. А через несколько месяцев Сарри оказалась беременной. И в довершение всего не только Рази соединился узами с Сарри, они с Утау тоже соединились узами, так что круг замкнулся и каждый стал носить браслеты двух других. Все они теперь Оттеры. Члены всех семей некоторое время выглядели так, словно постоянно страдают от головной боли, но только тут родилась замечательная девчушка, а потом и мальчуган, которых все трое обожают. На этом беспокойство и закончилось, хотя, естественно, не закончились игривые догадки. Фаун рассмеялась.

– Естественно. – Ей на ум пришли некоторые собственные игривые догадки, но тут же пришлось сосредоточиться на другом.

Даг глубокомысленно продолжал:

– Я сам никогда не зачинал ребенка. Я всегда был очень осторожен, хотя не всегда по одной и той же причине. Очень многие мужчины попадают в беду, когда перестают стараться не попасть в цель и переключаются на то, чтобы в нее попасть. Все их прошлые усилия неожиданно начинают казаться такой ужасной ненужной тратой... Вот об этом часто и думаешь, когда ночью не спится.

Не об этом ли думал Даг, глядя на звезды?

– Казалось бы, – сказала Фаун, – раз Дар женщины показывает определенный рисунок, должно быть легче, а не труднее зачать ребенка именно тогда, когда хочешь. – Она все еще испытывала изумление перед тем, с какой легкостью это произошло с ней самой.

– Казалось бы. И все-таки люди так часто промахиваются, и никто не знает почему. Мы с Каунео... – Голос Дага резко оборвался – это стало уже хорошо знакомо Фаун.

Фаун, затаив дыхание, молчала.

– Я никогда об этом никому не говорил...

– Ты и не должен, – тихо сказала Фаун. – Иногда хорошо бывает раскрыть сердце, но если в него слишком сильно тыкать, оно не заживет.

– Это терзает мою память уже очень, очень давно. Может быть, воспоминания обретут другой размер, если будут храниться не только у меня в голове.

– Тогда я слушаю... – Не собирается ли Даг выпустить на волю еще один кошмар?

– Так вот... – Даг смотрел прямо вперед между ушами Копперхеда. – Мы были связаны узами уже почти год, я начал чувствовать, что освоился с обязанностями командира эскадрона, и мы решили, что пора завести ребенка. Это было как раз перед тем, как разразилась война с волками. Мы пытались добиться зачатия два месяца подряд и потерпели неудачу. На третий месяц в нужный момент я отсутствовал; теперь я уж и вспомнить не могу, какое дело показалось мне таким важным. Я даже не помню, в чем тогда заключались мои обязанности. Проверка готовности воинов или что-то в этом роде... А на четвертый месяц началась война, и мы оба оказались заняты по горло. Если бы к тому времени Каунео была беременна, она осталась бы в лагере и не повела свой отряд на Волчий перевал. И что бы потом ни случилось, и она, и ребенок остались бы в живых. Если бы мы не потеряли тот месяц...

Фаун ощутила странный жар в сердце, как если бы боль от старой раны Дага через Дар передалась и ей.

«Это не такой секрет, который было бы легко нести с собой всю жизнь».

Фаун попробовала пойти по очевидному пути:

– Ты не можешь знать этого наверняка.

– Я знаю, что не могу. Не думаю, что найдется еще какая-нибудь мысль, которую я бы настолько же протер до дыр. Может быть, отряд Каунео и был тем последним оплотом, который удержал перевал после того, как я потерял сознание. Может быть. У меня есть друг, первая жена которого умерла при родах. Я знаю, что он мучается сожалениями не меньше меня, хоть и по прямо противоположной причине. Ничего нельзя знать... Наверное, нужно просто привыкнуть к тому, что не знаешь.

Даг некоторое время молчал, и приунывшая Фаун тоже ничего не говорила. Впрочем, может быть, ему только и нужно было, чтобы его выслушали? Неожиданно Фаун подумала о том, не сомневается ли Даг в своей способности иметь детей. Пятьдесят пять лет – долгое время для мужчины, чтобы оставаться бездетным, хотя у Фаун и не сложилось впечатления, чтобы он имел дело со многими женщинами до или после Каунео; а уж когда имел, то был очень осторожен... Ее собственная история была такова, что, если ребенка не появится, когда они его наконец захотят, не возникнет сомнений в том, кто несет за это ответственность. Может быть, Даг боялся ее разочаровать?

Мысли Дага, по-видимому, текли теперь по другому руслу, потому что он сказал:

– У меня не так много близких родственников, как у тебя – в живых теперь только мать, брат и его жена. Все мои племянники уже покинули шатер: кто-то – в дозоре, кто-то – в подмастерьях. Пока только один из них связан узами.

Племянники и племянницы Дага были, по его рассказам, примерно того же возраста, что Фаун и ее братья. Фаун кивнула.

– Я рассчитываю незаметно проскользнуть в лагерь, – продолжал Даг. – Никак не могу решить: кому первому доложить о своем прибытии – Громовержцу или моей семье. Наверное, слухи о расправе со Злым в окрестностях Глассфорджа дошли до лагеря еще до прибытия Мари; в этом случае Громовержец захочет получить полный отчет. И о ноже я должен ему сообщить. Однако я хотел бы представить тебя своим матери и брату так, как мне хочется, прежде чем они узнают новости от кого-то еще.

– Ну а кто меньше обидится, оказавшись вторым? – спросила Фаун.

– Трудно сказать, – сухо улыбнулся Даг. – Мама дольше будет испытывать неудовольствие, но и Громовержец таких промахов не забывает.

– Мне не следовало бы начинать с того, чтобы обидеть свою свекровь.

– Искорка, боюсь, что некоторые люди обидятся, что бы мы с тобой ни делали. То, что мы совершили, не принято, хоть мы и действовали со всей честностью.

– Ну, среди крестьян тоже есть такие, —сказала Фаун, стараясь сохранить оптимизм. – Им ничем не угодишь. Остается только пытаться... по крайней мере пытаться не сломаться первым. – Фаун обдумала проблему и сказала: – Лучше начать с того, от кого ожидаешь самого худшего. Тогда, если уж придется, можно сбежать, сославшись на необходимость повидаться с другим.

Даг рассмеялся.

– Хороший совет. Может быть, я так и сделаю. – Однако кого он считает самой большой угрозой, он так и не сказал.

Весь этот день они ехали, не останавливаясь. Фаун подумала, что могла бы определить, когда до озера останется недалеко: небо становилось все светлее, а настроение Дага – все сумрачнее. Как бы то ни было, он делался все молчаливее, хотя взгляды, которые он бросал вперед, становились все более острыми. Наконец он поднял голову и сообщил:

– Дар часового на мосту и мой только что соприкоснулись. Остается всего миля.

Путники свернули с тропы, по которой ехали, на более торную дорогу, описывающую широкую дугу. Равнина тут была совсем плоской; леса, где росли дубы, буки, орешник, уступили место широким лугам. На дальнем конце луга кто-то, растянувшийся на спине пасущейся лошади, так что ноги свешивались с обеих сторон брюха, выпрямился, помахал рукой, потом ударил лошадь пятками и поскакал навстречу.

Лошадь не имела ни седла, ни узды, да и всадник немногим уступал ей по части отсутствия одежды. Кроме сапог, довольно мятых полотняных трусов и пояса с ножнами на нем не было ничего, кроме загорелой кожи. Оказавшись рядом, он выплюнул травинку, которую жевал, и воскликнул:

– Даг! Так ты жив!

Остановив своего коня, он вытаращил глаза на руку Дага в лубке и на застенчиво отставшую от Дага Фаун.

– Ну и вид у тебя! Никто не говорил, что у тебя сломана кость. Да еще и правая рука... Отсутствующие боги, как же ты вообще справляешься?

Даг ответил на приветствие ничего не говорящим кивком, хоть и улыбнулся.

– Мне кое в чем оказывается помощь.

– Это и есть твоя крестьяночка? – Часовой смотрел на Фаун так, словно крестьянские девушки были такой же легендой, как танцующие медведи. – Мари Редвинг решила, что тебя оскопила толпа разъяренных фермеров. Громовержец кипит, твоя мама считает тебя мертвым и обвиняет в этом Мари, а брат жалуется, что в таком гвалте не может работать.

– Ах, – глухим голосом сказал Даг, – значит, отряд Мари добрался быстро?

– Прибыл вчера днем.

– У всех было время побывать дома и посплетничать, как я вижу.

– У озера только о тебе и говорят. Опять. – Часовой прищурился и направил своего коня ближе к путникам, что заставило Копперхеда предостерегающе взвизгнуть, демонстрируя свои плохие манеры. Часовой, как поняла Фаун, пытался получше разглядеть ее левое запястье. – Люди целый день передавали тебе срочные сообщения на случай, если я тебя увижу. Громовержец, Мари, твоя мама, хоть и твердит, что ты погиб, и твой брат – все хотят сразу же тебя видеть. – Парень ухмыльнулся, сообщив об этих невозможных требованиях.

Даг был очень близок, подумала Фаун, к тому, чтобы просто опустить голову на гриву коня и не двигаться.

– Добро пожаловать домой, Даг, – пробормотал он, но тут же выпрямился и направил Копперхеда так, чтобы ехать рядом с Фаун. Наклонившись к ней, он попросил: – Закатай мой рукав, Искорка. Похоже на то, что денек сегодня будет жаркий.

2.

Мост, сделанный из грубо оструганных досок, у которого нес дозор парень, был низким и длинным, достаточно широким, чтобы по нему могли проехать рядом два всадника. Фаун заинтересованно вертела головой. Мутная вода под мостом была покрыта листьями кувшинок и водорослями; неподалеку утки с зелеными головами сновали в зарослях рогоза, тянущихся вдоль берега.

– Это река или залив озера?

– Понемножку и того, и другого, – ответил Даг. – Тут как раз впадает один из ручьев-притоков, но вода разливается в обе стороны. Добро пожаловать на остров Двух Мостов.

– Мостов и в самом деле два?

– На самом деле три, но третий ведет на остров Кобылы. Второй мост на берег озера расположен в западном конце острова, примерно в двух милях отсюда. А здесь – самый узкий пролив.

– Вроде рва?

– Летом очень даже похоже на ров. Все остальные острова можно защищать прямо здесь, если потребуется защита. После сильных морозов пролив становится чем-то вроде ледяной дамбы, но к этому времени большая часть народа уже перебирается в зимний лагерь у Медвежьего Брода. Брод там действительно есть, а вот медведи по большей части отсутствуют. Лагерь расположен на низком холме, если, конечно, возвышенности в этих краях можно так назвать. Те, кто не бывал в округах, удаленных от берега, считают их холмами.

– Ты родился здесь или там?

– Здесь. Поздней осенью. Мы должны были уже переселиться в зимний лагерь, но мое появление вызвало задержку. Это была первая из моих многочисленных провинностей. – Улыбка, которая сопровождала эти слова, была еле заметной.

Редкий лес на равнине не позволял многого увидеть впереди; у поворота дороги Копперхед притворился испуганным, когда перед ним оказалась дюжина диких индеек. Птицы посмотрели на мерина с явным пренебрежением и не спеша скрылись в кустах. У следующего поворота Даг съехал на обочину, и Фаун последовала его примеру: нужно было пропустить караван. Впереди ехал седой мужчина, ведя дюжину вьючных лошадей, нагруженных тяжелыми корзинами с какими-то темными круглыми комками; чтобы они не рассыпались, сверху крепились грубые веревочные сетки. Замыкал вереницу подросток верхом на смирной лошадке. Фаун вытаращила на них глаза.

– Не думаю, что так перевозят отрубленные головы, но издали очень похоже. Неудивительно, что вас считают людоедами.

: Даг рассмеялся, оглянувшись на удаляющийся караван.

– Знаешь, а ведь ты права! Это, любовь моя, кидальники, которые отвозят на зимнее хранение. Сейчас как раз их сезон. В конце лета долг каждого Стража Озера – наесться до отвала свежих кидальников. Ты еще все о них узнаешь.

По его тону Фаун не смогла понять, было ли это угрозой или обещанием, но ей приятно было видеть лукавую улыбку Дага.

– Я рассчитываю узнать все обо всем.

Даг тепло и ободряюще кивнул ей и снова направил коня вперед. Фаун гадала, когда же она наконец увидит шатры – и особенно шатер Дага.

Яркие солнечные блики на воде, которые не скрывала редкая поросль деревьев – росли здесь в основном карий, – говорили о близости берега. Фаун привстала на стременах, пытаясь разглядеть озеро.

– Хижины! – удивленно воскликнула она.

– Шатры, – поправил ее Даг.

– Хижины с навесами... – Фаун жадно рассматривала приближающиеся строения. К берегу озера теснилось с полдюжины бревенчатых домов; в большинстве, судя по трубам из дикого камня, имелись единственные очаги, хотя, возможно, и выходящие на две стороны. Окон было немного, а дверей не имелось вовсе: одна стена у домов отсутствовала, замененная широким навесом из шкур на шестах, так что образовывалось что-то вроде длинной галереи. Фаун заметила внутри несколько движущихся фигур; какая-то женщина в юбке пересекала двор, держа за руку только начинающего ходить малыша. Может быть, штаны носят только женщины-дозорные?

– Если в доме нет одной стены, это шатер, а не постоянно существующее здание, и поэтому его не нужно сжигать каждые десять лет. – Даг говорил так, словно отвечает выученный наизусть урок.

Фаун изумленно сморщила нос.

– Как это?

– Ты можешь считать это религиозным верованием, хотя обычно на этот счет идут споры. В теории Стражам Озера не полагается строить постоянные здания. Города представляют собой мишени, так же как и фермы. Мишенью является все большое и тяжелое или настолько для тебя ценное, что ты не можешь бросить это и бежать, если приходится. Фермеры, защищают свой дом ценой жизни, Стражи Озера отступают, и перегруппировываются. То есть так было бы, если бы мы жили в теории, а не на острове Двух Мостов. На деле при каждом десятилетнем Освящении сжигаются только те постройки, до которых добрались термиты. Некоторые зануды, предрекают тяжкие наказания за подобное вероотступничество. Мой опыт говорит, что тяжкие наказания выпадают нам сами по себе, независимо от вероотступничества, так что я не особенно об этом беспокоюсь.

Фаун покачала головой.

«Может быть, мне предстоит усвоить больше, чем я думала».

Они с Дагом миновали еще несколько групп таких же строений. У каждого из них имелся причал, выступающий в воды озера, или плот, привязанный к шесту на берегу; у одного из таких причалов Фаун заметила странную лодку, длинную и узкую. Из труб поднимался дым, на веревках совсем по-домашнему сушилось белье. На солнечных участках виднелись огороды, по границам расчищенных полей росли фруктовые деревья, между которыми были расставлены ульи.

– Сколько же Стражей Озера живет на этом острове?

– В разгар лета около трех тысяч. Есть еще две группы островов, слишком удаленные отсюда, чтобы острова можно было соединить мостами; на них живут еще тысячи четыре Стражей Озера. Если мы хотим их посетить, можно или проплыть две мили на лодке, или проехать по берегу двадцать миль. Еще около тысячи человек присматривают за Медвежьим Бродом, так же как тысяча человек остается на зиму тут. Лагерь Хикори – один из самых больших в Олеане. Наш успех заключает в себе и наказание: мы несем дозор на самой большой территории и посылаем по обмену в другие лагеря вдвое больше дозорных, чем получаем сами. – В голосе Дага прозвучала гордость, хотя последние слова скорее можно было бы принять за жалобу, чем за хвастовство. Даг показал на что-то впереди, чего Фаун еще не видела, и жестом велел ей съехать с дороги, направив на обочину и Копперхеда.

Под звон сбруи и стук копыт мимо них колонной по двое проехал отряд – очень похожий на тот, который Фаун впервые увидела у дома с колодцем, что теперь начинало ей казаться событием какой-то прошлой жизни. Эти дозорные выглядели свежими и отдохнувшими и необычно опрятными, так что Фаун предположила, что они еще только направляются в тот округ, который должны объезжать в поисках своей кошмарной добычи. Большинство воинов узнали Дага и принялись выкрикивать удивленные приветствия; поскольку поводья были обмотаны вокруг крюка, а другая рука Дага лежала на перевязи, он не мог помахать им в ответ, но кивнул и улыбнулся. Отряд не задержался, но многие дозорные повернулись в седлах и еще долго глазели на странную пару.

– Ребята Бари, – сказал Даг, глядя им вслед. – Двадцать два человека.

Так он их пересчитал?

– Двадцать два – это хорошо или плохо?

– Для этого времени года совсем не плохо. Сезон сейчас горячий. – Даг дернул за поводья, и они снова выехали на дорогу.

Фаун снова принялась размышлять о том, какой окажется ее жизнь, зависящая от жизни Дага. На ферме супруги могли работать вместе или порознь, и какими бы долгими и тяжелыми ни были труды, они все равно трижды в день встречались за столом и каждую ночь спали вместе. Даг не смог бы, конечно, брать ее в дозор. Так что ей предстояло оставаться здесь, и их долгие и пугающие разлуки перемежались бы короткими встречами, по крайней мере до тех пор, пока Даг не сделается слишком стар для несения воинской службы или слишком изранен. Или вообще не вернется... Фаун отказалась задерживаться на такой мысли. Если ей придется оставаться с этими людьми в отсутствие Дага, лучше постараться приладиться к ним. Трудолюбивые руки нужны всегда и везде; наверняка ей удастся найти себе место.

Даг остановил Копперхеда на развилке дорог. Он явно колебался, на какую свернуть. Правая, идущая на восток, следовала берегу, и Фаун с интересом посмотрела в том направлении: над водой далеко разносились голоса – веселые крики и пение; расстояние было слишком велико, чтобы разобрать слова. Даг расправил плечи, поморщился и выбрал левую дорогу. Через полмили лес поредел, и между шершавыми стволами появились серебристые отблески воды. Дорога слилась с другой, идущей вдоль северного берега; возможно, это была часть кольцевой тропы, охватывающей весь остров по периметру. Даг снова повернул налево.

Проехав еще немного, они оказались на просторной вырубке с несколькими длинными бревенчатыми строениями, большинство которых имели все четыре стены и дощатые галереи; всюду виднелись коновязи. Здесь не было ни огородов, ни вывешенного для просушки белья, хотя тут и там виднелись фруктовые деревья – старые яблони и высокие изящные груши. У леса стоял низкий амбар – первый, который здесь заметила Фаун, и виднелись обнесенные жердями загоны, хотя сейчас в них паслось всего несколько лошадей. Три небольшие тощие черные свиньи рылись под фруктовыми деревьями в поисках падалицы или орехов. На берегу далеко в воду уходил большой причал.

Даг направил Копперхеда к коновязи рядом с одним из бревенчатых строений, бросил поводья и потянулся. Вспомнив о присутствии Фаун, он улыбнулся ей.

– Ну вот мы и на месте.

Фаун нашла, что даже и для Дага в плохом настроении он сообщил ей слишком мало.

– Это ведь не твой дом, верно?

– Ах нет. Это штаб дозорных.

– Значит, мы сначала повидаемся с Громовержцем?

– Если он на месте. Вдруг мне повезет и выяснится, что он куда-то отлучился. – Даг спешился, и Фаун последовала его примеру, потом привязала обоих коней к коновязи и следом за Дагом поднялась на крыльцо.

Через дощатую дверь они вошли в длинную комнату, вдоль стен которой тянулись полки., забитые бумагами, свитками пергамента и толстыми книгами, что напомнило Фаун дом Шепа Сойера. За столом в дальнем конце комнаты сидела женщина с седыми волосами, заплетенными в косы, и в юбке; она что-то записывала в большой гроссбух. Она была такой же высокой, как Мари, но более ширококостной и довольно сутулой. Женщина подняла голову и отложила перо, как только заслышала шаги. При виде Дага ее лицо осветилось радостью.

– Ух! Посмотрите только, кто явился!

Даг неуклюже ей кивнул.

– Привет, Массап. Э-э... Громовержец у себя?

– Ага.

– Он не занят? – спросил Даг небрежным тоном.

– Он разговаривает с Мари. Про тебя, сказала бы я – судя по крикам. Громовержец уговаривает ее не паниковать, а она отвечает, что предпочитает впасть в панику сразу же, как только ты скроешься у нее с глаз, просто чтобы быть готовой. Похоже, они оба правы. Что ты сотворил с собой на этот раз? – Женщина кивнула на лубок, потом резко выпрямилась, когда ее сузившиеся глаза заметили браслет на левой руке Дага. Она повторила ту же фразу, но совсем другим тоном: – Даг, что ты сотворил на этот раз?

Фаун, захлестнутая этим потоком слов, толкнула Дага локтем и послала ему отчаянный вопросительный взгляд.

– Ax, – сказал Даг, – Фаун, познакомься с Массап, командиром третьего эскадрона – отряд Бари, который мы повстречали, как и еще несколько, под ее командой. Она также жена Громовержца. Массап, это миссис Фаун Блуфилд. Моя жена. – Выставленный вперед подбородок Дага говорил не столько о вызове, сколько об упрямстве.

Фаун любезно улыбнулась, стиснула руки так, чтобы была видна тесьма на левом запястье, и вежливо присела.

– Как поживаешь, мэм.

Массап вытаращила глаза и закусила нижнюю губу.

– Вы... – Она неуверенно подняла палец, не нашлась, что сказать, потом повернулась и показала на дверь, расположенную рядом с очагом. – Идите-ка к Громовержцу.

Даг сухо кивнул ей и открыл перед Фаун дверь. Из внутренней комнаты донесся голос Мари, говорившей:

– Если он застрял по пути, его нужно искать где-то вдоль этой линии.

Раскатистый мужской голос ответил:

– Если он застрял по пути, неужели он опаздывал бы уже на три недели? И ты показываешь не линию, а огромный круг, выходящий за пределы этой проклятой карты.

– Если ты никого не можешь выделить, я отправлюсь сама.

– Ты же только что вернулась. Каттагус будет ругаться со мной до посинения и тебя не пустит, а ты начнешь беситься. Послушай, мы ведь предупредили всех, кто покидает лагерь, чтобы держали настороже Дар, да и глаза держали открытыми...

Оба Стража Озера, поняла Фаун, в пылу спора приглушили собственный Дар, поэтому до сих пор и не бросились к двери. Нет... Фаун заметила, какое каменное лицо у Дага – Дар приглушили они все трое. Фаун уцепилась за пояс Дага, втолкнула его в комнату, а сама осторожно выглянула из-за его спины.

Эта комната ничем не отличалась от первой – по крайней мере, что касалось полок, до потолка забитых бумагами. Дощатый стол посередине с расстеленными на нем картами, несколько отодвинутых к стене стульев... Посередине комнаты стоял, скрестив на груди руки и хмурясь, коренастый мужчина. Подернутые сединой волосы, далеко отступившие ото лба, были заплетены в косу; одет мужчина был как дозорный – в штаны и рубашку, но без кожаного жилета. На поясе виднелся единственный нож, однако Фаун заметила, что у погасшего очага висят большой лук со спущенной тетивой и колчан со стрелами.

Мари, одетая точно так же, стояла спиной к двери и что-то показывала на карте, опершись на стол. Седой мужчина поднял глаза, и его брови поползли вверх. Тонкие губы растянулись в полуулыбке.

– Есть у тебя монетка, Мари?

Мари взглянула на него; вся ее поза говорила о раздражении.

– Какая еще монетка?

– Та самая, которую ты предложила кинуть, чтобы решить, кто из нас первым спустит с него шкуру.

Заметив наконец выражение его лица, Мари резко повернулась.

– Даг! Ты! Наконец! Где ты был? – Ее взгляд, конечно, первым делом остановился на руке на перевязи. – О боги!

Даг коротко и виновато поклонился обоим офицерам.

– Меня немного задержали. – Он качнул рукой на перевязи, предъявив ее как уважительную причину. – Прошу прощения, что доставил беспокойство.

– Я оставила тебя в Глассфордже почти четыре недели назад! – выдохнула Мари. – Предполагалось, что ты прямиком отправишься домой. Дорога не могла занять больше недели.

– Нет, – рассудительно поправил ее Даг. – Я говорил тебе, что мы по дороге остановимся на ферме Блуфилдов, чтобы успокоить их насчет Фаун. Признаю, что это заняло больше времени, чем я планировал. Правда, когда мне сломали руку, я решил, что спешки нет: все равно я не смог бы отправиться в дозор недель шесть.

Этот сомнительный довод заставил Громовержца нахмуриться.

– Мари говорила, что, если тебе не изменит удача, ты опомнишься и спровадишь крестьянскую девчонку обратно ее семейству; только если дело пойдет у тебя как обычно, тебя изобьют до смерти и спрячут тело. Это ее родичи сломали тебе руку?

– На их месте я сломала бы ему больше, чем одну кость, – пробормотала Мари. – Остальные части тела у тебя уцелели, парень?

Улыбка Дага стала более напряженной.

– На самом деле я погнался за вором в Ламптоне. Свое имущество получил обратно ценой сломанной руки. Мое посещение Вест-Блу прошло очень приятно.

Фаун решила не вносить поправок в это бессовестное преувеличение. Ей совсем не нравилось, что все трое Стражей Озера, глядя на нее в упор, разговаривали так, словно ее тут нет; однако она была на земле Дага и ждала от него указаний или хотя бы намека. В этом отношении он мог бы и поторопиться, подумала Фаун. Заметив, что Громовержец даже немного наклонился, чтобы разглядеть ее за спиной Дага,

Фаун выбралась из-за супруга. Мари она дружески помахала рукой, а перед Громовержцем почтительно присела.

– Привет, Мари. Как поживаете, сэр...

Даг сделал глубокий вдох и повторил свое отчаянное представление:

– Громовержец, познакомься с миссис Фаун Блуфилд, моей женой.

Громовержец прищурился и потер шею. Молчание затянулось; и старый воин, и Мари, чувствовала Фаун, смотрят на свадебные браслеты не только глазами. Оба офицера, закатавшие рукава по случаю жары, носили на левых запястьях подобную же тесьму, потрепанную и выцветшую. Их с Дагом браслеты выглядели яркими и плотными в сравнении с браслетами старших дозорных, золотые бусины на концах придавали им массивность.

Громовержец искоса взглянул на Мари и прищурился еще сильнее.

– Ты подозревала, что этим кончится?

– Этим? Нет! Ведь это... Как я могла... Только я же сказала тебе, что он, похоже, наделает глупостей, которых никто и предвидеть не может.

– Говорила, – признал Громовержец. – А я не поверил. Я думал, он просто... – Он посмотрел на Дага, и Фаун съежилась, хоть и не была объектом его внимания. – Не стану говорить, что такое невозможно: ты явно нашел способ. Спрошу я о другом: кто из Стражей Озера тебе помогал?

– Никто, сэр, – твердо ответил Даг. – Никто не участвовал, кроме меня, Фаун и тетушки Фаун, старой девы и мастерицы от природы. Мы все вместе...

Хотя Громовержец был не так высок, как Даг, все же он был устрашающе велик, и когда он, хмурясь, посмотрел на Фаун сверху вниз, ей пришлось усилием воли заставить себя держаться прямо.

– Стражи Озера не признают браков с крестьянами. Говорил тебе Даг об этом?

Фаун показала на свое запястье.

– Поэтому и потребовался браслет, как я понимаю. – Она крепко стиснула тесьму, чтобы набраться мужества. Если они не берут на себя труд быть с ней вежливыми, то и ей нечего беспокоиться. – А теперь вы можете посмотреть на тесьму при помощи этого вашего Дара и сказать, женаты мы или нет. Только ведь вы солжете, с вас станется.

Громовержец попятился. Даг не дрогнул; скорее он казался довольным, хоть и несколько потрясенным. Мари потерла лоб.

– Рассказала тебе Мари о моем втором ноже? – тихо спросил Даг.

Громовержец повернулся к нему – не то чтобы с облегчением, но молча согласившись с переменой темы. На какое-то время он отступил; Фаун не могла понять почему.

– Она рассказала о том, что ты ей сообщил, как я понимаю, – сказал Громовержец. – Поздравляю с убийством Злого, кстати. Это был который? И не говори мне, что ты не считаешь.

Даг согласно кивнул.

– Был бы двадцать седьмой, если бы его убил я. Это заслуга Фаун.

– Нет, нас обоих, – возразила Фаун. – У Дага был нож, у меня – возможность его использовать. Каждый из нас проиграл бы, если бы не другой.

– Ха! – Громовержец медленно обошел Фаун кругом, словно глядя на нее – по-настоящему глядя – впервые. – Прости меня... – Он протянул руку, приподнял ее голову и стал рассматривать глубокие красные отпечатки на шее, потом сделал шаг назад и вздохнул. – Что ж, давайте посмотрим на этот второй нож.

Фаун порылась у себя под рубашкой. После ужаса, пережитого в Ламптоне, она сшила новый мешочек для ножа, меньший и из более мягкой кожи, и носила его на шнуре вокруг шеи, как это делали Стражи Озера. Мешочек ничем не был украшен, но сшила Фаун его заботливо. Фаун неуверенно стащила шнур через голову, взглянула на Дага, который ободряюще кивнул ей, и передала мешочек командиру дозорных.

Громовержец взял мешочек, сел на стул у окна и вытащил костяной клинок. Он обследовал его так же, как это делали Даг и Мари, – даже поднес к губам. Несколько мгновений он сидел, хмурясь, сжимая нож в своих сильных руках.

– Кто делал его для тебя, Даг? Не Дор?

– Нет. Мастер в Лутлии, через несколько месяцев после событий на Волчьем перевале.

– Это кость Каунео, да?

– Да.

– У тебя раньше не появлялись основания думать, что работа может быть дефектной?

– Нет. И я не думаю, что что-то было не в порядке.

– Но если все было сделано как надо, никто, кроме тебя, не смог бы его зарядить.

– Я очень хорошо это понимаю. Если бы мастер сделал работу плохо, зарядить нож не смог бы никто. Но нож-то заряжен.

– Это верно. Так что расскажи мне в точности, что произошло в той пещере.

Сначала Дагу, а потом Фаун пришлось повторить свой рассказ для Громовержца – каждому по-своему. Они коротко упомянули о том, как Даг нашел Фаун, похищенную на дороге служащими Злому разбойниками, и о том, как Даг пришел по ее следам к пещере Злого. И как – тут Даг закусил губу – Даг опоздал помешать Злому вырвать из ее лона Дар ее дочери. Фаун не стала рассказывать, а Громовержец не спросил, как случилось, что она оказалась на дороге одна, беременная – и незамужняя; возможно, Мари, которая обо всем узнала в Глассфордже, уже сообщила ему об этом.

Внимание Громовержца обострилось, вопросы стали более детальными, когда дело дошло до описания путаницы с разделяющими ножами Дага: как Даг, на которого навалились глиняные люди Злого, кинул мешочек с ножами Фаун, как она сначала ударила чудовище незаряженным ножом, а потом тем, которым нужно, и как тот при этом сломался. Как кошмарное создание развалилось, оставив первый нож так странно заряженным смертностью нерожденной дочери Фаун.

К тому времени, когда они добрались до середины рассказа, Мари придвинула себе стул и уселась, а Даг прислонился к столу. Фаун предпочла стоять, хоть ей трудно было заставить свои колени не дрожать предательски. Громовержец, к ее облегчению, не стал расспрашивать о том, что произошло после схватки; его интерес, похоже, ограничивался разделяющими ножами.

– Ты собираешься показать его Дору, – сказал Громовержец, когда рассказ был окончен, и Фаун не поняла, был ли это вопрос или распоряжение.

– Да.

– Сообщи мне, что он скажет. – Громовержец поколебался. – Будем надеяться, что на его мнении не отразится это.– Он кивнул на левую руку Дага.

– Понятия не имею, что подумает Дор о моей женитьбе, – По тону Дага ясно можно было понять, что он хотел бы добавить «да это мне и безразлично», однако вслух он этого не сказал. – Однако я ожидаю, что независимо ни от чего он скажет все, что ему известно как мастеру. Если у меня останутся сомнения, я всегда могу узнать мнение кого-то еще. Вокруг озера живет с полдюжины изготавливающих разделяющие ножи мастеров.

– Все они менее умелые, – сказал Громовержец, пристально глядя на Дага.

– Поэтому-то я и собираюсь пойти к Дору к первому. Или ни к кому не ходить.

Громовержец собрался было отдать нож Дагу, но тот жестом показал на Фаун. Она снова надела шнур на шею и спрятала мешочек на груди.

Громовержец, стоя с ней лицом к лицу, холодно следил за ее действиями.

– Этот нож, девочка, не делает тебя кем-то вроде почетного Стража Озера.

Даг нахмурился. Однако прежде чем он успел что-нибудь сказать, Фаун, вспыхнув, спокойно ответила:

– Я знаю, сэр. – Она наклонилась вперед и глубоким голосом продолжала: – Я девушка с фермы и горжусь этим, и если я достаточно хороша для Дага, вы, остальные, можете хоть в свое озеро прыгнуть! Я только хочу, чтобы вы знали: предмет, который я ношу на шее, почетной смертью не был. – Она коротко кивнула и выпрямилась.

К ее изумлению, Громовержец не обиделся, а только задумался, судя по тому, как потер губы пальцем. Он с кряхтением, напомнившим Фаун усталого Дага, поднялся и пересек комнату, направляясь к стене рядом с очагом.

Все пространство между трубой и наружной стеной почти до пола занимала доска из какого-то очень мягкого дерева. Она была расчерчена на крупные ячейки, в каждой из которых значилось название какой-нибудь местности. Глядя на нее, Фаун поняла, что это что-то вроде схематической карты, на которой округа – все округа, как заподозрила Фаун, – были изображены в виде квадратов. Слева виднелась отдельная колонка с надписями «Остров Двух Мостов», «Остров Цапли», «Бивер Сай», «Медвежий Брод» и «Список больных». Выше их всех в нарисованном красным кружке значилось: «Пропавшие без вести».

Примерно в трети квадратов торчали колышки из твердого дерева. По большей части они образовывали группы – от шестнадцати до двадцати пяти штук, и Фаун поняла, что у нее перед глазами изображения отрядов; в некоторых квадратах виднелись только дырочки – колышки из них, по-видимому, недавно вынули. На каждом колышке меленькими буквами было написано имя и номер. К некоторым колышкам крепились деревянные кружочки, похожие на монетки с отверстием в середине на тонких проволочках, – по одной или по две. Кружочки тоже были пронумерованы.

– Ох! – удивленно воскликнула Фаун. – Тут же все ваши дозорные! – Всего колышков было пять или шесть сотен. Фаун наклонилась поближе, чтобы разобрать знакомые имена.

Громовержец поднял брови.

– Верно. Командир отряда может держать всех своих дозорных в голове, но если ты – командир эскадрона или всех дозорных лагеря, в голове их уже не удержишь – по крайней мере в моей голове они не умещаются.

– Как умно! Ты можешь охватить все одним взглядом. – Фаун подумала, что ей стоит поближе присмотреться к квадрату с надписью «Остров Двух Мостов» – может быть, встретятся знакомые имена. – Ах, вон Мари! И Рази, и Утау – они вернулись домой к Сарри, здорово. А где Дирла?

– На Бивер Сае, – ответил Даг, глядя, как Фаун присматривается к схеме. – Это другой остров.

– М-м?.. Ах да, вон она. Надеюсь, у нее все хорошо. У нее есть возлюбленный? Или возлюбленные? А для чего эти маленькие кружочки?

– Так отмечены дозорные, у которых есть разделяющие ножи, – ответила Мари. – Не у каждого они есть, но когда отряд отправляется в дозор, он должен включать не менее двух воинов с ножами.

– Ну да, в этом есть смысл. Никак не годится найти Злого и не иметь при этом ножа. Да и еще одного Злого потом можно встретить... И несчастный случай может произойти. – Даг с содроганием говорил о том позоре, который ложится на дозорного, случайно сломавшего разделяющий нож, и теперь Фаун поняла почему. Она вспомнила о собственном впечатляющем, хоть и странном опыте применения такого оружия. – А почему они пронумерованы?

– Военачальник в лагере ведет записи того, кто владелец использованного ножа и кто его даровал, – сказал Даг. – Это нужно, чтобы сообщить родственникам и чтобы знать, куда послать остатки ножа, если их удается сохранить.

– Поэтому и дозорные имеют номера? – хмурясь, спросила Фаун.

– Именно так. Есть еще одна книга, куда вносятся сведения о ближайших родичах и другие данные о дозорном, которые могут срочно понадобиться... или когда необходимость минует.

– М-м... – промычала Фаун, хмурясь еще сильнее. Она уперла руки в бедра, глядя на доску и представляя себе все эти жизни – и смерти, – передвигающиеся по огромным пространствам. – Вы что, связываете колышек с Даром каждого дозорного, как это бывает со свадебным браслетом? Такое возможно?

– Нет, – ответил Даг.

– Она всегда так себя ведет? – спросил Громовержец. Подняв глаза, Фаун обнаружила, что он смотрит на нее так же пристально, как она сама – на схему распределения дозоров.

– Более или менее, – ответил Даг.

– Прошу прощения! – Фаун виновато прижала руку к губам. – Я задаю слишком много вопросов?

Громовержец бросил на нее странный взгляд.

– Нет. – Он протянул руку и вынул один колышек из кружка с надписью «Пропавшие без вести» – один из двух, которые там торчали. Держа колышек в вытянутой руке, Громовержец, прищурившись, посмотрел на мелкие буковки на нем и удовлетворенно хмыкнул. – Что ж, этот можно убрать. – С удивительной ловкостью его сильные пальцы размотали проволочку и сняли один из пронумерованных кружочков. На второй он посмотрел с нерешительностью, потом прикрепил его обратно. – Я никогда не встречался с ребятами из Лутлии – просто никогда туда не попадал. Ты позаботишься, Даг, чтобы обломкам были возданы должные почести?

– Да.

– Хорошо. Спасибо. – Громовержец все еще держал колышек в ладони, словно взвешивая его.

Даг протянул руку и коснулся единственного остающегося в красном кружке колышка.

– От Тела так и не было известий. – В этих словах не было вопроса.

– Нет, – вздохнул Громовержец.

– Уже почти два года, Громовержец, – бесстрастно проговорила Мари. – Ты мог бы его вынуть.

– Разве на доске уже не хватает места? – фыркнул Громовержец, с непонятным выражением глядя на Дага; потом он подбросил колышек, который держал в руке, и решительно воткнул его в квадрат с надписью «Список больных».

Выпрямившись, Громовержец повернулся к Дагу.

– Загляни в шатер целителей и дай мне знать, что они скажут насчет твоей руки. И зайди ко мне после того, как поговоришь с Дором. – Он махнул рукой, отпуская Дага, но тут же добавил: – Куда ты направишься теперь?

– К Дору, – ответил Даг и неохотно буркнул: – И к матери.

Мари фыркнула.

– И что же ты собираешься сказать Камбии насчет этого? – Она показала на тесьму у Дага на руке.

Даг пожал плечами.

– А что тут говорить? Я не стыжусь и не жалею, а потому на попятный не пойду.

– Она будет брызгать слюной.

– Наверняка. – Даг мрачно улыбнулся. – Хочешь пойти полюбоваться?

Мари закатила глаза.

– Пожалуй, я хотела бы отправиться в дозор. Громовержец, тебе добровольцы не нужны?

– Всегда нужны, но сегодня ты не годишься. Отправляйся домой к Каттагусу. Твой потерявшийся дозорный вернулся, и у тебя больше нет оправданий тому, чтобы околачиваться здесь и тянуть из меня душу.

– Эх... – буркнула Мари, то ли соглашаясь с этим, то ли нет – Фаун так и не поняла. Мари небрежно отсалютовала Громовержцу и Дагу, довольно насмешливо бросила Фаун: – Удачи, дитя, – и ушла.

Даг было тоже двинулся следом, но остановился и вопросительно посмотрел на Громовержца, когда тот пробормотал:

– Даг...

– Да, сэр?

– Восемнадцать лет назад, – сказал Громовержец, – ты уговорил меня поставить на тебя. У меня никогда не было оснований об этом жалеть. – Не хочет ли он добавить «До сих пор», подумала Фаун. – Мне вовсе не хочется защищать тебя перед советом лагеря. Постарайся, чтобы до этого не дошло, хорошо?

– Постараюсь, – ответил Даг.

Громовержец изобразил что-то вроде прощального поклона, и Фаун следом за Дагом вышла из комнаты.

Жены-командирши за столом не было. Небо за окном стало серым и низко нависло, вода озера казалась оловянной, влажность и духота давили на грудь. По дороге к коновязи Даг пробормотал:

– Что ж... Могло оказаться и хуже.

Фаун узнала собственные слова, сказанные раньше, и вспомнила ответ Дага.

– В самом деле?

Губы Дага дрогнули. Улыбка получилась невеселой, и все-таки это была улыбка, а не одна из его мрачных гримас.

– В самом деле. Громовержец мог просто кинуть мой колышек в огонь. Тогда мои проблемы его больше не касались бы.

– Как, он мог выгнать тебя из дозорных?

– Именно.

– Ох, нет! – ахнула Фаун. – А я еще наговорила ему всякого! Ты должен был меня предупредить. Только он меня разозлил, когда стал разговаривать так, словно меня рядом нет. – Немножко подумав, Фаун добавила: – Вы все трое так разговаривали.

– М-м... – Даг обнял Фаун левой рукой и на мгновение зарылся лицом в ее кудри. – Думаю, так и было. Уж очень быстро все там происходило.

Фаун подумала о том, не обменивались ли дозорные мыслями при помощи Дара, что было ей недоступно. Она и в самом деле чувствовала, что многого в той комнате не уловила.

– Что касается Громовержца, его нельзя обидеть, возражая ему, даже если ты не прав. А уж если прав, то у него достаточно крепкие плечи, чтобы вынести выговор. Громовержец не слишком любит людей, которые ползают перед ним на брюхе, а потом за его спиной жалуются.

– Это представляется разумным.

– Конечно. Ты произвела на него не такое уж плохое впечатление, Искорка. Более того, судя по результатам, ты произвела очень хорошее впечатление.

– Ну, это снимает с моей души камень. – Фаун помолчала и озадаченно спросила: – Каким результатам?

– Он воткнул мой колышек в «список больных». Я все еще остаюсь дозорным. Совет лагеря вмешивается в споры, которые семьи не могут разрешить сами, или в споры между главами кланов. Но если дело касается дозорного, совет должен действовать через военачальника лагеря. Он как бы глава клана для нас. Не скажу, что Громовержец захочет или сможет защитить меня от последствий этого, – Даг поднял левую руку, показывая свадебный браслет, – но по крайней мере он оставляет вопрос открытым.

Фаун принялась отвязывать коней, обдумывая слова Дага. Заключение нужно было сделать такое: работа Дага – и ее тоже – позаботиться о том, чтобы последствия не вышли из-под контроля. Садясь на Грейс, Фаун заметила под грушевым деревом дощатый стол, за которым, болтая ногами, расположилась Мари, Массап, сидевшая рядом, зачарованно слушала ее. Фаун решила, что ей не требуется Дар, чтобы догадаться о теме разговора, даже если бы женщины и не бросали любопытные взгляды в их сторону.

Даг обернул поводья Копперхеда вокруг крюка, подвел коня к крыльцу и с усталым кряхтением сел в седло. Жестом предложив Фаун следовать за собой, он выехал на идущую вдоль берега дорогу и повернул на восток.

3.

Фаун обернулась в седле, чтобы посмотреть на вьющуюся через лес дорогу, по которой они приехали, потом снова повернулась лицом к озеру; впереди показался деревянный мост, перекинутый через протоку шириной футов шестьдесят. Находящийся за ней остров тянулся на запад, прикрывая со стороны озера тот, на котором располагался штаб дозорных. За мостом дорога поворачивала на север, и с нее на несколько миль открывался вид на озеро. Вдали Фаун могла видеть несколько узких лодок; часть из них были гребными, другие имели небольшие треугольные паруса. На втором острове росло совсем немного деревьев; между ними паслись кони, козы и овцы, а в тени дремали черные свиньи.

– Это и есть остров Кобылы? – предположила Фаун.

– Ага. Есть еще и остров Жеребенка, только его отсюда не видно. – Даг махнул рукой куда-то на северо-восток. – Это наши основные пастбища. Их даже нет нужды огораживать, как видишь.

– Вижу. Здорово! А есть остров Жеребца?

– Более или менее, – улыбнулся Даг. – Большинство жеребцов мы держим на Ореховом острове. – Он показал на низкую зеленую выпуклость, поднимающуюся из вод озера. – Все получается очень хорошо, пока какой-нибудь красавчик не возбудится и не попытается ночью переплыть на другой берег. Тогда приходится улаживать проблемы.

Дорога свернула под деревья, минуя группу бревенчатых строений на берегу. Через четверть мили Даг натянул поводья и, хмурясь, оглядел лужайку, на которой располагалось всего два жилища. Озеро тускло блестело в свете пасмурного, но жаркого дня.

– Шатер Редвингов, – сказал Даг.

– Ну вот. – Фаун сделала глубокий вдох. – Сейчас все и начнется, как я понимаю.

– Не совсем. Похоже, дома никого нет. Ну, по крайней мере мы можем оставить тут седла и сумки, а коней отпустить пастись.

Они выехали на лужайку. Два строения были расположены так, чтобы смотреть и друг на друга, и на озеро своими открытыми сторонами под навесами из оленьих шкур. Другие шкуры, скатанные и укрепленные на скате крыши, могли, похоже, в случае надобности служить дополнительной защитой стен. И в домах, и под навесами пол был дощатым, а не земляным. Фаун попыталась оценивать увиденное просто, без предвзятости. Обложенный камнями очаг между двумя домами – Фаун все еще не могла заставить себя думать о них как о шатрах – в добавление к печам, которые обогревали внутренние помещения. Разбросанные повсюду сиденья, сделанные из пней или чурбаков, говорили о том, что по крайней мере летом большая часть работ производилась на воздухе.

Фаун спрыгнула на землю и помогла расседлать коней, возясь с пряжками; Даг своим крюком снял поклажу и сложил ее на крыльце правого дома, потом задумчиво почесал в затылке.

– Не знаю, куда могла отправиться мама. Дор скорее всего в хижине, где хранятся кости. А Омба, если не уехала с острова, явится первой. Поройся на дне седельной сумки, Искорка, поищи связку подков.

Фаун так и сделала; в сумке обнаружились две связки подков, по дюжине в каждой.

– Клянусь, теперь понятно, почему твои сумки были такими тяжелыми! И сколько же времени ты возишь с собой такую тяжесть?

– С тех пор, как мы уехали из Глассфорджа. Это подарок для Омбы. Хикори – богатый лагерь, но в здешних краях мало металла, если не считать небольших залежей меди у Медвежьего Брода. Все железо приходится покупать в других лагерях, в основном тех, что в окрестностях Трипойнта. Правда, в последнее время мы начали получать его и от фермеров, которые добывают руду в холмах за Глассфорджем. – Даг быстро улыбнулся. – Когда один молодой дозорный из Трипойнта по обмену попал в отряд Массап и заявил: «Ну, наконец-то я добрался!», ему намекнули, что было бы хорошо, если бы кони, которых он собирался подарить своей невесте – местной девушке, – прибыли с грузом железа. Такая хитрость сделала семейство Массап богатым, а Громовержец прославился изобретательностью.

Фаун подвела Грейс к сколоченной из бревен скамье и взобралась на неоседланную лошадь; Даг подцепил своим крюком обе связки подков и передал Фаун. Сам он тоже сел на Копперхеда, и они вернулись на дорогу, к мосту.

У дальнего конца пастбища Даг снова спешился, снял веревочную петлю со столбика ворот, открыл их для Фаун и закрыл за собой. Садиться на Копперхеда он не стал, а пешком направился к длинному сараю в сотне шагов от ворот. Фаун соскользнула с Грейс, не уронив при этом подковы, и Даг, подцепив их своим крюком, перекинул груз через плечо. Копперхед тут же начал щипать траву; Грейс, после мгновения нерешительности, последовала его примеру.

Из всех своих родственников Даг чаще всего упоминал жену брата, сменившую имя ради свекрови. За ней – в порядке все нараставшей сдержанности – шли дед Дага, которого тот вспоминал с любовью, Дор, к которому Даг относился с холодным уважением, их отец, о котором Даг говорил с отстраненностью и сожалением, и наконец – в омуте молчания – мать. Каждый раз, когда Фаун поворачивала разговор на нее, Даг уклонялся. С Омбой – объездчицей, лошадиной повитухой, шорником и, как выяснилось, кузнецом, подковывающим лошадей, – такой проблемы не возникало.

Обойдя сарай и заглянув под деревянный навес, Фаун легко узнала Омбу – та вышла из двери, восклицая:

– Даг! Наконец!

Омба была не такой худой, как Мари, и гораздо ниже той ростом, хотя все равно оказалась бы выше любого мужчины из семьи Фаун. Фаун дала бы ей лет пятьдесят; это означало, что на самом деле ей скорее всего лет на пятнадцать больше. Одета она была примерно так же, как одевались женщины-дозорные, и Фаун решила, что штаны носят все Стражи Озера, которым приходится ездить верхом. Кожа Омбы, хоть и загорелая и обветренная, была более светлой, чем у Дага, а глаза имели красивый серебристо-голубой оттенок. Заплетенные в косу темные волосы, тронутые сединой, ничем не были украшены. Заметив лубок на руке Дага, Омба уперлась руками в бедра и воскликнула:

– Отсутствующие боги! Братец, что ты сделал со своей правой рукой? – После мгновенной паузы она добавила: – Отсутствующие боги, Даг, что ты сделал со своей левой рукой?

Даг с кривой улыбкой поздоровался с невесткой.

– Привет, Омба. Мы привезли тебе кое-что. – Он жестом предложил Фаун выйти вперед; она протянула Омбе связки подков.

Лицо Омбы озарилось радостью, и она схватила подарок.

– Как же они мне нужны! – Однако она замерла на месте, увидев тесьму на запястье Фаун; дыхание словно застряло у нее в горле. Омба посмотрела в лицо Фаун расширившимися глазами, разрываясь между недоверием и смятением. – Ты же крестьянка! Значит, ты та самая крестьянка...

На мгновение Фаун показалось, что для Стражей Озера есть какое-то тайное значение в том, что Даг исхитрился заставить Омбу принять подарок из рук Фаун, но ни времени, ни возможности для того, чтобы задать вопрос, у нее не было. Она сделала книксен и выдохнула:

– Привет, Омба. Я Фаун, жена Дага. – Она не стала претендовать на большую близость, говоря «Я твоя новая сестра»; это должна была решить сама Омба.

Омба повернулась к Дагу, и ее брови полезли вверх.

– И кем же это делает тебя, Даг Редвинг Хикори? Не считая того, что ты свалился в яму вниз головой?

– Мужем Фаун. Дагом Блуфилдом... это еще предстоит уточнить.

А может быть, случившееся делало Дага больше не братом для Омбы? Обычаи Стражей Озера все еще были для Фаун загадкой.

– Ты уже виделся с Громовержцем? – спросила Омба.

– Мы как раз от него. Видели там Мари...

– Ты ему сказал об этом? – Омба кивком указала на Фаун.

– Конечно.

– И что он с тобой сделал?

– Включил в список больных. – Даг качнул лубком. – Это тоже предстояло уточнить, по крайней мере я так понял.

Омба шумно выдохнула воздух; ее удивление было совсем не лестным. Однако не было в нем, подумала Фаун, и враждебности. Она изо всех сил ухватилась за это открытие. Похоже, Даг не воспользовался ее советом начать с наиболее трудных случаев. Что ж, учитывая все, что могло ожидать их позже, отсутствие враждебности казалось, пожалуй, хорошим знаком.

– Что Мари прошлым вечером рассказала вам всем? – спросил Даг.

– Ох, Мари и закатила сцену! Сначала она, как пришла, спросила, не получали ли мы от тебя известий – нас это потрясло, ведь предполагалось, что ты с ней. Потом она сказала, что отправила тебя домой из Глассфорджа несколько недель назад. Мы перепутались: не ранен ли ты, но она сказала «нет». Это верно? – Омба посмотрела на лубок.

– В то время так и было. Перелом я заработал по дороге. Рассказывай дальше.

– Потом Мари выдала нам дикую историю про какую-то милашку – деревенскую девчонку, каким-то образом замешанную в твоей последней расправе со Злым, – Омба бросила на Фаун любопытный взгляд, – которой я не очень-то верила... до сих пор. Еще Мари сказала, что ты с крестьянкой вместе бросился со скалы, – и твоя мама стала горячо отрицать возможность такого, одновременно упрекая Мари в том, что она это допустила. Ну, тут я помалкивала, хоть и желала, чтобы ты выпутался.

– Спасибо, – мягко сказал Даг.

– Ха! Я и подумать не могла... никак не могла вообразить... Мари сказала, что ты отправился вместе с крестьянской девушкой, предполагалось, что ты доставишь ее домой. Мари опасалась, что ты пострадал от рук ее родичей – она говорила, что опасается, как бы тебя не охолостили. Это, должно быть, и означало, что ты бросился со скалы. Когда Мари и твоя мама принялись упрекать друг друга в грехах двадцатипятилетней давности, я смылась. Только потом Мари отозвала Дора на причал, чтобы поговорить с ним наедине. Он не сказал, о чем шла речь, только буркнул, что это касается его работы по кости, а даже твоя мама теперь уже знает, что ничего больше из него не вытянет.

По-видимому, Мари сохранила в секрете рассказ Дата о том, что случилось со вторым разделяющим ножом, как и признание Фаун в беременности и выкидыше – по крайней мере в присутствии матери Дага. Фаун неожиданно почувствовала, что относится к Мари лучше, чем раньше.

– Ох, Даг, – вздохнула Омба, – эта твоя выходка превосходит все, что ты вытворял до сих пор.

– Подумай о преимуществах: теперь, что бы ты ни сделала, превзойти меня ты не сможешь. Даже прошлые твои приключения могут казаться теперь безобидными.

Омба смущенно кивнула.

– Уж это точно. – Она повесила связки подков на крюк на столбе и вскинула руки, словно защищаясь. – Думаю, мне лучше держаться от всего этого подальше, если ты не возражаешь.

– Конечно, попробуй, – дружески кивнул Даг. – Мы заглянули в шатер, чтобы оставить там вещи, но там никого не оказалось. Где все?

– Дор ушел в свою хижину – то ли работать, то ли просто чтобы не мозолить глаза. Мари ужасно тревожилась о тебе, и это его, я думаю, поразило сильнее, чем он желал признаваться. Мари ведь даже сказала вчера твоей матери «Мне очень жаль».

– А мама?

– Сегодня ее очередь развозить на плоту и распределять кидальники.

– Ну как же, – фыркнул Даг.

– Ее пытались убедить остаться на берегу из-за больной спины, но она махнула рукой на спину и отправилась. Сегодня ни один кидальник не похлопает ушами.

Фаун растерялась.

– Распределяет кидальники? Разве их не хватает?

– Нет, – ответил Даг. – В это время года кидальники не просто в достатке – они в излишке.

Омба ухмыльнулась.

– Даг все не может пережить, как она берегла свои запасы в лагере у Медвежьего Брода, словно за это была обещана награда, и к весне сохранила их в неприкосновенности, а потом заставляла всех есть кидальники прошлогоднего урожая, когда уже появились свежие.

Уголки губ Дага поползли вверх.

– Ага.

– Ей что, приходилось голодать? – спросила Фаун. – Это, как я слышала, заставляет людей относиться к еде по-особому.

– Насколько мне известно, такого с ней не бывало, – сказала Омба.

«Она разговаривает со мной, замечательно!» Впрочем, люди охотно перемывают косточки своей благоприобретенной родне и не побрезгуют разговаривать со всеми, кто готов слушать, так что это, может быть, ничего особенного и не значит...

– Не то чтобы в конце зимы у кого-нибудь был большой выбор, – продолжала Омба, – а моя свекровь прижимистая и всегда была такой. Я хорошо помню то лето, когда мы с Дором влюбились друг в друга... ты как раз тогда сделался таким длинным и тощим, Даг. Мы думали, что тебя морят голодом. Половина лагеря тайком таскала тебе еду.

Даг рассмеялся.

– Я тогда был готов отнимать корм у коз. Их ведь кормят кидальниками, – пояснил он Фаун. – Не знаю, почему я так не поступил. Теперь я был бы не таким нерешительным.

– Все знают, что дозорные всеядны. – Омба задумчиво взглянула на Фаун, подняв бровь, и та подумала: не следовало ли ей покраснеть?

Чтобы прогнать эту мысль, Фаун спросила:

– А кидальники хлопают ушами?

– Когда кидальники извлекают со дна озера, – объяснил Даг, – у них по бокам растет несколько долек размером с половину ладони. Их обламывают и кидают снова в ил, чтобы получить урожай на следующий год, – отсюда, кстати, и их название. Ушей всегда бывает больше, чем нужно для посадки, так что излишки скармливают козам и свиньям. Подростки обожают плескаться вокруг плотов, с которых идет сбор кидальников, – из ушей получаются замечательные снаряды, не особенно смертоносные... особенно если у тебя хорошая рогатка, – добавил Даг, голос которого неожиданно согрело воспоминание. Он помолчал и откашлялся. – Взрослые, конечно, не одобряют такое расточительство.

– Ну, не все, – сказала Омба. – Некоторые еще не забыли собственные рогатки. Наверное, кому-нибудь следовало подарить твоей матери рогатку, когда она была девчонкой.

– Теперь она в таком возрасте, когда люди не меняются.

– Ты же изменился.

Даг пожал плечами и только спросил:

– Как поживают Ласточка и Черныш?

Лицо Омбы просветлело.

– Замечательно. Этот вороной будет прекрасным производителем, когда вырастет. Ты получишь за него хорошую цену. Или, если наконец решишь отправить своего Безмозглого собакам на корм, сможешь ездить на нем сам. Я его для тебя объезжу. Вы с ним в дозоре будете чудесно выглядеть.

– М-м... Спасибо, но нет. Завтра или послезавтра – как только у меня появится время – я заберу их из табуна: Ласточку можно навьючить, а Черныш станет заводным конем. Отправлю их в Вест-Блу как свадебный подарок матери Фаун – я и так ужасно опоздал с этим.

– Твоих лучших коней! – в растерянности воскликнула Омба.

– Почему бы и нет? – лениво улыбнулся Даг. – Они отдали мне свою лучшую дочь.

– Но я – единственная дочь, – возразила Фаун.

– Так тогда и соперничать с тобой некому, – сказал Даг.

Омба поймала свою косу и стала теребить кончик.

– Отправить крестьянам! Что они смыслят в конях Стражей Озера? Что, если они вздумают пахать на Ласточке! Или охолостят Черныша? Или... – Омба сморщилась, явно представив себе еще худшую участь, которая ждет ее драгоценных коней в руках крестьян.

– Моя семья хорошо заботится о своих конях, – чопорно сказала Фаун, – и обо всех своих животных вообще.

– Они не поймут... – продолжала сокрушаться Омба.

– Ну я-то пойму, – возразил Даг. – Увидимся за ужином. Кто сегодня готовит?

– Камбия. Вы можете по дороге стащить кидальник – другой у коз, чтобы подкрепить силы.

– Спасибо, но мы, по-моему, доживем до ужина. – Даг знаком поманил Фаун прочь. Она на прощание сделала Омбе книксен; та, покачав головой, только насмешливо помахала рукой. Однако женщина не проявила враждебности, напомнила себе Фаун.

Когда они снова подошли к мосту, Даг придержал ворота, пропуская девушку с двумя лошадьми, навьюченными корзинами с кидальником. Девушка благодарно кивнула. Эти кидальники, заметила Фаун, были разломаны или покрыты пятнами, и, оглянувшись, она увидела, что девушка разбрасывает их по бокам дорожки; козы и свиньи сразу начали сбегаться к такому угощению.

– Животные Стражей Озера тоже едят кидальники, да?

– Кони, коровы и овцы не могут их есть, а вот свиньи и козы охотно хрупают. Собаки тоже.

– Я что-то собак не заметила. Я думала, вы держите их много – для охоты и прочего... даже для выслеживания Злых.

– Много собак мы не держим. Они скорее помеха, чем помощь в дозоре. Злые сразу на них накидываются, а защищаться собакам нечем. Так что если ты пытаешься разделаться со Злым, не следует отвлекаться, пытаясь спасти свою собаку, особенно если Злой набрасывается на тебя самого.

Они шли обратно по идущей вдоль озера дороге, и Фаун с любопытством спросила:

– А твоя мать когда-нибудь была дозорной?

– Думаю, что необходимую подготовку в молодости она получила. Все молодые Стражи Озера совершают хотя бы короткие рейды вокруг лагеря. Дозорных отбирают главным образом по двум признакам: здоровью и силе и дальности, на которую достает их Дар. Не каждый может озирать окрестности с помощью Дара так, как это требуется в дозоре. Небольшая дальность не воспринимается как недостаток: многие очень искусные мастера не могут распространить Дар больше, чем на длину руки.

– Дор тоже такой?

– Нет, у него дальность почти такая же, как у меня. Ему просто еще лучше удается работать с костями. А вот чего всегда хотела моя мать... – Даг умолк.

Уж не собрался ли он поделиться полезной информацией? Нет, похоже, нет. Фаун вздохнула и попыталась разговорить его.

– Хотела чего?

– Иметь больше детей. У нее не получилось – то ли потому, что отец слишком часто отсутствовал, то ли просто не везло – не знаю. Я должен был родиться девочкой. Это был мой следующий промах после того, что я и родился поздно. До меня должно было родиться еще восемь детей... или в крайнем случае я сам должен был ими обзавестись, и не в Лутлии или где-то еще, а здесь, в лагере Хикори. Вторая попытка у матери была с Дором и Омбой: она вроде как принудительно заставляла Омбу рожать, что сначала вызвало некоторые трения – пока Омба не смирилась и не занялась лошадьми. Все уже утряслось к тому времени, когда я, лишившись руки, вернулся из Лутлии. Правда, все еще сохраняется некоторая... не сказал бы, что напряженность, но чувствительность в этом вопросе.

Разногласия свекрови и невестки были обычным делом в мире Фаун; ей нетрудно было следить за рассказом Дага. Интересно, не заставит ли Камбию неудовлетворенная жажда иметь дочерей принять под свое крыло крестьянскую девчонку, которую, как какой-то неуклюжий сувенир, притащил из дозора Даг... Приняла же она, в конце концов, одну невестку – что тоже шло вразрез с обычаем. Может быть, у них есть какая-то надежда?

– Даг, – неожиданно спросила Фаун, – а где я буду жить?

Даг оглянулся на нее и поднял брови.

– Со мной.

– Да, но когда ты будешь отсутствовать – отправишься в дозор?

Молчание, которое было ответом, затянулось слишком надолго.

– Даг!

Он вздохнул.

– Посмотрим, Искорка.

Они уже почти дошли до семейного жилища, когда Даг помедлил у начала тропы, уходящей в лес. Обнаружил ли он что-то при помощи своего Дара, Фаун определить не могла, но Даг сделал приглашающий жест и свернул направо. Листья прямых высоких деревьев – тут росли по большей части карий – пропускали зеленоватый свет, так что казалось, будто Даг и Фаун путешествуют в подводном царстве. На этой плоской равнине кустарник почти не рос; однако Фаун заметила ядовитый сумах и постаралась держаться середины проторенной тропы, кое-где окаймленной побеленными камнями.

Примерно через сотню шагов они вышли на полянку. Посередине ее виднелась небольшая хижина – на этот раз самая настоящая, с четырьмя стенами и, к удивлению Фаун, с застекленными окнами: даже в здании штаба дозорных рамы были затянуты пергаментом. Еще больше смутили Фаун подвешенные к карнизу крыши человеческие кости – по одной или парами; ветерок, вздыхавший в шуршащих листьях карий, слегка колыхал их. Фаун с трудом удалось заставить себя не слышать в этом шелесте призрачный шепот.

Даг проследил за взглядом широко раскрытых глаз Фаун.

– Так их готовят...

– По-моему, этих людей уже ни к чему не подготовишь, – пробормотала Фаун, и губы Дага дрогнули в улыбке.

– Если Дор работает, не заговаривай с ним, пока он сам не обратится к нам, – тихо предупредил Фаун Даг. – Впрочем, так же следует себя вести, даже если кажется, что он ничем не занят. – Фаун закивала. Собрав вместе все, что могла почерпнуть из туманных рассказов Дага, она решила, что Дор ближе всего соответствует представлениям о настоящем некроманте – Страже Озера. Ей и в голову не пришла бы такая глупость – прервать какое-нибудь его колдовство. Орех, сорвавшийся с ветки, щелкнул и со стуком покатился по дранке крыши, и Фаун подпрыгнула и вцепилась Дагу в руку. Он ободряюще улыбнулся и повел ее вокруг хижины. У южной стены виднелось крыльцо; выходящая на него дверь была распахнута и подперта чурбаком. Однако хозяин хижины, которого они искали, оказался на окраине полянки: он просто обтачивал деревяшку; это было такое обыкновенное и совсем не колдовское занятие, что Фаун даже заморгала.

Дор был более коренастым, чем Даг, – солидным мужчиной среднего возраста с квадратным лицом и решительным подбородком. Работая, он снял рубашку; его кожа оказалась такой же медной, как у Дага, хотя более равномерно загоревшей. Темные волосы были стянуты в траурный пучок, и это заставило Фаун гадать, по ком он скорбит, раз Омба, его жена, траура не носит. Если в волосах Дора и была седина, на расстоянии разглядеть этого Фаун не могла. Одной ногой Дор натягивал привязанную к шкиву веревку; шкив вращал заготовку из мягкого дерева. Дор обеими руками держал изогнутый нож, из-под которого вилась светло-желтая стружка, падая на скопившуюся внизу кучу. Две уже выточенные чаши стояли на чурбаке рядом. В куче стружек виднелись треснувшая заготовка и уже законченная чаша, которая показалась Фаун вполне исправной.

Взгляд Фаун привлекли руки Дора: сильные, с длинными пальцами, как у Дага, быстрые и уверенные. Как странно, что это представилось ей таким необычным: видеть две вместе работающие руки...

Дор поднял глаза. Они оказались ясными и более темными чем у Дага. Потом Дор снова опустил взгляд, по-видимому не желая прерывать работу, но после еще одного поворота заготовки пробормотал что-то себе под нос, нахмурился, вынул из зажима заготовку и бросил ее на кучу стружек. Кинув нож к чурбаку, на котором стояли готовые чащи, Дор повернулся к Дагу.

– Прости, что отвлекаю, – сказал Даг, кивнув на незаконченную чашу. – Мне сказали, что ты хочешь видеть меня немедленно.

– Да! Даг, где ты был?

– Добирался сюда. Случилось несколько задержек. – Даг показал на свой лубок.

На этот раз внимание собеседника переключить не удалось. Голос Дора зазвучал более резко, когда взгляд его упал на браслет на левой руке брата.

– Что за глупость ты совершил? Или, может быть, ты наконец что-то сделал правильно? – Дор с шипением выдохнул воздух, пристально оглядев Фаун. – Нет. На такое надеяться нельзя. – Сведя брови, Дор уставился на левое запястье Фаун. – Как вы это сделали?

– Вполне успешно, – ответил Даг, заработав за это раздраженный взгляд брата.

Дор подошел ближе, продолжая с ужасом глядеть на Фаун.

– Так, значит, и в самом деле имеется крестьянская свинка.

– В самом деле, – голос Дага внезапно стал сухим, – это моя жена. Миссис Фаун Блуфилд. Фаун, познакомься с Дором Редвингом.

Фаун выдавила из себя дрожащую улыбку. Колени держали ее слишком плохо, чтобы она рискнула сделать книксен.

Дор попятился назад.

– О боги, ты ведь всерьез это затеял!

Голос Дага стал еще более холодным.

– Абсолютно всерьез.

Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза, и у Фаун возникло сводящее с ума ощущение, что они обменялись какими-то посланиями, которых она снова не уловила, хотя дело явно касалось довольно оскорбительного названия «свинка». Судя по тому, как вспыхнули глаза Дага, это было очень оскорбительное название; правда, Фаун не могла понять почему: «цыпленок», «жеребенок», «свинка» – все это были, по ее опыту, ласковые обращения. Может быть, разницу составляло то, каким тоном они произносятся... Как бы то ни было, уступил Дор; он хоть и не извинился, но поспешно переменил тему.

– Громовержец лопнет от злости.

– Я виделся с Громовержцем. Когда мы расставались, он был цел. И Мари тоже.

– Только не говори мне, что он счастлив от того, что случилось.

– Я и не говорю. Но и глупостей делать он не стал. – Еще один намек на предостережение? Может быть – Дор перестал протестовать, хоть и махнул безнадежно рукой. Даг продолжал: – Омба сказала, что Мари говорила вчера с тобой наедине, после того как увиделась с остальными.

– Ох и крика же было! Мама всегда воображает, что ты валяешься мертвый в канаве, и не то чтобы она была далека от истины на этот раз... но от Мари я такого не ожидал.

– Она рассказала тебе, что случилось с моим разделяющим ножом?

– Да. Только я и половине не поверил.

– Которой половине?

– Ну, это трудно определить, пожалуй. – Дор пристально взглянул на Дага. – Ты его принес?

– Именно поэтому мы явились сюда.

В рабочую хижину Дора? Или вообще в лагерь Хикори? Слова Дага можно было истолковать и так, и иначе.

– С мамой ты уже виделся?

– Это следующий пункт программы.

– Думаю, – вздохнул Дор, – что будет лучше, если я взгляну на нож здесь. Прежде чем начнется настоящий переполох.

– Я тоже так подумал.

Дор жестом предложил Дагу и Фаун пройти к крыльцу. Даг опустился на ступеньку, Фаун села рядом, рассчитывая на его поддержку, а Дор уселся на чурбак рядом с крыльцом.

– Дай Дору нож, – – сказал Даг и подбадривающе чмокнул Фаун в макушку; это заставило Дора скривиться, как будто от дурного запаха. Фаун нахмурилась, но снова выудила мешочек из-за пазухи. Она предпочла бы отдать его в руки Дага, чтобы уже тот передал его брату, но такое оказалось невозможно. Она неохотно протянула мешочек Дору, который взял его у нее почти столь же неохотно.

Дор не стал немедленно вынимать клинок; несколько мгновений он просто сидел, держа мешочек на коленях. Потом он сделал глубокий вдох, словно сосредоточиваясь, всякое выражение сбежало с его лица. Поскольку раньше лицо его выражало неудовольствие и неодобрение, Фаун не возражала против такой перемены. Теперь Дор казался далеким, лишенным всяких чувств.

Обследовал он нож примерно так же, как и другие Стражи Озера: сжал в ладонях, потом поднес к губам; однако Дор коснулся ножа и щекой, и лбом, то открывая, то закрывая глаза; все это тянулось довольно долго.

Наконец Дор поднял глаза и бесцветным голосом попросил Дага еще раз описать ему точную последовательность событий в пещере Злого, указывая примерную длительность каждого движения. Фаун Дор ни о чем не спрашивал. Он посидел еще некоторое время, потом отсутствующее выражение исчезло и он снова поднял глаза.

– Так что же ты можешь сказать обо всем этом? – спросил Даг. – Что случилось?

– Даг, не можешь же ты ожидать, что я стану обсуждать тонкие вопросы своего ремесла в присутствии какой-то крестьянки.

– Нет, я ожидаю, что ты будешь обсуждать их – и в полном объеме – в присутствии матери зарядившей нож девочки.

Дор поморщился, но тут же контратаковал, впервые обратившись прямо к Фаун:

– Да, и как же ты оказалась беременна?

Неужели ей нужно было исповедоваться во всем глупом эпизоде с идиотом Санни? Фаун вопросительно посмотрела на Дага; тот слегка покачал головой. Собравшись с мужеством, Фаун холодно ответила:

– Обычным образом, насколько я могу судить.

Дор раздраженно заворчал, но дальше не расспрашивал.

Вместо этого он обратился к Дагу:

– Она не поймет.

– Тогда ты не выдашь никаких секретов, верно? Начни сначала. Она знает, что такое Дар.

– Сомневаюсь, – кисло протянул Дор.

Даг рукой в лубке коснулся свадебного браслета.

– Дор, она сделала его. И другой тоже.

– Она не могла... – Некоторое время Дор молчал, нахмурив брови. – Ну хорошо, бывает иногда везение... И все-таки я думаю, она не поймет.

– А ты попробуй. Фаун может тебя удивить. – Даг еле заметно улыбнулся. – Вдруг ты окажешься лучшим учителем, чем думаешь.

– Хорошо, хорошо... Хорошо! – Дор недовольно посмотрел на Фаун. – Нож... то есть умирающее тело, которое... ах... Нужно начать с самого начала. Дар есть во всем, ты это понимаешь?

Фаун взволнованно закивала.

– Живые существа создают Дар и меняют его сущность. Накапливают его. Они всегда творят, но творят они себя. Когда человек поедает пищу, ее Дар не исчезает, он переходит человеку и меняется. Когда человек – или любое живое существо – умирает, Дар высвобождается. Та его часть, что связана с материальными частями, медленно распадается одновременно с разложением тела, но нематериальная часть, самая сложная внутренняя суть, улетучивается вся разом. Ты следишь за моей мыслью? – отрывисто спросил Дор.

Фаун кивнула.

Дор пренебрежительно посмотрел на нее, словно хотел сказать «Не думаю, что это так», но продолжал:

– Так и происходит упадок живых существ: они медленно наращивают Дар по краям и одновременно постоянно теряют его. Болезнь убивает потому, что высасывает Дар слишком быстро, чтобы рост на краях это восполнил. Злой пожирает Дар, вырывая его из живых существ так же, как волк разрывает на части свою добычу.

Услышав такое сравнение, Дат не поморщился, хотя и напрягся. Он даже еле заметно согласно кивнул, решила Фаун. Она поежилась и сосредоточилась на том, что говорил Дор, поскольку не ожидала от него снисходительности, если его начнут прерывать вопросами, – по крайней мере, если вопросы начнет задавать она.

– Разделяющие ножи... – Дор коснулся ее клинка. – Внутренняя поверхность бедренной кости от природы в родстве с кровью, и эта близость может быть усилена, когда мастер придает ножу форму. Именно это я и делаю в добавление к... к внушению ножу предназначенной ему судьбы. Я действую в согласии с дарителем смерти, и кровь его или ее сердца участвует в создании ножа, потому что живая кровь несет его или ее Дар.

– Ох! – выдохнула Фаун изумленно, но тут же поспешно закрыла рот.

– Что еще? – недовольно спросил Дор.

Фаун оглянулась на Дага; тот только поднял брови.

– Следует ли мне рассказать?..

– Несомненно.

Фаун искоса взглянула на нахмурившегося и грозного – несмотря на отсутствие рубашки – мастера.

– Может быть, лучше, если ты все объяснишь, Даг.

Даг насмешливо улыбнулся брату.

– Фаун заново изобрела эту технику, чтобы заставить свой Дар проникнуть в мой свадебный браслет. Это оказалось для меня полной неожиданностью. Более того, когда я понял, что она делает, я чуть не свалился со скамьи. Так что, сказал бы я, она понимает тебя всей душой.

– Вы использовали прием создания ножа для изготовления свадебной тесьмы? – растерянно переспросил Дор.

Даг поднял левое плечо.

– Это сработало. Единственный намек, который она получила от меня, – это упоминание за несколько дней до того и по совсем другому поводу, что кровь содержит Дар человека некоторое время после того, как покинет тело.

– Везение, – пробормотал Дор, хотя уже не так уверенно, и снова пристально взглянул на свадебный браслет.

– Ага, такова жизнь с Фаун – одно везение за другим, и так без конца. Ты объяснял процесс изготовления ножа. Продолжай.

Даг, поняла Фаун, уже по крайней мере один раз наблюдал изготовление ножа в положении восприемника, хоть мастер в Лутлии был не Дором. Кроме того, что-то он узнал и от брата, пусть и урывками.

Дор сделал глубокий вдох и стал рассказывать дальше:

– Таким образом, к моменту окончания изготовления мы имеем некоторое количество Дара дарителя в ноже, и этот Дар... можно сказать, что он испытывает голод по остальному. Он жаждет воссоединиться со своим источником. И наоборот. И теперь дело доходит до заряжения как такового. – Лицо Дора было сурово, и это не имело к ней лично никакого отношения, подумала Фаун.

– Когда нож... – Дор заколебался, потом выбрал простое и жесткое слово, – вонзается в сердце заряжающего, убивая его, исходный Дар умирающего начинает распадаться, и именно в этот момент он входит в нож... и удерживается там.

– Почему он просто не распадается весь? – не удержалась от вопроса Фаун и тут же мысленно выругала себя за то, что перебила Дора.

– Это еще один аспект работы мастера. Если твое везение позволит тебе и это скопировать, желаю удачи. Я ведь не просто резчик по кости. – Улыбка Дора была холодной. – Когда кому-нибудь – например, Дагу – удается вонзить заряженный нож в Злого, Злой, который питается Даром и не может остановиться, пожирает распадающийся Дар, освобожденный сломавшимся ножом. Можно сказать, что Дар смертного отравляет Дар Злого или оказывается чем-то вроде удара молнии в дерево или... существует много способов описать это, и все они слегка неверны. Однако Дар Злого включается в распад смертного Дара, и поскольку Злой состоит из одного Дара, все материальные элементы, которые он удерживает, делаются ему неподвластны.

Фаун коснулась отметин на шее.

– Это я видела.

Дор нахмурил брови.

– Насколько близко к нему ты была?

Фаун вытянула руку и прищурилась.

– Примерно на половину длины руки, наверное. – А руки у нее не были особенно длинными...

– Дор, – сказал Даг мягко, – если ты еще не понял, повторяю: Фаун вонзила мой заряженный нож в Злого в окрестностях Глассфорджа, и я могу утверждать на основании богатого личного опыта, что она была намного, намного ближе к твари, чем рискнул бы любой разумный человек.

Дор смущенно откашлялся, не отрывая глаз от лежащего у него на коленях ножа.

– Почему вы не можете использовать Дар умирающих животных, чтобы отравить Злого? – вырвалось у Фаун прежде, чем она сумела себя остановить.

Даг слегка улыбнулся, но Дор нахмурился, глубоко оскорбленный, и сухо ответил:

– Они не обладают силой. Только Дар Стража Озера, добровольно им пожертвованный, убивает Злого.

– А нельзя ли было бы использовать многих животных?

– Нет.

– А такие попытки делались?

Дор нахмурился еще сильнее.

– Животные не годятся. Крестьяне не годятся тоже. – Губы Дора искривила злобная улыбка. – Сама найдешь тут связь.

Фаун стиснула зубы: до нее начало доходить, насколько оскорбительно высказался Дор, назвав ее свинкой.

Даг сурово и предостерегающе взглянул на брата, но сказал только:

– Это не только вопрос силы, хотя отчасти и силы тоже. Дело еще и в сходстве.

– В сходстве? – Фаун сморщила нос. – Ладно, не важно. Что произошло с моей... со вторым ножом Дага? – Она кивком указала на клинок.

Дор вздохнул, словно был не особенно уверен в том, что собирается сказать.

– Ты должна понять: Злой – колдун. Его рождает земля, до первой линьки он неподвижен, но все равно остается более могущественным колдуном, чем любой человек в отдельности, и со временем делается все сильнее. Итак... Во-первых, Злой похитил Дар твоей нерожденной дочери.

Воспоминание родило печаль.

– Да. Мари сказала, что никому не было известно, будто Злые способны разделять мать и дитя. Это важно? – Было бы некоторым утешением, если бы пережитый кошмар дал знание, способное в будущем кому-то помочь.

Дор пожал плечами.

– Мне пока неясно, имеет ли это какое-то практическое значение.

– Зачем Злым младенцы?

Дор вытянул вперед руку и перевернул ее ладонью вверх.

– Тут происходит обратное тому, что делает разделяющий нож. Нерожденные и в меньшей степени совсем маленькие дети наиболее активно творят самую сложную часть своего Дара. Злой, готовящийся к линьке – к главной части своего самосоздания или воссоздания, – жаждет такой пищи.

– А не может он воровать Дар беременных животных?

Дор поднял бровь.

– Возможно, и мог бы, если бы стремился обрести тело животного, а не человека.

– Злые на такое способны и делают это, – вмешался Даг. – Злой на Волчьем перевале не мог раздобыть достаточное количество людей, так что он отчасти использовал для своей цели волков. Я слышал от тех дозорных, кто участвовал в уничтожении того Злого, что его форма была весьма... весьма странной, а он уже давно пережил свою первую линьку.

Фаун позволила своему беспокойству отразиться на лице; то же, как она заметила, сделал Дор.

– Во-вторых, – продолжал Дор, – ты вонзила в тварь незаряженный нож Дага.

– В бедро, – кивнула Фаун. – Он сказал – «куда угодно». Я не знала...

– А потом так и оставила нож, верно?

– Да. Это случилось, когда привидение... когда Злой схватил меня во второй раз, за шею. Я думала, он разорвет меня на части, как цыпленка.

Дор взглянул на отметины на шее Фаун и отвел глаза.

– И тогда ты вонзила уже заряженный нож.

– Я подумала, что нужно торопиться. Нож сломался... – Фаун поежилась, вспомнив пережитый ужас, и левая рука Дага крепче ее обняла. – Я решила, что испортила его. Но тут Злой выронил меня и... и вроде как растаял. От него воняло.

– Тут годится простейшее объяснение, – сказал Дор решительно. – Человек, который несет что-то драгоценное для себя, если спотыкается и падает, старается уберечь свое сокровище, даже ценой увечья. Злой получил драгоценный для него Дар, и тут же, через несколько секунд, оказался приобщен к смерти. В момент падения он слепо попытался спрятать этот Дар в безопасное место: в незаряженный нож. Злой, несомненно, обладал достаточной для этого силой, он не был вынужден... Конечный результат оказался таким: Злой был уничтожен, а в незаряженный нож ненамеренно помещен Дар. – Дор задумчиво пососал губу. – Возможно, существует и более сложное объяснение, но я не услышал ничего, что говорило бы о его необходимости.

– Хм-м... – протянул Даг. – Так все-таки будет этот нож работать как разделяющий или нет?

– Дар, который в нем, – странный. Он был пойман и связан в момент наиболее интенсивного самосоздания и в то же время самого абсолютного распада. Что ж, это, в конце концов, всего лишь Дар крестьянки. – Он бросил на Фаун пристальный взгляд. – Если только в ребенке было что-то, о чем мне не сказали... Смешанная кровь, например. – Вопросительный взгляд, который Дор устремил на брата, был холоден и не особенно почтителен.

– Это был крестьянский ребенок, – тихо сказала Фаун, глядя в землю. Перед крыльцом в грязь было втоптано несколько древесных стволов... Рука Дага снова обвила Фаун.

– Тогда Дар не имеет сходства со Злым, и нож бесполезен. Незаряженный нож, оказавшийся оскверненным, иногда может быть очищен и посвящен заново, но не в этом случае. Моя рекомендация такая: сломай нож, чтобы освободить бесполезный крестьянский Дар, и сожги или отправь родичам Каунео, придумав пристойное объяснение, – а потом начни все сначала с новым ножом. – Голос Дора стал более мягким. – Мне жаль, Даг. Я знаю, что ты носил этот нож с собой на протяжении двадцати лет не для того, чтобы ему выпал такой бесславный конец. Но, знаешь ли, такое иногда случается.

Фаун оглянулась на Дага.

– Верни мне его, – сказала она Дору упрямо и протянула руку.

Дор вопросительно посмотрел на Дага, не получил поддержки и неохотно отдал ножны с клинком Фаун.

– Очень многие ножи так никогда и не используются, – сказал Даг, притворяясь незаинтересованным. – Не вижу особой необходимости спешно уничтожать этот. Если он не служит никакой цели целым, то уж тем более не послужит сломанным.

Дор поморщился.

– Для чего тогда ты будешь его хранить? Как украшение на стене? Как устрашающее напоминание о твоем маленьком приключении?

Даг улыбнулся Фаун, и она подумала, что выглядит сейчас, должно быть, унылой. Ей было холодно.

– Одной цели он по крайней мере послужил, – сказал Даг. – Он свел нас вместе.

– Тем больше оснований его сломать, – мрачно проговорил Дор.

Фаун вспомнила такое же предложение Дага, сделанное им давно, еще на ферме Хорефордов. «Мы могли бы сэкономить много сил». Как могли два одинаковых предложения восприниматься как полные противоположности? Доверие и недоверие... Она надеялась, что скоро сможет остаться с Дагом наедине, спросить его, принимает ли он суждение брата полностью или отчасти или не принимает совсем и им нужно будет искать совета другого мастера. На лице Дага ничего нельзя было прочесть. Фаун снова спрятала мешочек с ножом за пазуху.

Даг встал и потянулся.

– По-моему, наступает время ужина. Ты пойдешь и посмотришь на представление, Дор, или спрячешься здесь?

Фаун начинала мечтать о том, чтобы они с Дагом могли спрятаться, потом, взглянув на колеблемые ветерком кости, решила, что лучше не здесь. Но хоть где-нибудь...

– О, я пойду, – сказал Дор, поднимаясь, чтобы отнести внутрь хижины резец и готовые чаши. – Можно разделаться с этим раз и навсегда.

– Оптимист, – усмехнулся Даг, уступая дорогу поднимающемуся на крыльцо брату.

Фаун увидела сквозь дверь опрятную рабочую комнату, стол с аккуратно разложенными инструментами и маленький очаг у противоположной стены. Дор снова вышел наружу, поправляя надетую рубашку и не обращая никакого внимания на ту легкость, с которой его пальцы застегивали пуговицы... запер дверь и расторопно закрыл ставни на окнах.

Зеленый свет в лесу приобрел более угрюмый оттенок – пришедшие с северо-запада облака заполнили все небо. Стаккато падающих на землю орехов напомнило Фаун треск суставов Дага ненастным утром. Фаун прильнула к левой руке мужа; мускулы его были все такими же твердыми. Фаун стала шире шагать, чтобы идти с ним в ногу, и, к своему удивлению, обнаружила, что особенно стараться нет необходимости.

4.

За поляной, где располагались хижины-шатры, по потемневшей воде озера бежали волны с белыми пенными гребнями. Фаун слышала, как они плещут о берег; рогоз шуршал под усиливающимся ветром. Только одна узкая лодка еще виднелась вдалеке; двое гребцов в ней отчаянно гребли к дальнему берегу. На севере воздух стал серым, как графит, и сверкающие вилки молний вонзались с небес в землю; гром еще не долетал до острова. Похожее на крупную жемчужину из-за затянувших небо облаков солнце, клонящееся к западу, на глазах Фаун скрылось за темной тучей, и на окрестности опустился сумрак.

Под навесом правой хижины рядом с грудой сумок и седел стояла худая, прямая, непреклонная женщина в юбке, тревожно глядя на дорожку, по которой спускались Дат и Фаун. Позади нее в хижине, прислонившись к столбу и скрестив руки на груди, виднелась Омба в своих штанах для верховой езды.

– Что ты собираешься сказать? – взволнованно прошептала Дагу Фаун.

– Ну, в зависимости...

– От чего?

– От того, что скажет она. Если слухи дошли до нее давно, она уже успела переключиться с радости по поводу моего спасения на другие вещи. И еще многое зависит от того, кто, помимо Омбы, напел ей в уши: она может быть уже на взводе.

– Ты же оставил наши вещи на виду – она поняла, что ты вернулся, даже без рассказа Омбы.

– Конечно.

Да есть ли у него какой-нибудь план? Фаун начала сомневаться в этом.

По мере того как они приближались, женщина выпрямлялась все сильнее; ее руки только один раз протянулись к Дагу, потом она решительно уперла их в бедра. Камбия Редвинг носила свои седые волосы свернутыми в простой траурный пучок. Ее сухая кожа была темной, хоть и не такой загорелой до цвета меди, как у Дага, и производила впечатление яркого контраста с серебристыми волосами. Фаун могла бы счесть её здоровой семидесятилетней женщиной, если бы не знала, что ей на два десятка лет больше. Глаза Камбии были цвета чая; они пристально смотрели на Фаун из-под грозно насупленных серебряных бровей. Фаун подумала, что на ярком свету глаза Камбии были бы такими же золотыми, как у Дага.

Когда прибывшие подошли к навесу, Камбия выпятила подбородок и рявкнула:

– Даг Редвинг Хикори, у меня нет слов!

Позади Дага и Фаун Дор пробормотал:

– Ну еще бы! – В ответ брови Дага только чуть заметно дрогнули.

Камбия тут же доказала, что Дор был прав, воинственно продолжая:

– Правила известны: что бы вы, дозорные, ни подобрали на дороге, домой вы это не тащите. Ты не можешь притащить свою крестьянскую шлюшку в мой шатер.

Словно не слыша этих слов, Даг подтолкнул вперед смущенную Фаун и сказал:

– Мама, это моя жена, Фаун Блуфилд.

– Как поживаете, мэм. – Фаун сделала книксен, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из тех сотен отрепетированных слов, которые она готовила к встрече. Она не рассчитывала, что ей придется знакомиться в грозу. Она вообще ни на что подобное не рассчитывала.

Даг опередил ее. Он протянул из-за спины Фаун свой крюк, предусмотрительно повернутый вниз острием, и поднял ее левую руку.

– Видишь? Жена. – Он и свое левое предплечье приподнял, показывая свадебный браслет.

Глаза Камбии расширились в ужасе.

– Ты не мог... – Давясь словами, она выдохнула: – Срежь их немедленно!

– Нет, мэм, – странно любезным тоном сказал Даг. Улетел, подумала Фаун. Улетел в то место, куда он отправляется, когда ситуация смертельно опасна, когда все происходит слишком быстро: он обращается к той части себя, которая способна справиться... или нет.

– Даг, если ты не сожжешь эту гадость и не вернешь девчонку туда, откуда ты ее взял, ты никогда больше не войдешь в мой шатер. – Может быть, Камбия тоже репетировала? Ее подзуживали взволнованные сплетники? Камбия явно испытывала глубокое неудобство, как будто ее глаза и губы одновременно пытались сказать совершенно разные вещи. Даг, наверное, мог определить это своим Даром, если только не закрылся, как скорлупа ореха.

Даг улыбнулся – по крайней мере губы его весело изогнулись, хотя глаза выдавали напряжение; это делало его странно похожим на мать.

– Прекрасно, мэм. – Он повернулся к пораженным слушателям. – Омба, Дор, рад был снова повидаться. Фаун, собирай сумки. За седлами мы кого-нибудь пришлем завтра. Омба, если она выбросит седла под дождь, ты не могла бы их убрать?

Омба, безмолвно вытаращив глаза, только кивнула.

Как это?

– Но, Даг...

Даг наклонился, подцепил крюком сумки Фаун и вручил ей, потом перекинул через плечо свои сумки. Фаун неловко прижала к себе тяжелый груз; Даг обнял ее за талию и развернул прочь от дома. Упали первые крупные капли дождя, громко стуча по листьям деревьев и сухой земле.

– Но, Даг, никто... ей не нужно... я не... – Резко оборвав себя, Камбия сказала: – Даг, ты же не можешь уйти, начинается гроза!

– Пошли, Искорка, – поторопил ее Даг. Несколько тяжелых капель, как чьи-то жесткие пальцы, стукнули Фаун по голове, холодные струйки потекли по ее волосам.

– Но, Даг, она же не... у меня даже не было возможности... – Фаун обернулась через плечо, снова сделала книксен и отчаянно пискнула: – Было приятно познакомиться, мэм.

– Куда вы пойдете? – воскликнула Камбия, словно подслушав мысли Фаун. – Спрячься от дождя, дурак!

– Продолжай двигаться, – уголком губ пробормотал Даг. – Не оглядывайся, иначе все начнется сначала. – Проходя мимо большой корзины, он вонзил свой крюк в крупный темный кругляш и прихватил его с собой. Шаги Дага стали длиннее. Фаун пустилась вприпрыжку, чтобы не отстать.

Дойдя до дороги, Даг помедлил, и Фаун пропыхтела:

– В самом деле, куда мы идем?

Даг оглянулся через плечо. В просветы между деревьями было видно, что дальний берег озера скрылся за непроницаемой серой пеленой дождя; Фаун слышала его приближающийся шум.

– Есть несколько человек, которые передо мной в долгу, но этим мы, пожалуй, воспользуемся завтра. Сейчас нам нужно убежище. Сюда.

К полному смятению Фаун, он свернул на тропинку, ведущую к хижине, в которой хранились кости. Фаун поправила седельные сумки на плече и потрусила следом. Редкие крупные капли сменились градинами, пролетавшими в просветы ветвей и больно бившими их с Дагом. Ледышки размером с гальку и ветер заставили деревья пугающе раскачиваться, и Фаун уже представила себе, как тяжелые ветви обрушиваются на них, подобно огромным молотам. Они с Дагом пригнулись и кинулись бежать сквозь мрачные тени.

Фаун ловила ртом воздух, и даже Даг запыхался, когда наконец они добрались до рабочей хижины Дора. Подвешенные под навесом крыши кости раскачивались и бились друг о друга, как устрашающие колокольчики. Градины и падающие с деревьев орехи стучали по дранке кровли и иногда снова отскакивали высоко вверх, чтобы наконец упасть на землю, которая быстро превращалась в грязь. Фаун и Даг взбежали по ступеням крыльца и спрятались под навесом.

Мокрые волосы прилипли ко лбу Дага; он с решительным видом принялся высвобождать свой крюк из кидальника, который прихватил по дороге, зажав его под лубком; при этом седельные сумки соскользнули с плеча Дага и упали ему на ногу. Дат выругался.

– Ох, – забеспокоилась Фаун, – позволь лучше мне.

Она опустила на крыльцо собственные сумки, освободила крюк Дага от кидальника, отодвинула задвижку и распахнула дверь в хижину. Из-за того, что окна были закрыты ставнями, внутри было темно, и Фаун заглянула в комнату с нерешительностью.

Даг наклонился и попытался расшнуровать сапоги крюком, но не сумел.

– Будь добра, Искорка, расшнуруй их... Дор не любит, когда пачкают пол.

Фаун отвела крюк в сторону прежде, чем Даг затянул им мокрые шнурки в неподдающиеся усилиям узлы, расшнуровала сначала его, а потом свои сапоги, стащила их с ног и поставила обе пары на крыльце. Огорченно вытерев руки о собственные штаны, она последовала за Дагом внутрь помещения. Даг наклонился над рабочим столом и зажег восковую свечу в глиняном подсвечнике; Фаун порадовал веселый блеск огня. Когда оказалась зажжена и вторая свеча, ее сияние вместе с тусклым светом, проникавшим сквозь открытую дверь, позволило наконец Фаун отчетливо разглядеть комнату.

Помещение едва достигало двенадцати футов в длину и десяти в ширину; вдоль стен тянулись полки. Имелось также два рабочих стола с исцарапанной поверхностью, но чисто выскобленных, и несколько стульев разной высоты, вырезанных из чурбаков так, что нижние части образовывали ножки, а сверху выступало что-то вроде спинок. В хижине пахло деревом – и старым, и свежеоструганным, травами, медовой теплотой воска, маслом, кожей и временем. В основе всего ощущалось что-то неопределимое... как ни старалась Фаун отогнать такую мысль, она не могла не думать о том, что это ощущается смерть.

Даг втащил сумки и поставил их у входа; ногой он вкатил в хижину кидальник и закрыл дверь. Если бы не стук костей, удары градин и орехов по крыше, пугающий скрип древесных ветвей, завывания бури и тяжелый день с его только что пережитой ими сценой, не говоря уже о подавленном настроении, можно было бы считать, что устроились Фаун с Дагом уютно. Учитывая же все случившееся, Фаун чувствовала, что разрыдалась бы, если бы не была так готова взорваться.

– Так что же, – сквозь зубы сказала она, – случилось со всем твоим замечательным умением убеждать?

Даг вздохнул и потянулся.

– Есть всего два пути, Искорка: медленный и мучительный и быстрый и тоже мучительный. Я предпочитаю сразу выдрать зуб – чтобы боль скорее прошла.

– Ты даже не дал ей шанса сказать все, что она хотела!

Даг посмотрел на Фаун, подняв брови.

– Чем меньше непростительных вещей мы сказали бы друг другу, тем лучше, по-моему.

– Я тоже не успела ни слова сказать! Я не имела никакой возможности даже попытаться ее уговорить! Не хочу сказать, будто мне это наверняка удалось бы, но по крайней мере я знала бы, что попыталась.

– Ну, я-то о твоем желании попытаться знаю. Искорка, мое сердце было бы разбито, если бы мне пришлось смотреть, как ты выворачиваешься наизнанку. Я бы этого не вынес.

Даг повернулся и попытался своим крюком развязать их одеяла; мрачно понаблюдав за ним мгновение, Фаун взялась за дело сама, а потом помогла Дату расстелить одеяла на полу. Даг с усталым кряхтением опустился на свое, а Фаун, скрестив ноги, уселась перед ним и запустила руки в мокрые растрепанные кудри.

– Бывает, что, когда люди выпустят пар, они успокаиваются и разговаривают более разумно. – Камбия даже за то короткое время, что имела, уже прошла достаточно далекий путь: от «крестьянской шлюшки» до «этой девчонки», а это было ненамного хуже «того парня», как называли Дага в Вест-Блу. Кто знает, чем все могло бы кончиться, если бы они подождали еще немножко?

Даг пожал плечами.

– Она выиграла. Говорить больше не о чем.

– Если она выиграла, то каков ее выигрыш? – резко спросила Фаун. – Не вижу, чтобы там хоть кто-то что-то выиграл.

– Понимаешь, это не я ушел – она меня выгнала. Или она сдержит слово и никогда больше со мной не заговорит, или ей придется извиниться.

– Другими словами, ты хочешь сказать, что выиграл на самом деле ты. Ну и тактика, Даг!

Даг поморщился.

– Я впитал ее с молоком матери.

– И что на тебя нашло? Я видела тебя во всяких настроениях, но такого до сих пор не бывало! Не могу сказать, что мне это особенно нравится.

Даг откинулся на спину и уставился на обтесанный коньковый брус. Крыша хижины была сделана просто из очищенных от веток тонких стволов, сколоченных треугольниками.

– Мне тоже не особенно нравится то, как я сюда вернулся. Похоже, что я теряю самообладание, как только начинаю иметь дело со своими ближайшими родственниками. В основном это касается мамы и Дора – хотя так, пусть и в меньшей мере, бывало и с отцом, пока он был жив. Мари я могу выносить. Отчасти поэтому я бываю здесь недолго или совсем не бываю, если это от меня зависит. Стоит удалиться на милю, а еще лучше на сто, и я снова делаюсь самим собой.

– Эх... – вздохнула Фаун, обдумывая услышанное. Теперь она не находила случившееся таким необъяснимым, как могла бы найти раньше: ей достаточно было вспомнить огромные новые возможности, открывшиеся перед ней в Глассфордже, и то, каким удушающе тесным стал ее мир, когда она вернулась в Вест-Блу. Правда, Фаун казалось, что в возрасте Дага люди должны уже давно преодолеть подобные чувства... или просто смириться с привычной колеей. Глубокой, глубокой колеей. – Забавное получилось изгнание.

– Так и есть. – Однако смеяться Даг и не думал.

Чем дольше длилась гроза, тем холоднее становился воздух. Маленький каменный очаг в хижине, судя по всему, был более приспособлен для того, чтобы разогревать в горшках снадобья, а не отапливать хлипкое строение, которое зимой явно не использовалось, но Даг все же решил развести огонь.

– Нужно будет пополнить запас утром, – пробормотал он, перетаскивая к очагу охапку сушняка, приготовленную на крыльце. Однако когда огонь разгорелся – а Даг, похоже, обладал удивительным счастливым умением разжигать дрова, – желтый свет, запах дыма, взлетающие вверх оранжевые искры придали комнате веселый вид, которого ей так не хватало. Волосы и одежда начали высыхать, и кожа Фаун перестала быть ледяной.

Фаун повесила котелок с водой из дождевой бочки на крюк над углями, чтобы приготовить чай.

– Так что же, – спросила она, надеясь, что в ее голосе не слишком явно прозвучит отчаяние, – мы будем делать завтра?

– Я собираюсь забрать со склада наш шатер.

У них имеется шатер?

– А где мы его установим?

– У меня есть некоторые мысли на этот счет. Если не получится, придумаю что-то другое.

Похоже, рассчитывать добиться от Дага большего сейчас не приходилось. Закончилась стычка с его семейством или нет? Фаун не думала, что Даг ее обманывает, но начинала думать, что их представления о том, что является благополучным исходом, сильно различаются. Если Стражи Озера не женятся на крестьянках – или по крайней мере не привозят их к себе в лагерь, – нельзя было ожидать, что недоброжелательство будет мимолетным и от него легко будет отмахнуться. Если Даг затеял то, что никому еще не удавалось, ее вера в то, что Даг знает, что делает... была не то чтобы беспочвенной, скорее оказывалась надеждой, а не уверенностью. Фаун не боялась трудностей, но что, если трудности окажутся непреодолимыми?

В животе у Фаун забурчало. Если Даг был хоть наполовину так измучен, как она, неудивительно, что ни один из них не способен мыслить ясно. Пища все исправит. Фаун прикатила поближе к очагу загадочный кидальник и стала его рассматривать. Он все еще казался ей пугающе похожим на отрубленную голову.

– Что с этим можно сделать?

Даг сел, скрестив ноги, и улыбнулся. Улыбка вышла довольно кривая, но все-таки...

– Выбор богатый. Чего только не делают из кидальника! Его можно есть сырым, нарезав ломтиками, можно мелко покрошить и сварить похлебку, можно сварить целиком, можно завернуть в листья и испечь в углях костра или нанизать на меч и поворачивать над огнем как на шампуре. Самый популярный способ – скормить кидальник свиньям и потом лакомиться свининой. Очень питательно. Говорят, можно вечно жить на кидальнике и дождевой воде. Другие говорят, что такая жизнь потому и покажется вечностью. – Даг показал на нож, который висел у Фаун на поясе, – один из его запасных ножей, который по его настоянию Фаун носила с тех пор, как они выехали из Вест-Блу. – Попробуй кусочек.

Фаун с сомнением зажала кругляш между коленями и воткнула в него кож. Коричневая шкурка была довольно жесткой, но под ней оказалась плотная желтоватая мякоть, не имеющая ни кочерыжки, ни семян. Фаун откусила от ломтика, как от ломтика дыни.

Овощ оказался хрустящим, не таким сладким, как яблоко, и не таким мучнистым, как картошка.

– Похоже на пастернак. Нет, гораздо вкуснее, чем пастернак. – Проблема, похоже, заключалась не в качестве, а в количестве.

Для простоты, а также потому, что Фаун испытывала неловкость при мысли о том, чтобы готовить на очаге Дора, который мог использоваться бог знает для каких колдовских манипуляций, они стали есть кидальник сырым. Фаун воспротивилась попытке Дага просто насадить свою порцию на крюк и откусывать от нее; она почистила кидальник и настояла, чтобы Даг воспользовался своей ложко-вилкой. Овощ оказался удивительно сытным. Какими бы голодными Фаун с Дагом ни были, они съели только половину... кочана, корня или чем там был кидальник.

– Почему у крестьян нет такого овоща? – удивилась Фаун. – Это же готовая еда. Да и животных можно откармливать. Мы могли бы выращивать кидальник в прудах.

Даг помахал ломтем, насаженным на ложко-вилку. Что ж, пусть это приспособление и не выглядит особенно изящным, все же с ним прием пищи выглядит более пристойно...

– Уши кидальников нужно немножко пощекотать Даром, чтобы они укоренились. Если их станут сажать фермеры, они просто упадут в грязь и сгниют. Нужную уловку знает каждый Страж Озера. Когда я был мальчишкой, я ненавидел работу на плоту, считая ее ужасно скучной. Теперь я понимаю, почему старые дозорные не возражали против такого занятия и смеялись надо мной. Очень успокаивает, знаешь ли.

Фаун доблестно вгрызалась в мякоть кидальника, пытаясь вообразить себе молодого нетерпеливого Дага на плоту, раздетого, с блестящей на солнце загорелой кожей, недовольно касающегося ушей кидальника – одного за другим, одного за другим... Она не сдержала улыбки. С двумя руками, без шрамов... Улыбка Фаун увяла.

– Рассказывают, что древние лорды-волшебники, повелители озер, создавали всякие чудесные растения и животных, – задумчиво сказал Даг. – Немногие из них пережили катастрофу. Вот и кидальники требуют для своего выращивания хитрых условий. Не слишком глубоко, не слишком мелко, и чтобы на дне была тина. Они не выживают в чистой воде глубоких озер с каменистым дном на востоке или на севере. Это делает их местным, так сказать, деликатесом. И, конечно, нужно, чтобы каждый год рядом оказывались Стражи Озера. Я иногда думаю: сколько же времени существует этот лагерь?

Фаун представила себе, сколько потребовалось усилий, чтобы сохранить кидальники. Когда весь мир рушился, какой-то Страж Озера, должно быть, постарался, несмотря ни на что, продолжать посевы. Была ли в этом надежда? Или просто привычка? А может быть, чистое упрямство? Глядя на Дага, Фаун склонялась в пользу последнего.

Они бросили кожуру в огонь, и оставшуюся половину Фаун отложила на завтрак. Снаружи грозовая зеленая тьма сменилась темной синевой ночи, а ливень превратился в унылую изморось. Даг придвинул их постели поближе друг к другу.

Устраиваясь на одеяле, Фаун почувствовала, как мешочек с ножом скользит по ее груди, и прикоснулась к нему рукой.

– Как ты думаешь, Дор правду сказал насчет ножа?

Даг оперся спиной о седельные сумки и протянул к огню босые ноги, задумчиво хмурясь.

– Я думаю, что все сказанное Дором было правдой. В той мере, в какой это возможно.

– Что это значит? Ты думаешь, он что-то утаил?

– Не уверен... Дело не в том... Я бы сказал так: нож представляет собой проблему, исследовать которую он не хочет и предпочел бы, чтобы она исчезла.

– Если он такой хороший мастер, как ты говоришь, он должен бы проявить больше любопытства.

Даг пожал плечами.

– Сначала все люди любопытны – как Саун-Ягненок или как я сам был в его возрасте: все кругом ново и интересно. Но потом делаешь все одно и то же, и новое встречается редко. Начинаешь ли ты видеть в новизне нечто возбуждающее или досадную помеху... Понимаешь, Дор больше трех десятков лет каждый день занят тем, что делает оружие для родных и друзей – то самое оружие, которым они себя убивают. Какие бы меры Дор ни принимал для того, чтобы быть в силах продолжать такую жизнь, шутить с этим я не стал бы.

– Может быть, нам следовало бы найти молодого мастера. – Фаун поправила собственные седельные сумки, чтобы расположиться поудобнее, и улеглась рядом с Дагом. – Так что он... и ты... имели в виду, когда говорили, что Дар должен иметь сходство? Ты два или три раза употребил это слово, как будто оно имеет какое-то особое значение.

– Хм-м... – Даг потер нос своим крюком. Черты его лица четко очерчивались оранжевым сиянием огня, а все остальное оставалось в тени. Стены хижины словно отступили в бездонную тьму.

– Ну, просто дело в том, что Злой хорошо воспринимает смертность Стража Озера, так же как Дар кости воспринимает Дар крови.

Фаун нахмурила брови.

– Можно предположить, что кости хорошо воспринимают кровь, потому что они когда-то были единым целым.

– Правильно.

– Значит... – Фаун внезапно почувствовала, что ей не нравится, куда ее заводят эти рассуждения. – Значит...

– Как гласит легенда... знаешь, легенда ведь – то же самое, что слухи, только более высохшие...

Фаун осторожно кивнула.

– На самом деле никто теперь уже не знает ничего наверняка. Те, кто знал, умерли вместе со своим знанием тысячу, а то и две тысячи лет назад. Летописи пропали, время ушло – выпало то ли два столетия, то ли пять; кто знает, сколько поколений кануло во тьму...

– Как бы то ни было, культура кидальников сохранилась.

Губы Дага дрогнули.

– Это верно.

– Так что же это такое – что то ли известно, то ли неизвестно?

– Ну, существуют разные версии того, как в мире появились Злые. Мы только знаем, что раньше их не было.

– Ты видел... сколько? Двадцать семь тварей? Совсем близко? Мне не нужно знать, что говорят другие люди. Во что веришь ты?

Даг вздохнул.

– Я могу опираться только на то, о чем слышал. Говорят, древние лорды озерной лиги творили чудеса, объединяясь в большие группы. Они склонялись перед властью великих королей. И один король, самый последний, был могущественнее и мудрее всех прочих и возглавлял собрание самых могущественных магов, когда-либо существовавших. Он захотел протянуть руку за пределы мира ради... чего-то. Одни говорят – бессмертия. Другие говорят – власти. Легенды по большей части говорят о греховном намерении из-за того, какие ужасные результаты последовали – раз есть наказание, должно было быть и преступление. Люди винят гордыню и эгоизм... да вообще любой грех, который им особенно отвратителен. Я ни в чем не уверен. Может быть, древний король пытался завладеть каким-то желанным благом для всех, но все получилось ужасно неправильно.

Я говорил тебе, что лорды-волшебники использовали свою магию для того, чтобы изменять растения, животных и себя. И своих детей... – Даг похлопал себя по виску оборотной стороной крюка, и Фаун догадалась, что он приписывает цвет своих глаз таким попыткам. – Продлевали жизнь, улучшали Дар и совершенствовали умение менять мир с помощью Дара. – Даг бросил быстрый смущенный взгляд на свою поднятую левую руку; Фаун решила, что он опять думает о своей призрачной руке. – Мы, Стражи Озера, как предполагается, потомки мелких лордов, живших далеко от берега... так каковы же были великие древние владыки?

Так или иначе, в попытках увеличить собственное могущество лорды-волшебники извлекли что-то из-за пределов мира. Бога, демона, нечто чуждое... Если они похитили бога, это объяснило бы, почему боги нас покинули. И король соединился с этим существом... или оно с ним. И стал чем-то, что не было ни тем, ни другим, совсем не тем, что было задумано, – огромным, исковерканным, могущественным, безумным, пожирающим Дар...

– Подожди! Не хочешь ли ты сказать, что ваш собственный родич стал первым Злым? – Фаун приподнялась на локте и в изумлении вытаращила глаза.

Даг с сомнением покачал головой.

– Он стал чем-то... Некоторые лорды пали от его руки, гласит легенда, другие бежали. Последовала война, в которой сражались и оружием, и магией. В результате озера исчезли, на их месте образовалось Мертвое озеро и Западные уровни. То ли противники короля-Злого открыли способ уничтожить его, то ли погибли при попытке это узнать, – неизвестно. Все же кто-то тогда открыл, как делиться смертностью. То должно было быть великое открытие – это все, что я могу сказать. Наши Злые возникли в результате какого-то катаклизма – перерождения земли, – когда он или оно было наконец уничтожено и разлетелось на десять тысяч или сколько-то осколков, семян или яиц. Но с тех пор все Злые, как мы думаем, только одно и пытаются сделать – снова стать королями.

Поэтому – если вернуться к твоему первому вопросу – так важно сходство. Злые воспринимают смертность Стражей Озера, потому что они являются – или были – отчасти нами.

Под навесом крыши кости стучали под порывами ночного ветра. Фаун обнаружила, что пытается съежиться под одеялом, которым за время рассказа укрылась до самого носа. Слова Дага были страшнее любых мрачных россказней, которыми ее мучили братья.

– Ты хочешь сказать, что все Злые – твои родичи?

Даг откинулся на спину и, к возмущению Фаун, рассмеялся.

– Ну зачем тебе эти семейные дрязги? Отсутствующие боги... – Смех затих раньше, чем Фаун набралась смелости в наказание ткнуть Дага локтем в бок. – Самое большее – какая-то побочная линия, Искорка. Только советую тебе не распространяться о подобных вещах. Кое-кто может обидеться.

«В какую семейку я вошла?» Новые родственники лишали Фаун мужества. Она вспомнила страдальческие и безжалостные глаза Злого. Они, кажется, были цвета чая, с таким знакомым теперь блеском...

Черный юмор заставил Дага вздохнуть еще раз.

– Если и не родичи, то уж что Злые наше наследие – это точно. Наше общее наследие. Не уверен только, какая часть приходится на меня. – Крюк коснулся сердца Дага. – Изрядная, я думаю.

Фаун охватил озноб при мысли о том, что ждет Дага после смерти.

– А вы еще такие гордецы! Ездите мимо нас, как лорды... – И все же Стражи Озера у себя дома жили в большей нищете, чем большинство фермеров, если только другие лагеря не более богаты, чем Хикори. Фаун начинала думать, что не более богаты... Благородного величия что-то нигде не заметно. Скорее их жизнь можно было бы назвать нищенской борьбой за существование. Даг пожал плечами.

– Мы должны рассказывать себе лестные сказки, чтобы продолжать делать то, что делаем. День, год, десятилетие... Что остается? Лечь и умереть от отчаяния?

Фаун улеглась на спину и стала, как и Даг, смотреть на скользящие по потолку тени.

– Будет ли когда-нибудь конец?

– Может быть. Если мы выдержим. Мы думаем, что посеяно не бесконечное число Злых. Они не появляются под водой, в снегу, там, где нет деревьев или на старых пустошах. По картам, на которых мы отмечаем уничтоженные логова, видно, что их больше вблизи Мертвого озера, а чем дальше от берега, тем они встречаются реже. Мы говорим, что они бессмертны, но на самом деле мы уничтожаем всех тварей, которые выводятся. Так что, может быть, они и не будут существовать всегда, хотя того, что они успевают осквернить, более чем достаточно. А может быть, они перестанут выводиться просто от возраста... только на это лучше не надеяться. Подобные мысли делают людей нетерпеливыми, а это не та война, которую нетерпеливые могут выиграть. Однако раз все на свете кончается, должно кончиться и отчаяние, – пусть я до такого не доживу, но хоть когда-нибудь. – Даг прищурился, глядя в темноту. – Я не во многое верю, но в это верю.

Во что он верит – что отчаяние когда-нибудь кончится? Или что не при его жизни? Скорее всего и в то, и в другое.

Даг сел, морщась, потянулся, беспомощно потыкался в пряжки своего протеза пальцами сломанной руки и в конце концов протянул левую руку Фаун, чтобы она на ночь освободила его от деревяшки. Фаун, как обычно, расстегнула ремни и отложила протез в сторону, потом, поколебавшись, решила, что им лучше будет спать не раздеваясь, и свернулась калачиком на привычном месте – под левой рукой Дага, где могла прижаться ухом к его сердцу. Когда она натянула одеяло на них обоих, Даг ни словом, ни жестом не выразил желания этой ночью заняться любовью, и Фаун с облегчением последовала его примеру. Угли в очаге подернулись золой прежде, чем кто-нибудь из них уснул.

5.

Даг ушел сразу же, как рассвело, пробормотав какое-то оправдание и оставив Фаун укладывать вещи. Она сложила седельные сумки и одеяла на крыльце, подмела хижину и даже угли из очага выгребла и разбросала по влажной земле под деревьями, а Даг все не возвращался. Фаун собрала новый запас дров взамен израсходованного накануне – гроза наломала много веток – и в конце концов просто уселась на ступеньке крыльца, опершись подбородком на руку, и стала ждать. Стая диких индеек – скорее всего не та, которую они повстречали раньше, потому что теперь птиц было явно больше, – прошествовала по поляне, и они с Фаун обменялись мрачными взглядами.

На дорожке показался человек, и индейки разбежались. Фаун радостно подпрыгнула, но тут же ее плечи разочарованно поникли – это был Дор, а не Даг.

Дор неприязненно, но без удивления посмотрел на Фаун; наверняка его Дар сообщил ему, где они с Дагом нашли убежище накануне вечером.

– Доброе утро, – осторожно сказала Фаун.

В ответ Дор что-то проворчал и неохотно кивнул.

– Где Даг? – спросил Дор.

– Ушел. Он велел мне, – настороженно добавила Фаун, – ждать здесь, пока он не вернется.

Новое ворчание. Дор осмотрел свои тиски – мокрые, но не пострадавшие от грозы – и принялся открывать ставни в хижине. Поднявшись на крыльцо, он неприязненно глянул на Фаун, снял грязные башмаки и прошел внутрь. Через несколько минут он вышел снова с несколько разочарованным видом – должно быть, потому, что Фаун не оставила ничего, к чему можно было бы придраться.

– Вы не совокуплялись здесь прошлой ночью? – отрывисто спросил Дор.

Фаун бросила на него оскорбленный взгляд.

– Нет. Только какое тебе дело до этого?

– Иначе мне пришлось бы заняться очищением Дара. – Дор посмотрел на приготовленные на крыльце дрова. – Их собрала ты или Даг?

– Я, конечно.

Судя по выражению его лица, Дор пытался найти причину отвергнуть собранные ветки, но не смог. К счастью, в этот момент на дорожке показался Даг. Выглядел он довольным; может быть, его дело закончилось успешно?

– Ах... – Даг помедлил, увидев брата; они обменялись одинаково невыразительными кивками.

Дор мгновение помолчал, ожидая, что первым заговорит Даг, но потом проворчал:

– Умно было с твоей стороны вчера смыться. Тебе не пришлось выслушивать все жалобы.

– Ты мог отправиться на прогулку.

– Под дождем? Да и вообще – это, по-моему, уловка дозорных.

Даг опустил веки.

– Ты прав. – Он кивнул Фаун и вскинул на плечо свои и ее сумки. – Пошли, Искорка. Пока, Дор.

Фаун двинулась за Дагом, кивнув на прощание Дору; судя по тому, как тот открыл и закрыл рот, он явно хотел сказать что-то еще.

– С тобой все было в порядке? – спросил Даг, как только они отошли достаточно далеко, чтобы Дор их не услышал. – Со стороны Дора, я имею в виду.

– Пожалуй. Только один грубый вопрос он все-таки задал.

– Какой?

Фаун покраснела.

– Он спросил, не занимались ли мы любовью в его хижине.

– Ах... Ну, он правда имел законное основание этим поинтересоваться, только должен был спросить у меня... если уж думает, что в этом мне нельзя доверять.

– Я еще не успела спросить его, не смягчилась ли вчера ваша мама. Разве тебе не хотелось это узнать?

– Если и смягчилась, – рассеянно ответил Даг, – то не сомневаюсь: Дор сумел бы снова ее ожесточить.

Фаун тихо спросила, глядя себе под ноги на усеявшие грязную дорожку листья и ветки:

– Не испортило ли... не испортила ли твоя женитьба на мне твоих отношений с братом?

– Нет.

– Мне показалось, что он сердится на тебя... на нас.

– Я всегда его чем-то раздражаю. Такая уж у нас привычка. Не беспокойся на этот счет, Искорка.

Они вышли на дорогу и свернули направо. Даг не оглянулся, когда они шли мимо поляны с его семейными шатрами, и не сделал попытки к ним свернуть. Дорога шло вдоль озера, поворачивала к югу и тянулась между лесс: и несколькими группами шатров на берегу. Лучи утреннего солнца блестели на каплях воды на деревьях и ложились золотыми дорожками между стволов; прохладный влажный воздух пах дождем и мхом.

Не пройдя и четверти мили, Даг свернул налево на лужайку с тремя шатрами и таким же причалом, как и у остальных жилищ. Их отделяли от соседей ряд высоких орехов с севера и кряжистые фруктовые деревья с юга; под ними Фаун разглядела несколько ульев. На чурбаке перед одним из шатров сидел старик, одетый в обрезанные выше колен штаны, подвязанные веревкой, и кожаные сандалии, с седыми волосами, собранными в узел. Он резкими движениями выстругивал что-то, похожее на весло, и приветливо помахал ножом в воздухе, увидев приближающихся Дага и Фаун.

Даг опустил седельные сумки на другой чурбак и подвел Фаун к старику. Судя по его покрытым шрамами ногам, тот в прошлом тоже был дозорным. Когда-то могучий воин теперь высох от возраста, сохранив только – что было необычно для Стража Озера – кругленький животик. На Фаун он смотрел с таким же любопытством, как и она на него.

– Фаун, это Каттагус Редвинг, – сказал Даг. – Муж Мари.

Значит, это дядя Дага... и женитьба не вызвала враждебности всех его родичей. Фаун сделала книксен и робко улыбнулась, незаметно высматривая, нет ли поблизости Мари. Было бы так приятно увидеть знакомое лицо! Однако она никого не заметила, хоть с берега доносились веселые голоса.

Каттагус сухо с ней поздоровался.

– Так вот из-за кого весь переполох! Миленький котеночек, надо признать. – Голос у Каттагуса был сиплый, с резким присвистом. Он оглядел Фаун с ног до головы, с кривой улыбкой покачал головой, втянул воздух и добавил: – Отсутствующие боги, парень! Мне никогда не удавалось отмочить подобный фокус, даже когда я был на тридцать лет моложе.

Даг фыркнул – весело и без обиды.

– Ясное дело! Тетушка Мари сделала бы из твоей шкуры навес для шатра.

Каттагус засмеялся и тут же закашлялся.

– Уж это точно. – Он помахал в воздухе ножом. – Девчонки со склада принесли твой шатер.

– Уже? – переспросил Даг. – Вот это расторопность!

Фаун проследила за взглядами мужчин: у стены одного из строений стояла большая ручная тележка, нагруженная старыми шкурами; с одного края торчали длинные шесты.

– Они велели тебе вернуть тележку сразу же, как ты ее разгрузишь.

– Так я и сделаю. Где Мари и Сарри хотят, чтобы я поставил шатер?

– Лучше спроси их сам. – Каттагус показал в сторону берега.

Фаун следом за Дагом подошла к причалу с привязанными к нему двумя узкими лодками. Слева на воде лежала деревянная рама футов десяти в длину и шести в ширину. Женщина, укутанная до бедер длинными черными волосами – и ничем больше – и черноволосая девочка-подросток энергично что-то на ней топтали. С ними вместе, тоже голый, находился Рази; он хлопал в ладоши и звал к себе маленькую, лет четырех, девочку: «Прыгай, Тези, прыгай!» Девочка заливалась смехом и прыгала, как лягушка, брызгая водой на женщину, которая с улыбкой уворачивалась. Рама явно предназначалась для замачивания какого-то растения с длинными стеблями, и топтальщицы освобождали волокна от сгнившей кожуры. Неподалеку Утау, стоя по пояс в озере, поддерживал мальчика лет двух, толстенькие ножки которого колотили по воде, вздымая фонтан пены. На причале, уперев руки в бедра и улыбаясь, стояла Мари, одетая в простое короткое платье и такие же, как у мужа, кожаные сандалии. Она только что то ли вынимала из лодки, то ли грузила в нее свернутую в кольца грубую веревку, похожую на ту, которой, как видела Фаун, были привязаны корзины с кидальником.

– Эй, Мари! – крикнул Даг с берега. – Мы вернулись.

Значит, он уже был здесь сегодня – скорее всего, чтобы договориться насчет шатра. Фаун гадала, пришла ли ему такая мысль сразу же и как он объяснил родичам свою просьбу. Похоже, умение уговаривать не совсем ему изменило.

Мари помахала рукой.

– Сейчас приду!

От причала вниз по крутому берегу вело что-то вроде лестницы из плоских камней. Через несколько мгновений Фаун получила возможность полюбоваться целым семейством голых и мокрых Стражей Озера, карабкающихся на берег. Они выглядели ничуть не смущенными своей наготой. Фаун, которая никогда не отваживалась на большее, чем побродить по мелководью, закатав юбку, решила, что так и надо, раз им приходится по разным надобностям десяток раз на дню лазить в воду. Впрочем, она испытала облегчение, когда семейство лишь с краткими приветствиями пробежало мимо и через несколько минут появилось из шатра уже одетым, хоть и легко: Рази и Утау в таких же обрезанных штанах, как и Каттагус, а женщины – в коротких платьях. Маленький мальчик, все еще голышом, снова устремился к воде, но его перехватил и рассмешил, пощекотав, Утау.

Следом за остальными по ступеням поднялась Мари и встала рядом с Дагом.

– Доброе утро, Фаун. – Выражение ее насмешливого лица было не лишено симпатии. – Даг, Сарри предлагает тебе разбить шатер под яблонями. Там пригорок, хоть его и трудно разглядеть, и самое сухое место.

Утау, на плечах которого теперь сидел мальчуган, вцепившись ручонками в волосы отца, подошел вместе с длинноволосой женщиной; на взгляд Фаун, той было лет тридцать, но теперь уже Фаун знала, что нужно лет пятнадцать прибавлять.

– Привет, Фаун, – приветствовал ее Утау без всякого удивления; он наверняка был уже в курсе дела. – Это наша жена, Сарри Оттер. – Кивок в сторону Рази, который, оглядев тележку, подошел к ним, пояснил значение слова «наша».

Фаун к этому времени догадалась, что находится на территории Сарри и, может быть, Мари. Сделав книксен, она сказала:

– Спасибо, что приютили нас.

Сарри, скрестив руки на груди, только коротко кивнула; смотрела она на Фаун доброжелательно, хоть и не скрывала любопытства.

– Даг... ну, понимаешь, Даг, – проговорила она, как будто этим все объяснялось.

Даг, Рази, Утау и Мари под одышливые советы Каттагуса занялись шатром. Мужчины отвезли тележку под яблони и быстро разгрузили. Непонятная путаница шестов и веревок с удивительной быстротой превратилась в квадратный каркас, потом на полукруглую крышу легли шкуры; другие шкуры, аккуратно прикрепленные колышками к земле, образовали стены. К шатру пристроили небольшое крыльцо, а часть шкур подняли на шестах, так что со стороны озера получился навес. Стену под навесом скатали и подвязали так, чтобы прямые лучи встающего солнца не попали внутрь, но при этом в маленькое помещение свободно проходил бы воздух – совсем как в более основательных строениях.

– Ну вот, – удовлетворенно воскликнул Даг, отступая на шаг и оглядывая результат своих трудов, – шатер Блуфилд!

Фаун подумала, что скорее это можно было бы назвать «конура Блуфилд»; другие шатры по сравнению с их жилищем выглядели настоящими дворцами. Она подошла поближе и с сомнением заглянула внутрь. «Все в порядке, я просто временное пристанище», – как будто говорил о себе шатер. Только что сменит такое временное пристанище?

Даг присоединился к Фаун, глядя на нее несколько обеспокоенно.

– Многие молодые пары начинают жизнь, имея не больше нашего.

«Похоже на то, но ты-то немолод...».

– М-м... – кивнула Фаун, добросовестно изображая одобрение. Внутри было место для двуспальной постели и немногих вещей, но и только. Что ж, по крайней мере кряжистая яблоня едва ли уронит на них тяжелую ветку...

– Ничего пока не раскладывай, – сказал Даг. – Пусть земля еще немного подсохнет. Мы раздобудем тростник для постели и камни для очага, а может быть, и доски для пола. – Дат нашел на лужайке пару чурбаков – один он зацепил своим крюком, другой прикатил ногой, – и поставил их на попа под навесом. – Вот и сиденья.

Малышка Тези обрадовалась новому шатру, проскользнула внутрь и принялась прыгать, напевая что-то себе под нос. Действительно, это сооружение больше подходило по размеру для ребенка, чем для Дага, хотя он и мог выпрямиться во весь рост под полукруглой крышей. Сарри попыталась позвать дочку прочь, но Фаун остановила ее:

– Не надо – пусть попрыгает. Это своего рода благословение для шатра, мне кажется, – заслужив этим благодарный и весьма проницательный взгляд Сарри.

– Если я могу еще на некоторое время позаимствовать твоих мужей, – сказал Сарри Даг, – то мы могли бы привезти мои вещи, прежде чем я верну тележку.

– Конечно, Даг.

– Мари, – Даг посмотрел на свою тетушку-командиршу, оценивая ее готовность пойти навстречу, – может быть, ты покажешь Фаун окрестности, пока мы будем перевозить вещи?

Понятно: в эту экспедицию Фаун не приглашена... Однако Мари с готовностью закивала. Похоже, эта часть семейства Дага готова была принять Фаун, по крайней мере временно – как и согласиться на установку шатра. Трое мужчин отправились по дороге с тележкой – вовсе не пустой, поскольку оба малыша немедленно в нее залезли; точнее, залезла Тези, а ее маленький братишка отчаянно запищал, так что Рази пришлось его подсадить.

– Обычно здесь более оживленно, – сообщила Мари Фаун, которая оглядывалась вокруг. – Как только я вернулась из дозора и взяла на себя Каттагуса, моя дочь с семейством отправилась на остров Цапли к родным мужа. Они делают для нее новую лодку. – Мари показала на третью хижину; это явно было жилище отсутствующей семьи. Предстояло ли дочери унаследовать родовое имя Мари? И что еще наследуют Стражи Озера, если землей они не владеют? Ну, конечно, не считая их доли Злых... Отводится ли семьям место на берегу так же, как выделяются шатры и кони из общей собственности лагеря?

Мари в сопровождении молчаливой, но явно полной любопытства Сарри провела Фаун вокруг шатров, показала ей, где среди деревьев прячется уборная – не будочка, а узкая яма за загородкой, похожей на навес шатра. Воду нужно было брать из озера, а на очаге постоянно кипятился чайник. Внутри шатра Мари Фаун заметила очаг с настоящей плитой и позавидовала старшей женщине. Стражи Озера явно не были вынуждены ограничиваться лепешками, испеченными на открытом огне. Впрочем, было бесполезно просить разрешения испечь хлеб, не имея ни муки, ни посуды, ни масла, ни яиц, ни молока или сыворотки...

У стены хижины Сарри стоял простой вертикальный ткацкий станок, на котором виднелась неоконченная работа – какая-то грубая ткань, которую Фаун узнала как употребляемую на штаны для верховой езды. Фаун поинтересовалась, из чего изготовляется пряжа, и Сарри объяснила, что на нее идут стебли все того же кидальника: хорошо вымоченные, они Дают прочное и длинное волокно – этим и объяснялось наличие деревянной рамы у берега. Прялки Фаун не заметила. Вообще в помещении мебели было мало – только столы на козлах и перевернутые чурбаки в качестве сидений. Кроватей не было вовсе; свернутые одеяла у стен говорили о том, что Стражи Озера, похоже, и дома спят, как в походе. Теперь Фаун поняла, почему Даг так охотно расположился на полу рабочей комнаты тетушки Нетти.

Снова выйдя наружу, женщины обнаружили, что Даг с тележкой уже вернулся. Помимо седел и сбруи, меча в потертых ножнах и пики, он привез всего один сундучок.

– Это все, что у тебя есть? – спросила его Фаун, когда Даг выложил все рядом с шатром для последующего размещения. В сундучке едва ли могли обнаружиться неожиданные кухонные принадлежности – в него даже запасные сапоги вряд ли поместились бы.

Даг потер спину и поморщился.

– Мои зимние вещи хранятся в лагере у Медвежьего Брода.

Фаун заподозрила, что и там найдется ненамного больше.

– У меня еще есть кредит, – добавил Даг. – Завтра увидишь, как им пользоваться. – С этими словами Даг снова ушел, волоча за собой пустую тележку.

– Что мне делать? – отчаянно крикнула вслед ему Фаун.

– Отдыхай! – не слишком любезно бросил Даг через плечо и свернул на дорогу.

Отдыхать? Она и так отдыхала... или по крайней мере путешествовала, а это если и не было отдыхом, то полезной работой точно не было. Рука Фаун коснулась ее свадебного браслета, она посмотрела на двух женщин, которые, в свою очередь, с сомнением смотрели на нее. Браслет Сарри, заметила Фаун, состоял из двух перевитых друг с другом частей.

– Я собираюсь быть Дагу хорошей женой, – решительно сказала Фаун, но потом ее голос дрогнул. – Только я не знаю, что это значит здесь. Мама многому меня научила – будь здесь ферма, я управилась бы. Я умею делать мыло и свечи, но у меня нет сала и щелока. Я умею готовить и делать заготовки, но здесь нет ни горшков, ни погреба. Будь у меня корова, я могла бы ее доить и делать масло и сыр, если бы нашлась маслобойка. Тетушка Нетти дала мне с собой веретено, спицы, ножницы, иголки... Никогда еще я не видела мужчину, который больше нуждался бы в носках, чем Даг, и я могла бы связать хорошую пару, но у меня нет шерсти. Я умею вести счета и делать хорошие чернила, но здесь нет бумаги, да и переписывать нечего. – Правда, у тех диких индеек, пожалуй, можно было бы раздобыть перья. – У меня умелые руки, но нет инструментов. Должно же для меня найтись дело – не только мне сидеть и жевать кидальник!

Мари улыбнулась.

– Должна сказать тебе, крестьяночка, что, когда ты возвращаешься после недель в дозоре, очень даже приятно посидеть и пожевать кидальник. Даже Даг этому радуется. – Подумав немножко, она добавила: – Дня три радуется, а потом снова начинает приставать к Громовержцу, чтобы он отправил его со следующим отрядом. Громовержец говорит, что он убивает втрое больше Злых, чем кто-нибудь другой, потому что проводит в дозоре вдвое больше времени.

– А чем объясняется остальное? – серьезно спросила Сарри.

– Хотел бы Громовержец это знать. – Мари почесала голову, растерянно глядя на Фаун. – Да, Даг говорил, что ты делаешься беспокойной, если кто-то пытается заставить тебя сидеть смирно. У вас больше общего, чем кажется.

– Можете вы показать мне, чем заняться? – жалобно спросила Фаун. – Пожалуйста! Я готова делать что угодно. Я готова даже орехи колоть. – Дома Фаун ненавидела такое однообразное занятие больше всего.

– Сейчас это делать не время, – с кривой улыбкой ответила Сарри. – Орехи старого урожая – гнилые, а нового – еще зеленые. В этом сезоне мы оставляем то, что упало, свиньям. Вот через месяц, когда поспеет бузина и фрукты, у нас начнется горячая пора. Каттагус станет делать вино, и орехов будет много. Сейчас можно плести корзины и вить веревки.

– Я умею плести корзины, – горячо подхватила Фаун, – если только есть из чего.

– Когда вымокнет следующая порция волокна, я буду рада помощи с прядением, – задумчиво проговорила Сарри.

– Прекрасно! Когда?

– На будущей неделе.

Фаун вздохнула. Рази и Утау как раз заканчивали рыть яму для очага перед шатром Дага, а Тези и ее братишка с пользой проводили время, собирая камни, чтобы обложить очаг. Может быть, Фаун по крайней мере могла бы пока собрать хворост? Пока она осматривала окрестности, заметила Фаун, под навесом их шатра появилась корзина с тремя свежими кидальниками.

– Да ладно тебе, непоседа, – весело сказала Мари. – Отдыхай, пока Даг не вернется от лекарей. Пойди поплавай.

Фаун заколебалась.

– В этом огромном озере? Голой?

Мари и Сарри переглянулись.

– Где же еще? – сказала Сарри. – Хорошо нырять с причала: там достаточно глубоко.

Такая перспектива вовсе не казалась Фаун безопасной.

– Только не ныряй сбоку от него, – добавила Мари, – а то нам придется вытаскивать твою голову из тины, как кидальник.

– Э-э... – Фаун сглотнула и прошептала: – Я плавать не умею.

Брови Мари поползли вверх, а Сарри надула губы. Обе они смотрели на Фаун, как если бы она была чудом природы вроде двухголового теленка. Обычно Стражи Озера смотрели на нее с меньшим изумлением... Фаун покраснела.

– Дагу об этом известно? – спросила Сарри.

– Я... я не знаю. – Может быть, вероятность того, что она утонет, делает ее неподходящей женой для Стража Озера? Когда Фаун сказала, что хотела бы, чтобы ей показали, чем заняться, она не имела в виду уроки плавания.

– Дагу, – неожиданно решительным голосом сказала Мари, – следует об этом узнать. – И к все возрастающему ужасу Фаун добавила: – Немедленно!

Шатер целителей на острове Двух Мостов представлял собой на самом деле три строения с собственным причалом, расположенные в нескольких сотнях шагов от штаба дозорных. Особо большого числа больных этим утром, как обнаружил Даг, явившись туда после возврата тележки на склад, не наблюдалось. К коновязи было привязано всего два коня. Это хорошо: ни поветрия в лагере, ни множества раненых дозорных...

Поднимаясь на крыльцо основного строения, Даг столкнулся с выходящим оттуда Сауном. Ах, все-таки один раненый дозорный есть – хоть и явно на пути к выздоровлению. Юноша выглядел хорошо и только двигался немного неуклюже и иногда ощупывал свою грудь. Лицо Сауна озарилось радостью, когда, подняв глаза, он увидел Дага; однако радость тут же сменилась озабоченностью при виде правой руки на перевязи.

– Даг, друг! Сначала мне сказали, что ты пропал без вести, а потом прошел безумный слух о том, что ты вернулся с этой крестьянской девчушкой – женившись на ней, можешь ты такое представить! Ну и болтуны! – Саун вдруг умолк и только тихо охнул, увидев свадебную тесьму, обвивающую левое предплечье Дага как раз над протезом.

– Мы вернулись вчера под конец дня, – сказал Даг, не обращая внимания на последнее высказывание Сауна. – А ты как? В последний раз, когда я тебя видел, ты пластом лежал в фургоне, выезжавшем из Глассфорджа.

– Когда я снова смог сесть в седло, один из дозорных Чато проводил меня до встречи с отрядом Мари, а уже со своими ребятами я вернулся домой. Мастер-целительница говорит, что я смогу отправиться со своим отрядом, когда они снова выступят в поход, если хорошенько отдохну следующие пару недель. Я все еще иногда охаю, но ничего такого уж страшного. – Взгляд Сауна снова устремился к левой руке Дага. – Но как ты... Я хочу сказать, Фаун милашка и все такое и она здорово тебя веселила, но... Ладно, вы столкнулись со Злым, и, может быть, она... Даг, твоя семья примет ее?

– Нет.

– Ох... – Саун а растерянности умолк. – Если... Куда же вы отправитесь?

– Будет видно. Пока что мы разбили шатер рядом с жилищем Мари.

– Что ж, это разумно. Мари должна защищать своих…– Саун с настороженным и смущенным видом покачал головой. – Никогда не слышал ни о чем подобном. Правда, в Лог-Холлоу мне говорили об одном парне. Он попал в большую беду несколько лет назад – тайком передавал товары и деньги своей любовнице-крестьянке и ее ребенку-полукровке... или нескольким детям – все тянулось довольно долго, пока его не разоблачили. Парень твердил, что добро было его собственное, но совет лагеря счел, что оно принадлежит лагерю, а значит, произошло воровство. Парень не пошел на попятный, и его изгнали.

Даг склонил голову к плечу.

– Это не шутка, – сказал Саун убедительно. – У него все отобрали, прежде чем выгнали. И это в середине зимы! Никто не знает, что с ним потом случилось, – добрался ли он до своей любовницы или...

Саун смотрел на Дага в глубокой тревоге, как будто представлял своего наставника в такой же ситуации. Подвергнет ли теперь Саун сомнению свое преклонение перед Дагом? Даг счел бы, что это хорошо, но только не по такой причине.

– Сходства не так уж много, Саун. Во-первых, сейчас лето... В любом случае я справлюсь.

Такой прямой намек подействовал – более тонкий не был бы понят, решил Даг, – и Саун смущенно рассмеялся.

– Ага, конечно. – Через мгновение он добавил более жизнерадостным тоном, несколько сменив тему: – Я и сам... Ну , ясное дело не с... Я подумываю попросить Громовержца о переводе в Лог-Холлоу этой осенью. Рила сказала, – в голосе Сауна неожиданно прозвучала робость, – что будет меня ждать.

Даг узнал глупое выражение лица – он в последнее время часто видел его в зеркале, когда брился, – и сказал:

– Поздравляю.

– Ничего еще окончательно не решено, понимаешь ли, – поспешно сказал Саун. – Некоторые считают, что я слишком молод, чтобы... ну, чтобы думать о чем-то постоянном. Но как можно ждать, когда...

Даг с симпатией кивнул – и насмешка, и жалость были бы с его стороны сейчас лицемерием. «Неужели и я был когда-то таким же беспомощным?» Даг весьма опасался, что ответ должен был бы быть утвердительным... и не обязательно с оговоркой «в его возрасте».

Саун просиял еще сильнее.

– Ладно. Похоже, тебе целители нужнее, чем мне. Не буду тебя задерживать. Может, я попозже загляну и поздороваюсь с Фаун.

– Думаю, она будет рада увидеть знакомое лицо, – согласился Даг. – Ее, бедняжку, приняли не слишком гостеприимно.

Саун коротко кивнул и ушел. Бывая в лагере, Саун останавливался в семье, жившей дальше по берегу, двое детей из которой находились по обмену в других лагерях, и Даг знал, что юноша, впервые покинувший родной дом, не чувствует отсутствия материнской заботы.

Даг толкнул дверь и вошел в приемную. Знакомый запах трав – резкий и сильный – был особенно заметен сегодня, и заглянув в открытую дверь соседней комнаты, Даг увидел двоих подмастерьев, готовящих лекарства. На огне булькало варево в горшках, на большом столе в центре комнаты лежали груды трав, а одна из девушек что-то усердно растирала в ступке. Подмастерья готовили упаковки снадобий – и для отрядов дозорных, и для фермеров, которые расплачивались монетами или припасами. Даг не сомневался, что некоторые лекарства, запах которых он чувствовал, попадут в лавку в Ламптоне, где будут стоить вдвое дороже, чем получают за них Стражи Озера.

Еще один подмастерье поднял глаза от бумаг, которые заполнял за столом у окна, и улыбнулся Дагу, глядя на лубок на его руке с профессиональным интересом. Однако прежде чем он заговорил, дверь в соседнюю комнату отворилась и оттуда вышла худая пожилая женщина; на поясе ее легкого летнего платья висело с полдюжины медицинских инструментов. Она растирала себе грудь и хмурилась.

Потом она взглянула на Дага и воскликнула:

– Вот и ты, Даг! Я тебя ждала.

– Привет, Хохария. Я встретил Сауна, который выходил отсюда. С ним все будет в порядке?

– Да, он быстро поправляется. Благодаря тебе, по его словам. Как я поняла, ты здорово над ним поработал своим Даром. – Хохария с интересом смотрела на Дага, но от замечаний по поводу его свадебной тесьмы воздержалась.

– Ничего особенного – в нужный момент туда и тут же обратно, только и всего.

Женщина нахмурила брови, но больше ничего уточнять не стала.

– Ладно, заходи. Давай-ка посмотрим на твою руку. – Хохария показала на лубок. – Как же ты справлялся?

– Мне помогали.

Даг последовал за целительницей в ее рабочую комнату и закрыл за собой дверь. Посреди комнаты стояла высокая кровать, на которую за прошедшие годы он не раз укладывал своих раненых товарищей, однако Хохария указала Дагу на стул у стола и сама уселась на соседний. Даг высвободил руку из перевязи и положил на стол, а Хохария сняла с пояса острые ножницы и принялась разрезать бинты. В ответ на расспросы целительницы Даг коротко рассказал о случившемся в Ламптоне. Женщина провела ладонью по его руке, и он ощутил давление ее Дара на собственный – более заметное, чем нажим длинных сильных пальцев.

– Ну, перелом чистый, и вправили кость умело, – заключила Хохария. – Все идет хорошо. Сколько времени минуло – недели две?

– Ближе к трем. – Казалось, прошло гораздо больше времени.

– Если бы не это, – Хохария показала на крюк, – я бы отправила тебя домой выздоравливать естественным путем, но ты, как я понимаю, хотел бы избавиться от лубка поскорее.

– О да!

Хохария улыбнулась в ответ на его прочувствованное восклицание.

– Я сегодня потратила все силы своего Дара на твоего молодого приятеля Сауна, но мой подмастерье будет рад испробовать на тебе свое умение. – Это предложение вызвало у Дага гримасу, которой и заслуживало, но Хохария только усмехнулась. – Ладно тебе, должны же они на ком-то практиковаться. Опыт – молодым. – Она постучала по протезу. – Как культя? Не беспокоит?

– Нет... Скорее нет.

Хохария откинулась на спинку стула, проницательно глядя на Дага.

– Другими словами, беспокоит. Ну-ка, снимем протез и посмотрим.

– С культей все в порядке, – сказал Даг, но все же позволил расстегнуть пряжки и снять протез; умелые пальцы Хохарии пробежали по огрубевшим шрамам. – Иногда она немного побаливает, но сегодня все хорошо.

– Я видела ее и в худшем состоянии. Так что выкладывай, в чем дело.

– Приходилось ли тебе сталкиваться с таким, – осторожно начал Даг, – чтобы отсутствующая конечность все же обладала... Даром?

Целительница потерла свой костлявый нос.

– Фантомные боли?

– Да, что-то вроде, – горячо закивал Даг.

– Чешется и болит? Я о таком слышала. Это, конечно, ужасно раздражает: чешется, а почесать нельзя.

– Нет, не так. О подобном мне говорили. Я однажды повстречал в Лутлии человека... лет двадцать пять назад. Он потерял обе ноги – отморозил их. Бедняга ужасно жаловался на зуд, но при помощи Дара удавалось избавить его и от зуда, и от судорог в отсутствующих ногах. Я имею в виду другое: Дар той конечности, которой нет.

– То, чего не существует, не может иметь и Дар. Не знаю, может ли возникнуть иллюзия Дара, подобно иллюзии зуда. Впрочем, каких только странных галлюцинаций не бывает у людей, так что почему бы и нет?

– Галлюцинация не может выполнять работы.

– Конечно, не может.

– Ну а моя выполнила... точнее, я с помощью призрачного Дара.

– Что еще за чудо? – вытаращила на Дага глаза целительница.

Даг сделал глубокий вдох и описал ей происшествие со стеклянной чашей в гостиной Блуфилдов, ничего не говоря о причине ссоры и уделив все внимание самому восстановлению чаши.

– Большая часть работы – могу поклясться – пришлась на Дар моей левой кисти, – Даг постучал культей по столу, – которой не существует. Потом меня ужасно тошнило и еще час я не мог согреться.

Хохария задумчиво нахмурилась.

– Похоже на то, что ты использовал Дар всего тела. Такое предположение кажется разумным. Почему он проявился в такой форме... что ж, твоя теория о том, что беспомощность правой руки вызвала... – целительница помахала руками, – своего рода компенсацию, представляется справедливой, хотя, признаюсь, и довольно драматической. А потом такое случалось?

– Пару раз. – Объяснять, при каких обстоятельствах, Даг не стал. – Но я не могу вызвать это по желанию. Даже нельзя сказать, что напряжение непременно вызывает подобный эффект. Тут дело случая – по крайней мере мне так кажется.

– А сейчас ты смог бы?..

Даг попытался, сосредоточившись изо всех сил. Ничего. Он разочарованно покачал головой. Хохария закусила губу.

– Какая-то странная форма проекции Дара – может быть. Дар без плоти – нет, такое невозможно.

Даг неохотно признался в том, чего он даже себе не хотел говорить:

– Злые – это ведь чистый Дар, Дар без плоти.

Целительница пристально посмотрела на него.

– Ты знаешь об этом больше, чем я. Я никогда в жизни не видела Злого.

– Вся материальность Злого – чистой воды воровство. Они захватывают Дар и через него – плоть, придавая ей форму по своей воле. Любую жуткую форму...

– Не знаю, Даг, – покачала головой Хохария. – Мне нужно хорошенько подумать.

– Пожалуйста, придумай что-нибудь. Я... – Даг проглотил слово, которое чуть не сорвалось с языка: «испуган», – и заменил его на «очень озадачен».

Целительница коротко кивнула, поднялась и позвала подмастерье, которого представила как Отана. Паренек выглядел взволнованным – то ли из-за знакомства со знаменитым дозорным, то ли потому, что ему позволили прибегнуть к лечению Даром, – Даг не мог определить. Хохария уступила свое место Отану и встала рядом, скрестив руки на груди. Подмастерье уселся и стал сосредоточенно водить руками над правой рукой Дага.

– Хохария, – сказал он через несколько мгновений, – я не могу пробиться – дозорный закрыл свой Дар.

– Расслабься, Даг, – посоветовала Хохария.

Даг наглухо закрылся сразу же, как накануне пересек мост, ведущий на остров. Ему совсем не хотелось открываться и теперь. Однако это ведь необходимо... Даг постарался.

Отан покачал головой.

– Все еще не могу пробиться. – Паренек выглядел расстроенным, как если бы считал неудачу своей виной. Подняв глаза на Хохарию, он сказал: – Может, лучше ты попробуешь, мэм?

– Я совсем выдохлась. Ничего не смогу по крайней мере до завтра. Да расслабься же, Даг!

– He могу...

– Ну и настроение у тебя сегодня! – Целительница обошла стол и, хмурясь, посмотрела на них обоих; подмастерье поежился. – Вот что, попробуйте поменяться ролями. Потянись ты, Даг. Это должно заставить тебя открыться.

Он кивнул и попытался проникнуть в Дар подмастерья. Напряжение, вызванное отвращением к такому заданию, боролось со страстным желанием избавиться от надоевшего лубка – ведь возможность была такой дразняще близкой. Подмастерье смотрел на него, как побитый щенок, растерянный, но жаждущий угодить. Его рука легко лежала на руке Дата, лицо было серьезным, Дар открытым во всю ширь.

Повинуясь порыву, Даг придвинул культю к их сомкнутым рукам. Его Дар сильно и резко вспыхнул... Отан вскрикнул и отшатнулся.

– Ох! – выдохнула Хохария.

– Призрачная рука, – мрачно сказал Даг. – Отсутствующая кисть проявила свой Дар. Вот так. – Правое предплечье Дата было переполнено Даром, похищенным у подмастерья. Призрачная рука, появившаяся всего на мгновение, снова исчезла. Даг дрожал, но если спрятать руки под стол, это только привлечет к этому большее внимание. Он заставил себя сидеть смирно.

Подмастерье прижимал к груди собственную правую руку, растирая ее и глядя на Дага широко раскрытыми глазами.

– Ой, – прошептал он, – что это было? Я хочу сказать – я ничего... Разве я что-нибудь сделал?

– Прости. Прости меня, – промямлил Даг. – Мне не следовало... – Случившееся было чем-то новым – новым и слишком похожим на магию Злого, чтобы Даг не почувствовал беспокойства. А впрочем, может быть, существует только один вид действия Дара. Разве это было воровство – взять то, что кто-то от всей души тебе предлагает?

– Моя рука совсем холодная, – пожаловался Отан. – Только... тебе-то помогло? Хохария, я и в самом деле совершил исцеление?

Хохария провела пальцами по руке подмастерья и по руке Дага; ее лицо стало странно невыразительным.

– Да. Дар руки Дага получил надежное подкрепление.

Отан явно приободрился, хотя и продолжал нянчить свою руку.

Даг пошевелил пальцами – рука уже совсем не болела.

– Я теперь чувствую в руке тепло.

Хохария, глядя на них обоих с одинаковым вниманием, велела подмастерью наложить Дагу легкий лубок. Отан сначала обмыл шелушащуюся, неприятно пахнущую кожу, к огромной благодарности Дага. Собственная правая рука паренька явно оставалась слабой; он дважды ронял бинт, и Хохарии пришлось помочь ему завязать узел.

– С ним все будет хорошо? – заботливо поинтересовался Даг, кивнув на подмастерье.

– Думаю, через несколько дней все придет в норму, – ответила Хохария. – Он осуществил... гораздо более сильное подкрепление Даром, чем я обычно позволяю делать подмастерьям.

Отан с гордостью улыбнулся, хотя глаза его все еще оставались встревоженными. Хохария поблагодарила его и отпустила, потом снова села напротив Дага.

– Хохария, – жалобно сказал Даг, – что со мной творится?

– Я не уверена. – Целительница поколебалась. – Тебя когда-нибудь испытывали – чтобы сделать мастером?

– Да, давным-давно. У меня не оказалось ни умения, ни терпения, хотя Дар распространялся на милю, так что меня определили в дозорные – именно этого я ужасно хотел.

– Когда это было – лет сорок назад? А в последнее время тебя не испытывали?

– Не было смысла. Такие таланты не меняются, когда человек уже взрослый... ведь верно?

– Ничто живое не остается неизменным. – Глаза Хохарии заинтересованно блеснули – или это была жадность? – Это был не призрак, сказала бы я. Проявление Дара было самым живым, какое я только видела. Интересно, смог бы ты придавать форму лечебному воздействию?

Уж не думает ли она обучить его искусству целителя, тому тонкому применению Дара, которым владеет сама? Даг был растерян.

– В нашей семье мастер – Дор.

– Ну и что? – Проницательный взгляд женщины заставил Дага смущенно поерзать.

– Я ведь не контролирую... эти проявления. Скорее призрачная рука делает что хочет.

– Да брось, разве ты не помнишь, каким дрожащим был, когда у тебя впервые проявился Дар? Бывают дни, когда мои подмастерья совсем расклеиваются. Если уж говорить по правде, иногда такое случается и со мной.

– В пятьдесят пять немножко поздно становиться подмастерьем, тебе не кажется? – Хохария была на десять лет моложе Дага; он помнил, когда она сама была еще подмастерьем. – И как бы то ни было – мастеру нужны две руки. – Даг помахал культей, чтобы напомнить о препятствии.

Хохария начала было возражать, но умолкла, обдумывая сказанное Дагом.

– Я – дозорный и всегда им был. Это у меня хорошо получается. – Дрожь страха пробежала по телу Дага при мысли о том, что он может перестать быть дозорным – странное чувство, если учесть, что охота на Злых – самое пугающее занятие. Однако Даг помнил собственные слова, сказанные в Глассфордже: «Ни один из нас не мог бы справиться в одиночку, так что горожане в долгу перед всеми нами». И мастера, и дозорные – все необходимы.

«Все необходимы, и всеми можно пожертвовать». Хохария пожала плечами, признавая поражение, и сказала:

– В любом случае покажись мне завтра. Я хочу еще раз посмотреть на твою руку. – После мгновенной запинки она добавила: – На обе руки.

– Буду рад. – Даг подвигал рукой. – А нужен ли теперь лубок?

– Нужен – чтобы напоминать тебе, что не следует делать глупостей. Знаю я вас. Вы, дозорные, все одинаковы. Дай подкрепленному Дару время оказать действие, а там посмотрим.

Даг кивнул, встал и вышел из комнаты, отчетливо осознавая, с каким любопытством Хохария смотрит ему вслед.

6.

Даг, вернувшись из шатра целителей, совсем не хотел рассказывать о пугающем происшествии с подмастерьем, но никто его ни о чем и не спросил; зато пять человек воспользовались возможностью сообщить ему о необходимости научить жену плавать. Даг нашел идею превосходной, однако Фаун с облегчением восприняла тот факт, что рука его все еще оставалась в лубке.

– Ну не можешь же ты отправиться плавать с рукой на перевязи, – твердо сказала она. – Тебе сказали, когда можно будет ее снять?

– Скоро.

Фаун восприняла это с облегчением, и Даг не стал уточнять, что «скоро» вполне могло означать «завтра».

Маленький сын Сарри, которого его отцы раньше уговорили носить камни для очага и похвалили за это, снова взялся за это дело, ковыляя по лужайке с такими большими камнями, какие только его пальчики могли ухватить, и увлеченно кидая их в очаг. Когда излишки его добычи были удалены из очага, это привело к небольшому скандалу. Оскорбленный рев удалось предотвратить только лакомством из скудных еще сохранившихся деревенских запасов Фаун, и Даг, усмехаясь, отнес малыша к его многочисленным родителям. Тем вечером Фаун и Даг кипятили воду для чая на впервые разведенном домашнем огне, хотя на ужин им снова пришлось ограничиться холодным кидальником. Судя по выражению лица Фаун, она начинала понимать все связанные с кидальником шутки...

Они кинули в огонь шкурку и сидели рядом у потрескивающих поленьев, глядя, как за деревьями на дальнем берегу угасает свет заката. Несмотря на всю свою усталость и тревогу, Даг все еще находил удовольствие в том, чтобы следить, как свет и тени играют на лице Фаун, на ее блестящих упругих волосах, зажигают искры в темных глазах. Даг думал о том, что, сколько бы времени ни прошло, смотреть на лицо Фаун будет для него тем же, что наблюдать закат – никогда не повторяющийся и всегда дарящий радость.

Тени сгущались, и древесные лягушки начали свою хриплую распевку под аккомпанемент гулкого кваканья лягушек-быков в камышах. Наконец наступило время помахать рукой, прощаясь на ночь, обитателям соседних шатров, и опустить полотнище, служившее навесом. При свете восковой свечи – подарка Сарри – Даг и Фаун разделись и улеглись. Часы, проведенные в обществе Фаун, успокоили нервы Дага, но он, должно быть, все еще выглядел напряженным и отстраненным, потому что Фаун провела пальцами по его лицу и прошептала:

– Ты, наверное, устал. Ты... ты хочешь?..

– Я мог бы взбодриться. – Даг поцеловал упавшие на лицо Фаун кудри и позволил своему Дару обрести свободу. – Хм-м...

– Ты о чем?

– Твой Дар выглядит сегодня очень привлекательно... сияет. Думаю, наступают дни твоей плодовитости.

– Ох! – Фаун приподнялась, опершись на локоть. – Значит, я выздоравливаю?

– Да, но... – Даг тоже приподнялся. – Мари говорила, что ты внутри должна выздоравливать с такой же скоростью, как снаружи. Судя по этим... – он коснулся губами лиловых отметин на шее Фаун, – я предположил бы, что твое лоно еще не готово рискнуть зачать ребенка, и так будет еще несколько месяцев.

– Нет. И вообще я еще не готова. – Фаун откинулась на спину и стала смотреть на сделанную из шкур крышу. – Никогда не думала, что буду рожать в шатре, хотя, конечно, у Стражей Озера так принято. И мы не готовы к зиме. У нас недостаточно... – Фаун неопределенно помахала рукой, – всяких вещей.

– Мы путешествуем налегке, не как фермеры.

– Я видела, что находится внутри хижины... шатра Сарри. Она-то не путешествует налегке – у нее же дети.

– Ну да... Пока дети Дора и Омбы были малы и еще не разъехались, переезд из одного лагеря в другой оказывался большой морокой. Я обычно старался в это время отсутствовать – быть вместе с отрядом в дозоре, – виновато признался Даг.

Фаун неуверенно вздохнула и продолжала:

– Середина лета миновала. Сейчас время делать запасы и готовиться к зиме, темноте и холоду.

– Поверь, прямо сейчас к Медвежьему Броду движутся караваны с запасами кидальников на зиму. Когда я был мальчишкой и еще не стал дозорным, я обычно сопровождал их. Только сейчас такой сезон, когда легче отправить людей к пище, чем пищу к людям.

– Речь идет только о кидальниках?

– Фрукты и орехи тоже скоро созреют. Большинство свиней мы съедим прямо здесь. Обычно в сезон приходится по одной туше на шатер; раз здесь четыре шатра, предстоят четыре пиршества. И еще рыба... ну и, конечно, индейки. Охотники привозят оленину из лесов. Я подростком часто охотился, да и теперь иногда занимаюсь этим в промежутках между походами. Завтра я тебе покажу, как работает наш склад.

Фаун посмотрела на Дата, закусив белыми зубами нижнюю губу.

– Даг... Каковы наши планы на будущее? – Ее маленькая рука коснулась его лубка. – Что будет со мной, когда ты снова отправишься в дозор? Ведь Мари, и Рази, и Утау – вообще все, кого я знаю, – уедут тоже.

Дагу не требовалось прибегать к Дару, чтобы ощутить ее опасения.

– К тому времени, я думаю, ты будешь лучше знакома с Сарри, Каттагусом и дочерью Мари и ее семейством. Каттагус, кстати, дядя Сарри – он по рождению Оттер. Я планирую вести себя тихо и позволить всем к тебе привыкнуть – привыкнуть к мысли о том, что моя жена – крестьянка; привыкли же люди к тому, что у Сарри два мужа.

И все же... обычно, когда дозорные отправлялись в поход, они могли быть уверены, что за их семейством в их отсутствие присмотрят родичи и товарищи по дозору, да и вся община в целом. Даг всегда считал такую заботу несомненной, такой же надежной, как скала, и теперь сомнение пугало, как треск предательского льда под ногами.

Даг небрежно продолжал:

– Думаю, я смог бы пропустить следующий поход и воспользоваться невостребованным отпуском. В лагере тоже найдется много работы. Иногда в свободное время я помогаю Омбе объезжать молодых лошадей, приучать их к тому, чтобы на них ездил высокий мужчина. У нее, понимаешь ли, в подмастерьях по большей части девушки.

Фаун все еще смотрела на него с сомнением.

– Ты думаешь, к тому времени Дор и твоя мама снова начнут с тобой разговаривать?

Даг пожал плечами.

– Следующий ход – за ними. Ясно, что Дор не одобряет мою женитьбу, но скандалов он не любит. Он не даст себе волю, если только его не заставят действовать. Что касается мамы... предостережение она получила. Она умеет приводить меня в ярость, и, наверное, я ее тоже, но матушка не глупа. К тому же она последний человек в лагере, который захочет, чтобы совет диктовал ей, как себя вести. Она не станет выносить сор из избы. Все, что нам нужно, – это дать время сгладить вражду и не нарываться на неприятности.

Слова Дага ободрили Фаун, но в ее Даре оставались темные пятна, хоть и перемежающиеся со свежим сиянием выздоравливающего тела. Даг подозревал, что к тревогам Фаун добавляло свою тяжесть незнакомое окружение. Он наблюдал, как тоска по дому терзает молодых дозорных, гораздо менее Фаун оторванных от привычной жизни, и решил про себя непременно завтра найти знакомые дела для ее трудолюбивых рук. Да, нужно сделать ее жизнь наиболее похожей на привычную, пока она не найдет равновесия.

Тем временем – здесь, в шатре Блуфилд – предстоящие занятия были не такими уж отчаянными и вполне знакомыми, хотя от этого не менее заманчивыми. «Снова дарить наслаждение по очереди...» Даг нашел нежные губы Фаун и открыл свое сердце ее Дару – во всей его сложности лабиринта света и тьмы.

На следующее утро Даг исчез на несколько часов, но к обеду вернулся – на обед у них снова был кидальник, но Даг, похоже, не возражал. Затем, как и было обещано, он повел Фаун на таинственный склад. Склад оказался рядом длинных сараев, скрытых в чаще леса, тянущегося за штабом дозорных. Внутри одного из сараев находилась женщина-распорядительница; она сидела за столом с пером в руке, обложенная многочисленными амбарными книгами. Рядом с ней в деревянной люльке спал грудной ребенок. Во всю длину строения тянулись высокие – до потолка – полки. В полутемном помещении пахло кожей, травами и какими-то незнакомыми Фаун веществами.

Пока Фаун ходила между рядами полок, разглядывая товары, которыми они были забиты, Даг вполголоса советовался с распорядительницей; потом та достала несколько амбарных книг, что-то в них нашла и сделала какие-то новые записи. В одном случае Даг удивленно переспросил: «Они все еще тут?», засмеялся и окунул перо в чернила, чтобы что-то отметить в книге. Лубок, как заметила Фаун, сегодня ему почти не мешал, и Даг постоянно вынимал правую руку из перевязи.

Потом Даг повел Фаун в дальний угол и с ее помощью отобрал меха и кожаные изделия по какой-то собственной схеме – в том числе полдюжины прекрасных темных шкурок, напоминавших мех каких-то похожих на хорьков зверей; это были, как он сказал, шкурки норки, мелкого хищника, живущего в лесах к северу от Мертвого озера. Еще он выбрал чудесный белый мех, мягкий, как взбитые сливки, – шкурку снежной лисицы; ничего подобного Фаун никогда не видела и не касалась. Все это, сказал Даг, будет его свадебным даром маме Блуфилд и тетушке Нетти, и Фаун не могла не признать, что они неизмеримо превосходили те меха, что продавались на рынке Ламптона.

– Каждый отряд обычно привозит что-нибудь, – объяснил Даг. – Это зависит от того, где дозорные были и какие возможности подвернулись. Та часть добычи, которую воин не может или не хочет использовать сам, попадает на склад, и дозорный получает за нее кредит и может или воспользоваться чем-то аналогичным позже, или обменять на что-то другое. Излишки накапливаются, а потом их отвозят крестьянам, продают, а мы покупаем на эти деньги то, что нам нужно. После всех лет, которые я провел в дозоре, у меня большой кредит. Ты подумай о том, в чем нуждаешься, Искорка, и есть шанс, что мы все это найдем на складе.

– Как насчет кухонной утвари? – с надеждой спросила Фаун.

– В следующем сарае что-нибудь подберем, – пообещал Даг.

Он по одной вытащил еще три свернутых шкуры из дальнего угла, и Фаун с трудом отнесла их к столу смотрительницы, чтобы сделать соответствующую запись. Потом Даг, внимательно рассмотрев имеющуюся сбрую, выбрал поношенное, но крепкое вьючное седло, и они вынесли все выбранное через двойные двери склада на крыльцо.

Вернувшись, Даг потыкал носком сапога три большие тюка.

– А вот это, – сказал он, – мое собственное имущество. Я несколько удивлен, что оно еще тут хранится. Две шкуры прибыли из Лутлии, когда я вернулся домой, а третью я добыл зимой три года назад, когда нес дозор далеко на юге. Я предназначаю кое-что твоему отцу. Давай-ка разверни.

Фаун с трудом распутала высохшие сыромятные ремни и развернула невероятного размера волчью шкуру.

– Клянусь богами! Эта тварь, должно быть, была размером с лошадь!

– Примерно так.

Фаун нахмурилась.

– Только не говори мне, что это был обычный зверь!

– Нет. Это глиняный волк. Тот самый, под тушей которого, как мне рассказывали, меня нашли на Волчьем перевале. Оставшиеся в живых мои братья по шатру – ты назвала бы их шуринами – выделали ее для меня. Мне так и не хватило духа сказать им, что шкура мне не нужна. Я отнес ее на склад, рассчитывая, что кому-нибудь она пригодится, но так она тут и осталась.

Фаун подумала, что именно этот волк, наверное, и изувечил Дага.

– Из нее получится ковер на всю гостиную. Только уж очень страшно будет на нее смотреть, зная, как ты ее заполучил.

– Признаю, желания смотреть на эту Шкуру я не испытываю. Не знаю, какие чувства твой папа питает ко мне теперь, – может быть, он и пожалеет, что волку не дали пожевать меня еще. Правда, рассказывать историю этого зверя я, пожалуй, не стану. Две другие шкуры заслуживают, чтобы ты на них тоже взглянула.

Фаун развернула второй огромный сверток и отшатнулась. Толстая черная кожа, кое-где покрытая длинными жесткими серыми волосами, слишком напоминала по форме кожу человека. Морда, похожая на человеческое лицо, все еще сохраняла страшные клыки.

– Еще один глиняный зверь, только другая разновидность. Быстрые и смертоносные, они двигались в темноте, как тени. Это будет, пожалуй, подходящий подарок для Рида и Раша.

– Ох, Даг, до чего он страшен! – Фаун задумчиво кивнула. – Хороший выбор подарка.

Даг усмехнулся.

– Будет им о чем подумать.

– Тварь станет им сниться по ночам, мне кажется. – Или на самом деле следовало бы сказать не «кажется», а «надеюсь»? – Ты сам убил зверюгу? Милосердные боги, как это тебе удалось?

– Наверное, убил. Если не именно эту, то очень многих таких же.

Фаун снова свернула и перевязала ремнями обе шкуры, потом взялась за третью. Она была тоньше и мягче и лишена волос. Шкура все разворачивалась и разворачивалась, пока под изумленным взглядом Фаун не растянулась на крыльце на целых девять футов. Тонкая кожа несла на себе прекрасный рисунок, напоминающий увеличенную шкуру змеи, переливающийся под рукой Фаун бронзово-зеленым и рыже-коричневым. В длину животное не уступало лошади, лапы у него были короткими и толстыми, кончающимися загнутыми черными когтями. При выделке челюсти сохранили, и выглядели они неправдоподобно страшными: как раскрытый медвежий капкан, полный острых как бритва зубов.

– Какой Злой сотворил такое чудовище? И из какого зверя?

– Это вовсе не глиняное существо. Это аллигатор – ящерица, живущая в южных болотах. Самый обычный настоящий зверь... мы так думаем. Разве что кто-то из наших предков-магов как-то изрядно напился. Злые не так уж часто, благодарение отсутствующим богам, появляются далеко к югу от Мертвого озера, хотя трудно даже вообразить, что получается, когда они там все-таки вылупляются. В южные болота лучше отправляться в дозор зимой, потому что холод делает аллигаторов и тех глиняных людей, в которых их превращают Злые, малоподвижными. Эту тварь мы, впрочем, поймали просто во время обычной охоты.

– Обычной охоты? Он выглядит так, как будто мог бы разделаться с человеком в два укуса!

– На берегах проток они очень опасны. Аллигаторы лежат в воде, как бревна, но двигаться при желании могут очень быстро. Они хватают добычу зубами и утаскивают под воду, чтобы она утонула, а потом рвут на части и пожирают, когда она немного протухнет. – Даг наклонился и провел пальцами по блестящей шкуре. – Думаю, что тут получатся сапоги для твоего папы и Вита, да еще и пояса и кошельки для мамы и тетушки Нетти.

– Даг, – с любопытством спросила Фаун, – а море ты когда-нибудь видел?

– Ага, раза два. Южный берег, в окрестностях Серой реки. Восточного моря я не видел.

– На что оно похоже?

Даг уселся на крыльце, скрестив ноги, и стал гладить шкуру болотного ящера, задумчиво глядя на ее узоры.

– В первый раз я попал туда почти тридцать лет назад. Никогда этого не забуду. К западу от Серой реки, между ее руслом и Уровнями, земля плоская и по большей части безлесная. В ту широкую, как небо, степь отправляются только конные дозоры. Командир отряда велел нам рассредоточиться, так что между дозорными было по полмили, и цепь протянулась миль на пятьдесят. Мы день за днем ехали на юг. Стояла весна, воздух был мягким и голубым, всюду вокруг еще только появлялась свежая зелень и расцветали цветы. Это был самый приятный дозор в моей жизни. Мы тогда нашли еще неподвижного Злого и разделались с ним, почти не замедляя движения. В остальном мы просто нежились на солнце, болтали ногами, вынув их из стремян, и едва поддерживали связь с другими дозорными справа и слева. К концу недели цвет неба переменился, сделался серебристым, мы выехали к дюнам, и вот там-то... – Голос Дата стих, и он сглотнул. – Прибой выплескивал пену на песок, шумел и шумел, никогда не прекращаясь. Я и представить себе не мог, что существует столько оттенков синего, серого и зеленого. Море было таким же просторным и ровным, как Уровни, но оно было живым. Дар говорил мне, насколько оно живое, как если бы море породило весь белый свет. Я мог только сидеть и смотреть. Мы все спешились, сняли сапоги и дурачились, прыгая и выскакивая из этой соленой воды, теплой, как молоко.

– А что случилось потом? – спросила Фаун и стала ждать ответа, затаив дыхание.

Даг пожал плечами.

– Мы разбили на ночь лагерь на пляже, потом переместились еще на пятьдесят миль и двинулись на север. На обратном пути было холодно и дождливо, и мы напрасно страдали – Злых мы больше не нашли. – Помолчав мгновение, Даг добавил: – Дерево, которое волны выносят на берег, горит странным и прекрасным разноцветным огнем. Никогда ничего подобного не видел.

Его слова были простыми и понятными, как всегда бывали его рассказы, и Фаун сама не могла понять, почему ей казалось, будто она подслушивает молитву, и почему слезы затуманили ее глаза.

– Даг, – прошептала она, – а что за морем?

Брови Дага сошлись к переносице.

– Никто этого точно не знает.

– А могут там быть другие земли?

– Ах, это... Да. По крайней мере раньше были. На старинных картах изображены другие континенты – целых три. Оригинальные карты не сохранились, так что можно только гадать, насколько точны копии. Но если какие-нибудь корабли и отправлялись, чтобы узнать, что там находится, я не слышал о том, чтобы они возвращались. Некоторые говорят, что боги наложили запрет, и всякого, кто осмеливается удалиться слишком далеко, уничтожает божественное проклятие. Некоторые же предполагают, что другие земли захвачены Злыми и теперь мертвы от берега до берега, так что ни одного человека там нет. Мне не слишком нравится такая картина. Только можно предполагать, что, если бы за морем жили люди и у них были бы корабли, за последнюю тысячу лет кого-нибудь занесло бы бурей к нашим берегам, а о таком я никогда не слышал. Может быть, тамошние жители наложили запрет на контакты с нами, пока мы не выполним свой долг и общаться снова не станет безопасно. Это было бы разумно.

Даг помолчал, глядя в даль времени или пространства, недоступного Фаун, и продолжал:

– Легенда гласит, что существует или существовало когда-то другое поселение выживших на нашем континенте, к западу от Уровней и великих гор, которые будто бы стоят за ними. Может быть, мы когда-нибудь узнаем, правда ли это, если кто-то – мы или они – попробует проплыть вдоль берега. Для каботажного плавания не нужны такие уж большие корабли...

– С серебряными парусами, – вставила Фаун.

Даг улыбнулся.

– Думаю, такое когда-нибудь случится. Не знаю, доживу ли. Если...

– Если?

– Если мы сможем достаточно долго прижимать Злых, чтобы люди взялись за такое... Речники достаточно смелы, чтобы попробовать, только такая затея потребует очень больших ресурсов и людских жизней. Потребовался бы принц или великий лорд, чтобы снарядить подобную экспедицию, а их теперь нет.

– Или компания богачей, – предположила Фаун. – Или очень большая компания самых обыкновенных людей.

– И один болтливый лунатик, который уговорил бы их раскошелиться. Кто знает, может быть... – Даг задумчиво улыбнулся, представив себе такую картину, потом покачал головой и поднялся. Фаун тщательно свернула потрясающую шкуру болотного ящера.

Даг вернулся к хранительнице, чтобы позаимствовать бумагу, чернильницу и перья, и они с Фаун уселись за ближайшим дощатым столом в кружевной тени деревьев, чтобы написать письма в Вест-Блу. Фаун не скучала по родной деревне – она рвалась оттуда и мнения не переменила, – но сообщить родителям, что уже пустила корни в новой почве, не могла. Учитывая, какую кочевую жизнь ведут Стражи Озера, может быть, ее дом никогда и не будет каким-то определенным местом. Дом для нее – это Даг. Она смотрела, как он пишет, стиснув перо пальцами правой руки и придерживая бумагу, которую норовит унести теплый ветерок, крюком, потом склонила голову и занялась собственным письмом.

«Дорогие мама, папа и тетушка Нетти! Мы добрались до места позавчера. – Неужели прошло всего два дня? – Со мной все в порядке. Озеро очень... – Фаун пощекотала пером подбородок, решила, что не должна ограничиваться словом «мокрое» и написала «большое». – Мы снова встретились с тетушкой Дага Мари. Мне нравится ее... – Фаун вычеркнула «хижина» и написала «шатер». – С рукой у Дага лучше...» – Она продолжала в том же духе, пока не заполнила полстраницы столь же содержательными высказываниями. Свободного места все еще оставалось слишком много. Фаун решила описать детишек Сарри и место, где они разбили свой шатер, так что под конец жизнерадостные описания едва уместились на странице. Ну вот...

Было столько всего, о чем она не написала! Штаб дозорных, разграфленная доска Громовержца, Дор, его пугающая хижина и подвешенные к крыше кости, бесполезность разделяющего ножа после такого далекого пути... Унылое настроение Дага. Угроза уроков плавания, и притом голышом. Нет, о некоторых вещах лучше умолчать.

Даг закончил свое письмо и протянул его Фаун, чтобы та прочла. Оно было очень вежливым и ясным, почти как список с уточнениями, кому какой подарок причитается. Обе лошади и вьючное седло, а также прекрасные меха предназначались маме, шкура глиняного человека для близнецов описывалась без пояснений. Фаун усмехнулась, представив себе переполох, который возникнет в Вест-Блу, когда там развернут три устрашающие шкуры.

Даг заглянул в сарай, вернул чернильницу и перья и вышел, держа в руках запечатанные письма, как раз когда к крыльцу подъехала девушка на неоседланной красавице-кобыле, серой в яблоках. За ней бежал вороной жеребенок месяцев четырех; Фаун решила, что никогда еще не видела такой изящной головы и прекрасных темных глаз. Пока Даг и девушка навьючивали поклажу, Фаун попыталась с ним подружиться. Жеребенок был не прочь поиграть и в конце концов позволил почесать себе ухо. Фаун не могла себе представить, чтобы ее мать или кто-то другой из семьи ездил верхом на чудесной кобыле; может быть, ее удастся запрягать в легкую тележку для поездок в деревню. Ну и будут же на нее глазеть!

Со стороны штаба показался всадник, одетый как дозорный. Это оказался курьер, отправляющийся на юг, – старый приятель Дага. На какую старую услугу сослался Даг, Фаун не поняла, но несмотря на сомнение, с которым дозорный смотрел на крестьянскую жену Дага, доставить свадебные дары он взялся. Курьер задержался ровно на столько времени, сколько было нужно для подробного описания фермы родителей Фаун и дороги к ней, и отбыл, ведя в поводу покладистую кобылу; жеребенок вприпрыжку припустил следом. Девушка, приведшая лошадей, смотрела им вслед с совершенно безутешным выражением.

После этого Даг отвел Фаун в соседний сарай, где они нашли почти новую кухонную утварь – конечно, не то, что нужно для оборудования настоящей кухни, но по крайней мере некоторую посуду, с помощью которой можно приготовить более приличную еду, чем сырой нарезанный ломтями кидальник и чай. К радости Фаун, на складе нашлось несколько фунтов хлопка с берегов реки Грейс, чистого и вычесанного, большой куль чесаной шерсти и три пучка хорошего льна. Инструменты, полученные Фаун в качестве свадебного подарка от тетушки Нетти, теперь найдут применение. Несмотря на поклажу, возвращалась Фаун к своему шатру более легкими шагами; она уже планировала, как заставить Дага посидеть смирно, пока она будет снимать мерку с его ног, чтобы связать носки.

На следующий день Даг вернулся из шатра целителей без перевязи и лубка; улыбка не покидала его лица. Он радостно сгибал и вытягивал руку, сообщив, что Хохария велела ему еще неделю беречь ее;, это указание он интерпретировал как запрет только на упражнения с оружием. Всем остальным – включая Фаун – он начал заниматься незамедлительно...

К молчаливому ужасу Фаун, Даг первым делом заставил ее отложить веретено и отправиться на первый урок плавания. Ее страх перед водой заглушался только смущением из-за необходимости снять одежду, но Дату каким-то образом удалось заставить ее забыть и о том, и о другом. Они миновали колышущиеся под ветром камыши и остановились там, где вода доходила Дагу до пояса, а Фаун – до груди. Мутная вода озера давала им вполне достаточное прикрытие: зеленовато-золотистая глубина почти от поверхности делалась непрозрачной. Верхний слой воды, нагретый солнцем, был теплый, как в ванне, хотя ниже чувствовался холод, Фаун поджимала пальцы, ступая в мягкую тину. Их сопровождало головокружительное движение водяных жуков – маленьких черных овалов, которые весело суетились вокруг, похожие на бусинки, и проворных водяных пауков, чьи тонкие ножки оставляли вмятинки на коричневой поверхности воды. Даг сразу же привел жуков-бусинок в пример Фаун: предложил ей устраивать маленькие водовороты рукой и смотреть, как жучки выныривают на поверхность.

Даг объяснил Фаун, что она от природы более плавуча, чем он сам, и воспользовался возможностью похлопать ее по наиболее плавучим частям. Фаун сочла его жизнерадостное заявление «не важно, насколько глубока вода, Искорка, ты все равно будешь иметь дело только с верхними двумя футами» излишне оптимистичным, но под влиянием его уверенности и неизменного хорошего настроения постепенно начала чувствовать себя в воде более свободно. На второй день, к собственному изумлению, она впервые в жизни поплыла; на третий день она по-собачьи преодолела несколько ярдов.

Даже Даг был вынужден признать, что из-за постоянно цветущей воды озера Хикори все обитатели его берегов к концу лета (гораздо раньше, подумала Фаун, хоть и не сказала этого вслух) начинали пахнуть ряской, но Сарри показала Фаун родник в лесу, где можно было не только прополоскать выстиранную в озере одежду, но и набрать воды для питья, которую не обязательно кипятить. Фаун впервые в своей замужней жизни занялась стиркой и потом с удовлетворением от хорошо сделанной работы понюхала развешанное на веревке белье.

Вечером Даг принес небольшую индейку, Фаун ощипала ее и радостно сложила перья в мешочек, предвкушая будущие подушки и перины. Птицу они зажарили на своем очаге и позвали Мари и Каттагуса помочь с ней расправиться. Фаун закончила вечер, накинув первую хлопчатобумажную нить на спицу, чтобы связать Дагу носки; у нее возникло чувство, что, может быть, в конце концов лагерь и станет ей домом.

Через два дня Даг заменил урок плавания поездкой на лодке. У него был специальный крюк, крепящийся к протезу, позволявший ему управляться с веслом. Фаун после короткого обучения на причале Даг позволил устроиться на носу с собственным веслом. Сначала она нервничала и чувствовала себя неуклюжей; огромное пространство воды впереди пугало – ведь Даг был сзади и вне ее поля зрения, – но скоро Фаун уловила ритм движения. Когда они обогнули Ореховый остров, покрытая гребешками волн поверхность озера сменилась зеркальной гладью, и Фаун совсем успокоилась. Они помедлили у берега, любуясь отражением в воде засохшего дерева, голые белые ветви которого ярко выделялись на фоне зелени леса. На дереве гнездились ширококрылые канюки; несколько птиц грациозно кружились в воздухе или сидели на ветвях, и Фаун улыбнулась, вспомнив, как испугал их краснохвостый сарыч в окрестностях Глассфорджа. Более крупных хищников, насколько было известно Фаун, отпугивала от островов магия Стражей Озера.

Потом они свернули в протоку с удивительно чистой водой; воздух над ней был неподвижным и жарким. Над протокой склонялись огромные кусты бузины, ветви которых усеивали тяжелые грозди зеленых ягод, медленно начинавших приобретать многообещающий красный оттенок. Через месяц ягоды созреют и станут черными, и Фаун отчетливо представила себе, как подросток Даг собирал их с лодки. Блеснувший на солнце окунь выскочил из воды и упал в лодку прямо к ногам Дага; смеясь над испугавшейся Фаун, Даг осторожно поднял трепыхающуюся рыбку и отправил обратно в воду. Он категорически отверг обвинение в том, что приманил окуня своей магией: «Слишком мелкая добыча, Искорка!».

Обогнув заросли водорослей и рогоза, в которых хрипло чирикали и свистели красноплечие трупиалы, они наконец выбрались на широкий плес, заросший круглыми плоскими листьями лилий, широко раскрывших белые цветки, подставляя их солнечным лучам. Тонкие синие стрекозы с радужными крылышками и более массивные алые летуны прошивали воздух над заводью, а на корягах грелись многочисленные черепахи; их коричневые спинки блестели, как полированный камень. Вдоль дальнего берега медленно вышагивала голубая цапля; замерев на мгновение, она вдруг нанесла удар своим длинным желтым клювом. Серебристый гольян блеснул в воздухе, когда цапля изогнула шею, запрокинула голову и проглотила добычу. Птица с самодовольным видом постояла на месте, потом возобновила охоту. Фаун не знала, что ее больше порадовало: красота цветов или умиротворенное выражение лица Дага. Даг с удовлетворением вздохнул, но тут же нахмурился.

– Мне казалось, что это то самое место, но теперь заводь выглядит меньше, да и гораздо мельче. Я помню, что уходил тут под воду с головой. Неужели я не там свернул?

– Мне заводь представляется очень даже глубокой. Э-э... сколько тебе было лет, когда ты впервые сюда попал?

– Восемь.

– И какого же ты тогда был роста?

Даг открыл было рот, чтобы ответить, но только смущенно улыбнулся.

– Ниже тебя, Искорка.

– Вот видишь!

– Ну да... – Даг отложил весло и стал смотреть вокруг.

Водяные лилии, как ни были прекрасны, ничем не отличались от обычной разновидности, которую Фаун иногда встречала в тихих старицах реки в окрестностях Вест-Блу. И рогоз, и стрекоз, и трупиалов, и цапель она видела и раньше. Здесь не было ничего нового, и все же... это место было волшебным. Безмолвие жаркого влажного воздуха, нарушаемое лишь тихими голосами жителей болотистых берегов, казалось ей священным, как будто она слышала звук, лежащий в глубине всех звуков. «Должно быть, так ощущается Дар». Эта мысль вызвала у Фаун благоговение.

Они молча сидели в узкой лодке, не ощущая никакой потребности в словах, пока солнце не начало припекать слишком сильно. Даг со вздохом снова взялся за весло и развернул суденышко. Движение весла создало зеркальный водоворот, уходящий глубоко в чистую воду, и Фаун заглянула в самую глубину. «Здесь стоит на якоре сердце Дага, и я понимаю почему».

Они почти уже обогнули мыс, отделявший их от основного озера, когда Даг снова перестал грести. Фаун обернулась к нему и увидела, что он, улыбаясь, прижимает к губам палец. Даг сидел, полуприкрыв глаза, с отсутствующим, сонным выражением лица, и это смутило Фаун. Только настороженность помешала ей вывалиться из лодки, когда с неожиданным громким всплеском в воздух взвился огромный черный окунь, извиваясь и разбрасывая россыпь сверкающих капель. Рыбина упала на дно лодки с громким шлепком, яростно побилась и, наконец, затихла, шевеля яркими жабрами.

– Рыба такого размера лучше подходит на обед, – с удовлетворением сказал Даг и снова погрузил весло в воду.

– Ну тут-то без магии не обошлось. Так вот как вы ловите рыбу? – с изумлением спросила Фаун. – А я еще удивлялась, почему не видно сушащихся на шестах сетей.

– Вроде того. На самом деле мы обычно пользуемся ручными сетками. Если увидишь, как старый Каттагус лежит на причале и дремлет, погрузив одну руку в воду, то так и знай – он ловит рыбу.

– Это выглядит почти как жульничество. Как это в озере еще остается хоть какая-то рыба?

– Ну, не каждый обладает таким умением.

Когда они добрались до причала, обгоревшие на солнце и счастливые, Фаун решила, что выпросит у Сарри некоторые травки из ее огорода, чтобы приготовить рыбу как следует. Она сумела выбраться на потрескавшиеся серые доски качающегося причала, не получив незапланированного урока плавания, и забрала у Дага его добычу, предоставив ему привязывать лодку. Прижимая к себе окуня, она обернулась на каменных ступенях, ведущих на крутой берег, и они обменялись быстрым поцелуем.

Рука Дага обвила талию Фаун, но тут же упала. Подняв глаза, Фаун проследила за его взглядом.

В тени на берегу ждал Дор, хмурясь, как темное зимнее облако, набухшее дождем. Когда Даг и Фаун приблизились, он сказал Дагу:

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Вот как? Зачем? – поинтересовался Дат, но жестом пригласил брата к своему шатру и показал на сиденья вокруг очага.

– Наедине, будь добр, – сухо сказал Дор.

– М-м... – протянул Дат с сомнением, но все же коротко кивнул. Он проводил Фаун в шатер и оставил ее там возиться с рыбиной. Фаун с беспокойством следила, как братья миновали шатры Мари и Сарри и свернули на дорогу, держась поодаль друг от друга.

7.

Они свернули налево по тенистой дороге между берегом озера и лесом. Даг слишком устал, так что ему не было необходимости в том, чтобы укорачивать шаг, приноровляясь к брату, и не был еще настолько раздражен, чтобы пуститься с обычной для дозорного скоростью и заставить Дора себя догонять. Впрочем, он не стал бы биться об заклад, что это так и останется дальше.

«Что ему нужно?».

Не требовалось прибегать к Дару, чтобы понять: хоть Дор и пришел к Дагу первым, на уме у него не было ни примирения, ни извинений.

– Ну так что? – поторопил брата Даг, хотя и понимал, что лучшей тактикой было бы подождать и заставить того заговорить первым.

«В конце концов, не ведем же мы друг с другом войну».

– На озере только о тебе и говорят, знаешь ли, – резко бросил Дор.

– Разговоры рано или поздно кончаются. Скоро появится какая-нибудь новая тема для пересудов. – Даг стиснул зубы, чтобы не дать себе спросить: «А что говорят?» Он испытывал мрачную уверенность: Дор и так ему об этом сообщит.

– Твой брак отвратителен. Ты не только притащил сюда крестьянку, так она еще и почти ребенок.

Даг пожал плечами.

– В некоторых отношениях Фаун ребенок, в других – нет. Если говорить о горе и чувстве вины, то она вполне взрослая. – «Уж я-то могу об этом судить». – Что касается практических навыков, я назвал бы ее подмастерьем. Обычные дела еще не стали для нее рутиной, но когда вся ее энергия и внимание высвободятся, ты удивишься! Она необыкновенно сообразительна и быстро учится. Главное в различии возрастов, на мой взгляд, – это то, что на мне лежит особый долг: не обмануть ее доверия. – Даг нахмурил брови. – Впрочем, то же верно для любого человека в любом возрасте, так что, может быть, тут и нет ничего особого.

– Не обмануть доверия? Ты опозорил наш шатер! Мама стала посмешищем для всех своих недоброжелателей, и ей это ужасно тяжело. Ты же знаешь, как она ценит свое достоинство.

Даг склонил голову к плечу.

– Ах... Мне жаль это слышать, но я подозреваю, что она сама виновата. Боюсь, она называет достоинством то, в чем другие видят тщеславие. – С другой стороны, может быть, невезение, в результате которого Камбия имела так мало детей, и заставляло ее так настаивать на их особой ценности, чтобы она могла не склонять голову перед женщинами, имеющими более многочисленное потомство. Впрочем, никто не спорил с тем, что Дор обладает редким и драгоценным даром. Вспомнив о том, что следовало бы умиротворить брата, Даг добавил: – По справедливости говоря, отчасти тут дело в гордости за тебя.

– Она могла бы гордиться и тобой тоже, если бы ты приложил усилия, – проворчал Дор. – Ты все еще простой дозорный после сорока лет службы! Тебе давно следовало бы быть командиром. Мама и Мари в этом единодушны, и они совершенно правы.

Даг стиснул зубы и ничего не ответил. Амбиции семьи были его проклятием с тех пор, как он вернулся из Лутлии и поправился достаточно, чтобы снова отправиться в дозор. Может быть, он сам виноват, раз позволил им узнать, что отклонил назначение командиром отряда, которое, как прозрачно намекали ему, скоро привело бы к повышению. Это повторялось много раз, пока Громовержец не перестал предлагать... Или об этом проговорилась Массап, которой было известно о планах мужа? Теперь Даг уже не мог вспомнить.

Дор сжал губы, потом продолжал:

– Высказывается предположение – не стану называть имен, – что если мы подождем год, проблема разрешится сама собой. Эта крестьянская девчонка слишком мала, чтобы выносить ребенка Стража Озера, и умрет при родах. Ты об этом подумал?

Даг поморщился.

– Мать Фаун тоже маленькая, но прекрасно справилась. – «Правда, и ее отец – не великан». Даг ощутил озноб, но утешил себя мыслью о том, что размер ребенка и взрослого человека не обязательно жестко связаны: старший сын Каттагуса и Мари, ставший настоящим медведем, доставил много беспокойства семье, родившись маленьким и слабым.

– Примерно об этом я и говорю – не особенно рассчитывай на ее здоровье: крестьяне просто плодовиты. Но хорошо ли ты обо всем подумал, Даг? Если ваши дети выживут, не говоря уже об их матери, какая судьба ждет здесь полукровок? Они не станут мастерами, они не станут дозорными. Все, на что они будут способны, – это есть и размножаться. Их станут презирать.

Даг выставил вперед подбородок.

– В лагере хватает других необходимых занятий, как мне постоянно твердили. Чтобы содержать одного дозорного, в лагере должны работать десять человек, – так говорит Громовержец. Мои дети могли бы оказаться в числе этих десяти. А может быть, ты втайне презираешь всех вокруг, а я об этом и не знал?

Дор отмахнулся от этой шпильки.

– Так ты хочешь сказать, что твои дети, когда вырастут, станут слугами моим? И ты будешь этим удовлетворен?

– Мы найдем свою дорогу.

– Мы? – скривился Дор. – Значит, ты уже ставишь интересы своего крестьянского потомства выше интересов Стражей Озера в целом?

– Если такое случится, то не по моему выбору. – Способен ли Дор услышать предостережение в его словах? Даг продолжал: – На самом деле неизвестно, действительно ли полукровки лишены Дара. Скорее дело обстоит наоборот: я встречал таких, кто почти не уступает нам. Я путешествовал больше тебя и видел больше. Среди крестьян попадаются настоящие таланты, и я не думаю, что это наследие какого-нибудь случайно спутавшегося с крестьянкой Стража Озера предыдущих поколений. – Даг нахмурился. – По-настоящему нам следовало бы обследовать крестьян, выявляя обладающих Даром, – как это делали маги в древности.

– А пока мы будем этим заниматься, кто станет истреблять Злых? – возразил Дор. – Почти подходящий дозорный с этим не справится. Мы нуждаемся в концентрации наследственных линий, чтобы добиться наилучших возможных результатов. Нас и так настолько мало, что мы трудимся из последних сил, и все это знают. Позволь тебе сказать: не только мама в ярости от того, что ты зря тратишь талант, который мог бы передать со своей кровью.

Даг поморщился.

– Угу, я это уже слышал от тетушки Мари. – Он вспомнил собственный ответ на ее слова. – А ведь я мог быть убит в любой момент за эти сорок лет, и моя кровь точно так же пропала бы. Притворись, что я мертв, если тебе так легче.

Дор фыркнул, не обратив внимания на такую приманку. Они дошли до развилки: одна дорожка вела от моста через лес к северному берегу острова. Дор указал на нее, и братья свернули туда. Вечернее солнце бросало на землю пятна зеленовато-золотого света, листья почти не шевелились в теплом воздухе. Сандалии поднимали легкие облачка пыли: лужи, оставшиеся от недавнего дождя, быстро высыхали.

Дор собрался с мыслями и продолжал:

– И ты опозорил не только свою семью. Этот твой трюк нарушает порядок и подает дурной пример другим дозорным. Не отрицаю: ты пользуешься у воинов уважением, молодежь вроде Сауна смотрит на тебя снизу вверх. Как теперь командирам предотвращать неуместные связи своих подчиненных? Клянусь, ты думаешь только о себе.

– Да, – согласился Даг и задумчиво добавил: – Это для меня новое ощущение. – Медленная улыбка тронула его губы. – И мне, пожалуй, нравится.

– Глупые шутки неуместны, ' – рявкнул Дор.

«Я не шутил. Да помогут мне отсутствующие боги!» На самом деле, чем больше он думал обо всем, тем меньше находил забавного. Даг сделал глубокий вдох и спросил:

– Чего ты добиваешься, Дор? Я женился на Фаун по-настоящему – в этом участвуют мой разум, тело и Дар. Тут ничто не переменится. Рано или поздно тебе придется иметь с этим дело.

– Я как раз и пытаюсь такого избежать. – Дор нахмурился еще сильнее. – Совет лагеря может все переменить. Он и раньше принимал решения о разрыве уз.

– Только когда пара рассталась и семьи не могли примирить супругов. Никто не может заставить разорвать узы без согласия обоих партнеров. И никто в здравом уме не потерпит прецедента, если совет попытается такое провернуть. Это поставило бы под угрозу все браки и опровергло бы сам смысл наложения уз.

Голос Дора стал более жестким.

– Тогда придется просто принудить тебя этого пожелать, а?

Даг сделал десять шагов, прежде чем ответил:

– Я упрям. Моя жена полна решимости. Ты сломаешь свой нож об этот камень, Дор.

– Ты понимаешь, чем рискуешь? Станешь отверженным! Будешь изгнан! Перестанешь быть дозорным!

– Я еще много лет смогу нести дозор. Ты сам говоришь – мы напрягаем последние силы, и тем не менее ты готов пустить меня под откос? Из простого тщеславия?

– Я пытаюсь добиться как раз обратного. – Дор сердито провел рукой по лбу. – Это ты слепо устремляешься к обрыву и готов скатиться под откос.

– Не по своей воле. И не по желанию Громовержца. Он меня поддержит. – На самом деле Громовержец только сказал, что не станет поднимать вопрос перед советом лагеря, он все не обещал забыть о своем понятном неодобрении женитьбы Дата, однако Даг не собирался сообщать о своих сомнениях по этому поводу Дору.

– Что? – фыркнул тот. – Несмотря на весь вред, который твой пример принесет дисциплине? Подумай хорошенько.

Может быть, Громовержец и Дор договорились? Даг начал жалеть, что в последние дни не прислушивался к сплетням, хоть ему и казалось более разумным не подставлять лоб под щелчки и не позволять втягивать себя в споры.

– Фаун – особый случай, – возразил он Дору. – Она не просто какая-то крестьянка, она крестьянская девушка, которая убила Злого. Это, кстати, отличается от твоих успехов в этом отношении. Сколько там было убитых тобой Злых? Ах, кажется, ни одного?

Губы Дора растянулись в принужденной улыбке.

– Если угодно, братец. А может быть, счет совсем другой: каждый Злой, убитый изготовленным мной ножом. Без разделяющего ножа ни один дозорный не станет убийцей Злого. Вы были бы просто ходячей, пищей для тварей.

Даг втянул воздух, стараясь совладать с раздражением.

– Верно. Только без руки, которая нанесла бы удар, твои ножи... как ты их назвал? – просто настенные украшения. Думаю, нам стоит признать счет ничейным.

Дор коротко кивнул. Некоторое время они шли рядом молча.

Когда Даг счел, что может говорить спокойно, он произнес:

– Без Фаун я был бы теперь мертв, да и значительная часть отряда, наверное, тоже. И ты провел бы последние недели, совершая поминальные обряды и произнося прочувствованные речи о том, каким замечательным парнем я был.

– Это было бы почти что лучше, – вздохнул Дор. – По крайней мере проще.

– Я оценил твое «почти». Да, почти... – Даг постарался собраться с мыслями. – В любом случае ты не заставишь эту птичку летать. Громовержец ясно дал понять, что ради дела стерпит мою женитьбу и не станет привлекать совет лагеря. Мама тоже не станет. Так что постарайся привыкнуть к нам, Дор. – Он заставил свой голос звучать мягче и убедительнее, почти умоляюще. – Фаун обладает собственной ценностью. Ты это увидишь, если позволишь себе смотреть непредвзято. Предоставь ей возможность показать себя, и ты не пожалеешь.

– Ты одурманен.

Даг пожал плечами.

– А солнце встает на востоке. Ты не сможешь изменить ни того, ни другого. Перестань злиться и взгляни на вещи более открыто.

– Тетушка Мари повела себя как безнадежная дура, когда позволила такому случиться.

– Она привела все те же аргументы, что и ты только что. – Лучше сформулированные, но из Дора никогда не получился бы дипломат. – Дор, брось. Время все сгладит. Люди к нам привыкнут. Мы с Фаун, возможно, всегда будем казаться диковинкой, но никто не кинется подражать нам, как не кинулись подражать Сарри с ее двумя мужьями. Озеро Хикори останется все тем же. Жизнь будет продолжаться.

Дор сделал глубокий вдох, глядя прямо перед собой.

– Я обращусь к совету лагеря.

Даг ощутил холод в животе и медленно моргнул.

– Вот как? А что скажет мама? Я думал, ты терпеть не можешь скандалы.

– Это так. Но у меня нет выхода. Кто-то должен действовать. Мама только плачет, знаешь ли. Меры принять необходимо, и необходимо сделать это быстро. – Дор поморщился. – Омба говорит, что если мы дождемся, пока ты обрюхатишь свою крестьянку, тебя уже не свернешь с пути.

– Она права, – сказал Даг с гораздо большим спокойствием, чем испытывал.

У Дора был вид человека, решившегося исполнить свой долг, каким бы неприятным он ни был. Да, Дор будет настраивать Камбию на скандал, даже против ее желания. Неужели оба они думают, что Даг испугается угроз? Или оба понимают, что на это нечего рассчитывать? А может быть, один думает так, а другой – иначе?

– Значит, – сказал Даг, – ты готов принести меня в жертву? Мама тоже к такому готова?

– Мама знает – мы все знаем, – с какой страстью ты относишься к истреблению Злых. Мы помним, как ты боролся за то, чтобы вернуться в дозор после того, как потерял руку. Стоит ли совокупление с этой крестьянской девкой того, чтобы зачеркнуть всю твою жизнь?

Дор помнит, каким был брат много лет назад, подумал Даг. Измученный, обессиленный, ищущий только смерти, которая уравновесила бы то, что сделало его тем ходячим трупом, каким он себя чувствовал. И тогда, если бы повезло, он воссоединился в смерти со всем, что потерял, потому что ничто другое не казалось ему возможным или даже вообразимым. Что-то новое и странное случилось с тем, прежним Дагом в пещере Злого в окрестностях Глассфорджа. Или... вышло на свет что-то, что уже давно совершалось в глубине.

«Я больше не тот, кем ты меня считаешь, Дор. Ты смотришь на меня, но ты меня не видишь».

Дор в этом отношении казался удивительно похожим на родичей Фаун...

«Так кто же я?».

Впервые за очень долгое время Даг не был уверен, что знает ответ на этот вопрос, и это тревожило его гораздо сильнее, чем устаревшие предположения Дора.

Дор неверно истолковал смущенный вид Дага.

– Ага, это заставило тебя задуматься! Да и пора! Я не пойду на попятный. Считай мои слова предупреждением.

Даг коснулся тесьмы под закатанным левым рукавом.

– Я тоже не пойду на попятный. Считай это предупреждением.

Оба хранили каменное молчание, повернув по береговой дороге обратно. Дор сумел заставить себя кивнуть Дагу, сворачивая к шатрам Редвингов, но ни слова прощания не произнес, не предложил новой встречи и никак не выказал свои намерения. Разъяренный Даг так же молча кивнул брату и ушел.

В физическом отношении, думал Даг, он может не бояться ни за себя, ни за Фаун. Дор не стал бы собирать компанию горячих голов вроде Санни и его дружков, чтобы учинить насилие. Формальное обвинение перед советом лагеря – именно то, что он предпримет, тут нет сомнений. Дор не был склонен к пустым угрозам. Даг ощущал странную пустоту внутри, немного похожую на то, что чувствовал в момент, предшествующий нападению на логово Злого.

Он стал вспоминать, кто сейчас входит в совет лагеря. Обычно совет состоял из представителей от каждого острова и их заместителей, каждый год избираемых из глав кланов и старейшин, плюс командующий дозорными в качестве их постоянного представителя. Камбия однажды входила в совет, и дед Дага, пока не стал слишком немощным, дважды бывал заместителем представителя своего острова. Даг не особенно обращал внимание на то, кто в этом (да и в любом другом) году избран в совет; теперь же это внезапно приобрело значение.

Для разрешения большинства конфликтов совет прибегал к открытому обсуждению и обязательным медитациям; только когда речь шла об изгнании или смертном приговоре, голосование бывало тайным, и тогда решение принималось не обычными пятью голосами из семи, а требовало полного единодушия. На протяжении жизни Дага в лагере Хикори было всего два убийства, и в более сомнительном случае совет вынес решение о плате за кровь между семействами; лишь один убийца был казнен. Дагу никогда не случалось быть свидетелем такого изгнания, о котором он узнал из рассказа Сауна. Даг не мог прогнать мысль, что за тем случаем скрывались более неприятные обстоятельства, чем это следовало из краткого описания юноши.

«Как у меня? Наверное, нет».

Даг намеренно держался подальше от гуляющих по лагерю сплетен, чтобы не ухудшать ситуацию, проводя время с Фаун – и выздоравливая, этого тоже не следовало забывать; в любом случае едва ли кто-нибудь из его друзей стал бы пересказывать при нем самые критические высказывания. Даг знал только одного* человека, который сделал бы это, сохраняя полное беспристрастие, и поэтому решил после ужина повидаться с Громовержцем.

Фаун подняла глаза от дошедших до нужной кондиции углей в очаге, когда на лужайку вернулся Даг, мрачный, как ночь. Она еще никогда не видела такой спокойной радости на его лице, как этим днем на поросшей лилиями заводи, и теперь стиснула зубы от ярости: Дор потрудился отравить это счастье. Фаун также молча попрощалась со своей надеждой, пусть и слабой, что Дор явился как миротворец; она уже начала фантазировать о том, что, может быть, тот принес приглашение на ужин от мамы Дага, и планировать, что она могла бы приготовить, чтобы показать свои хозяйственные умения этой ветви семьи Редвингов.

В ответ на ее безмолвный вопрос Даг покачал головой и принужденно улыбнулся, показывая, что его плохое настроение с ней не связано. Он уселся у очага, поднял палочку и задумчиво стал водить ею по земле.

– Так чего хотел Дор? – спросила Фаун. – Он готов примириться с нами? – Она занялась окунем, выпотрошенным, почищенным-; начиненным травами, которые Фаун позаимствовала с огорода Сарри. Рыба зашипела, когда Фаун выложила ее на решетку над углями. Фаун принялась мешать тушенный в горшке кидальник с луком, который приготовила на гарнир. Аппетитные запахи сделали выражение лица Дага не таким тоскливым, но все же ответил он Фаун не сразу.

– Нет, пока нет.

Фаун надула губы.

– Если произошли неприятности, не кажется ли тебе, что мне следует о них знать?

– Да, – вздохнул Даг. – Но сначала мне нужно поговорить с Громовержцем. Тогда я смогу сообщить тебе новости с большей уверенностью.

«Какие новости?».

– Звучит довольно зловеще.

– Может быть, и не так уж, Искорка. – Привлеченный вкусным ужином, Даг придвинулся поближе и рассеянно поцеловал в шею переворачивавшую окуня Фаун.

Фаун улыбнулась ему в ответ, чтобы показать свою поддержку, но подумала: «А может быть, и так». Если что-то было пустяком, он обычно так и говорил, прямо и решительно. Если бы проблема имела ясное решение, он с оптимизмом обсудил бы его, подробно, если бы понадобилось. Подобная молчаливость, как постепенно стала понимать Фаун, свидетельствовала о необычной для Дага неуверенности. Смутная вера Фаун в то, что Даг знает все обо всем – ну, может быть, за исключением жизни на ферме, – не выдерживала трезвого рассмотрения.

Как и надеялась Фаун, вкусная еда существенно улучшила настроение Дага. Он еще больше просветлел, когда Фаун после ужина вышла из шатра, держа что-то за спиной, и с гордостью вручила ему новые хлопчатобумажные носки.

– Ты их уже закончила!

– Я обычно помогала снабжать носками своих братьев, так что научилась вязать быстро, – довольно сообщила Фаун. – Примерь, посмотрим, будут ли они удобны.

Даг тут же так и сделал и для пробы прошелся вокруг угасающего огня; он выглядел довольным, хотя несколько смешным в сапогах и обрезанных штанах, которые, похоже, все Стражи Озера носили в жаркую погоду, когда им не нужно было ездить верхом.

– Такие лучше годятся для лета, чем те ужасные свалявшиеся шерстяные носки, которые ты носил раньше – на них, клянусь, было больше штопки, чем целых мест. В них у тебя ноги будут сухими, а мозоли станут меньше болеть.

– Какие тонкие! И такие маленькие ровные петли! Держу пари: в таких носках мозоли не будут кровоточить.

– Твои ноги кровоточат? – в ужасе воскликнула Фаун. – Ох!

– Ну, не так уж часто. Только в самую жару или в зимние морозы.

– Я перепряду шерсть для зимних носков потом. Я решила, что такие тебе будут нужны раньше.

– Конечно. – Даг снова уселся и снял сапоги, после чего бережно стянул носки и благодарно поцеловал руки Фаун. Та просияла.

– Я собираюсь помочь Сарри завтра прясть волокно из стеблей кидальника, раз отмачивание уже закончилось, – сказала она. – Вашим женщинам нужна самопрялка, чтобы ускорить дело. Небольшую самопрялку не будет так уж трудно возить с собой, и мы могли бы все ею пользоваться. Я могла бы этому научить ваших женщин – отплатить Сарри и Мари за ту помощь, которую они мне оказывают. Как ты думаешь, ты смог бы привезти самопрялку, когда твой отряд в следующий раз окажется в окрестностях Ламптона, или Глассфорджа, или Вест-Блу? Мама и Нетти наверняка снабдили бы тебя самой лучшей, – с предусмотрительностью стала размышлять Фаун.

– Попытаться я во всяком случае смогу, Искорка. – Фаун испытала новый прилив нежности: Даг и не подумал пожаловаться на то, каким посмешищем будет выглядеть, нагрузив Копперхеда подобным предметом.

Она заключила его в многообещающие объятия, но через некоторое время Даг вспомнил о сложностях, о которых говорил Дор, и со вздохом высвободился.

– Ты уйдешь надолго? – спросила Фаун.

– Зависит от того, куда отправился Громовержец.

Фаун кивнула, стараясь удовлетвориться этим неопределенным ответом и тем, что осталось невысказанным. Тревожное настроение, похоже, снова окутало Дага, как темный плащ; он двинулся к дороге и исчез за деревьями.

Даг наконец обнаружил Громовержца в одном из шатров его многочисленного клана на западной оконечности острова. Громовержец бросил на него единственный взгляд и тут же повел прочь от шумной толпы их с Массап детей и внуков, собравшейся перед шатрами, на безлюдный причал. Мужчины, скрестив ноги, уселись на досках. Мелкие волны, набегавшие на берег, сияли шелковистым оранжевым отблеском. Задубелая кожа Громовержца в лучах заката выглядела бронзовой; в его темных глазах прочесть ничего не удавалось.

Даг побарабанил пальцами по дереву причала и начал:

– Я только что говорил с Дором... точнее, он говорил со мной. Он грозит обратиться к совету лагеря. Что, по его мнению, они могут со мной сделать, я себе не представляю. Они не могут приказать разорвать узы. – Голос Дага дрогнул. – Еще он говорил об изгнании. – Громовержец никак не прореагировал, и Даг продолжал: – Ты – член совета. Он к тебе обращался?

– Да. Я сказал ему, что его план плох. Впрочем, пожалуй, можно придумать и худший.

Даг приготовился услышать неприятные новости.

– Что говорят за моей спиной?

Громовержец заколебался: то ли его смущала перспектива повторять сплетни, то ли он просто подбирал слова – Даг не мог определить; скорее последнее, потому что когда Громовержец заговорил, его слова прозвучали достаточно жестко:

– Массап говорит, что некоторые злорадствуют: гордость Камбии получила щелчок.

– Болтовня, – пробормотал Даг.

– Может быть. Я бы вообще не обращал на это внимания однако чем больше такие разговоры заставляют твою мать корчиться, тем больше она опирается на Дора.

– Ах... А еще что говорят? Конечно, не называя имен...

– Многое. – Громовержец пожал плечами, словно хотел сказать: «А чего ты ждал?» – Хочешь получить полный список? Не называя, конечно, имен.

– Да... нет, но... да.

Громовержец глубоко втянул воздух.

– Во-первых, среди твоих недоброжелателей те, кто ходил в дозор и пострадал из-за того, что полагался на помощь крестьян. Или испытал их неблагодарность: ведь часто из-за паники, в которую впадают эти деревенщины, дозорные напрасно гибнут или получают увечья.

Даг склонил голову, наполовину соглашаясь, наполовину возражая:

– Крестьяне невежественны. Решение вопроса в том, чтобы их обучать, а не отвергать.

Громовержец в ответ только скривил губы и продолжал, загибая пальцы:

– Еще те, чьи друзья или родичи пострадали, были избиты, а то и убиты крестьянами из-за их необоснованного страха перед колдовством Стражей Озера.

– Если бы мы держались менее отстраненно, такого непонимания не возникало бы. Люди не были бы такими невежественными.

На это возражение Громовержец тоже не обратил внимания.

– Еще болезненнее переживают дозорные или бывшие Дозорные, которым самим пришлось отказаться от любви к крестьянке. Тут очень большая горечь... Некоторые желают тебе удачи, но по большей части все-таки люди гадают, сойдет ли тебе это с рук. Те, кому выпала тяжкая обязанность обеспечивать соблюдение правил, тоже тобой недовольны. Они приносили настоящие жертвы и теперь чувствуют себя преданными, что вполне справедливо.

Даг погладил дерево причала, отполированное многими ногами.

– Фаун убила Злого. Она поделилась смертью. Она... она отличается от обычных крестьянок.

– Я знаю, что ты так думаешь. Только дело в том, что каждый человек считает свою ситуацию особенной. Так оно для него и есть. Если правила существуют не для всех, то споры делаются бесконечными. А у нас нет на это времени.

Даг отвел взгляд от сурового лица Громовержца и стал смотреть на оранжевый диск солнца, частично закрытый уже черными силуэтами растущих по берегам деревьев.

– Не знаю, к чему, по мнению Дора, он может меня принудить. Я дал супружеский обет своим Даром.

– Угу, – сухо кивнул Громовержец. – Вразрез со своим прежним долгом и обязанностями. Именно это ты и сделал. Клянусь: ты похож на человека, который пытается скакать одновременно на двух лошадях, стоя одной ногой на каждой. Все хорошо, если ему удается удерживать их рядом, но если они поскачут по разным дорожкам, ему придется выбирать, иначе он упадет или будет разорван на части.

– Я хотел – и хочу – сочетать свои обязанности. Если смогу.

– А если не сможешь? Куда ты свалишься?

Даг только покачал головой.

Громовержец, хмурясь, смотрел на мерцающую воду, ставшую в сумеречном свете такой же светящейся, как небо. Несколько припозднившихся ласточек еще кружились над озером, прежде чем скрыться в гнездах.

– Впрочем, соблюдение правил имеет и еще одно значение. Если все увидят, что даже такой выдающийся дозорный, как Даг Редвинг, должен подчиняться дисциплине, это облегчит дело, когда придется одергивать следующего одержимого идиота.

– Разве я выдающийся?

Громовержец посмотрел на него со странным выражением.

– Да.

– Даг Блуфилд, – с опозданием поправил его Даг.

– М-м...

Даг вздохнул и переменил тему.

– Ты знаешь членов совета. Поддержат они Дора? Насколько он уже их обработал? Была ли его сегодняшняя угроза первой пробой или он предоставил мне последний шанс?

Громовержец пожал плечами.

– Я знаю, что разговоры он вел. Как ты думаешь, насколько быстро он стал бы действовать?

Даг снова покачал головой.

– Он ненавидит споры, ненавидит, когда его отрывают от работы над ножами. Я знаю: для дела ему требуется полная концентрация. По доброй воле он вообще не стал бы со мной связываться, но если уж он вынужден, он постарается закончить все как можно скорее, чтобы иметь возможность вернуться к работе. Он злится – не на меня, а на отвлечение. Он станет давить.

– Я воспринимаю его так же.

– Он с тобой говорил? Громовержец, не позволь нанести мне удар исподтишка.

В ответ Громовержец бросил на Дага еще один странный взгляд.

– А ты хотел бы, чтобы я пересказал ему наш с тобой конфиденциальный разговор?

Даг понадеялся, что угасающий свет не позволит Громовержцу разглядеть, как он покраснел. Он прислонился начавшей болеть спиной к причальному столбу.

– Тогда другой вопрос. Есть ли вероятность, что бучу поднимет кто-то другой, помимо Дора?

– В совете, на формальных основаниях? Я могу представить себе несколько возможностей. Твои противники предпочли бы предоставить это твоей семье, но если клан Редвинг свой долг не выполнит, могут найтись другие желающие.

– Так что если даже я умиротворю Дора, дело не кончится. Будут появляться все новые и новые обвинения... совсем как Злые.

При этом сравнении Громовержец поднял брови, но промолчал.

Даг медленно продолжал:

– Отсюда следует, что единственный способ решить проблему – добиться решения, скорого и публичного. Как только совет примет решение, снова поднять тот же вопрос будет нельзя. Это всех остановит. – «Так или иначе».

Даг с отвращением поморщился.

– Вы с братом больше похожи друг на друга, чем думаете, – искоса взглянув на Дага, сказал Громовержец.

– Дор так не считает, – коротко бросил Даг и добавил после задумчивой паузы: – Он не путешествовал так много, как я. Может быть, поэтому изгнание кажется ему особенно пугающим.

Громовержец потер пальцем губы.

– Как твоя рука?

– Гораздо лучше. – Даг пошевелил пальцами. – Лубок сняли уже неделю назад. Хохария говорит, что я могу снова упражняться с оружием.

Громовержец откинулся назад.

– Я собираюсь скоро послать в дозор отряд Мари. Нужно наверстать время, потерянное в окрестностях Глассфорджа, да и другие отряды в этом сезоне припозднились. Когда ты будешь готов отправиться в дозор?

Даг переменил позу, распрямив ноги, пытаясь скрыть неловкость.

– Вообще-то я подумывал о том, чтобы воспользоваться причитающимся мне свободным временем – побыть в лагере, пока Фаун не освоится.

– И когда же это будет? Даже если не принимать во внимание проблему с советом.

Даг пожал плечами.

– Если бы дело было только в ней, много времени не потребовалось бы. Не думаю, что есть обязанности, с которыми она не справилась бы, если ее научить. В Фаун я не сомневаюсь. – На этот раз он дольше колебался, прежде чем продолжить: – Я сомневаюсь в нас.

– О, вот как?

– Предательство разрывает связи двояко, – тихо сказал Даг. – Конечно, отправляясь в дозор, беспокоишься о своей семье – болезни, несчастные случаи, может быть, даже нападение Злого – всегда есть место опасности, но не... не недоверию. Однако стоит начать сомневаться, и это расплывается, как грязное пятно. На кого я могу положиться? Кто поможет моей жене в случае нужды, а кто отстранится и предоставит ей бороться в одиночку? Моя мать, мой брат? На них надежды нет. Каттагус, Сарри? Каттагус слаб и болен, а у Сарри хватает своих забот. Ты? – Даг пристально посмотрел на Громовержца, и тот, к своей чести, не отвел глаза.

– Думаю, единственный способ узнать это – попробовать на практике.

– Угу, только для Фаун это будет не проба, а вопрос жизни или смерти.

– Все равно рано или поздно тебе придется на такое решиться, если ты не собираешься расстаться с дозором. – Взгляд, которым сопровождались эти слова, напомнил Дагу хирургический нож Хохарии.

Даг вздохнул.

– Есть «скоро» и «слишком скоро». Можно искалечить молодую лошадь, слишком рано начав ее нагружать, хотя через год ее кости окрепли бы. То же происходит и с молодыми дозорными. – «А с молодыми женами?».

Громовержец после долгой паузы кивнул в ответ.

– Так когда же будет «не слишком скоро», Даг? Мне нужно знать, куда воткнуть твой колышек... и когда.

– Конечно, – согласился Даг. – Можешь ты дать мне немного времени, чтобы обдумать ответ? Сомневаюсь, что могу не обращать внимания на совет.

Громовержец снова кивнул.

– И имей в виду: я могу отвечать только за себя и за Фаун. Я не контролирую поступки кого-то еще.

– Ты можешь убеждать, – сказал Громовержец. – Ты можешь склонять на свою сторону. Ты можешь, позволь мне сказать, не быть упрямым дураком.

«Для этого слишком поздно».

Этот человек, напомнил себе Даг, должен присматривать за шестью сотнями других дозорных.

«Ладно, на сегодня достаточно».

Лягушки уже начали свою серенаду, отряды москитов вышли на тропу войны, стрекоз, летающих над озером, сменили ночные дозорные – летучие мыши. Даг поднялся на ноги, вежливо попрощался с Громовержцем и ушел в сгущающуюся темноту.

8.

Они уже собирались укладываться, когда наконец Даг рассказал о своих .разговорах с братом и с Громовержцем. Судя по краткости изложения по сравнению с тем временем, которое он отсутствовал, Фаун заподозрила, что он о многом умалчивает; сказанное его собеседниками, если верить такому сокращенному варианту, не могло бы погрузить его в такую черную тоску.

«От братьев всего можно ожидать...».

Однако новость о совете лагеря была достаточно пугающей.

Освещенная светом огарка, укрепленного на сундучке Дага, который служил им ночным столиком, Фаун уселась на постели, скрестив ноги, и сказала:

– Семеро членов совета могут приговорить тебя – нас – к изгнанию? Это так просто?

– Ну, не совсем. Они должны собраться и выслушать доводы обеих сторон. И каждый член совета должен поговорить с людьми на своих островах и узнать их мнение, прежде чем примет решение такой... такой важности.

– Ну... – Фаун нахмурилась. – Я почему-то думала, что неприязнь твоих соплеменников ко мне примет форму... чего-то такого... Бросить дохлого протухшего зверька у нашего порога, чтобы мы наступили на него утром, или еще сделать какую-то гадость. Поджечь наш шатер или выскочить из кустов и избить тебя, обрить мне голову или что-то в этом роде.

Даг насмешливо поднял брови.

– Именно так все происходит в крестьянских землях?

– Иногда. – А иногда и хуже, судя по рассказам, которые Фаун приходилось слышать.

– Маска не спрячет тебя от человека, обладающего Даром. Если кому-нибудь здесь придет в голову сделать что-то настолько отвратительное, все знают, что секретом это не останется.

– Ну, наверное, это охлаждает горячие головы, – признала Фаун.

– Да, и к тому же... дело слишком серьезное, чтобы все ограничилось мальчишескими проделками. Наши свадебные браслеты, если уж на то пошло, придают всему совсем другое значение. Серьезные проблемы требуют серьезных размышлений серьезных людей.

– Не следовало бы нам со своей стороны поговорить с этими серьезными людьми? Мне кажется, Дор не должен получить возможность повернуть все по-своему.

– Да... нет... Проклятый Дор! – – воскликнул Даг в раздражении. – Он заставляет меня совершать как раз то, чего не следует делать, чтобы беспрепятственно ввести тебя в жизнь лагеря. Привлекать внимание, заставлять людей принимать чью-то сторону... Я хотел затаиться, и пока все ждали бы, чтобы кто-то что-то предпринял, время принимать чью-то сторону и ушло бы. Мне казалось, что года на это хватит.

Фаун удивленно заморгала, услышав о таком его взгляде на время. Может быть, год кажется Дагу не таким уж долгим сроком?

– Это не твой любимый образ действий, верно?

Даг фыркнул.

– Ни капельки. Неподходящее занятие в неподходящее время... да я и не слишком ловок в таких вещах. Вот Громовержец – другое дело. Поговоришь с ним минут двадцать, и меняешь мнение на противоположное. Замечательный командир дозорных. Только он ясно дал понять: я сам постелил себе постель, мне в ней и спать. – Даг тихо добавил: – А я терпеть не могу просить об одолжениях. На мой взгляд, я уже израсходовал все такие просьбы, отпущенные на целую жизнь. – Легкое похлопывание по левой руке показало, какого рода одолжения он имеет в виду, и Фаун в ответ вздохнула. Какое бы особое отношение ни требовалось, чтобы снабдить Дага протезом и позволить ему оставаться в дозоре, на взгляд Фаун, Даг давно и с лихвой расплатился со всеми долгами.

Тем не менее на следующее утро Даг начал демонстрировать свое присутствие более открыто: взялся вместе с Фаун доставлять в лодке собранные кидальники. Сначала они подгребали к плоту, с которого велся сбор урожая и который успел проплыть уже вдоль всего берега залива и скоро должен был повернуть обратно. Дюжина Стражей Озера разного возраста и пола и в разной степени раздетости трудились на бревенчатой платформе десяти квадратных футов размером, пропахивавшей канал сквозь заросли водяных лилии. Эта разновидность отличалась большими кожистыми листьями на длинных стеблях, похожими на сложенные веера, и мелкими невзрачными желтыми цветами, тоже высоко поднимавшимися над водой. Команда плота трудолюбиво выкапывала кидальники, обрывала стебли и корни и сажала «уши». За плотом оставался грязный след взбаламученной тины и растительных остатков.

Даг приветствовал пожилую женщину, которая, похоже, всем тут заправляла. Двое голых подростков загрузили в лодку кучу кидальников, в результате чего она пугающе осела, и после вежливого прощания Даг и Фаун направили лодку к берегу; управлять ею теперь было гораздо труднее. Фаун мучительно остро чувствовала взгляды, которыми их провожали.

Доставка кидальников заключалась в продвижении вдоль берега от одного шатра к другому и выгрузке части урожая в корзины, укрепленные на каждом причале; теперь Фаун наконец поняла, откуда каждый день появлялся их рацион. Ее ужасно пугала качка лодки в момент разгрузки и перспектива уронить тяжелый кидальник за борт и нырять за ним, особенно на глубоком месте, но все обошлось, и в конце концов лодка опустела. Такой рейс они с Дагом повторили еще дважды.

Даг махал рукой или здоровался с людьми в других лодках или на берегу – таков был, по-видимому, местный обычай, – и заговаривал с теми, кто оказывался на причале; он познакомил Фаун с таким множеством народа, что она быстро начала путаться в именах. Никто не был недоброжелателен, хотя некоторые собеседники Дага казались смущенными, однако и по-настоящему теплых приветствий было немного. Через некоторое время Фаун стала думать, что предпочла бы грубые, но по крайней мере откровенные вопросы этой молчаливой оценке. Однако к полудню испытание закончилось, и они с Дагом устало выбрались па берег перед шатром Блуфилд. На обед, мрачно подумала Фаун, их ждет кидальник...

То же самое они повторяли еще четыре дня, пока работники на плоту и жители шатров не перестали встречать их удивленными взглядами. Во второй половине дня Фаун помогала Сарри прясть волокна кидальника и вместе с Каттагусом плела веревки – это было одно из занятий, которыми старик мог заниматься сидя и не напрягая дыхания. Его немощь, как объяснил Каттагус между хриплыми вздохами, была следствием тяжелой легочной лихорадки, которая почти заставила его оросить кровью сердца разделяющий нож, вынудила отказаться от участия в дозорах и сделала, как он утверждал, толстым.

Фаун обнаружила, что работать вместе со стариком ей нравится больше, чем с другими жителями лагеря. Сарри оставалась настороженной, да и постоянно занятой детьми, Мари – насмешливой, а вот Каттагус смотрел на крестьяночку Дага с мрачным удовольствием. Фаун огорчала мысль, что его беспристрастность может быть следствием близости смерти – Мари, например, очень беспокоилась, что будет с ним, когда начнется непогода, – но в конце концов Фаун пришла к выводу, что он, наверное, всегда обладал чувством едкого юмора. Кроме того, хоть Каттагус и не отличался таким же терпением, как Даг, учил он Фаун охотно и даже стал посвящать ее в секреты изготовления стрел. Он пополнял колчаны не только своей жены, но и Рази, и Утау. Поскольку это ремесло требовало двух рук, для Дага стрелы в свободное время раньше делал Дор. Было ясно – и Каттагус это никак не комментировал, – что Дагу теперь требуется другой помощник. Скоро обнаружилось, что Фаун одарена умением добиваться равновесия стрелы при ее оперении, и Каттагус быстро научил ее разбираться в достоинствах и недостатках перьев индейки, сокола или ворона.

Даг несколько раз надолго уходил, по его словам, разведать территорию и возвращался то встревоженным, то довольным, а иногда в гневе. Однажды, когда Фаун и Каттагус сидели под орехом, обсуждая оперение стрел, Даг вернулся настолько разъяренным, что, не говоря ни слова, нырнул в шатер, вышел с луком и колчаном, схватил кидальник из корзины, поставил на пень в лесу и за пятнадцать минут превратил его в нечто похожее на раздавленного камнем дикобраза. Только после этого дыхание его стало нормальным, и он отправился выдергивать стрелы, застрявшие в расположенном рядом с пнем дереве – даже когда он промахивался, дальше стрелы не улетали.

– Ну, этот уже не сбежит, – заметил Каттагус, кивнув на остатки кидальника. – Стрелы причитались кому-нибудь, кого я знаю?

Подошедший к ним Даг смущенно улыбнулся.

– Да теперь уже не имеет значения. – Он со вздохом уселся рядом, отстегнул и отложил лук, потом взял одну из новых стрел и принялся задумчиво разглядывать. – Ты справляешься все лучше и лучше, Искорка.

Фаун решила, что он намеренно меняет тему.

– Знаешь, ты все твердишь, что мне не следует ходить с тобой, потому что так люди будут высказываться откровеннее, только мне кажется, что от некоторых ты добился бы большего, если бы им приходилось быть не такими откровенными.

– В этом что-то есть, – согласился Даг. – Может быть, завтра...

Однако на следующее утро Дагу пришлось больше времени посвятить дополнительным занятиям с оружием, поскольку отряд Мари вскоре должен был выступить в поход. К тому же заглянул Саун, которого позвал в гости Рази; Фаун впервые обратила внимание на то, как мало бывало у них посетителей. Если они с Дагом и в самом деле были такой уж новостью для обитателей берегов озера, можно было бы ожидать, что любопытство, если не дружеские чувства, должно было бы побудить соседей под разными предлогами заглядывать, чтобы посмотреть на новобрачную. Фаун не могла решить, в чем причина – то ли в вежливости, то ли в том, что их отвергают... Однако Саун был с ней мил, как и раньше.

Дружеская встреча началась со стрельбы в цель, и Фаун охотно бегала в рощу за стрелами или подкидывала в воздух кожуру кидальника, чтобы мужчины могли стрелять в движущуюся мишень. Она с удовлетворением обнаружила, что ее стрелы не уступают сделанным ее учителем. Каттагус сидел на чурбаке и хвалил стрелков за меткость или ругал за промахи, насколько позволяла ему одышка. Саун явно побаивался старика, но Мари отвечала мужу, не стесняясь в выражениях; Даг только улыбался. Потом пятеро дозорных начали тренироваться на лужайке с деревянными мечами и кинжалами. Мари двигалась ловко и быстро, но ее молодые подчиненные скоро начали превосходить ее в силе и выносливости – недаром ей было семьдесят пять, – так что в конце концов Мари уселась рядом с Каттагусом и ограничилась замечаниями.

Схватка была жаркой, и Фаун сочла, что противники вовсю прибегают к грязным приемам, так что она даже не всегда могла понять, видит ли бой на мечах или просто потасовку. Стук и треск деревянных мечей перемежался криками и проклятиями или, к удовольствию Сауна, редкой похвалой. Даг загонял остальных до полного изнеможения – на том основании, что в настоящей схватке не бывает перерывов на отдых, так что боец должен уметь двигаться даже тогда, когда уже не в силах пошевелиться.

Потом покрытые потом и грязью противники нырнули в озеро; на берег они вылезли более чистыми, хоть и пахнущими тиной, и расположились на отдых, жуя кидальник и безуспешно пытаясь уговорить Каттагуса откупорить один из бережно хранимых кувшинов с вином из бузины, приготовленным еще прошлой осенью. Даг, растянувшийся на траве и с улыбкой слушавший препирательства, вдруг нахмурился и сел, глядя в сторону дороги.

– Что случилось? – тихо спросила его сидевшая рядом Фаун.

– Громовержец... чем-то очень расстроенный.

Фаун понизила голос еще больше.

– Ты думаешь, нас вызывают на совет лагеря? – Фаун жила в постоянном боязливом ожидании этой неприятности.

– Может быть... нет... я не уверен. – Глаза Дага сузились.

К тому времени, когда конь Громовержца появился на поляне, все дозорные умолкли, насторожились и встревоженно смотрели навстречу приближающемуся командиру. Громовержец ехал без седла, и таким мрачным Фаун его еще не видела. Хоть она и продолжала сидеть неподвижно, сердце ее отчаянно заколотилось.

Громовержец остановил коня и мрачно поздоровался.

– Вы все здесь, это хорошо. Я первым делом искал Сауна.

Удивленный Саун поднялся с чурбака, на котором сидел.

– Меня, сэр?

– Угу. Только что прискакал вестник из Рейнтри.

Рейнтри – родной округ Сауна... Там что-то случилось? Лицо Сауна вытянулось, и Фаун представила себе, как юноша торопливо перебирает в уме членов своей семьи и друзей.

– У них беда – нападение Злого к северу от Крестьянской равнины, и они просят о помощи.

Для всех эта новость оказалась шоком. Даже Фаун знала, что просьба о помощи к дозорным за пределами собственного округа означает, что неприятности очень велики.

– Похоже на то, что тварь появилась совсем рядом с крестьянским поселением и очень быстро росла, прежде чем ее обнаружили, – сказал Громовержец.

Надкушенный ломоть кидальника выпал из руки Сауна.

– Я поеду сразу же – мне нужно как можно скорее добраться до дому, – рванулся вперед молодой дозорный, но тут же сдержался. Умоляюще глядя на Громовержца, он выдохнул: – Ты позволишь мне уехать, сэр?

– Нет. – Саун вспыхнул, но прежде чем смог сказать еще что-нибудь, Громовержец продолжал: – Я хочу, чтобы ты отправился с остальными завтра утром как проводник.

– Ох... Да, конечно. – Саун приуныл, но продолжал стоять в напряженной позе, как собака, натягивающая цепь.

– Поскольку сейчас самое время для объездов, почти три четверти наших воинов находятся в дозоре, – продолжал Громовержец, оглядывая стоящих перед ним внезапно ставших очень серьезными дозорных. – В качестве первой меры, я думаю, я соберу те три отряда, которые должны были бы выступить следующими, – в том числе твой, Мари.

Мари кивнула; Каттагус огорченно поморщился, но ничего не сказал, только потер правое колено.

– Поскольку речь идет о действиях вне нашего округа, это, как всегда, дело добровольное – вы, ребята, конечно, все вызовитесь?

– Конечно, – буркнула Мари. Рази и Утау, переглянувшись, тоже кивнули. Фаун не смела и пошевелиться, ей стало трудно дышать. Даг молчал, и его лицо сделалось странно невыразительным.

Саун резко повернулся к нему.

– Ты ведь поедешь с нами, Даг, правда? Я знаю, что ты хотел побыть в лагере и заслужил отдых, но... но...

– – Я хочу поговорить с Дагом отдельно, – сказал Громовержец, пристально глядя на Сауна. – Вы, остальные, начинайте собираться. Я намереваюсь отправить первый отряд на рассвете.

– А не могли бы мы выехать сегодня вечером? – горячо заговорил Саун. – Если поторопимся? Время... никогда не знаешь, какую разницу составит даже небольшой выигрыш во времени.

Даг в ответ поморщился, соглашаясь, как подумала Фаун, с юношей.

Громовержец покачал головой, хоть и бросил на Сауна сочувственный взгляд.

– Воины разъехались по всем островам. Мне придется потратить весь вечер, только чтобы всех оповестить. Ты не должен опередить тот отряд, которому собираешься показывать дорогу, проводник.

Саун сглотнул и понурил голову.

Громовержец жестом отпустил воинов, и те поспешно разошлись – Утау и Рази в свой шатер, у входа в который стояла, держа на руках сынишку, Сарри, молча наблюдавшая за происходящим, Мари и Каттагус – в свой. Саун, помахав рукой, бегом припустился на другой конец острова, где жили приютившие его Стражи Озера.

Громовержец спешился, бросил поводья и отпустил коня пастись. Даг знаком пригласил его в шатер Блуфилд, уединенно расположенный среди деревьев. Фаун поспешила следом за широко шагавшими дозорными. Громовержец бросил на нее взгляд, не означавший ни запрета, ни приглашения, так что когда мужчины уселись у входа в шатер, Фаун расположилась рядом. Даг ободряюще кивнул ей, потом полностью сосредоточился на том, что говорил ему его командир.

– Раз в поход отправляются три отряда вместе, необходим опытный командир эскадрона, – начал Громовержец.

– Риг Кроу или Ивасса Маскрет, – предложил Даг, настороженно глядя на старшего воина.

– Именно таков и был бы мой выбор, – ответил Громовержец, – если бы оба они не были сейчас в ста пятидесяти милях от лагеря.

– Ах... Ты же наверняка не хочешь использовать в этой роли меня, – нерешительно протянул Даг.

– Ты бывал командиром эскадрона. Более того, ты сейчас единственный воин в лагере, который участвовал в по-настоящему крупной операции.

– И уж так успешно, – кисло пробормотал Даг. – Спроси выживших... Ах да – ведь выживших не было. Так что воины, ясное дело, будут уверены в таком командире.

Громовержец нетерпеливо отмахнулся от возражений.

– Твоя привычка находить себе дополнительные обязанности привела к тому, что ты в то или иное время работал почти с каждым из дозорных в лагере. У тебя не будет трудностей в опознании незнакомого Дара, да и людей ты знаешь как облупленных. Знаешь, какие у кого слабости и на кого в чем можно положиться.

Даг только прикрыл глаза, соглашаясь с этим.

Громовержец понизил голос.

– Есть и еще одно. Я не должен бы этого говорить, но тебе следует ожидать вызова на совет лагеря в самые ближайшие дни. Однако разбирательство не сможет начаться, если тебя здесь не окажется. Ты хотел отсрочки? Так вот твой шанс. Если успешно справишься с делом, то даже если тебя и вызовут на совет, ты будешь обладать гораздо большим влиянием.

– А если не справлюсь? – сухо поинтересовался Даг.

Громовержец почесал нос и невесело улыбнулся.

– Тогда у всех нас будут гораздо более неотложные проблемы, чем личные промахи какого-то дозорного.

– И если меня убьют, проблема сама собой исчезнет, – с фальшивым добродушием сказал Даг.

– Вот теперь ты рассуждаешь как настоящий командир эскадрона, – одобрительно усмехнулся Громовержец. – Я знал, что так и будет.

Даг только хмыкнул.

Такой уж у дозорных юмор, подумала Фаун. Ух...

Громовержец заговорил более серьезно.

– Это не самое первое решение, которое пришло мне на ум. Все знают, Даг, что когда дело касается Злых, ты всегда первый вызываешься добровольцем. Теперь у тебя есть возможность показать, что в этом отношении ничего не изменилось.

Даг покачал головой.

– Не знаю, что изменилось. Иногда мне кажется, что меняется более чем... – Даг коснулся своей левой руки, и хотя Громовержец мог предположить, что он имеет в виду свой свадебный браслет, Фаун подумала, не подразумевает ли Даг свою призрачную руку.

Громовержец посмотрел на Фаун.

– Да при любых обстоятельствах трудно просить дозорного, только что соединенного узами, отправиться в поход. Однако дела обстоят плохо, Даг. Я не хотел сообщать подробности при Сауне, но вестник говорит, что они уже потеряли сотни людей, и крестьян, и Стражей Озера. Злой переместился от своего первоначального логова рядом с тем несчастным городком и напал на лагерь Боунмарш. Большинство жителей спаслось, но нет сомнений: многих Злой захватил. Как только я отправлю первый эскадрон, начну наскребать людей во второй – хотя только отсутствующие боги знают, откуда я их возьму. У меня такое мерзкое подозрение, что потребуются все наши силы.

Даг потер лоб.

– Значит, люди в Рейнтри окажутся в растерянности. Будут заниматься не тем, что важнее всего, а обороной, беглецами, ранеными. Впадут в панику, испугаются за близких и упустят главный шанс – вогнать нож в Злого. Все остальное только отвлекает от этого.

– Чужаку, возможно, будет легче сохранить трезвую голову на плечах, – предположил Громовержец.

– Не обязательно. Прошло тридцать лет с тех пор, как я нес дозор с ребятами из Рейнтри, но я все еще помню друзей.

– А местность?

– Более или менее, – неохотно признал Даг.

– Вот видишь! Я-то сам никогда там не бывал. Вот я и решил, кстати, что хорошо будет дать командиру эскадрона в проводники Сауна.

Даг на эти слова напрямую не откликнулся, только коснулся рукой горла.

– У меня сейчас нет заряженного ножа – впервые за десятки лет. Обычно я носил с собой два, иногда три ножа. Ты еще удивлялся, как это я справился со столь многими Злыми, если не считать постоянного участия в дозорах. Люди отдавали мне свои ножи – вот и все.

– Не дело командира вонзать нож. Его работа – сделать так, чтобы воин, вооруженный ножом, оказался в нужном месте.

– Я знаю, – вздохнул Даг.

– А я знаю, что ты знаешь. Ладно. – Громовержец поднялся. – Я отправляюсь собирать воинов с этой стороны острова и возвращаться буду здесь же. Тогда и сообщишь мне свой ответ. – Громовержец не сказал «Обсудите это между собой», но его невысказанный совет был ясен. Мгновение он смотрел на Фаун, как будто собираясь ее о чем-то попросить, но в конце концов просто покачал головой. Его конь как раз в этот момент приблизился, что явно не было случайностью, и Громовержец, встав на чурбак, ловко запрыгнул на спину животному. Еще мгновение – и Громовержец пустил коня рысью по дороге.

Даг поднялся на ноги одновременно с Громовержцем; он смотрел ему вслед, но лицо его было напряженным и сосредоточенным, как будто его глазам представала совсем другая картина. Собственное лицо казалось Фаун таким же застывшим и невыразительным, как холодное тесто; Фаун поднялась и подошла к Дагу. Они обнялись и крепко прижались друг к другу.

– Слишком скоро, – прошептал Даг, слегка отстраняя Фаун и с тревогой глядя ей в лицо. Фаун подумала, что бесполезно притворяться мужественной, когда Даг способен ясно видеть, в каком безумном смятении пребывает ее Дар. Тем не менее она не позволила себе сникнуть и изо всех сил старалась дышать ровно и не позволить губам дрожать.

– Громовержец прав, когда говорит о необходимости поставить во главе отряда опытного человека, – продолжал Даг, и голос его постепенно обрел твердость. – Ситуация сильно отличается от охоты на сидячих Злых и даже от того кошмара, с которым мы столкнулись вблизи Глассфорджа. Я мысленно пролистал списки дозорных и понял: они не знают, что это такое, особенно молодежь. Да, и насколько далеко от Крестьянской равнины находится пострадавшее поселение? Считается, что фермерам не разрешается селиться за старой границей безопасных земель... – Даг резко встряхнул головой и сжал руку Фаун. В его золотых глазах блеснуло что-то, чего Фаун раньше никогда не видела; она подумала, что это могла быть паника.

Фаун сглотнула и сказала:

– Однажды ты такое уже проделал, так что вопрос не в том, сможешь ли ты справиться, а в том, сможешь ли ты справиться лучше, чем тот, кто взялся бы за дело впервые.

– Нет... да... может быть. Прошло много времени. И все же... если не я, то кого я обреку на это вместо себя? Кто-то же должен...

Фаун протянула руку и прижала пальцы к губам Дага, заставив его умолкнуть.

– С кем ты споришь, Даг? – просто спросила она.

Он молчал на протяжении нескольких ударов сердца, хотя на его губах мелькнула еле заметная кривая улыбка. Фаун сделала глубокий вдох.

– Когда я выбирала в мужья дозорного вместо фермера, я понимала, на что соглашаюсь. Тебя ждали отъезды, меня – ожидание. – Рука Дага легла на плечо Фаун и стиснула его. – Расставание наступает раньше, чем мы ожидали, но... но ведь всегда все бывает в первый раз. – Фаун подняла руки, крепко сжала в ладонях любимое лицо и решительно встряхнула. – Только позаботься о том, чтобы это не был последний раз, слышишь?

Даг прижал ее к себе. Она услышала, как сердце его стало биться не так отчаянно. Фаун, уткнувшуюся лицом в рубашку Дага, охватил его запах: пота, лета, солнца... и просто Дага. Фаун приоткрыла рот, как будто могла вдохнуть весь этот запах и сохранить его на будущее. Навсегда... и еще на один день.

«Что ж, что не существует никакого «навсегда»... тогда я согласна на день».

– Ты не боишься остаться тут одна? – пробормотал Даг, уткнувшись лицом в ее кудри.

– В списке вещей, которых я боюсь, это отправилось куда-то в конец. В самый, самый конец.

Фаун почувствовала, что Даг улыбнулся.

– Признай: до сих пор я всегда возвращался.

– Ага, дозорные в Глассфордже говорили, что ты как кошка: всегда падаешь на лапы. – «Да только все равно отправились тебя разыскивать». – А папа обычно успокаивал меня, когда я волновалась за глупую кошку, которая влезла на дерево и жалобно мяукала, боясь спускаться: «Дорогуша, ты разве видела когда-нибудь на дереве кошачий скелет?».

Тот внутренний смех, который она так любила и так редко слышала в последнее время, всколыхнул его грудь. Они стояли, обнявшись, до тех пор, пока с дороги не донесся нежеланный стук копыт.

– Что ж, ладно, – пробормотал Даг.

Фаун отодвинулась от него и подняла глаза.

Даг смотрел на нее со странной улыбкой. Он еще раз прижал ее к себе и отпустил, хоть и продолжал держать за руку. Они оба повернулись к Громовержцу, который смотрел на них с высоты своего коня. Он ничего не сказал, только вопросительно поднял брови.

– Я хотел бы поговорить с посланцем, – сказал Даг. – И взглянуть на те крупномасштабные карты окрестностей Рейнтри, которые у нас есть.

Громовержец только коротко кивнул в ответ.

– Садись позади меня. Я подвезу тебя до штаба. – Он развернул коня, Даг встал на чурбак и уселся за спиной Громовержца. Тяжело нагруженный конь тем не менее быстро двинулся по дороге.

Глаза Фаун горели, но оставались сухими... почти. Сморгнув слезы, Фаун нырнула в шатер, чтобы начать собирать седельные сумки Дага.

9.

Уже наступила полночь, когда Даг вернулся в шатер Блуфилд. Фаун при звуке его шагов, в темноте более медленных, чем обычно, подняла голову, пошевелила палкой угли в очаге и зажгла от них огарок свечи. В слабом золотом свете она увидела улыбку на губах Дага, но взгляд его оставался рассеянным.

– Я уж гадала, будет ли у тебя возможность поспать, – тихо сказала Фаун, поднимаясь.

– Немножко поспать удастся, хотя коней нам нужно седлать перед рассветом.

– Не годится пускаться в путь усталыми. Мне не ложиться, чтобы вовремя тебя разбудить? – До этого момента оставалось не так уж много часов.

– Нет. Кто-нибудь за мной придет. Я постараюсь не шуметь, уезжая.

– Только попробуй улизнуть, не разбудив меня! – сурово заявила Фаун и повела Дага в шатер, где аккуратными стопками было разложено содержимое его седельных сумок. Рядом лежали лук Дага и полный стрел колчан. – Я хотела упаковать твои вещи, но потом подумала, что будет лучше, если ты сначала проверишь, все ли, что нужно, я приготовила.

Даг кивнул, опустился на колени и стал передавать Фаун стопки, быстро их просмотрев; Фаун, насколько могла сноровисто, укладывала их в сумки. Единственным, что Даг отложил, оказался его тамбурин в кожаном чехле. Фаун хотела было спросить: «Разве он тебе не понадобится, чтобы отпраздновать уничтожение Злого?» – но потом подумала, что Даг, возможно, хочет поберечь инструмент, поскольку поход ожидается трудный. Другие возможности она и представлять себе не захотела. Фаун затянула ремешки, застегнула пряжки и повернулась к освещенному мигающим светом свечи сундучку, на который положила ножны.

– У тебя нет разделяющего ножа. Этот ты возьмешь с собой? – Она нерешительно протянула Дату ее – их – нож.

Лицо Дага стало суровым. Все еще стоя на коленях, он взял у Фаун нож, вынул его из ножен и хмуро посмотрел на полустершуюся надпись на костяном лезвии.

– Дор считает, что он не сработает, – сказал Даг наконец.

– Я и не думала, что ты его выберешь. Просто держи его при себе... на всякий случай. Если под рукой не окажется другого.

– В моем эскадроне будет дюжина ножей, а то и больше.

– Сколько дозорных с тобой отправляется?

– Семьдесят.

– Этого хватит?

– Кто знает? Достаточно одного, но все остальные могут потребоваться, чтобы этот один оказался в нужном месте в нужное время. Громовержец задержит выезд отрядов, которые должны были отправиться в обычный дозор, и соберет всех, кто будет возвращаться, но он должен думать не только о том, чтобы послать помощь, но и о возможной обороне.

– Мне кажется, что отправка людей на помощь и была бы лучшей обороной.

– В определенной мере. В Рейнтри может сложиться тяжелое положение, но вдруг и в Олеане появится Злой? Поскольку из-за этого переполоха осмотр местности опять будет отставать от расписания, такая возможность делается более вероятной. В этом-то и проблема: заранее неизвестно, где ожидать следующей неприятности. Хорошо, конечно, когда мы месяцами не находим ни одного Злого, но потом они появляются пачками, и мы оказываемся перегружены. – Даг нахмурил брови, медленно вернул нож в ножны и с виноватой гримасой протянул Фаун. – Лучше мне его не брать. Я имею скверную привычку бросаться вперед очертя голову, а на этот раз у меня другие обязанности.

Фаун взяла у него нож и кивнула, хотя сердце у нее болело.

– У меня есть некоторые мысли, – продолжал Даг; его ум явно был занят разнообразными соображениями. – Только мне нужны более свежие сведения, чем те, что сообщила вестница. Она почти загнала своего коня, но все равно ей потребовалось два дня, чтобы добраться до нас. Часть наших потерь на Волчьем перевале была следствием... не столько неверной, сколько устаревшей информации. Впрочем, это слабое утешение: не уверен, что мы могли бы действовать иначе, даже если бы знали, что нам предстоит. Собери мы на перевале больше воинов, мы просто потеряли бы еще больше убитыми, а нас и так было мало. – Губы Дага скривила горькая улыбка. – Тогда ведь подкрепления все равно еще не подошли.

Фаун подумала о том, что Даг не позволит своему эскадрону задерживаться в дороге.

Она так немного могла для него сделать... Носки, стрелы, укладка сумок... Все это казалось таким незначительным – ведь Даг прекрасно справлялся сам многие годы до того, как появилась она и нарушила привычное течение его жизни. Она могла бы принести пользу, если бы уложила его в постель и силой там удерживала: было ясно, что тело Дага нуждается в отдыхе, но так же не приходилось сомневаться в том, что взбудораженный разум не позволит ему уснуть. Фаун подняла руки и стала с нежностью расстегивать его рубашку. Ее внимание привлекли блеснувшие при движении золотые бусины на свадебном браслете. «Ему нужно думать о предстоящем деле, а не обо мне». Но у них оставалось так мало времени...

– Даг...

– М-м?.. – Пальцы Дага ласково перебирали кудри Фаун, гладя шелковистые пряди.

– Ты можешь чувствовать меня благодаря свадебному браслету, верно? И все другие женатые Стражи Озера – Мари, Каттагус и остальные – они тоже чувствуют друг друга?

Даг кивнул. Фаун стянула рубашку с его длинного мускулистого торса и положила поверх чистых и старательно починенных штанов для верховой езды. Попозже... когда бы ни наступил тот предрассветный час...

– Ну а я такого не могу, – продолжала Фаун. – Я верю тебе на слово в том, что наши браслеты работают так же, как и у всех других, но почувствовать этого сама не способна.

– Другие чувствуют... и могут рассказать тебе.

– Угу, только не могу же я все время спрашивать – по двадцать раз на день. Каттагус, например, терпеть не может, когда к нему пристают, да у него хватает и своих тревог – насчет Мари.

– Верно, – согласился Даг, внимательно глядя на Фаун. Она выскользнула из собственной одежды; Даг помог ей не столько по необходимости, сколько желая еще раз коснуться ее кожи. Его легкое прикосновение заставило Фаун поежиться.

– Я хочу, чтобы мое сердце было уверено... Неужели нет ничего, что ты мог бы сделать, чтобы я чувствовала тебя? Так же, как остальные?

После мгновенной запинки Даг ответил:

– Так, как остальные, не получится – ты не Страж Озера.

«И никогда не стану...» Однако то, как Даг ответил на вопрос, привлекло внимание Фаун.

– А каким-нибудь другим способом?

– Дай мне немножко подумать, Искорка. Тут потребуется необычное использование Дара.

Раздевшись перед сном, Даг ничуть не испытал возбуждения. Если он хоть наполовину чувствовал себя таким же расстроенным, как она, ничего удивительного в этом не было. Фаун смутно ощущала, что должна была бы перед разлукой показать ему всю свою любовь, но впервые мысль о близости оказалась насильственной и неуместной. Ничего хорошего в этом не было.

– Ты ужасно напряжен. Не лечь ли тебе, а я растерла бы тебе спину? Может, так тебе легче будет уснуть.

– Искорка, ты не обязана...

– И еще могу хорошенько растереть ноги, – добавила Фаун скромно.

Даг растянулся на постели с улыбкой, выражавшей смиренную покорность, и Фаун усмехнулась про себя. Начала она с шеи. Мышцы здесь были напряженными и твердыми, хоть это и не компенсировало вялость в другом месте. Узловатые мускулы начали расслабляться под гладящими, разминающими, ласкающими руками Фаун. Она медленно прошлась до самых пальцев ног, не страстно, а нежно и любовно.

Возможно, сыграло положительную роль то, что она ни на что не рассчитывала; по крайней мере, когда Даг наконец перевернулся на спину, в нем определенно пробудился более живой интерес. Может быть, этой ночью ему еще и удалось бы поспать, но уж никак не сразу. Фаун прижалась к нему и прильнула к его губам долгим поцелуем; его рука скользнула по ее плечу и начала лениво перемещаться по спине. Фаун старалась впитать малейшие оттенки ощущений, удержать их, как нанесенные на кожу рисунки, но поток неудержимо утекающего времени постоянно смывал их.

Даг навис над ней, как облачное ночное небо, опустился, вошел в нее; если это далось нелегко, то все же легче, чем при первых отчаянных попытках их первой брачной ночи. «Действительно, практика много значит», – подумала Фаун и улыбнулась воспоминаниям. Ее кольнуло сожаление о том, что эта ночь не могла оказаться ночью зачатия – время лунного цикла было неподходящим, да и выздоровление ее не закончилось. Чрезвычайные, опасные обстоятельства могли бы заставить ее забыть о необходимости полного излечения, но... ведь было бы плохим знамением зачать их первого ребенка только из-за страха и отчаяния.

«Даг вернется. Он должен вернуться».

Даг подсунул левую руку ей под спину, прижал к себе и перевернул их обоих. Фаун поерзала и приняла сидячую позу, с любопытством глядя на него сверху вниз. Теперь выражение лица Дага было отсутствующим, хотя и совсем не таким, как раньше, и на мгновение Фаун испугалась, что они утратят обретенную близость, позволив охватить себя холоду завтрашних тревог.

Но нет, определенно нет... Полуприкрыв глаза, Даг смотрел на нее, а его левая рука начала странные движения – коснулась ее свадебного браслета, потом лба, сердца, живота, лона и снова левого запястья.

– Что ты делаешь?

– Не уверен... Пытаюсь нащупать... Немножко поработать с Даром левой руки...

То, что он называл Даром левой руки, Даг не использовал при их близости с тех пор, как смог владеть правой рукой. Фаун не хватало тех призрачных ласк, хотя она упрекала себя за то, что так скучает по ним и радуется, что вышла замуж за черного мага, а не за обычного крестьянина. Однако сейчас, по-видимому, Даг не это имел в виду.

– Я пытаюсь укрепить твой Дар так, чтобы он сочетался с моим в твоем браслете. Чтобы внутри твоего Дара – такого прелестного – появился кусочек моего. Если ты откроешь мне свой Дар, думаю, я сумею воспользоваться естественными каналами... Я не уверен в результате, только...

Фаун открыла перед Дагом глаза, сердце и тело, сделавшись полностью беззащитной.

– Нужна кровь? – выдохнула она.

Фаун не смогла бы сказать, был ли его вздох смехом или рыданием.

– Не думаю. Просто... просто люби меня.

Фаун уловила их общий ритм и взяла на себя инициативу в телесной близости, предоставив Дагу заниматься магией. Его широко раскрытые глаза стали темными – озерами ночной тьмы с вспыхивающими в глубине звездами. Левая рука Дата продолжала перемещаться, более медленно, но с большей интенсивностью. В конце концов она вытянулась поперек его живота как раз в тот момент, когда его спина начала изгибаться. Дат зажмурил глаза, и волна изумительного, ставшего уже знакомым наслаждения прокатилась по разгоряченному телу Фаун, заставив ее задохнуться. Одновременно у Фаун возникло странное, более острое чувство сладкого жара, охватившего ее левую руку, накатывавшего и опадавшего в ритме биения сердца.

– Ох... Ох!

Потом, когда Даг осел под ней и сладкие судороги его тела стихли, Фаун охнула уже от изумления и прижала правую руку к свадебному браслету.

– Он... он пощипывает! Как будто на руку падают снежинки!

– Слишком сильно? Тебе больно? – обеспокоенно пропыхтел Даг, открывая глаза.

– Нет, ничуть. Странно... Ой! Стало немного слабее. Может быть, я теряю способность?..

– Ты должна быть в силах вызвать это ощущение по желанию. Попробуй!

Фаун закусила губу и сосредоточилась. Ощущение тепла ослабевало.

– Нет... нет, о боги! Правильно ли я делаю?

– Не нужно сосредоточиваться – наоборот, расслабься. Открой свой Дар.

– Это, – сказала Фаун через несколько мгновений, – гораздо труднее, чем сосредоточиться.

– Конечно. Не применяй силу, а уговаривай... приманивай.

Фаун сидела на нем верхом, зажмурив глаза и держась правой рукой за браслет... Она представила себе, что молча улыбается, пытаясь привлечь Дага, заставить его поцеловать себя.

«Я так тебя люблю...».

Покалывающее тепло вокруг запястья... нет, внутри него показалось ей ответным шепотом: «Да, я здесь».

– Это ты? Там, в браслете?

– Это та часть меня, что вплетена в тесьму с той ночи в рабочей комнате твоей тетушки Нетти, – ответил Даг, улыбаясь.

– И ты тоже можешь чувствовать часть меня в своей тесьме?

– Да. – Потом Даг предупредил: – Может быть, это не продлится больше, чем несколько недель, – пока действует подкрепление твоего Дара.

– Годится. – Фаун вздохнула с глубоким удовлетворением и прижалась к груди Дага. Однако, поскольку в такой позе он мог целовать только ее макушку, Фаун неохотно отстранилась и поднялась. Они быстро помылись и снова улеглись, как раз когда свеча догорела. Даг уснул раньше Фаун.

Фаун проснулась в темноте, повернулась на бок, и ее рука обняла пустоту. Сердце ее панически заколотилось. Судорожно ощупывая постель, Фаун нащупала еще теплую подушку Дата. Она стиснула рукой свадебный браслет, постаралась успокоить дыхание и попыталась нащупать мужа с помощью Дара. «Живой!» – сообщило ей обнадеживающее покалывание; ну конечно, он просто отлучился.

«Даг только пошел к отхожей канаве, глупая девчонка», – с облегчением выругала себя Фаун. Она прижала руки к груди, потом поднесла к губам и поцеловала тяжелую дважды благословенную тесьму.

Через несколько минут полотнище входа поднялось. Снаружи темнота была почти такой же непроглядной, как и внутри шатра. Замерзший Даг скользнул под одеяло; они с Фаун обнялись, и Фаун прижалась к мужу, чтобы согреть и помочь снова уснуть, воспользоваться возможностью отдыха, которая ему еще оставалась. Однако дыхание Дага еще не стало сонным, когда кто-то похлопал по входному полотнищу шатра и тихо позвал: «Даг...».

«Это Утау», – подумала Фаун.

– Я не сплю, – пробормотал Даг.

– Девушки Омбы привели наших коней.

– Хорошо. Сейчас иду.

Где-то поблизости тихо фыркнула лошадь, и донесся знакомый сварливый визг Копперхеда. Фаун в темноте натянула на себя рубашку и вышла наружу, чтобы попытаться раздуть угли под серым пеплом и разжечь крохотный огарок в глиняном подсвечнике. Вернувшись в шатер, она обнаружила Дага уже одетым и в последний раз перебирающим свои вещи, чтобы ничего не забыть: вернуться за оставленными вещами возможности не будет. Лицо Дага было усталым и напряженным, но страха, подумала Фаун, на нем не было. По крайней мере – физического страха... Они принялись за ломти кидальника – поспешно и без церемоний... а в случае Фаун и без аппетита.

– А теперь что? – спросила Фаун.

– Эскадрон соберется у штаба. Большинство дозорных прощаются с семьями в своих шатрах.

– Что ж, хорошо...

Даг подцепил крюком свое седло, и Фаун поспешила следом с седельными сумками; они прошли туда, где были привязаны кони. При свете факела, который держал Каттагус, Рази, Утау и Мари уже седлали своих коней, а Сарри держала сумки, готовясь Приторочить их к седлу. На востоке над заливом озера черные силуэты деревьев едва становились различимы на начинающем сереть небе. Над водой стелился туман, и трава под ногами была мокрой от росы.

Каттагус на минуту передал факел Сарри, обнял Мари и пробормотал в ее седые волосы:

– Береги себя, глупая старуха.

Мари тут же ответила:

– Это ты себя береги, глупый старик. – Несмотря на свою одышку, Каттагус помог Мари сесть в седло; рука его на мгновение задержалась на ее бедре, пока она устраивалась в седле.

Дат ткнул Копперхеда коленом в живот, увернулся от щелкнувших желтых зубов и проверил, хорошо ли затянута подпруга. Повернувшись к Фаун, он стиснул ее руку, а потом крепко прижал к себе обвившую руками его шею жену. Поцеловал он ее не в губы, а в лоб: не прощание, но благословение. Нежность и страх за нее, которые Фаун ощутила в этой ласке, заставили ее сердце сжаться сильнее, чем все переживания этого тревожного утра.

И вот уже Даг садится на Копперхеда... Мерин, явно хорошо отдохнувший на пастбище, не преминул высказать неудовольствие тем, что его заставляют трудиться так рано утром: пошел боком и попробовал брыкаться, однако всадник решительно положил этому конец. Четверо дозорных выехали на дорогу и растворились в темноте; Фаун заметила, как к ним присоединились другие всадники. Провожавшие молча направились к своим шатрам; Каттагус, прежде чем скрыться внутри, похлопал по плечу свою племянницу Сарри.

Фаун и подумать не могла о том, чтобы снова уснуть. Вернувшись в шатер, она стала наводить порядок в своих скромных пожитках – домашние дела при такой бедности не могли отнять много времени – и попыталась придумать себе занятие на день. Прясть, конечно, можно было до бесконечности; Фаун помогала Сарри и с ткацким станком в обмен на часть грубой ткани, из которой Сарри обещала научить Фаун шить штаны для верховой езды, но идти в шатер Сарри было слишком рано. Есть Фаун совсем не хотелось, да и кидальник не вызывал особого аппетита.

Фаун переоделась в юбку и рубашку, надела башмаки и пошла по дороге вдоль берега туда, откуда был бы виден мост. Серый свет делался ярче, на небе начала проглядывать голубизна; только немногие звезды еще светили сквозь ветви деревьев. Фаун обнаружила, что не у нее одной возникла мысль выйти на берег: около дюжины Стражей Озера, мужчин и женщин, старых и молодых, маленькими группами молча стояли вдоль дороги. Фаун попыталась поздороваться с некоторыми соседями, которым они с Дагом доставляли кидальники, и некоторые кивнули ей в ответ, хотя никто не улыбнулся. Впрочем, улыбок вообще не было видно.

Терпение провожающих было вознаграждено: через несколько минут из леса донесся стук копыт. Длинноногие кони дозорных скакали рысью, быстро преодолевая расстояние. Дат ехал впереди рядом с Сауном, внимательно слушая молодого человека, однако оглянулся на Фаун и улыбнулся ей, проезжая мимо, а Саун повернулся в ее сторону и с удивленным видом кивнул. Остальные люди у дороги тянули шеи, чтобы высмотреть своих близких и в последний раз помахать им. Одна из женщин бегом догнала молодую всадницу и сунула ей что-то – забытый сверток с лекарствами, подумала Фаун. Во всяком случае, девушка благодарно улыбнулась и повернулась в седле, чтобы сунуть сверток в седельную сумку.

Фаун не могла понять, каким образом отряд в семьдесят человек может одновременно казаться и таким большим, и таким маленьким. Однако все дозорные были хорошо оснащены: надежная сбруя, прекрасное оружие, хорошие кони.

«И уж в чем нет недостатка – это в добрых пожеланиях».

Фаун подумала, что видит всего десятую часть находящихся под командой Громовержца воинов. Нетрудно было понять, куда уходит богатство, нажитое трудами общины на островах.

Когда последние всадники скрылись за поворотом, провожающие начали расходиться по своим шатрам. Почти самой последней из-за жидкого куста жимолости на другой стороне дороги показалась угловатая фигура... Фаун с изумлением узнала Камбию – в тот же момент, когда старая женщина увидела ее. Фаун вежливо поклонилась своей свекрови и на мгновение понадеялась, что получит шанс начать разговаривать с ней. Ей даже показалось, что это может оказаться легче в отсутствие Дага с его... не раздражительностью, а скорее упертостью. Фаун выдавила улыбку, но Камбия резко отвернулась и быстро пошла прочь, непреклонно выпрямив спину.

До Фаун дошло, что подобные предрассветные сборы в дорогу всегда были делом Камбии. И к тому же муж Камбии когда-то не вернулся из дозора живым – вернулся только как смертоносный костяной клинок... Не был ли это первый случай, когда сын уехал, не попрощавшись с Камбией? Фаун не знала, пыталась ли старая женщина спрятаться на другой стороне дороги или хотела, чтобы Даг ее заметил, но в одном она была уверена: в ту сторону Даг не взглянул. Фаун заметила: Дор с матерью не пришел, и задумалась о том, что это могло бы значить.

Фаун свернула на идущую вдоль берега дорогу; лицо ее было печальным. Она положила руку на свой свадебный браслет, пытаясь ощутить ободряющее покалывание.

«Да что ты, глупая, он даже еще мост не пересек».

Но слабое покалывание все равно ответило на ее безмолвный вопрос. Да, он там... Фаун сделала глубокий вдох и пошла дальше.

В колеблющемся свете костров, озаряющем лужайку у дороги, Даг шел вдоль коновязей, осматривая лошадей – и не только при помощи глаз. Только три охромели... не так уж плохо после трех дней отчаянной скачки. Эскадрон сопровождали несколько вьючных лошадей с запасом продовольствия для людей и драгоценного овса. Кони дозорных обычно кормились травой, за исключением редких случаев, когда у крестьян оказывалось возможным раздобыть фураж; однако для того, чтобы пасти лошадей, требовалось время, да и сил коням овес давал больше. За три дня пути запасы сильно уменьшились; завтра утром можно будет спрятать в укромном месте вьючные седла и заменить захромавших коней, так что продвижение отряда не будет замедляться необходимостью ехать верхом по двое. По крайней мере некоторое время.

Даг повел свой эскадрон на север от озера Хикори, чтобы выехать на большак, ведущий на запад, несмотря на уверения Сауна, что, как только они пересекут границы округа Олеана и окажутся в Рейнтри, он сможет показать более короткий путь. По расчетам Дага, теперь от лагеря Боунмарш их отделяло полдня езды на юг. Это было не то направление, откуда могла бы ожидаться помощь – а с точки зрения Злого, нападение. Судя по рассказам перепуганных беженцев – Стражей Озера, по большей части женщин с детьми, – которых дозорные встретили вечером третьего дня пути, Злой устроил логово в Боунмарше. Временно, конечно. Даг ждал именно таких новостей. Теперь, когда он получил свежие сведения, пришло время начать осуществлять его план – никаких оправданий, никаких промедлений.

Даг вздохнул и двинулся по лагерю, иногда касаясь плеча того или другого дозорного: «Подойди через несколько минут к моему костру». Среди этих людей были Рази с Утау и, как ни жалел о такой необходимости Даг, Мари и Дирла. Даг хорошо представлял себе возможности воинов из других отрядов – не столько как лучников и фехтовальщиков, хотя все они были достаточно искусными, сколько обладателей Дара. Некоторые выступили в поход вместе с партнерами, хотя по большей части их супруги остались в лагере или отправились в дозор с другими отрядами.

«Им не понравится то, что предстоит». Что ж, хорошо бы, чтобы это оказалось самой худшей из их неприятностей.

Ночное небо тонуло в тумане, и видны были только немногие звезды; земля была пропитана влагой. Весь день накануне эскадрон скакал под непрекращающимся дождем; восточный ветер бросал капли в лицо всадникам. Ближайшие дни, на взгляд Дага, должны были оказаться ясными, хоть он и не был уверен, пойдет ли это на пользу дозорным или наоборот. Дозорные, которых позвал Даг, бесшумно собрались у еле тлеющего костра, подтащив бревна, чтобы не сидеть в грязи, и внимательно смотрели теперь на командира. Всего собралось шестнадцать человек: двенадцать тех, кого позвал Даг, двое командиров отрядов, и сам Дат с Сауном.

– Вот что, – начал Даг, сделав глубокий вдох, – мы сделаем завтра. Нам предстоит иметь дело со Злым, который не только достиг полной силы и стал подвижным, но и наверняка знает уже, что такое разделяющие ножи. Подобраться достаточно близко, чтобы убить его, будет гораздо труднее, чем обычно.

Саун пошевелился и снова замер на своем бревне, и Даг кивнул ему.

– Я знаю, Саун, ты недоволен тем, что мы не послали вести о своем прибытии, но вестник ненамного опередил бы нас, а мне не хотелось отправлять одного человека через лес, где, возможно, полно глиняных людей. Мы на несколько дней опережаем подкрепления с востока; возвращающиеся курьеры, отправленные за дозорными из других лагерей, тоже отстают от нас, так что никто не знает, что мы уже здесь, – в том числе и Злой.

Даг сдержал желание расхаживать вокруг костра и продолжал стоять, слегка раскачиваясь на носках и стиснув правой рукой крюк за спиной.

– Я однажды видел, как разделались с таким же опасным Злым – на Волчьем перевале в Лутлии. – Молоды дозорные при этих словах насторожились, а немногие из тех кто был в курсе, понимающе закивали и стали слушать особенно внимательно. – Тогда стратегия состояла из двух частей, хотя так получилось отчасти случайно. Пока большинство наших воинов сражались с глиняными людьми и рабами Злого и тем привлекали к себе его внимание, небольшая групп воинов, особенно искусных в том, чтобы скрывать свой Даг пробралась к логову. В той группе было восемь пар дозорных, и у каждой был разделяющий нож. Приказ был такой: если один оказывался повержен, его напарнику не следовало оставаться с раненым, нужно было забрать нож и продолжать атаку. Если неудача выпадала обоим членам пары, то же самое должны были делать соседние пары. – Это, как прекрасно понимал Даг и все его слушатели, отличалось от обычной практики: дозорные никогда не оставляли своих. – Когда воины подобрались достаточно близко к Злому, чтобы рискнуть напасть на него, они так и сделали. – Там, на Волчьем перевале, в живых к этому моменту оставались четверо, как после битвы узнал Даг. – Так и удалось прикончить Злого. – Тем, конечно, дело не кончилось: еще несколько месяцев пришлось очищать окрестности.

– Но если Злой был так силен, разве не было опасности, что он вырвет Дар у тех, кто к нему подберется? – спросила Дирла. Если вопрос и был продиктован страхом, никто не мог этого определить: голос ее не дрогнул, а свой Дар содержала под жестким контролем.

– С некоторыми так и случилось, – прямо, ничего не смягчая, ответил Даг. – Однако я думаю, что мы можем прибегнуть к такой же тактике. Те силы, что собрались сейчас к югу от Боунмарша и пытаются защитить Крестьянскую равнину, будут играть роль отряда на перевале, привлекая к себе внимание Злого, а мы, – Даг обвел рукой лагерь, – нанесем неожиданный удар. Вас я отобрал за то, что вы лучше всех умеете контролировать свой Дар.

– Только не Саун! – возразила Дирла.

Юноша вспыхнул и бросил на нее сердитый взгляд.

– Нет, но он – наша ходячая карта. И еще – кто-то должен остаться с лошадьми. – Даг виновато посмотрел на юношу; тот поморщился, но не возразил.

– А остальная часть отряда? – спросил Обайо Грейхерон, один из командиров отряда.

– Вы дадите нам полдня форы, – повернулся к нему Даг. – К этому времени или все закончится – или командование перейдет к тебе, и ты сможешь попробовать что-нибудь еще, например, отправиться в объезд и соединиться с дозорными из Рейнтри.

Обайо опустил голову, мрачно обдумывая услышанное.

– Ты отправишься с... Ну да, конечно.

«Отправлюсь со скрыто подбирающейся группой», —мысленно договорил за него Даг. Все знали, что Дагу лучше всех в лагере удаются подобные уловки. Это заставляло задуматься – его самого, если не остальных, – потому ли он выбрал такую стратегию, что она давала наибольший шанс на успех, или потому, что в наибольшей степени соответствовала его личным склонностям.

«Что ж, если ты выиграешь, эти тайные сомнения не будут иметь значения. А также если проиграешь... Ты ничего не теряешь, старый дозорный. В определенном смысле».

Саун, который что-то чертил в высыхающей грязи каблуком своего сапога, поднял глаза.

– Немного жестоко в отношении тех, кто с боями отступает к Крестьянской равнине. Они даже не знают, что служат приманкой.

– Не знали этого и те, кто сражался на Волчьем перевалу – сухо ответил Даг. И прежде чем Саун смог задать очевидный вопрос: «Откуда ты знаешь?», продолжил: – Саун, Содо, Варлин – вы все хорошо знаете окрестности Боунмарша. Ну-ка, расскажите нам о них.

Обычная процедура: Даг отступил в тень, предоставив местным дозорным делиться знаниями; остальные принялись задавать им «подробные вопросы, склонившись над драгоценными пергаментными картами, и чертить палками на земле схемы, стирать их и чертить заново. Даг слушал так же или даже еще более внимательно, чем прочие, перебирая в уме тактические подходы; он печально признавался себе, что девять десятых планирования на практике окажется бесполезным.

Собравшимся хватало и мозгов, и опыта, так что Дагу почти не нужно было направлять подробное обсуждение; две неудачные идеи сразу же были отвергнуты Утау и Обайо еще до того, как Даг успел открыть рот, а три удачные, которые Дагу и в голову не приходили, обсуждались, пережевывались и улучшались почти без его участия. Мари, да благословят ее боги, взяла на себя трудную задачу – уговорить отдать разделяющие ножи двоих дозорных, которые не вошли в ударный отряд: иначе у шести пар, отобранных для тайного нападения, было бы всего четыре ножа. Напоследок дозорные по-новому разбились на пары, потом, молчаливые и задумчивые, отправились к своим кострам. Даг пожелал им выспаться лучше, чем это ожидало его самого.

Он вытянулся на спине на своем тонком одеяле, почти не защищавшем от холода и сырости земли, и стал высматривать звезды на затянутом тонкими облаками небе, стараясь успокоить поток мыслей. Не было смысла еще раз перебирать в уме планы на завтра – в десятый, а то и в двадцатый раз. Сегодня он сделал все, что мог, и только уснуть ему не удавалось. Когда Даг сумел изгнать из мыслей заботы об эскадроне, вернулась тоска по Фаун.

Он так привык за эти недели к ее обществу, как будто она всегда была рядом или заполнила какую-то пустоту в его душе, чего он ждал многие годы. Он научился находить наслаждение не только в ее упоительном теле, будившем желания, которые он считал притуплёнными временем, возрастом и усталостью, но и в сиянии ее широко раскрытых глаз, когда она задавала свои бесконечные вопросы, в решительной складке губ, когда перед ней вставала новая проблема, в ее беспредельном изумлении перед чудесами мира. И если ее жадное стремление все узнать в жизни было для него радостью, то его собственное, вновь пробудившееся, вызывало у него изумление.

Даг тревожно задумался над темной стороной этой блестящей монеты. Не пробудила ли вновь в нем женитьба страх смерти? Неизбежный конец так долго не казался ему ни другом, ни врагом, просто данностью, которую следовало принять и научиться жить с ней, как с отсутствующей рукой. Если человеку нечего терять, никакой риск не вызывает особой паники, а страх не туманит голову. Если такое безразличие превращало его в отточенный клинок, не затупился ли он теперь?

Правая рука Дага скользнула по груди и стиснула тяжелую тесьму, стягивавшую левую руку повыше локтя, вызывая обнадеживающий отзвук живого Дара Фаун. Да, теперь ему было что терять. Благодаря тени, которую отбрасывал его страх, Даг начал яснее видеть собственные желания, любопытство в отношении будущего, которое внезапно перестало быть ограниченным и неизбежным, а стало полным неизвестности, новых мест и людей, о которых он раньше и представления не имел.

«Проклятие, я хочу жить!».

Не лучшее время сделать такое открытие, а? Даг фыркнул с презрением к себе.

Чтобы не позволить своим мыслям снова и снова ходить по кругу, Даг прижал к груди левую руку, как ее бы она могла заменить ему отсутствующую Фаун, и решительно закрыл глаза. Летняя ночь коротка. На рассвете они поскачут на юг.

«Так позаботься о том, чтобы твое тело и твой разум ехали на одном и том же коне, старый дозорный».

10.

«Прошло три дня, – думала Фаун. – Сегодня начнется четвертый». Кончилась ли схватка, да и началась ли, и там ли эскадрон Дага – где бы это «там» ни было? Где-то на западе, да, и он все еще жив – это-то свадебный браслет ей говорил. Лучше, чем полная неизвестность, но совершенно, совершенно недостаточно...

Фаун издали смотрела, как Каттагус усаживается за дощатым столом с ножом, шилом и кусочками оленьей кожи.

Сегодня утром ему предстояло сшить пару новых туфелек для своей внучатой племянницы Тези – судя по тому, как та зачарованно сновала вокруг и хихикала, когда старик, примерив ее ножку к куску кожи, пощекотал девчушке пятку. Может быть, его правая рука и совершенно случайно коснулась левого запястья, прежде чем он наклонился вперед и начал кроить...

Фаун потянулась, прислонившись спиной к стволу яблони, и заставила себя снова взяться за вязание. Без двоих детишек Сарри лагерь в эти дни показался бы ей невыносимо тихим. Впрочем, когда они позавчера на несколько часов исчезли, беспокойство никак не помогло Фаун почувствовать себя лучше. Малышей нашел сосед, которого привлекли на помощь в поисках, в лесу почти на противоположном конце острова – они отправились в путешествие с целью найти своих отцов. С детской точки зрения, решила Фаун, Рази и Утау были прекрасными товарищами по играм, исчезавшими так же загадочно, как и появлялись, и многократно повторенные объяснения Сарри о том, что мужчины отправились в дозор, были столь же невразумительны для них, как если бы та сообщила, что Рази и Утау улетели на луну.

Месячные Фаун начались на следующий день после отъезда Дага; это не было неожиданностью, но послужило неприятным напоминанием о слишком многих разочарованиях. Сарри показала Фаун, как местные женщины пользуются в таких случаем пухом рогоза, набивая им тряпичные мешочки; его потом можно было выкинуть в отхожее место, что делало стирку мешочков не таким утомительным делом. Это, конечно, утешало, но не слишком, и Фаун провела два унылых дня, почти не вставая, прядя пряжу и безуспешно гадая, просто ли ей не повезло с судорогами или они свидетельствуют о каком-то повреждении – следствии нападения Злого; она жалела, что рядом нет Мари, которую можно было бы спросить, но грызущая боль наконец отступила, и страхи прекратились вместе с кровотечением. Сегодня она чувствовала себя гораздо лучше.

Последний ряд. Фаун аккуратно закрыла петли и разложила новую пару связанных из хлопковой нити носков на колене. Они получились хорошо: несколько упущенных петель были вовремя пойманы, пятки оказались на месте, да и вообще даже ее братья не стали бы грозить надеть такие носки на петуха. Фаун улыбнулась, вспомнив, как рассерженная птица разгуливала по двору в бесформенных шерстяных одежках, хотя сама Фаун тогда испытывала еще большую ярость, чем петух.

Фаун проскользнула в шатер, расчесала свои непослушные кудри и завязала их лентой, потом нашла в своем рукоделии кусочек цветной нитки и перевязала ею новые носки, чтобы они в большей мере выглядели как подарок. Расправив плечи, Фаун двинулась по дороге в сторону шатра Камбии Редвинг.

Ночью западный ветер принес дождь, и высокие деревья роняли с ветвей сверкающие капли. Эскадрону Дага, должно быть, пришлось скакать в такую же непогоду, решила Фаун, хотя она и не могла знать, застал ли их ливень на открытой местности или в укрытии. Хотя все еще было сыро, Камбия, как еще издали увидела Фаун, работала снаружи, сидя на кожаной подушке, положенной на неизбежный чурбак около дощатого стола. На ней было не доходящее до колен платье без рукавов, которое, по-видимому, было обычной одеждой здешних женщин летом, – из выцветшей фиолетовой ткани, окрашенной какой-то растительной краской. Худая прямая фигура слегка согнулась, серебряная голова склонилась над работой. На столе перед Камбией лежали пряди длинных волокон кидальника, и старая женщина расчесывала их гребнем с четырьмя зубцами, а потом плела из них прочную и легкую веревку, которыми пользовались все Стражи Озера, Как Фаун и надеялась, ни Дора, ни Омбы поблизости видно не было – Дор, должно быть, ушел в свою рабочую хижину, а Омба отправилась на остров Кобылы.

Камбия подняла глаза и нахмурилась, увидев приближающуюся Фаун. Впрочем, ее руки, такие же натруженные, как у любой крестьянки, продолжали умело переплетать волокна.

Фаун сделала книксен и сказала:

– Как поживаете? Прекрасное сегодня утро.

Ответом ей было молчание. Ничего хорошего это не сулило, но Фаун и не ожидала, что ей все дастся легко.

– Я связала для Дага пару тонких носков, чтобы он надевал их с сапогами для верховой езды, и они ему очень понравились. Так что я связала пару и для тебя тоже. – Она протянула свой сверточек. Камбия не сделала никакой попытки взять его; если бы Фаун предложила ей протухшее тельце белки, найденное в лесу, выражение лица Камбии было бы таким же. Фаун положила носки рядом с пучками волокон кидальника и отступила на шаг, стараясь удержаться от того, чтобы не повернуться и не обратиться в бегство. Ей нужно было добиться какого-то ответа – не только этого мертвого взгляда. – Я была рада, что ты пришла проводить Дага. Я знаю, ты хотела, чтобы он стал командиром.

Руки Камбии закончили расчесывать пучок волокон, замерли и с резким стуком положили деревянный гребень на стол. Выражение лица Камбии стало еще более недовольным.

Когда она заговорила, казалось, что слова кто-то вытягивает из нее насильно.

– Но не так.

– А как же еще это могло произойти? Мне кажется, предложение очень подошло Дату.

– Все вышло не так. – Камбия шумно выдохнула воздух. – Да с этим мальчишкой иначе и не бывает. Сколько же огорчений и печали он принес мне – с самого начала и до конца – и не сосчитаешь. – Взгляд, который она бросила на Фаун, не оставлял сомнений в том, что Камбия считает последним пунктом этого списка.

«По крайней мере она начала со мной разговаривать».

– Что ж, самые близкие люди обычно и огорчают нас больше всего – насчет других нам было бы все равно. Только Даг и добро творил – хотя бы двадцать семь убитых Злых. Ты должна этим гордиться.

Камбия поморщилась.

– О, в дозоре он отличился, тут ничего не скажешь, но этого успеха он добился к двадцати пяти годам. Вот в лагере он своим долгом пренебрегал, как будто воинские заслуги снимали с него ответственность за все остальное. Если бы он женился, когда это следовало сделать, давным-давно, мы не влипли бы в эти неприятности сейчас.

– Он однажды был женат, – пробормотала Фаун, пытаясь говорить с достоинством. – Как раз вовремя для Стража Озера, как мне кажется. Это обернулось мучительной трагедией, которая все еще его преследует.

– Он не первый и не последний, кому так не повезло. Очень многие потеряли близких от клыков какого-нибудь Злого. – И Камбия тоже из их числа, напомнила себе Фаун. – У него было восемнадцать лет, чтобы утешиться.

– Значит, – Фаун сделала глубокий вдох, – похоже, это ему не удалось, верно? Вы все пытались его утешить, и у вас было много времени. Может быть, теперь пришла очередь кого-то еще.

– Твоя очередь? – фыркнула Камбия.

– Похоже на то. Я вот что скажу: я не отняла у тебя ничего, что тебе принадлежало бы. Когда мы повстречались, у Дага не было другой нареченной, кроме смерти, насколько я могу судить. И если он лишился своей одержимости, так это хорошо!

Камбия выпрямилась, теперь все ее внимание было сосредоточено на Фаун. Такое ощущение не было особенно приятным, но по крайней мере Фаун удалось заставить свекровь перестать притворяться, будто ее вообще не существует.

– Вы оба упрямые, – продолжала Фаун. – Думаю, Даг унаследовал это от тебя, сказать по правде. Кто-то же должен проявить гибкость, прежде чем произойдет беда. – «Например, разобьются сердца». – Прошу тебя, не могла бы ты сделать так, чтобы Дагу не пришлось предстать перед советом лагеря? Добром это не кончится.

– Да – для тебя. – В голосе Камбии, как ни странно, прозвучало скорее равнодушие, чем злорадство.

Фаун подняла подбородок.

– Ты в самом деле веришь в то, что Даг согласится разорвать узы, если его загонят в угол? Что он нарушит слово? Странного же ты мнения о своем сыне, хоть и знаешь его так долго.

– Я думаю, что он в душе будет испытывать облегчение от того, что освободится от своей неуместной клятвы тебе, девушка. Конечно, он будет испытывать смущение и возмущаться – мужчины всегда так себя ведут, когда проштрафятся. Но в конечном счете он будет рад, что его спасли от последствий его ошибки, и еще более рад оттого, что ему не пришлось делать это самому.

Фаун закусила губу.

«Значит, ты думаешь, что твой сын не только лжец, но и трус?».

Вслух этого Фаун не сказала. Ее потрясло смутное ощущение правдоподобия в доводах Камбии.

«Я знаю его пол-лета... А она знает его всю его жизнь».

Фаун вцепилась в тесьму на своем левом запястье, чтобы почерпнуть в ней утешение и мужество.

– А что, если он выберет изгнание?

– Не выберет. Ни один Страж Озера такого не сделает. Он вспомнит, каков и в отношении кого его долг.

Даг всегда старался держаться как можно дальше от своей семьи, и Фаун начинала понимать почему. Люди все время покидают родительские семьи – для мужчины, Стража Озера, это так же обычно, как для крестьянской девушки. Иногда это прямой путь к тому, чтобы стать взрослым, как женитьба Дага на девушке из Лутлии; он явно не собирался возвращаться к матери после того, как женился на Каунео. Иногда родительская семья оказывалась невыносимой, и изменить в этом ничего было нельзя, можно было только сбежать от нее, и Фаун начала подозревать, что данное обстоятельство играло роль и при первом браке Дага. Наконец Фаун сказала:

– Кто настаивает на этой разборке в совете – ты или Дор?

– Семья едина в своем стремлении вызволить Дага из этой – признаю, выбранной им добровольно – западни.

– Думаю, что Дор понимает, что вы совершаете ошибку. И если он говорит тебе иное, то он лжет.

Камбия посмотрела на Фаун с некоторым изумлением.

– Послушай, крестьянка, я Страж Озера. Я знаю, когда кто-нибудь лжет.

– Значит, он обманывает себя. – Фаун попыталась подойти с другой стороны. – Все это мучает Дага. Я вижу, как он напряжен. Неправильно было отправлять его в поход с таким грузом у него на душе.

Камбия подняла брови.

– Так чья же в том вина? Чтобы разрывать человека на части, нужно, чтобы его тянули в разные стороны двое. Решение очень простое. Отправляйся обратно на свою ферму. Тебе здесь делать нечего. Отсутствующие боги, девушка, ты даже не можешь как подобает держать в узде свой Дар. Ты как будто все время разгуливаешь обнаженной, тебе хоть это известно? Или Даг ничего тебе не сказал?

Фаун поморщилась, и на лице Камбии на мгновение появилось победное выражение. В неожиданном приступе паники Фаун начала гадать, не читает ли свекровь ее Дар с такой же легкостью, как Даг?

«Если так, она сумеет расколоть меня изнутри с такой же легкостью, как топор раскалывает полено».

Камбия склонила голову к плечу и прищурилась; ее следующие слова прозвучали, как прямой ответ на мысль Фаун:

– Какой прок Дагу от такой глупой и невежественной жены? Ты всегда здесь будешь делать не то, что надо, ему постоянно придется тебя стыдиться. Он может быть слишком упрямым, чтобы это признавать, но в душе он будет корчиться. Ты родишь детей со слабым Даром, неспособных выполнять даже самые простые задания. Если, конечно, твое оскверненное чрево вообще окажется способно давать потомство. Что ж, признаю: сейчас ты хорошенькая, но и это ненадолго: ты быстро постареешь, как и весь твои род, станешь глупой и толстой, как любая крестьянка. А Дагу только и останется, что раскаиваться в своей глупости.

«Она прощупывает меня».

Использует не факты, которые и не могут ей быть известны, а пытается использовать собственные страхи Фаун. Тем не менее воображение Фаун издевательски показало ей маму Блуфилд и тетушку Нетти, расплывшихся с возрастом. Полдюжины шпилек, полдюжины метких ударов – нет, Камбия действовала не вслепую.

«И все же я чем-то тоже ее задела, раз она так жестоко контратакует».

Фаун вспомнила слышанное в Глассфордже описание того, как устраивают дуэли свирепые речники. Их запястья связывают сыромятными ремнями, а в оставшиеся свободными руки дают ножи, так что сражающимся приходится кружить вокруг друг друга, не имея возможности отдалиться и оставаясь в досягаемости для удара противника. Их противостояние с Камбией напоминало такую схватку. Доведенная до отчаяния поведением собственной семьи, Фаун не поверила словам Дага о том, что его родственники окажутся еще хуже; если от ее родичей можно было ожидать синяков и подножек, то удары Камбии и Дора рассекали плоть до кости. Может быть, Даг был прав, когда говорил, что лучшее общение с ними – никакого общения.

«Я пришла сюда не для того, чтобы ругаться со старухой, я хочу добиться перемирия. Так почему же я позволяю ей вовлекать меня в войну?».

Фаун сделала глубокий вдох и сказала:

– Даг самый правдивый человек из всех, кого я знаю. Если у нас возникнут трудности, он мне о них скажет, и мы вместе найдем выход.

– Xa! – Камбия откинулась на своем чурбаке. Фаун почувствовала неожиданную и резкую перемену в ее настроении, но это ее не обнадежило. – Что ж, позволь мне сказать тебе правду насчет дозорных, девушка, – я была замужем за одним из них. Я сестра, дочь и мать дозорных, я и сама с ними ездила, когда была в твоем возрасте, тысячу лет назад. Мужчины и женщины, молодые и старые, щедрые и жадные – в одном все они одинаковы. Стоит им увидеть своего первого Злого, и они не расстаются с дозором, если только не становятся калеками или не гибнут. Они не отдают предпочтения перед этим никому и ничему. Мари – любой разумный человек сказал бы, что ей следует оставаться в лагере и ухаживать за Каттагусом, – но она отправляется в поход. И он ей в этом потакает, ведь он и сам такой же. Отец Дага тоже от них не отличался. Да и все они... Не думай, будто я ожидаю от Дага разрыва уз с тобой из уважения ко мне или Дору или кому-то, кто поддерживал его всю его жизнь.

Результат-то один: если Даг не особенно тебя любит, он отправится в дозор; если он любит тебя больше всего на свете – он отправится в дозор, потому что ты в центре того мира, который он должен спасти, и если он не спасет мир, он и тебя не спасет. Когда Громовержец примчался к нему с новостями из Рейнтри, долго ли твой любимый колебался, прежде чем решил уехать и оставить тебя? Совсем одну, без друзей и родственников?

«Не слишком долго».

Вслух этого Фаун не сказала – у нее слишком пересохло во рту.

– И никакой разницы не было бы, будь ты Стражем Озера по рождению или в сто раз красивее, мучайся ты родами или рыдай у постели умирающего ребенка. Дозорные все равно уезжают. Ты не сможешь удержать Дага. – Камбия бросила на Фаун холодный взгляд, медленно моргая, как змея. – Я тоже не могла. Так что забирай свое дурацкое вязание и убирайся.

Фаун сглотнула.

– Это хорошие носки. Может быть, Омба захочет их носить...

Камбия выпятила вперед подбородок.

– Ты глуховата, девушка, да? – Она схватила маленький сверток и кинула его на тлеющие угли очага в нескольких ярдах от себя.

Фаун чуть не вскрикнула.

«Работа трех дней!».

Она кинулась за носками. Они еще не загорелись, но сухой хлопок начал дымиться на раскаленных углях, а кончик нарядной цветной нитки, которой носки были перевязаны, начал рассыпать яркие искры, а потом свернулся и почернел. Фаун наклонилась и выхватила носки из очага, отряхнула золу и искры с потемневшего края, судорожно втянув воздух, когда ее пальцы ощутили ожог. На ее синей юбке остались грязные пятна там, где ее колени коснулись мокрой земли, и Фаун попыталась оттереть их, с беспомощным гневом глядя на Камбию.

Не только боль от ожога вызвала слезы на глазах Фаун. Она выдохнула:

– Даг так и говорил: бесполезно пытаться с тобой разговаривать.

– Следовало его послушать, не так ли? – сказала Камня; лицо ее было совершенно лишено выражения.

– Наверное, – коротко бросила Фаун. Ее замечательная теория о том, что если Камбия выговорится, это разрядит атмосферу, теперь казалась ей удивительно глупой. Ей хотелось, уходя, бросить через плечо что-нибудь презрительное, чтобы оставить за собой последнее слово, но ей было слишком больно и ничего придумать не удавалось. Ей хотелось только как можно скорее оказаться где-нибудь подальше.

– Ну так уходи, – сказала Камбия, как будто подслушав ее мысли.

Фаун стиснула в необожженной руке вязаный комочек и пошла прочь. Она не позволила своим плечам поникнуть до тех пор, пока деревья не скрыли ее; к тому же ей пришлось обходить лужи на лесной дороге. Она испытывала тошноту, и остров неожиданно показался ей унылым и чужим, враждебным и тесным, несмотря на яркое утреннее солнце... гнетущим, как дом, превратившийся в тюрьму. Фаун сердито шмыгнула носом, чувствуя себя глупой... глупой... глупой... и вытерла слезы тыльной стороной руки; потом до нее дошло, что соленая влага может охладить ее обожженные пальцы. Покраснели три из них, и на одном, как показалось Фаун, начал вздуваться волдырь. Мама или тетушка Нетти смазали бы ожоги маслом, утешили бы, может быть, поцеловали. Насчет масла Фаун не была уверена – да и во всяком случае в ее небольшом запасе продовольствия его не имелось, – но остальных целительных составляющих ей ужасно не хватало.

«Никогда мне этого не видать, никогда больше...».

Эта мысль заставила Фаун захотеть завыть гораздо сильнее, чем боль от ожогов.

Она отправилась к Камбии, чтобы попытаться уничтожить сам источник неприятностей с советом лагеря. Чтобы спасти Дата. Ей это не только не удалось, она, наверное, сделала все еще хуже. Камбия и Дор теперь точно узнали, какой легкой добычей является крестьянка – жена Дага.

«И почему я решила, что смогу ему помочь? Какая глупость...».

На ее домашней лужайке – лужайке Мари и Сарри, поправила себя Фаун – Каттагус все еще возился с кожей, держа маленький башмачок у самых глаз и протягивая сыромятные ремешки через отверстия, проколотые шилом. Тези куда-то убежала, но Каттагусу приходилось присматривать за ее братишкой, развлекавшимся в небольшом загоне с двумя перепуганными черепахами: он стучал по панцирям и уговаривал животных вылезти. Когда Фаун вышла на лужайку, Каттагус отложил работу и проницательно посмотрел на нее. Фаун вспомнила шпильку Камбии – что она разгуливает голой, – и подумала, что, наверное, все ее старания держаться мужественно бесполезны, если любой Страж Озера, взглянув на нее, видит, как она расстроена и растеряна.

К ее удивлению, Каттагус поманил ее к себе. Когда Фаун подошла к столу, Каттагус, опершись на локоть, бросил на нее довольно насмешливый взгляд и пропыхтел:

– И где же это ты была, девонька?

– Ходила, чтобы поговорить с Камбией, – призналась Фаун. – По крайней мере пыталась.

– Пальцы обожгла, да?

Фаун поспешно убрала руку, которую только что лизала, за спину.

– Она кинула в очаг носки, которые я связала ей в подарок. Наверное, мне следовало просто позволить им сгореть, но уж очень жалко мне стало своих трудов.

– Это их ты вязала последние три дня?

– Ну да.

– Хм-м... Ну-ка, посмотрим... Нет, девонька, на ожог, – нетерпеливо добавил Каттагус, когда Фаун протянула его носки. Она показала ему другую руку; старик взял ее в сухие негнущиеся пальцы и слегка склонил свою седую голову. Он, как всегда, был только в обрезанных штанах и сандалиях, своей обычной летней одежде, и до Фаун донесся его запах – слабая смесь запаха старости и озерной ряски, очень типичный для него. Не будет ли так же пахнуть Даг, когда состарится? Фаун подумала, что, пожалуй, научится находить этот запах приятным.

Пока Каттагус массировал ее ладонь, Фаун смотрела на свое отвергнутое вязанье.

– Как ты думаешь, может, эти носки понравятся Мари? Они слишком большие для меня и слишком маленькие для Дага, но их удобно надевать с сапогами для верховой езды. Если гордость позволит Мари принять подарок от глупой крестьянки, – с горечью добавила Фаун, – к тому же отвергнутый Камбией.

– Это обстоятельство может как раз оказаться приманкой, – сказал Каттагус со своим свистящим смехом.

Старик отпустил руку Фаун; пальцы больше не болели. Фаун взглянула на ожог: краснота исчезла, на месте намечавшихся волдырей была розовая кожа.

«Он так же исцеляет Даром, как и Даг», – подумала Фаун.

– Спасибо тебе, – с благодарностью сказала она.

Каттагус кивнул, взял носки и положил их рядом с обрезками кожи, показывая тем самым, что принимает подарок, и у Фаун на глаза снова навернулись слезы.

Она собралась уходить, но повернулась к старику и выпалила:

– Камбия сказала, что, раз я не могу скрывать свой Дар, это все равно что ходить голой.

– Ну, – задумчиво протянул Каттагус, – сама-то Камбия уж очень зажата... полна того, что не хочет показывать другим. Обычно в нашем возрасте люди перестают обращать на это внимание и просто остаются самими собой.

Фаун склонила голову к плечу, обдумывая услышанное.

– На фермах старики тоже так себя ведут – по крайней мере некоторые. Ну, не с Даром, конечно, а в отношении одежды и того, что они делают и говорят.

– Боюсь, Камбия все еще пытается управлять миром. Она была безжалостной дозорной... Слава отсутствующим богам, что она стала мастерицей. – Каттагус впал в задумчивость, должно быть, вспоминая свою молодость и совместные походы с Камбией, и его передернуло.

– А что она изготовляет?

– Веревки, которые не рвутся. Они, понимаешь ли, очень нужны тем, кто плавает на лодках... ну и для других целей.

– Ох... Значит, я прервала ее магию, когда... э-э... явилась?

– Ничего страшного, если и так. Она уже так давно этим занимается, что, когда к ней приходят те, кого она хочет видеть, даже не замедляет плетения.

– Ну, меня-то она видеть не хотела, – вздохнула Фаун. Она заморгала, пытаясь поймать ускользающую мысль. – Так и Стражи Озера живут, не закрывая своего Дара?

– Если они отдыхают или желают в полной мере воспринимать окружающий мир, то да. К тому же у очень многих Дар действует только на коротком расстоянии, так что ты, так сказать, оказываешься вне их поля зрения, стоит тебе хоть немного отойти, даже если ты пылаешь, как пожар. Однако все живущие поблизости, за исключением детей, воспринимают Дар на большом расстоянии.

У Фаун неожиданно возникла ужасная мысль...

– А когда Даг и я... когда Даг открывается передо мной... мы... э-э...

Фаун умолкла, но это не помогло: Каттагус ехидно усмехнулся. Не было ни малейшего сомнения в том, что он очень хорошо ее понял.

– Что касается меня, то я аплодирую Дагу, хоть Мари меня за это и пинает. Женщины из рода Редвингов – суровый народ, скажу я тебе. – Лукаво глядя на залившуюся румянцем Фаун, старик добавил: – Это все одышка – она мешает мне самому делать то же самое. Я мало что теперь могу, кроме как приветствовать более везучих мужчин.

Фаун покраснела еще сильнее, хоть смутно и поняла: Каттагус прибег к этому откровенному признанию, чтобы сравнять счет. Жестокость и доброта – как могло так много и того, и другого уместиться в одно утро?

– Люди есть люди, – глубокомысленно изрекла Фаун.

Каттагус кивнул.

– И всегда ими были и всегда будут. Вот так-то лучше.

Только тут Фаун заметила, что успокоилась; горло у нее больше не перехватывало. Коснувшись тесьмы на левом запястье, она спросила Каттагуса:

– С Мари сегодня утром тоже все в порядке?

– Пока да. – Старик, прищурившись, посмотрел на свадебный браслет Фаун. – Даг что-то сделал с ним? Или... с тобой?

Фаун кивнула, хотя воспоминание о том, при каких именно обстоятельствах это произошло, заставило ее снова покраснеть. Однако Каттагус, хотя он мог быть догадливым и бесцеремонным, не стал выпытывать у нее интимные подробности.

– Я заставила свой Дар войти в браслет Дага при помощи... одной уловки, когда мы плели тесьму, но чувствовать Дар Дага я не могла. Поэтому он что-то сделал с моим браслетом, усилил в нем Дар, что ли, прежде чем уехать. Так хорошо знать, что, если понадобится, я смогу его найти... как и он меня, наверное.

Каттагус открыл рот, собираясь что-то сказать, передумал и только заморгал.

– Как это?

Фаун подняла руку, закрыла глаза и стала медленно поворачиваться. Когда она снова открыла глаза, оказалось, что она повернулась лицом на запад.

– Вон там... Чувство, довольно смутное, но, думаю, если бы я оказалась поближе, я лучше ощущала бы, где он находится. Так и получилось тем утром, когда он еще был поблизости. – Взглянув на Каттагуса, Фаун с удивлением обнаружила, что тот озадаченно поднял брови. – Разве браслет так действует не у всех?

– Нет.

– Ох...

Каттагус потер нос.

– Думаю, не над браслетом он поработал на самом деле. Лучше не говорить никому о таком трюке, пока он не вернется.

– Почему?

– Н-ну... Скажем так: если Даг пожелает еще больше углубить свои противоречия с советом лагеря, пусть уж он сам решает, как это сделать.

В словах Каттагуса явно был какой-то скрытый смысл, но какой именно, догадаться Фаун не могла.

– Хорошо, – послушно согласилась она, но не утерпела и снова повернулась лицом на запад. – Как ты думаешь, когда они вернутся?

Каттагус пожал плечами.

– Откуда мне знать? – Однако, судя по глазам, он слишком много знал...

Фаун кивнула – не столько соглашаясь с неопределенностью, сколько выражал молчаливую симпатию, – и направилась к собственному шатру. Ей нужно было придумать новое занятие своим рукам. Только не вязание... Солнце стояло в зените, и Фаун пожелала, чтобы оно освещало дорогу Дагу, куда бы та ни вела.

«Мертвая тишина», – подумал Даг; никогда еще это выражение не казалось ему более верным.

Жаркое летнее солнце освещало совершенно зимний ландшафт. Болотистая равнина, открывшаяся взору Дага, выглядела как после недели убийственного мороза. Вместо высоких зарослей зеленого тростника лежали груды поникших и перепутавшихся побуревших стеблей. Посаженные рядком осокори, за которыми укрывался отряд Дага, казались призраками; их пожелтевшие листья один за другим, кружась в неподвижном воздухе, бесшумно падали на землю. Воздух был жарким, влажным и душным, как всегда летом в Рейнтри, но в нем не гудели и не пищали насекомые, не перекликались птицы. Да, это было истинное опустошение, раз даже москиты подохли и теперь плавали среди длинных прядей пожухлых водорослей на неподвижной воде. Среди этого унылого мусора желтели панцири пары мертвых черепах. Синее небо, отражавшееся колышущимися полосами в воде, странно контрастировало с серой пеной.

Мертвая грязь чавкала под ногами Дага, хотя и не высасывала его Дар, как бывало при соприкосновении с почвой, долго подвергавшейся воздействию Злого. Более того: Даг не чувствовал той сухой дрожи в диафрагме, похожей на отзвук сильного удара в живот, которая говорила бы о близости логова Злого. Даг осторожно выпрямился, чтобы лучше рассмотреть развалины стоявшего на берегу селения Стражей Озера, отделенного от отряда четвертью мили открытой воды.

Скорчившись среди увядшего и увядающего камыша, Мари прошипела предостережение.

– Его здесь нет, – выдохнул в ответ Даг.

Мари, хмурясь, кивнула, но все же прошептала:

– А его рабы могут еще оставаться поблизости.

Даг рискнул чуть-чуть приоткрыть свой Дар; ему пришлось сглотнуть, чтобы преодолеть тошноту, вызванную тяжкой нагрузкой на него, которую порождало осквернение земли Злым. Только убедившись, что его не вырвет, Даг приоткрыл Дар немного больше. Ему не удалось обнаружить поблизости ничего живого, кроме нескольких черных дроздов; птицы улетели от опасности, а теперь вернулись и напрасно искали своих супругов или гнезда.

– На милю вокруг нет ничего живого... нет, подожди! – Даг снова опустился на корточки. В сотне шагов от деревни, на сыром берегу что-то задело его восприятие – знакомый сгусток искаженного Дара, словно стекающегося к одному месту, как вода, просачивающаяся сквозь землю. Даг прищурился и обследовал окрестности внимательнее.

Мне кажется, там, за селением, питомник глиняных людей. Впрочем, сейчас охраны около него не заметно... но есть кое-что еще.

Мари еще больше нахмурилась.

– Можно было бы ожидать, что уж питомник-то будет охраняться.

Даг обдумал возможность хитро устроенной ловушки. Допустить такое – значило, пожалуй, приписать этому Злому слишком большую проницательность. Он сделал Мари знак, и та передала безмолвный сигнал остальным. Дозорные стали красться дальше, мучительно медленно, используя любое укрытие; им предстояло обойти эту похожую на озеро часть большого болота, чтобы добраться до развалин покинутой деревни.

Около сотни шатров стояли на берегу изолированными группами, в которых жили отдельные кланы; до недавнего времени они давали приют тысяче Стражей Озера. Еще не менее тысячи жителей обитали вокруг болота более разбросанно. В селении десяток шатров сгорел дотла, и только недавний дождь погасил тлеющие угли. Всюду были видны следы поспешного бегства, однако, помимо сожженных строений, особых бессмысленных разрушений Даг не заметил. Он не заметил и трупов и не уловил запаха тления, хотя это было слабым утешением: лишенные Дара тела иногда очень медленно разлагались. Все же Даг позволил себе надеяться на то, что большей части жителей удалось спастись и отступить на юг: Стражи Озера знали, как мгновенно сняться с места и бежать. Потом Даг подумал о том, как сейчас выглядит маленький крестьянский городок, рядом с которым, как считалось, вывелся Злой.

«Что стала бы делать Фаун, если бы...» Даг резко оборвал лишающую сил мысль.

Он добрался до бревенчатой стены крайнего уцелевшего шатра и нерешительно посмотрел оттуда в сторону заболоченного участка шагах в ста от него. Густая поросль деревьев – ивы, молодых ясеней, зловещего вида колючей тедичии – скрывала что-то темное, что Даг едва мог различить обычным зрением. Он снова воспользовался Даром, поморщился и поспешно восстановил защиту.

– Мари, Кодо, ко мне, – бросил он через плечо.

Мари оказалась рядом тут же; Кодо, самый старший из дозорных, если не считать Мари, через мгновение скользнул вперед и присоединился к ним.

– Там кто-то есть под деревьями, – пробормотал Даг. – Не глиняные люди, не рабы-крестьяне... Думаю, это кто-то из нас. Случилось какое-то ужасное несчастье.

– Живые? – спросила Мари, всматриваясь в тень под деревьями. Полдюжины человеческих фигур не шевелились.

– Да, но... Воспользуйтесь своим Даром. Посмотрим, не увидите ли вы чего-то знакомого. – «Потому что мне кажется, что я узнаю».

Кодо с сомнением посмотрел на Дага из-под седых бровей, молча напоминая ему о неоднократно повторенном приказании не пользоваться Даром без прямого распоряжения командира. Оба они с Мари сосредоточились на загадке – сначала с открытыми, потом с закрытыми глазами.

– Никогда ничего подобного раньше не видела, – пробормотала Мари. – Они без сознания?

– Их Дар заперт?.. – предположил Кодо.

– Ах... да. В этом-то и дело, – сказала Мари. – Но почему они...

Даг снова пересчитал фигуры – шестерых он видел глазами, но Даром воспринимал пятерых. Это означало, что одна из фигур – труп.

– Думаю, они привязаны к тем деревьям. – Он повернулся к напарнице Мари Дирле, встревоженно смотревшей в их сторону. – Все остальные остаются на месте. Кодо, Мари, пойдете со мной.

Между последним шатром и порослью деревьев укрытия не было. Дат решил отказаться от попыток остаться незамеченным и открыто двинулся вперед; Мари и Кодо шли следом за ним.

Стражи Озера из Боунмарша действительно оказались привязаны к самым толстым стволам; кто-то из них лежал, кто-то наполовину висел. Все они были, казалось, без сознания. Трое немолодых мужчин и три женщины, выглядевшие скорее как мастера, а не как дозорные, если Даг правильно оценил их внешность и остатки одежды. На некоторых были следы борьбы – синяки и порезы, на некоторых – нет. Одна из женщин была мертва; Даг заколебался, но все же коснулся ее восковой руки, чтобы определить, наступило ли окостенение, и узнать, давно ли она умерла. Не очень давно, решил он.

«Ты снова опоздал, старый дозорный...».

Кодо яростно зашипел, вытащил нож и потянулся к веревкам, связывавшим пленников.

– Подожди, – остановил его Даг.

– А? – недовольно повернулся к нему Кодо.

– Даг, что это? – спросила Мари. – Ты знаешь?

– Думаю, что да. Злой должен оставаться рядом с питомником глиняных людей, чтобы они продолжали расти, но часть его остается связана с логовом, даже когда он перестает быть неподвижным. Этот Злой стал достаточно силен для того, чтобы... передоверить часть работы. Он оставил этих Стражей Озера – мастеров – заботиться о глиняных людях, пока сам он... отправился в другое место. – Даг обеспокоенно посмотрел на юг.

Кодо выпятил губы и беззвучно свистнул.

– Можем мы разрушить оковы на их Даре? – спросила Мари; глаза ее сузились.

– Не уверен... но подожди. Чего я не знаю – это насколько сильна связь Злого с ними и далеко ли он сейчас. Если мы что-то сделаем с ними, с их Даром, это может выдать наше присутствие здесь.

– Даг, не можешь же ты думать о том, чтобы бросить их, – в ужасе пробормотал Кодо. Мари казалась не столько шокированной, сколько опечаленной.

– Подожди, – повторил Даг и двинулся в сторону болота. Двое дозорных обменялись взглядами и последовали за ним.

В мокрой почве через каждые несколько футов виднелись углубления, похожие на ямки, выкопанные играющими детьми. Из середины каждого торчали носы, отчаянно втягивавшие воздух. Даг узнал мускусную крысу, енота, опоссума, бобра, даже белку и неторопливую холодную черепаху. Все они уже начали терять свою первоначальную форму, как гусеницы, превращающиеся в куколки, но ни одно животное еще не доросло до размера человека. Даг насчитал около сорока будущих глиняных людей.

– Как удачно, – сказал Кодо, глядя на них с зачарованным отвращением. – Мы можем перебить их в их норах. Избавит нас от мороки в будущем.

– Эти твари не будут готовы еще несколько дней, а то и недель, – сказал Даг. – Сначала нужно разделаться со Злым – тогда его будущие подручные подохнут на месте.

– Что ты задумал, Даг? – спросила Мари.

«Я размышляю о том, как мне не хотелось становиться командиром, – из-за решений вроде этого».

Даг вздохнул и сказал:

– Остальной отряд отстает от нас на полдня пути. Думаю, что, если мы сможем напоить этих бедняг, они продержатся до ночи, а тогда их вместо нас освободит Обайо. Так мы не выдадим себя Злому. Даже наоборот: он будет думать, что основной отряд – это и есть все преследователи.

– Как ты думаешь, насколько далеко от нас сейчас Злой? – спросил Кодо.

Даг покачал головой.

– Мы, конечно, поищем следы, но едва ли больше, чем на день пути. Ясно, что Злой собрал все свои силы и поспешил на юг. Мне кажется, это означает, что он собрался напасть.

«Это также означает, по-моему, что особенно оглядываться назад он не будет».

– Ты собираешься его преследовать – со всей доступной нам скоростью, – сказала Мари.

– У кого-нибудь есть лучшая идея?

Оба его спутника печально покачали головами.

Они вернулись к остальным, спрятавшимся между строениями деревни. Даг послал двоих дозорных за Сауном и лошадьми, а нескольким человекам велел поискать следы пребывания в окрестностях Злого. К тому времени, когда Саун и посланные за ним прибыли с конями, Варлин нашла в чаще место, где подручные Злого устроили свое последнее пиршество – кости животных и людей вперемешку, частью обугленные, частью разгрызенные. Судя по останкам, Даг насчитал дюжину погибших, но не больше. Он изо всех сил старался держаться за это «не больше» как хоть за какую-то надежду, но такое ему плохо удавалось. К счастью, никто из дозорных, лучше всех знающих лагерь Боунмарш, не смог среди изуродованных тел узнать знакомых. Даг решил, что похоронить их сможет Обайо и его дозорные.

Передовой отряд Дага отчаянно рвался в бой. Идея о том, чтобы тихо и быстро перекусить, не вызвала одобрения, особенно у тех, кто видел место расправы над пленниками; у Дага тоже не было желания медлить, тем более что яростные споры о том, не следует ли попытаться освободить прикованных к глиняным людям узников, могли начаться снова. Особенно переживал Саун, поскольку узнал среди пленников нескольких знакомых ему по пребыванию в лагере Боунмарш людей.

– Что, если Обайо выберет другой маршрут? – спорил он с Дагом. – Ты же ведь разрешил ему решать самому.

– Как только мы разделаемся со Злым, – устало отвечал ему Даг, – а это будет сегодня или завтра, мы пошлем кого-нибудь обратно. «Да и когда Злого не будет, они вполне смогут освободиться сами.».

На взгляд Дага, этот довод был весьма сомнительным, но Саун его принял – по крайней мере перестал спорить, а больше Дату ничего и не было нужно. Сам он больше всего жалел о потерянном на медленное продвижение пешком времени; как выяснилось, они могли доскакать до селения галопом. Даг опасался, что из-за такой задержки они догонят Злого уже в темноте, усталыми после выматывающего дня. Часть обязанностей командира как раз и состояла в том, чтобы обеспечить: в решающий момент его люди будут в самом лучшем состоянии тела и духа. На этот раз он не сумел рассчитать время...

По крайней мере следовать за Злым на юг трудности не составляло. Сразу за болотом начиналась полоса мертвой земли шириной в сто шагов, которую не мог бы не заметить даже крестьянин, не говоря уже о человеке, хоть в минимальной мере наделенном Даром.

«В конце следа мы точно найдем Злого». Теперь это было легко.

«Гораздо труднее не дать Злому обнаружить нас первым». Даг поморщился и пустил Копперхеда рысью; его встревоженные товарищи скакали следом.

11.

Еще одно ночное нападение – и на этот раз без помощи Дара...

«Боги, я же слеп в темноте, как обычный крестьянин».

Даг опасался, что вспышки Дара дозорных будут замечены расставленными Злым часовыми, однако перспектива физически напороться на глиняных людей теперь казалась ничуть не меньшим риском. На небе, правда, светила ущербная луна, и когда они выберутся из леса, может быть, удастся лучше рассмотреть местность впереди. Даг взглянул направо и налево; то, какими смутными тенями выглядели его товарищи – Мари, Дирла, Кодо и Ханн, – приободрило Дага: если уж его привыкшие к темноте глаза едва их различают, то и враги не разглядят крадущихся воинов.

Даг позволил себе один осторожный шаг, потом еще и еще, стараясь не думать о том, что все это они сегодня уже проделывали. Его отряд наткнулся на следы основных сил Злого вскоре после полуночи; дозорные снова спешились и оставили лошадей в укрытии, чтобы подкрасться к врагу незаметно. Карт окрестностей, в отличие от Боунмарша, у них не было; Саун тоже мало чем мог помочь. Даг подумал о том, что если остальные так же измучены, как он сам, то его решение нанести удар немедленно, не дав людям отдышаться, было не самым удачным; однако отдыхать здесь было невозможно, а любая задержка грозила тем, что их обнаружат. Отряд выбрался на равнину, где маленькие фермы с отвоеванными у леса полями встречались все более часто. Маленькие покинутые обитателями фермы, похожие на те, что окружали Вест-Блу... Даг надеялся, что жители были предупреждены беглецами из Боунмарша и успели отступить на Крестьянскую равнину.

Лежащие впереди поля давали возможность разглядеть окрестности, но зато не предоставляли укрытия. Отряд достиг кустов, окаймлявших широкое поле, пшеница на котором полегла; к Дагу подползла Дирла и прошептала:

– Ты видишь ту вышку?

– Угу.

На противоположном, конце поля начинался поросший лесом склон невысокого холма. Между деревьями мелькали и тут же исчезали колеблющиеся отсветы факелов. В серебряном свете умирающей луны виднелось угловатое строение, венчающее вершину холма. Грубо сколоченная из древесных стволов башня, поднимавшаяся футов на двадцать, на мгновение стала ясно видна на фоне далекого молочно-белого облака. Разглядеть, что за твари притаились на бревенчатой платформе на вершине башни, Даг не мог: расстояние было слишком велико; однако, как ни закрывал Даг свой Дар, угроза явственно ощущалась – исходящие от Злого флюиды скверны, казалось, проникали в тело Дата с каждым ударом сердца.

– Сторожевой пост? – прошептала Дирла.

Даг покачал головой.

– Хуже. – «Да помогут нам отсутствующие боги!» Этот Злой уже вырос достаточно, чтобы строить башни. Даже тот, с которым Стражи Озера сражались на Волчьем перевале, еще не обрел такой силы. – Можешь ты разглядеть, сколько их на платформе? – Может быть, молодые глаза Дирлы острее, чем его собственные...

– Всего один, мне кажется.

– Значит, он там. Вот туда-то нам и надо. Передай остальным.

Дирла кивнула и бесшумно исчезла. Теперь отряду нужно было незаметно подобраться к башне. Так близко – всего лишь через вытоптанное пшеничное поле и по лесистому склону – и так далеко... Даг предположил, что лагерь пособников Злого – глиняных людей и обращенных в рабов пленников – находится на противоположной стороне холма, у протекающего там, возможно, ручья. Тонкие струйки дыма поднимались от невидимых костров, сливаясь с пеленой тумана; это подтверждало предположения Дага. Ветра почти не было, и Даг пожалел о том, что шелест ветвей не поможет скрыть продвижение отряда; с другой стороны, туман наползал на поле, пряча дозорных от вражеских глаз. Теперь уже Дагу почти не требовалось зрение: он чуял вонь лагеря – запахи дыма, навоза, мочи, жарящегося мяса; Даг постарался не думать о том, чье мясо это может быть...

Даг продрался сквозь цепляющиеся кусты ежевики, стискивая зубы, когда в него вонзались безжалостные шипы; добравшись до сложенной из дикого камня стенки, ограждающей поле со стороны холма, он спрятался за ней и, пригибаясь, двинулся вдоль западной стороны ограды. Добравшись до новой заросли ежевики, он осторожно оглянулся. Луна вышла из-за облака, но крадущиеся дозорные ни разу не позволили ей озарить себя своим жидким светом.

«Молодцы, ребята!».

Половину расстояния они преодолели. Даг проскользнул сквозь безжизненные кусты туда, где мрак под деревьями скрывал подножие холма; остальные дозорные, растянувшись цепью, перебегали от тени к тени.

К ужасу Дага, откуда-то поблизости донеслось придушенное хрипение и звуки ударов. Он поспешно двинулся на звук. Кодо и Ханн навалились на фигуру, полускрытую опавшими листьями; Ханн уже вытащил свой боевой нож, но замер и оглянулся, когда Даг положил руку ему на плечо.

Кодо сидел на груди седого человека – раба-крестьянина, стоявшего на часах? – стискивая обеими руками горло брыкающейся жертвы.

– Ханн, скорее! – прошипел Кодо.

Даг коснулся плеча, Кодо и наклонился над пленником. Да, раб-крестьянин в оборванной одежде, с безумными глазами... Может быть, с ближайшей фермы или захваченный по дороге все увеличивающейся армией Злого. Крестьянин не был ни молод, ни силен; у Дага возникло смущающее воспоминание о Сорреле Блуфилде. Даг прицелился и несколько раз ударил пленника по голове; глаза у того закатились, и он перестал вырываться. Сочные удары показались Дагу громкими, как барабанный бой.

– Проклятие, с перерезанным горлом он был бы спокойнее, – пробормотал Кодо, осторожно поднимаясь. – Нож надежнее.

Даг покачал головой и показал вперед. Место было неподходящим для споров, и дозорные молча стали подниматься на холм, однако Даг и без слов понял возражения – взгляд Ханна обжег его даже в темноте. Часовой с перерезанным горлом не мог бы через несколько минут прийти в себя и поднять тревогу.

«Ненавижу сражаться с людьми».

Из всех ужасов их долгой борьбы со Злыми самым жутким было похищение разума людей, которые должны были бы оставаться друзьями и союзниками Стражей Озера. Даже когда дозорные побеждали, они несли потери – вдоль их пути оставались трупы крестьян. «Мы все проигрываем».

Даг потряс ушибленной рукой.

«Это мог бы быть Соррел».

Чей-то муж, отец, свекор, друг...

«Ненавижу сражения! Ох, Фаун, как же я устал от этого!».

Безумные глаза крестьянина ясно говорили о том, что он превращен в раба; Дагу не было нужды своим Даром прослеживать хватку Злого. Хоть они и не перерезали горло часовому, его мгновенный испуг мог послужить предупреждением... Нет, решил Даг, Злой скорее заметил бы шок смерти одного из своих рабов, чем его бессознательное состояние, которое можно принять за сон. Многое зависело от того, скольких людей приходилось контролировать Злому, на каком расстоянии они находились, какие задачи выполняли.

«Боги, пусть силы Злого окажутся напряжены до предела!».

Что бы Злой ни делал сейчас на вершине своей башни, Даг чувствовал, как тот высасывает Дар из окружающей природы; поток словно тек в земле под ногами Дага. У него родилась безумная мысль: вцепиться в струящуюся силу своей призрачной рукой и просто позволить ей поднять себя по склону.

Дозорные добрались до края вырубки, усеянной пнями деревьев, пошедших на сооружение башни и срубленных только накануне, как заключил Даг по все еще острому запаху свежей древесины. В тусклом свете луны он различил неповоротливые фигуры по крайней мере четырех глиняных людей у подножия башни. Может быть, бывшие медведи или даже быки – большие, сильные, вонючие. Даг уловил, как пары дозорных, не дожидаясь приказания, выдвигаются вперед. Желудок Дага сжался, ему пришлось преодолеть приступ тошноты.

«Время очистить дорогу».

Из-за какого-то тихого звяканья или шелеста извлекаемого из ножен клинка голова одного из стражей повернулась в сторону дозорных; глиняный человек задрал рыло, с подозрением принюхиваясь.

Пора!

Даг не стал выкрикивать команду, он просто выхватил свой боевой нож и рванулся вперед, зигзагом обегая древесные пни. Его мысли сосредоточились на одном: убить глиняных людей, позволить своим вооруженным разделяющим ножами товарищам взлететь на башню – со скоростью смерти. Нет, быстрее! Даг кинулся на ближайшего глиняного человека, уклонившись от удара ржавым мечом, украденным бог знает где; тварь изо всех сил размахнулась снова, но клинок Дага рассек ее горло, и дозорный даже не потрудился уклониться от фонтана брызнувшей крови. Выпущенные другими воинами стрелы с яростным свистом пролетели мимо Дага и вонзились в следующего глиняного человека; впрочем, тот упал не сразу, а, шатаясь, с ревом сделал несколько шагов вперед. Мари, зажав в зубах разделяющий нож, успела добраться до башни и начала карабкаться вверх. Из-за Угла башни метнулся Кодо и тоже полез к платформе. Еще один дозорный оказался у подножия, потом еще один... все двигались в сосредоточенном молчании. Двое оставшихся часовых уже неподвижно лежали на земле, и воины отряда окружили башню, чтобы защитить своих устремившихся наверх товарищей от отчаянно вопящих глиняных людей, которые стали сбегаться на выручку.

Темная фигура наверху зашевелилась и выпрямилась на фоне кобальтового неба, на котором между освещенными луной облаками сияли звезды. Четверо дозорных уже почти достигли платформы. Внезапно фигура пригнулась и прыгнула; пролетев двадцать футов по воздуху, Злой приземлился на согнутые ноги и тут же выпрямился – легко, как танцор, словно в нем не было семи футов могучих мускулов, жил и костей. Развернувшись, он оказался лицом к лицу с Дагом. Этот Злой был худощав, почти грациозен, и Дага поразило, каким красивым он выглядел в лунном свете. Светлая кожа естественно облегала скульптурный череп; откинутые с высокого лба волосы темным потоком струились по спине. Похожее на человеческое тело Злого было укутано в украденную одежду – штаны, рубашку, сапоги, кожаный жилет Стража Озера, – которая каким-то образом казалась облачением древнего лорда. Как много линек и как быстро должен был претерпеть Злой, чтобы достичь такой человеческой – нет, сверхчеловеческой формы? Его великолепие не давало Дагу отвести глаз, и он почувствовал, как дрогнул его Дар; дозорный изо всех сил закрылся, стараясь не оставить ни щелки...

И тут же широко распахнул свой Дар, увидев, как Утау, выставив вперед разделяющий нож, с криком, шатаясь, рванулся к Злому. Даг почувствовал, как напрягся дозорный, когда тварь вцепилась в его Дар и начала рвать его на части. Даг вытянул левую руку и, в свою очередь, попытался призрачными пальцами вцепиться в Дар Злого. Краем глаза он увидел, как Мари, одной рукой держась за бревно башни, другой кинула разделяющий нож, и тот, вращаясь, полетел в руки Дирлы, рядом с которой в это мгновение не было глиняных людей.

Когда призрачной руке Дага удалось вырвать кусок из Дара Злого, тварь с изумленным криком обернулась. Дагу вспомнился тот момент в шатре целителей, когда он рванул к себе Дар подмастерья Хохарии, но на этот раз ощущение было такое, словно он схватил пылающий уголь. Его охватил ужас, по левой руке разлилась боль. Даг попытался швырнуть вырванный кусок на землю, но он прилип к его Дару, как растопленный мед. Злой, в глазах которого была черная ярость, обеими руками потянулся к Дагу. Даг снова попытался закрыть свой Дар, но не смог. Он чувствовал, как крепнет хватка Злого, и задохнулся от невыносимой боли, которая, казалось, изливалась изнутри и заполняла его целиком; все его кости словно рассыпались на части одновременно.

И тут Дирла, вскочив на пень, вонзила разделяющий нож Мари в спину Злого.

Даг почувствовал, как Дар умирающего смешивается с его собственным израненным Даром, подобно хлынувшей в бурный поток крови, образующей вихрящееся красное облако. На мгновение он полностью разделил сознание Злого. Они были центром, от которого на мили раскинулся Дар всех существ мира, пылающий, как огонь; он увидел рдеющие ряды глиняных людей и рабов. Неразборчивый гул сотен – нет, тысяч – этих мятущихся умов ворвался в гаснущее сознание Злого. На глазах Дага могучая воля Злого покидала несчастных, оставляя после себя темноту и растерянность. Нечеловеческий разум великой твари рвался к сознанию Дага, и Даг понял, что если Злому удастся поглотить его, Злой получит почти все, в чем нуждается, хоть и не освободится при этом от собственных стремлений и желаний.

«Он же совершенно безумен! И чем более острым становится его ум, тем более мучительным становится для него собственное безумие».

Это открытие было любопытным, однако бесполезным: Даг достиг конца своей способности дышать, способности видеть.

Злой вскрикнул; его голос странно взвился ввысь, как песня, достигнув неожиданной чистоты. Прекрасное тело, еще удерживаемое одеждой, начало распадаться, превращаясь в лужу крови и грязи.

Земля нанесла свирепый удар в спину Дага, звезды над головой закружились и погасли..

Фаун проснулась, как от толчка, и села в темноте на своей одинокой постели, ловя ртом воздух. Шок сотрясал ее тело, на нее накатил ужас. Был ли это шум или страшный сон? Никаких отзвуков ее уши не уловили, в уме не было ускользающих видений. Не понимая, почему так колотится ее сердце, Фаун стиснула правой рукой тесьму на левом запястье. Охватившая Фаун паника была полной противоположностью спокойствию и открытости, благодаря которым она могла чувствовать Дага, но под свадебным браслетом вся рука Фаун горела огнем.

«С Дагом что-то случилось!».

Он ранен? Ранен тяжело?

Фаун поднялась и выбралась из шатра под молочные лучи ущербной луны, казавшиеся такими яркими по сравнению с непроглядной тьмой внутри шатра. Не теряя времени на то, чтобы накинуть что-нибудь поверх ночной рубашки, Фаун пересекла лужайку, морщась, когда сучки и камешки впивались в ее босые ноги. Только это неудобство не давало ей припуститься бегом.

Она помедлила у входа в шатер Каттагуса и Мари. После прошедших дождей ночной воздух был холодным, и Каттагус опустил полотнище, служившее навесом. Фаун похлопала по нему, как сделал Утау в тот предрассветный час, когда пришел будить Дага. Она попыталась определить время, оценив, высоко ли стоит над озером луна. Может быть, часа два после полуночи... Изнутри не доносилось ни звука, и она снова похлопала по коже навеса, потом переступила с ноги на ногу, набираясь смелости проскользнуть внутрь и потрясти старика за плечо.

Прежде чем она это сделала, откинулось полотнище над входом в шатер Сарри; и темноволосая женщина выглянула наружу. Она помедлила, надевая сандалии, но, как и Фаун, не стала одеваться; ее ноги быстро прошлепали по земле между двумя шатрами.

– Ты тоже почувствовала? – тревожно спросила ее Фаун – почти шепотом, чтобы не разбудить детей, но тут же выругала себя за глупость – конечно, Сарри не могла ничего почувствовать через тесьму, завязанную на руке другой женщины. – Ты ничего только что не почувствовала?

Сарри покачала головой.

– Меня что-то разбудило, но что бы это ни было, все исчезло к тому времени, когда я проснулась полностью. – Ее правая рука тоже теребила тесьму на левой.

– Рази и Утау?..

– Они живы. Живы. По крайней мере это я знаю. – Сарри бросила на Фаун любопытный взгляд. – Ты разве что-то почувствовала? Ты же наверняка не могла...

Их прервало донесшееся из шатра кряхтенье. Каттагус плечом отодвинул полотнище, хмурясь и завязывая вокруг кругленького брюшка веревку, поддерживающую штаны.

– Что тут за переполох в лунном свете, девоньки?

– Фаун говорит, что она что-то почувствовала благодаря своей тесьме. Это ее разбудило. – Сарри неохотно добавила: – Я тоже проснулась, только ничего не было. Как Мари?

Тот же самый жест – правая рука тянется к браслету на левой... Каттагус безуспешно попытался за раздражением спрятать выражение беспокойства, потом покачал головой.

– С Мари все в порядке. – После недолгого размышления он добавил: – По крайней мере она жива. Что могут эти неугомонные дураки делать глубокой ночью? – Старик посмотрел на запад, как будто его взгляд мог проникнуть на сотню миль и найти ответ; однако такой подвиг был не под силу даже Стражам Озера, в чем Каттагус и признался, раздраженно фыркнув.

Обе женщины смущенно посмотрели в ту же сторону.

– Послушайте, – сказал Каттагус, словно пытаясь в чем-то их убедить, – раз Утау, Рази, Мари и Даг все живы, дела у отряда не могут идти так уж плохо. Вы же знаете, как эта компания умеет первыми вляпываться в любую грязь.

Сарри хмыкнула, приняв это слабое утешение, как подумала Фаун, не только ради собственного успокоения, но и ради Каттагуса.

– Особенно Даг, – себе под нос пробурчал старик. – И о чем только думал Громовержец, когда поставил его во главе...

– Каттагус... – Фаун сделала глубокий вдох и протянула вперед руку, обвязанную тесьмой. – Я чувствую что-то странное. Можешь ты что-нибудь понять по браслету?

Седые брови Каттагуса поползли вверх.

– Вряд ли. – Все же он мягко положил пальцы на запястье Фаун. Губы Каттагуса шевельнулись, словно от изумления, потом сжались, придав лицу более сдержанное выражение. – Ну, жив он, это ясно. Раз жив, значит, Дар у него не вырван.

Еще какой-то секрет Стражей Озера, о котором никто не позаботился ее предупредить?

– Что значит – Дар не вырван?

Каттагус обменялся взглядами с Сарри, но прежде чем Фаун успела обреченно стиснуть зубы, смягчился и сказал:

– То же самое, что Злой около Глассфорджа сделал с твоей дочуркой, как я понимаю. Только взрослый Страж Озера может сопротивляться, может закрыть свой Дар... если Злой еще неподвижен или не очень силен.

– А если силен? – забеспокоилась Фаун.

– Что ж... говорят, это быстрая смерть, только никакого шанса поделиться смертностью. – Каттагус сурово нахмурил брови. – Ты, девонька, не вздумай всю ночь воображать себе всякие ужасы. Твой-то парень жив, ведь верно?

Фаун трудно было представить себе Дага «парнем», но то, что Каттагус назвал Дага «ее парнем», согрело ей сердце; она прижала руку со свадебным браслетом к груди.

«Даг мой, да. А не какого-то проклятого Злого».

– Может быть, все уже кончилось, – тихо сказала Сарри. – Надеюсь, что так и есть.

– Когда мы узнаем? – спросила Фаун.

Каттагус пожал своими костлявыми плечами.

– Из Рейнтри хорошие новости дойдут дня за три, плохие – за два. Совсем плохие... ну, об этом мы можем не тревожиться. Ладно, отправляйтесь по постелям, девоньки. – Старик показал пример, нырнув в свой шатер, пыхтя и отдуваясь. Нарочно, подумала Фаун.

Сарри покачала головой, бессознательно копируя своего раздраженного дядюшку, и вернулась к своему жилищу и своим спящим детям. Фаун медленно побрела к тесному шатру Блуфилд.

Она покорно улеглась, но о том, чтобы снова заснуть, нечего было и думать. Повертевшись некоторое время в постели, Фаун снова поднялась, достала веретено и пучок волокон кидальника и вышла наружу, чтобы в лунном свете, усевшись на свой любимый высокий пень, заняться делом. По крайней мере, так она могла извлечь какую-то пользу из своей бессонницы. Золотые бусины на браслете при движении постукивали ее по руке, и обычно это успокаивало, но сегодня Фаун казалось, что чьи-то пальцы выбивают дробь, вызывая смятение и неуверенность.

Фаун жалела, что не способна наложить защитное заклятие на нить, из которой будет соткана материя для штанов, как это вроде бы умели делать женщины из Стражей Озера. Она могла спрясть крепкую нить, соткать из нее прочную ткань, сделать надежные двойные швы. Она могла вложить в работу всю душу, но это даст всего лишь обычную защиту телу, какую дает любая одежда.

«Недостаточно».

Все те же смятение и неуверенность...

Ох, еще три дня, пока появятся новости.

«До чего же мне не по нраву такое ожидание!».

Бессилие и тревога были гораздо мучительнее, чем Фаун ожидала, она чувствовала себя совершенно выбитой из колеи.

«Сарри и Каттагусу ожидание нравится не больше, чем мне, это ясно, но ведь они не злятся по этому поводу, верно?».

Ее собственное беспокойство было таким угнетающим просто потому, что она к нему не привыкла. Фаун неожиданно почувствовала, что начинает лучше понимать угрюмость Стражей Озера. Заверения, которые она давала Дагу перед его отъездом, казались теперь неподобающе несерьезными и ну, если не глупыми, раз уж Даг запретил ей так о себе говорить, то несомненными проявлениями невежества.

«И теперь мне приходится учиться... опять. Преодолевать смятение и неуверенность».

Если Даг погибнет в дозоре... Взгляд Фаун скользнул по тесьме у нее на запястье, дававшей уверенность в том, что он еще жив, так что мысль о его смерти была, слава богам, только теоретической, и Фаун могла себе позволить обдумать такую возможность.

«Если с ним что-то случится, что будет со мной?».

Как ни привлекателен был лагерь Хикори, Фаун знала, что корней здесь у нее нет. Хотя соплеменники Дага едва ли вышвырнули бы ее босой и голой, она не сомневалась, что Громовержец немедленно отправит ее обратно в Вест-Блу, да еще скорее всего в сопровождении дозорного, чтобы убедиться в ее прибытии туда. Таково, должно быть, его представление об ответственности. Но теперь и в Вест-Блу у Фаун не было корней: она оборвала их, пусть и с болью и угрызениями совести. Оборвала дважды... Делать это третий раз ей совершенно не хотелось. Если нельзя будет остаться в лагере, а возвращаться домой она не захочет...

То, что эта мысль показалась Фаун не такой уж пугающей, было, пожалуй, показателем того, как изменилась она за последний мучительный год. Существовал же еще и Глассфордж. Существовали Серебряные Перекаты за рекой Рейс, еще более привлекательный город, по словам Дага.

Существовал целый мир возможностей для вдовы, которая не была соломенной, женщины решительной и сообразительной. Фаун была практична. Она теперь знала, как ходить по незнакомым дорогам, – добралась же она до лагеря Хикори. Ей не было нужды цепляться за Дага, как утопающая хватается за единственную ветку, чтобы ее не унесло потоком.

Все, казалось, чего-то хотели от Дага. Громовержец хотел, чтобы он оставался дозорным. Его мать желала, чтобы он доказал превосходство крови его рода, чтобы, наверное, подтвердить собственную значимость. Его брат Дор хотел, чтобы Даг ничем не выделялся, не отвлекал его от работы, покорно следовал правилам, чтобы братом можно было пренебрегать. Фаун не была уверена в том, что ей самой следует добавить к этому списку: она определенно хотела, чтобы Даг стал отцом ее детей, но этого же, похоже, хотел и сам Даг, так что такое желание, может быть, и не следовало считать обузой для него. Неужели никто не хотел, чтобы Даг оставался просто Дагом? Без всяких оправданий его существования, просто чтобы он был, как молочай или водяные лилии или... или летняя ночь, освещенная светлячками.

«Потом, оказавшись в каком-нибудь очень засушливом месте, мне удавалось выжить благодаря воспоминанию о том часе».

Тут Фаун пришлось перестать прясть – мешала серебристая пелена перед глазами. Она провела рукой по горячим векам, чтобы стереть ее. Потом еще раз... Потом Фаун просто позволила слезам капать из глаз, уткнувшись головой в колени и прижимая тесьму ко лбу. Прошло много времени, прежде чем ей удалось успокоить дыхание.

«Сердце мое, мой лучший друг, мое утешение – в какую беду ты попал на этот раз?».

Рука под тесьмой все еще пульсировала, хотя уже слабее. Жив да, однако... Фаун могла быть просто крестьянкой без всякого намека на Дар, она могла быть во всех отношениях глупа; она могла не подозревать о тысячах уловок Стражей Озера, но в одном она была совершенно уверена.

Произошло что-то плохое. С Дагом что-то случилось.

Перед закрытыми глазами Дага плавало что-то красное, а не черное. Где-то снаружи был свет, то ли занимающийся рассвет, то ли согревающий огонь. Любопытства по поводу того, что именно, не хватало для того, чтобы заставить Дага поднять тяжелый груз, в который превратились его веки.

Даг помнил перепуганные голоса, помнил, как подумал, что должен встать и устранить причину этой паники, в чем бы она ни заключалась. Да, должен... Кто-то что-то кричал про Утау и о том, что Рази – ну конечно, это должен был быть Рази – пытается воздействовать на Дар своего напарника. До него доносился голос Мари, резкий и испуганный: «Постарайся проникнуть! Проклятие, не хватало еще нам потерять командира!» Разве Громовержец здесь? Когда он прибыл? Кто-то еще простонал: «Не могу! Он слишком крепко закрыл свой Дар!», а потом: «Не могу... Боги, как же больно...» – и снова Мари: «Если больно тебе, подумай, каково ему!» В раздраженном голосе Мари не было ни капли симпатии, и Даг посочувствовал ее жертве, кто бы это ни был. Чьи-то судорожные вздохи: «Не могу, не могу, прости...» Тут испуганные голоса стихли, и Даг этому порадовался. Может быть, они все уйдут и оставят его в покое.

«Я так устал...».

Даг вздохнул и пошевелился; его глаза открылись сами собой. Ветви полузасохшего дерева четко рисовались на фоне бледной голубизны утреннего неба. Сбоку плясали оранжевые языки большого костра, распространяющего восхитительное тепло. И рассвет, и пламя: вот как решалась загадка. С другого бока между Дагом и небом возникло лицо Мари, и ее сухой голос произнес:

– Пора, пора тебе доложить о готовности нести службу снова, дозорный.

Даг попытался пошевелить губами. Рука Мари легла ему на лоб.

– Я шучу, Даг. Ты просто лежи. – Рука Мари переместилась и стиснула его пальцы – кажется, под одеялом. – Наконец-то ты согрелся. Это хорошо.

Даг сглотнул и наконец нашел куда-то запропавший голос:

– Сколько?

А?

– Сколько погибло? Прошлой ночью? – Если считать, что схватка со Злым произошла прошлой ночью... Он путался в днях и раньше, в сходных – неприятных – обстоятельствах.

– Ну вот, раз уж ты снова строишь скорбное лицо, скажу тебе: ни одного.

Этого не могло быть. Саун... что с Сауном, который оставался с лошадьми? Даг представил себе, как на мальчишку в темноте напали глиняные люди. Один, окровавленный, окруженный со всех сторон...

– Саун!

– Я здесь, командир. – Над плечом возникло лицо встревоженного, но улыбающегося Сауна.

Значит, то была галлюцинация или сон... а может быть, галлюцинация или сон то, что он видит теперь? Как тут разобраться? Дагу удалось вдохнуть достаточно воздуха, чтобы спросить:

– Что произошло?

– Дирла разделалась со Злым, – начала рассказывать Мари.

– Это я видел. Видел, как ты бросила ей нож. – Нож из кости ее сына... Дагу удалось облизнуть губы. – Не думал, что ты когда-нибудь выпустишь его из рук.

– Ну да. Я вспомнила твой рассказ о том, как ты и та крестьянская девчушка прикончили Злого под Глассфорджем. Дирла была ближе к твари, которая все внимание сосредоточила на Утау. Я воспользовалась подвернувшейся возможностью.

– Утау! – испуганно повторил Даг. Да, ведь Злой пытался вырвать Дар Утау...

Мари сквозь одеяло сжала его плечо.

– Злой задел его, ясное дело, но Рази привел его в чувство. А вот ты – никогда я еще не слышала, чтобы человек выжил после того, как Злой вцепился в его Дар. Никогда не видела, чтобы человек выглядел как труп, но все еще дышал.

– Попьешь? – предложил Саун, просовывая руку под плечи Дага, чтобы приподнять его.

«Ох, прекрасная мысль!».

Пусть это была несвежая вода из бурдука, но она была восхитительно мокрая! Самая мокрая вода, какую он когда-либо пил, решил Даг.

– Спасибо. – Через мгновение Даг спросил: – Скольких мы потеряли?

– Ни одного, Даг, – радостно ответил Саун. Мари нахмурилась. – Продолжай.

– Ну после этого все закончилось, если не считать криков – их-то, как всегда, хватало, – сказала Мари. – Я послала две пары дозорных за Сауном и лошадьми, а остальных поставила на всякий случай охранять лагерь. Четверых недавно отправила отдыхать. – Мари кивнула на грязные неподвижные фигуры, растянувшиеся у костра на одеялах. Даг приподнял голову, чтобы посмотреть на них. Рядом с одним из спящих сидел, скрестив ноги, Рази; он устало улыбнулся, когда Даг слегка помахал ему рукой.

– А что с бывшими рабами – крестьянами?

– Их тут было не так много, как мы думали. Похоже, Злой отправил большинство рабов и глиняных людей через лес, чтобы они на рассвете напали на город на северо-западной окраине Крестьянской равнины. Думаю, сегодня утром там начался переполох. Только боги знают, что эти несчастные подумали, когда рассеялся туман, в который Злой погрузил их разум, а глиняные люди разбежались. Я не особенно присматривала за теми, кого мы нашли здесь, хотя их лагерь мы проверили и посоветовали не пытаться добраться до дому в одиночку; только большинство из них уже отправились искать друзей и родных.

Такое можно понять и даже одобрить... Может быть, это и трусость, но Дагу совсем не хотелось, кроме всего прочего, разбираться этим утром с обезумевшими фермерами. Пусть Стражи Озера из Рейнтри позаботятся о своих подопечных.

Даг нахмурил брови.

– Скольких мы потеряли прошлой ночью?

Мари втянула воздух и наклонилась, чтобы посмотреть Дагу в лицо.

– Даг, ты что, меня совсем не слушал?

– Конечно, слушал. – Даг выпростал левую руку из-под одеяла и помахал крюком. – Сколько пальцев я поднял? – Только оказалось, и это очень встревожило Дата, что ответа на этот вопрос он не знает.

Мари раздраженно закатила глаза. Саун, добрая душа, очень мило смутился.

– Мы все еще ничего не знаем о тех Стражах Озера, которых оставили в Боунмарше, – робко проговорил Саун.

Мари бросила на него гневный взгляд.

– Саун, не смей снова приставать с этим к Дагу.

Да, вот это и был недостающий кусочек головоломки, то, что он так отчаянно пытался вспомнить. Даг вздохнул с облегчением, хоть тревога никуда и не делась.

– Мы пока ничего не слышали от Обайо и его отряда, – сказала Мари, – но для этого еще и времени не было. Они могли уже несколько часов назад добраться до Боунмарша.

– Они могли поехать другой дорогой, – упрямо стоял на своем Саун.

Похоже, наступал ясный день. Люди, связанные и оставленные на солнце в такую жару, без воды и пищи, могли погибнуть удивительно быстро, даже если не считать шока, который вызвало исчезновение власти Злого над их Даром. Если хотя бы одному пленнику удалось освободиться, он наверняка освободил остальных, но что, если никому не удалось... Пульсирующая боль, как в кошмаре, вновь пронзила затылок Дага.

– Нам нужно вернуться в Боунмарш.

Саун горячо закивал.

– Я поскачу вперед.

– Никуда ты в одиночку не отправишься, – резко оборвала его Мари.

– Я оставил их вчера, – пробормотал Даг. – Точно, я сосчитал. А сегодня я могу вернуться. – Да, и как можно скорее. – Что-то было там не так, я это понял, но времени у не было, и это я понимал тоже. Я должен туда вернуться.

«Достаточно жертв для одного Злого, вполне достаточно».

Мари села на пятки и с сомнением посмотрела на него.

– Вот что, Даг, заключим пари: если ты без посторонней помощи взгромоздишь свое глупое тело на своего глупого коня, я позволю тебе ехать. Если нет, ты останешься здесь.

Даг криво улыбнулся.

– Ты проспоришь. Саун, помоги мне сесть.

Юноша снова обхватил его за плечи. Когда Даг поднялся на ноги, у него потемнело в глазах, но ему каким-то образом удалось не подать виду.

– Вот видишь, Мари? Спорю: на мне нет ни единой отметины.

– Ты так зажал свой Дар, что он у тебя занемел. Не говори мне, что ты не пострадал внутри.

– Какие при этом ощущения? – почтительно поинтересовался Саун. – Когда разрывают Дар, имею я в виду?

Даг прищурился, потом решил, что Саун заслуживает честного ответа.

– По правде сказать, чувствуешь себя так, как будто потерял много крови. Ни в одном месте особенно не болит. – Просто болит всюду. – Должен признать, что я не в лучшем виде.

Мари фыркнула.

Если поесть, может быть, появятся силы на то, чтобы... поесть. Хм-м...

Мари ушла, чтобы заняться менее несговорчивыми дозорными, и Саун, которому так же не терпелось добраться до пострадавших Стражей Озера в Боунмарше, как и Дагу, занялся тем, чтобы привести его в более бодрое состояние. Пока Саун кормил его, Даг договорился с Мари и Кодо о том, чтобы разделить отряд: шестеро должны были отправиться на поиски Стражей Озера из Рейнтри и сообщить им об убийстве Злого, а остальные дозорные могли сопровождать Дага и, если повезет, соединиться с основными силами в Боунмарше.

Даг несколько слукавил и залез на пень, чтобы сесть в седло. Мари, садясь на своего коня, пристально на него посмотрела, но промолчала. Копперхед был слишком измотан, чтобы фокусничать, и это было удачно, потому что бороться с ним у Дата сил не было. Он позволил Сауну скакать впереди; на этот раз они продвигались быстрее, поскольку уже рассвело и не стало необходимости таиться, да и дорога была известна, но все же не очень быстро из-за того, что все были ужасно усталыми. Даг несколько раз терял сознание, но ему удавалось притвориться, будто он просто дремлет в седле, как это было в обычае у дозорных. Утау, тяжело опиравшийся на луку, выглядел почти таким же обессиленным, как сам Даг; за ним зорко присматривал Рази.

Даг позволил своему Дару оставаться закрытым, как тому, по-видимому, хотелось; это напомнило ему о том, как идет, скособочившись, раненый, оберегая свою рану. Может быть, как и с потерей крови, исцеление придет просто со временем, если дать себе отдых. Даг попробовал пошевелить своей призрачной рукой, но у него ничего не получилось.

Мысль о привязанных к деревьям мастерах, которых он так безжалостно бросил накануне, не покидала его затуманенный разум. Даг попытался найти в памяти что-то, что могло храниться в сознании Злого, в которое он на мгновение проник, но обнаружил только полную неопределенность. Судьба пленных Стражей Озера висела на тонкой нити, как жестокая месть отсутствующих богов Дагу за то, что он посмел надеяться. Если только...

«Если только мне удастся за время своего начальствования над эскадроном никого не потерять, я мог бы остановиться».

Если бы ему удалось уравновесить тяжкий груз Волчьего перевала... Даг не был уверен в своей арифметике смертей.

«В конце концов никого не останется в живых, и ты это знаешь».

Всадники спустились в каменистое ущелье, по которому тек ручей, и позволили коням напиться. Даг мог поклясться, что у этого брода они были меньше двенадцати часов назад, но направлялись в противоположном направлении. Не обращая внимания на головокружение, он направил Копперхеда вперед, сквозь жаркое летнее утро.

12.

Даг понял, что они приближаются к Боунмаршу, по возросшей сырости земли и воздуха и по замеченному краем глаза блеску воды, когда между деревьев проглянул заливной луг. Весь последний час Даг тупо таращился на жесткие рыжие волосы гривы Копперхеда, но теперь поднял глаза, услышав, как Саун выругался и ударил пятками своего усталого коня, заставив его перейти на галоп. В безжизненную пустошь, в которую превратились окрестности Боунмарша, вернулась некоторая жизнь: несколько стервятников кружили в воздухе – их похожие на пальцы перья на концах крыльев ни с чем нельзя было спутать. Желание последовать за Сауном тут же угасло: ни сам Даг, ни Копперхед сейчас не были способны на большее, чем легкая рысь – тряска была бы невыносима для покрытой синяками спины всадника. И к тому же ему не хотелось видеть... Так что Даг позволил коню трусить, как трусил.

Когда они приблизились к южному краю болота, Даг выпрямился, глядя вперед с настороженной надеждой. Стервятники кружили над лесом за селением, не над болотистой низиной у берега. Может быть, они просто нашли непогребенные остатки пиршества глиняных людей. Может быть...

Остальные дозорные свернули на идущую к берегу тропу, и Даг с колотящимся сердцем вытянул шею, чтобы лучше видеть. К тонким стволам деревьев были привязаны несколько лошадей, и конь Сауна теперь тоже оказался среди них. Значит, отряд Обайо добрался сюда, хорошо! По крайней мере часть воинов... достаточная часть. Даг увидел перемещающиеся в тени фигуры, но тут его сердце снова сжалось: на земле он заметил несколько длинных бугров. Он не мог еще разглядеть, закрыты лица лежащих или нет.

«О боги, пусть это будут свернутые одеяла, а не саваны...».

Может быть, отряд только что прибыл? Наверняка первым делом следовало бы переправить спасенных из этого оскверненного селения в более здоровую местность. Однако Обайо, слава отсутствующим богам, здесь: вон он, идет к ним и приветственно машет рукой.

– Даг! – воскликнул Обайо. – Ты здесь, да будут благословенны отсутствующие боги! – В его голосе прозвучало что-то большее, чем просто радость от того, что он видит Дага живым. Судя по потрясенному выражению лица, Обайо столкнулся с трудностями и теперь отчаянно искал кого-нибудь, на кого можно свалить ответственность.

«Один из нас слишком рано благодарит отсутствующих богов, мне кажется».

Даг постарался открыть оба глаза разом и выпрямить спину. По крайней мере сил, чтобы спешиться, ему хватит, а уж потом он долго, долго не сядет в седло. Даг соскользнул на землю и ухватился за стремя, отчасти чтобы преодолеть головокружение и привыкнуть к стоячему положению, отчасти потому, что не мог вспомнить, что собирался сделать.

Встревоженный голос Сауна вернул его в настоящее.

– Ты должен это увидеть, командир!

Даг повернулся и облизнул губы; ему с трудом удалось выдавить из себя:

– Сколько? Сколько мы потеряли? – Он чувствовал, что вот-вот расплачется, и боялся испугать Сауна своей слабостью. Он хотел объяснить, успокоить парня: «Такое с людьми иногда случается после... Ты со временем привыкнешь...», но Саун продолжал бормотать:

– Все, кого мы нашли вчера, живы. Только теперь возникла новая проблема.

В смутной надежде отсрочить неприятности хоть еще немного, подобно человеку, натягивающему на голову одеяло, когда его будят бесцеремонные товарищи, Даг моргнул и спросил Обайо хриплым от усталости голосом:

– Когда вы сюда добрались?

– Вчера вечером.

– И где теперь все?

– Мы разбили лагерь примерно в миле на восток отсюда. – Обайо показал на далекие зеленеющие деревья. – Я дал ребятам отдых вчера утром и тем временем послал следом за вами разведчиков. В середине дня мы двинулись дальше, чтобы, знаешь ли, на всякий случай сократить расстояние... К вечеру я начал тревожиться: разведчики не вернулись, а дозорные на флангах наткнулись на парочку глиняных людей. Они, конечно, с ними быстро разделались, о стало ясно, что ты не добрался до Злого тогда, когда планировал.

– Нет, не добрался. Это случилось позднее. Часа через два после полуночи, примерно в двадцати милях на юг отсюда.

– Так нам Саун только что и сказал. Только если... Знаешь, тут Грифф, тот разведчик, который это обнаружил... Пусть сам и расскажет.

Растерянный паренек примерно возраста Дирлы вышел вперед и кивнул Дагу. Грифф уже десять лет служил в дозоре и, на взгляд Дага, был рассудительным и надежным, и это делало его взъерошенный и безумный вид тем более тревожным.

– Видят боги, Даг, как же я рад, что ты здесь!

Даг с трудом удержался от того, чтобы не поморщиться, и положил руку на спину Копперхеду, втайне надеясь найти опору.

– Что случилось? Расскажи с самого начала, – предусмотрительно добавил он, заметив еще усилившуюся растерянность молодого дозорного.

Грифф сглотнул и кивнул.

– Мы – две пары разведчиков – добрались до Боунмарша вчера к концу дня. Мы легко проследили путь твоего отряда. Мы решили... точнее, надеялись, что Злой переместился дальше, а вы последовали за ним. Потом мы нашли этих Стражей Озера – мастеров, – привязанных к деревьям... – Грифф бросил взгляд через плечо, – и тут подумали, что вас, может быть, тоже захватили.

«Вы так решили, потому что хорошие дозорные не бросают в беде своих? Ты очень милосерден, Грифф».

– Нет. Мы оставили их связанными и поехали дальше. – признался Даг.

Грифф расправил плечи; к изумлению Дага, на лице его было написано не презрение и ужас, а уважение.

– Как вы узнали про западню? – серьезно спросил парень.

Что? Западня? Даг покачал головой.

– Я ничего не знал; мы принесли их в жертву из чисто тактических соображений. Я не хотел рисковать: если бы мы помогли пленникам, Злой был бы предупрежден о том, что дозорные идут по его следу и уже подобрались совсем близко.

– Ты сказал, что там что-то не так, – хмурясь, поправил его Саун. – И еще велел тщательно закрывать свой Дар, когда мы прикасались к беднягам.

– Это вовсе не было следствием моей догадливости, Саун. Продолжай, Грифф.

– Мы поняли, что Дар пленников скован – иначе и быть не могло. Так что Маллора стала делать то, что делают обычно в таких случаях – потянулась собственным Даром и попыталась вывести их из транса. Только вместо этого получилось наоборот: ее саму затянуло. У Маллоры закатились глаза, и она рухнула на землю. Зародыши глиняных людей в своих ямах, – Грифф показал в сторону низины, – когда это случилось, затрепыхались и стали странно булькать. Мы даже подскочили – уже наступили сумерки, а мы до того момента даже и не замечали, какая вокруг стоит тишина. Напарница Маллоры, Брин, запаниковала, мне кажется; она попыталась привести Маллору в чувство, и ее засосало тоже. Я оттащил своего напарника, Орнига, прежде чем он прикоснулся к Брин.

Даг на всякий случай кивнул, но это не помогло: лицо Гриффа скривилось в гримасе отчаяния.

– Иногда зимой в Лутлии такое случалось, – пробормотал Даг. – Кто-нибудь проваливался под лед, а друзья или родичи пытались вытащить беднягу и проваливались сами… один за другим, вместо того чтобы бежать за помощью или за веревкой. Впрочем, предусмотрительные дозорные зимой всегда носили обмотанную вокруг пояса веревку, так что если кто-нибудь проваливался под лед... ладно, не важно. Труднее всего в таких случаях бывало тому, кто останавливался. Держу пари: старшие дозорные поняли, что к чему.

Грифф сморгнул слезы и благодарно склонил голову. Сглотнув, чтобы справиться с голосом, он продолжал:

– Мы с Орнигом договорились, что он останется, а я отправлюсь за помощью. Как же я мчался! Только лучше бы остался я, потому что когда мы добрались сюда, веревки на пленниках были разрезаны – Орниг, должно быть, пытался уложить их поудобнее, – но сам Орниг лежал на земле. Он, наверное, попытался что-то сделать... – Помолчав мгновение, Грифф добавил: – Понимаешь, он неравнодушен к Брин.

Даг понимающе кивнул и отошел от Копперхеда, чтобы лучше разглядеть: что же происходит среди деревьев. Если бы еще удалось найти ствол, на который можно опереться... не на медичию, конечно, каждая веточка которой ощетинилась грозными тройными шипами. Рука Дага нащупала подходящую ветку молодого деревца дикой вишни. Ухватившись за нее, он огляделся. Между одеялами, расстеленными там, где земля была посуше, двигались трое или четверо дозорных, среди которых Даг узнал лучшую целительницу отряда. Даг насчитал восемь неподвижных тел.

«Все больше наших подвергается опасности...».

Впрочем, кто-то уже разжег костер и что-то кипятил в котелке – воду для питья или целебный отвар.

Все это хорошо, но все равно в открывшейся Дагу картине было что-то неправильное... ох, вот что!

– Почему вы не перенесли их прочь с этой оскверненной земли?

За то время, что Грифф рассказывал, Мари, Дирла и Рази успели спешиться и окружили Дага, внимательно слушая. Рази все еще держал поводья коня Утау; тот щурился от света, с трудом удерживаясь в седле. Даг подумал, что пострадавший дозорный вряд ли воспринимает то, что слышит.

– Мы пытались, – ответил Обайо. – Но только стоит унести кого-нибудь из них больше чем на сотню шагов отсюда, они перестают дышать.

– Ну и затряслись вы, должно быть, когда такое обнаружилось, – сказала Мари.

– Еще бы, – горячо согласился Обайо. – К тому же в темноте, в середине ночи...

– И если убить кого-нибудь из глиняных людей там, в норах, наши начинают стонать во сне, – мрачно добавил Грифф. – Проклятие, такое слушать не слишком-то приятно. Так что мы больше этого не делаем.

– Я-то думал, – сказал Обайо, – что если... когда Злого уничтожат, его власть над Даром лопнет сама собой. Я собирался оставить нескольких человек присматривать за пострадавшими, а отряд вести дальше, как только вернулись бы разведчики и стало ясно, что нужно делать дальше. Только... вы говорите, что и без нашей помощи прикончили Злого, а Дар этих бедолаг все еще скован.

– Злого убила Дирла, – сказал Даг, – разделяющим ножом Мари. Твой первый личный успех, да, Дирла? – Какой позор, что поздравления, которых девушка заслужила, оказались оттеснены на задний план этим новым несчастьем...

Дирла рассеянно кивнула. Хмурясь, она смотрела мимо Дага на распростертые на одеялах тела.

– Может быть, Злых было больше? И поэтому связь с пленниками прошлой ночью сохранилась?

Даг попытался логически обдумать такую ужасную возможность, но его мозг, как ему показалось, успел уже превратиться в кашу. Внутреннее чувство говорило «нет», но объяснить словами, почему это так, Даг не смог бы ни за что на свете.

Ему на помощь пришла Мари.

– Нет, наш Злой обратил бы все силы на борьбу со вторым вместо того, чтобы гоняться за фермерами и Стражами Озера. Злые не объединяются друг с другом – они друг друга едят.

Что ж, это верно.

«Только дело в чем-то другом».

– Я так и думала, – сказала Дирла, – только почему тогда наши не освободились, когда Злой подох, как бывает с крестьянами и глиняными людьми?

Вот это-то и сводит с ума... Стражи Озера... должно быть, дело в том, что все пострадавшие – Стражи Озера.

– Ладно, – вздохнул Даг. – Я вот что думаю. Вчера нам удалось напоить этих бедняг. Если мы сможем вливать в них воду и какую-то пищу – жидкую кашу, суп, – может быть, нам удастся выиграть немного времени.

– Мы это и делаем, – сказал Обайо.

«Да будет благословенна ваша догадливость».

Даг кивнул.

– Выиграем время на размышления. Пока будем настороже, дождемся возвращения разведчиков – вот тогда и решим, что делать. Может быть, разделим отряд – часть отправим помогать жителям Рейнтри навести порядок, а остальных – сразу же домой, чтобы на Олеану не свалилась такая же беда из-за нехватки у Громовержца людей для дозора.

Ползучая паника из-за этого неестественного положения среди и так уже встревоженных Стражей Озера была явно заразительной. Даг и сам не смог бы сказать, вызвано ли его болезненное беспокойство состоянием жертв Злого или ухаживающих за ними дозорных.

– Проклятие, хотел бы я, чтобы здесь была Хохария. Она все время имеет дело с Даром. Может быть, она сообразила бы, что делать. – С тем же успехом Даг мог бы пожелать, чтобы стая стервятников спустилась вниз, подхватила его и отнесла домой. Он вздохнул и окинул взглядом своих измученных унылых товарищей.

– Все, кто участвовал в нападении на Злого, свободны. Отправляйтесь в лагерь – поешьте, отоспитесь, вымойтесь. Утау, ты числишься среди пострадавших, пока я не решу, что ты в норме. – Вот и еще одно основание пожалеть об отсутствии умелого целителя...

Утау нашел в себе силы проворчать:

– Это мне нравится! Хоть Злой и поцарапал меня, тебя-то он поцарапал не в пример сильнее! Я знаю, как плохо мне, и понять не могу, почему ты до сих пор на ногах?

Вникать в этот вопрос Дагу не захотелось бы, даже если бы его голова еще работала. До него только теперь дошло, что Утау оставался единственным, кроме него самого, дозорным, чей Дар был открыт, пусть и не по его воле, в тот момент растерянности и ужаса прошлой ночью, когда Даг и Злой оказались соединены. Что тогда уловил Утау? Явно не безнадежную попытку Дага, в свою очередь, разорвать Дар твари. Даг решил пойти на уступку.

– Пока Рази не скажет, что ты в порядке. – Рази ухмыльнулся и с признательностью помахал рукой; Утау фыркнул. – Я и сам собираюсь вскоре прилечь, – добавил Даг.

– Здесь, на оскверненной земле? – с сомнением протянул Саун.

– Я не хочу оказаться в миле отсюда, если что-нибудь неожиданно изменится.

Мари потянула Сауна за рукав и шепнула:.

– Если уж он добровольно соглашается лечь, не спорь с ним по мелочам. – Мари многозначительно кивнула Сауну на Дирлу, и тот, словно внезапно прозрев, подошел к девушке.

– Прошлой ночью я спал больше, чем ты, Мари, – сказал Даг.

– Не знаю, Даг, что было прошлой ночью, когда ты свалился, но сном это уж точно не было. По крайней мере спящего человека можно разбудить.

– Погодите, о чем это вы? – спросил Обайо.

Утау выпрямился, опираясь на луку седла, и насмешливо посмотрел на Дага.

– Прошлой ночью Злой почти вырвал мой Дар. Даг вмешался и заставил Злого переключиться на него.

– Злой тебя порвал? – спросил Обайо, брови которого полезли на лоб.

– Немного, – признал Даг.

– Разве это не похоже на то, чтобы немножко умереть?

– Кажется.

Обайо неуверенно улыбнулся, заставив Дага подумать о том, насколько он сейчас похож на труп. Красавчиком он не выглядит, это уж точно. Сделал бы его вид глаза Фаун все равно счастливыми?

«Бьюсь об заклад: сделал бы».

Ему представилась яркая картина: какая радость расцветет на лице Фаун, когда он подойдет к их шатру после окончания всего этого... Выронит ли она работу из рук, чтобы кинуться в его объятия? Это была первая приятная мысль, посетившая его за последние часы. Да что там часы – дни. Даг подумал, что он, кажется, заснул стоя, но тут чей-то голос разрушил сладкий образ, и тот утек, как вода между пальцев. Даг почти вскрикнул, пытаясь вернуть сновидение... но вместо этого заставил себя глубоко вздохнуть и прислушаться.

– ...Могу послать гонцов с новостями, – говорил Обайо. – Хотелось бы предупредить Громовержца, пока он не отправил новые подкрепления.

– Да, конечно, – пробормотал Даг.

Дирла о чем-то шепталась с Мари; тут она подняла голову и сказала:

– Я хотела бы вызваться для этого добровольцем, сэр. «Ты сейчас не на посту», – хотел возразить Даг, но сообразил, что такое задание позволит Дирле раньше всех вернуться домой. Даже более того – она ведь была свидетельницей гибели Злого, и не только свидетельницей. Если послать Дирлу, Дагу в его затуманенном состоянии не придется писать отчет: она сможет все рассказать Громовержцу.

– Ты разделалась со Злым. Ты можешь делать все, что хочешь, Дирла.

Девушка весело кивнула.

– На это я и рассчитывала.

Обайо, прищурившись, сказал:

– В таком случае я знаю, кого послать в паре с Дирлой: туг у одного парня жена собралась рожать, когда мы уезжали. Если будет на то милость отсутствующих богов, может, она еще не разрешилась от бремени.

«Так Громовержец узнает и о делах второй части отряда. Это хорошо».

– Прекрасно, – согласилась Мари. – Уж этот гонец не станет медлить, а?

– Нужно позаботиться о свежих лошадях... – начал Даг.

– Мы этим займемся, Даг, – пообещал Рази.

– Ладно. Ладно, – все это было рутиной. – Дирла, передай Искорке... скажи всем, что мы скоро вернемся.

– Ясное дело, командир.

Обайо помог Мари снова сесть в седло, и она повела дозорных, за исключением Дирлы и Сауна, к лагерю и обещанному отдыху. Чтобы подбодрить Обайо и Гриффа, Даг притворился, что осматривает все в роще и в болотистой низине, – впрочем, осмотр особой пользы не принес: Дар Дага все еще был накрепко закрыт.

– Вчера тут была умершая женщина, – начал Даг, обращаясь к Обайо. Тот понимающе кивнул.

– Мы освободили ее от веревок, завернули в одеяло и отнесли в один из шатров. Я надеюсь, что кто-нибудь из жителей Боунмарша объявится и опознает ее, прежде чем нам придется ее похоронить. Правда, при такой жаре откладывать дольше, чем до завтрашнего утра, не получится.

Даг склонил голову и двинулся дальше.

Смотреть на изуродованных животных в их глиняных колыбелях было так же противно, как и накануне. Пятеро выживших пленников и трое дозорных, попавшихся в непонятную западню, теперь по крайней мере не испытывали физических лишений; их устроили насколько возможно удобно на одеялах в тени, где они не страдали от жары. Остальные дозорные по очереди ухаживали за ними: приподнимали и вливали во рты воду и жидкую пищу; все они, как понял Даг, делали это, крепко закрыв Дар.

Помимо того, что странная ловушка для Дара представляла опасность сама по себе, Даг испытывал непонятное предчувствие: если бы он приоткрыл свой Дар, это было бы все равно что снять повязку с раны в животе – внутренности могли бы вывалиться наружу. Оглянувшись, он заметил, что Саун и Дирла расседлали Копперхеда и расстелили одеяло в сухом местечке, очистив его от мусора. Они не спали так же долго, как и он сам; проклятие, как им удается оставаться такими бодрыми? Ах, эта молодежь... Как только его зад коснулся одеяла, Даг понял, что снова не встанет. Он сидел, мрачно глядя на свои зашнурованные сапоги; память перенесла его на кухню той фермы, где они с Фаун оказались после того, как убили Злого.

Он все еще смотрел на сапоги, когда Саун опустился на колени и взялся за один сапог, а Дирла – за другой. Это было явно проявлением... чего-то – раз он им такое позволил.

– Принести тебе чего-нибудь поесть? Или воды? – спросила Дирла.

Даг покачал головой. Еще по дороге он сжевал несколько ломтей сушеного кидальника, полагая, что так решит разом две надоедливые проблемы: утолит голод и не даст себе заснуть. Сейчас ему не хотелось есть. Ему ничего не хотелось. Саун аккуратно поставил рядом его сапоги и, прищурившись, оглядел безмолвное пустынное болото.

– Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем сюда вернется жизнь? Столетия?

– Сейчас все выглядит ужасно, – сказал Даг, – но Злой пробыл здесь всего несколько дней, так что опустошение не проникло глубоко. На выздоровление уйдет самое большее несколько десятилетий. Природа возьмет свое, может быть, не при моей жизни, но при твоей – наверняка.

Саун обменялся загадочным взглядом с Дирлой.

– Принести тебе... Хоть чего-нибудь ты хочешь, командир?

«Я хочу Искорку». Позволить себе такую мысль было ошибкой, потому что она немедленно вызвала почти физическую боль в сердце – как будто в его теле был хоть какой-то орган, который бы не болел... Вслух Даг сказал другое:

– С какой это стати я вдруг стал командиром? Ты обращаешься ко мне «Даг», я к тебе – «Эй, парень!». До сих пор этого было достаточно.

Саун застенчиво улыбнулся, но ничего не ответил. Они с Дирлой двинулись прочь, и Даг уснул еще до того, как они покинули рощу.

Фаун, которой не удавалось уснуть почти до рассвета, проснулась поздно, чувствуя себя так, словно ее избили палками. Чай с мятой и кидальник не особенно оживили ее. Фаун занялась следующим определенным ею для себя делом: стала вязать фитили из нити, которую спряла из волокна кидальника, для восковых свечей, заняться изготовлением которых собиралась Сарри. Через час такого занятия глаза у нее начали слезиться, а пульсирующий жар в левом запястье стал такой же досадной помехой, как и головная боль. Чувствовала ли она собственное сердцебиение или сердцебиение Дага?

« По крайней мере его сердце все еще бьется».

Фаун отложила работу, прошла по дороге до того места, где начиналась тропа, ведущая к рабочей хижине Дора, и остановилась в нерешительности.

«Даг – его брат. Дор не должен остаться равнодушным».

Это обстоятельство Фаун обдумывала, вспоминая собственных братьев. Как бы ни сердилась она на них, разве не отбросила бы она свою досаду, если бы они были ранены или нуждались в помощи? Да, отбросила бы – ведь именно для этого и существует семья, как она считала. Родственники объединялись в случае беды; жаль, конечно, что этого не случалось в остальное время. Фаун расправила плечи и вошла под зеленую сень деревьев.

На краю освещенной солнцем лужайки она снова помедлила. Если она и в самом деле разгуливает с распахнутым для любого взгляда Даром, как обвиняла ее Камбия, Дор должен уже знать о ее приходе. Из-за угла хижины доносились голоса; значит, Дор не погружен в какую-то свою некромантию. Фаун двинулась дальше и нашла Дора сидящим на ступеньке крыльца; рядом с ним сидела пожилая женщина в обычном легком летнем платье с волосами, стянутыми в узел. Дор держал в руке разделяющий нож. Он раздраженно вздохнул и поднял на Фаун глаза, неохотно мирясь с ее приходом.

Фаун прижала к груди левое запястье, словно пытаясь его защитить.

– Доброе утро, Дор. У меня есть к тебе вопрос.

Дор хмыкнул и поднялся на ноги; женщина, бросив на Фаун любопытный взгляд, встала тоже.

– Что там у тебя? – спросил Дор.

– Это личное дело. Я могу прийти позже.

– Мы как раз заканчиваем. Подожди. – Дор повернулся к женщине и взвесил в руке нож.

– Я за день могу освободить его от заклятия. Если хочешь, приходи вечером.

– Хорошо. Или завтра утром.

– Завтра утром я должен заняться другим ножом.

– Тогда я приду вечером. После ужина можно?

– Годится.

Женщина деловито кивнула и двинулась прочь, но помедлила рядом с Фаун, оглядывая ее с ног до головы. Брови ее поползли вверх.

– Так, значит, ты и есть знаменитая новобрачная – крестьянка?

Фаун, которой не удалось по тону незнакомки понять, как та к ней относится, ограничилась безопасным книксеном. Женщина покачала головой.

– Ну, Дор, твой брат... – С этим туманным высказыванием она ушла.

Судя по недовольной гримасе Дора, он извлек из слов женщины больше информации, чем смогла Фаун. Фаун не обратила на это внимания: у нее в данный момент был более неотложный повод для тревоги. Она осторожно приблизилась к Дору, словно опасаясь, что он ее укусит. Дор положил нож на доски крыльца и насмешливо посмотрел на Фаун.

Фаун слишком нервничала, чтобы сразу приступить к делу; вместо этого она спросила:

– Зачем приходила та женщина?

– Ее дед неожиданно умер во сне несколько недель назад, лишившись шанса создать разделяющий нож. Она принесла его нож, чтобы я его очистил.

– Ox... – Да, конечно, такое должно иногда случаться. Фаун стала гадать, как Дор готовит старый нож к тому, чтобы он был погружен еще в чье-то сердце. Жаль, что они не могут стать друзьями – «или даже родственниками», – тогда бы она спросила.

Впрочем, сейчас не до того. Фаун сглотнула и протянула вперед левую руку.

– Перед тем как Даг отправился в Рейнтри, я спросила его, не может ли он сделать так, чтобы я чувствовала его через свою свадебную тесьму, как он чувствует меня. Он сделал это. – Фаун молила всех богов, чтобы Дор не спросил: как именно Даг выполнил ее просьбу. – Прошлой ночью, часа через два после полуночи, я проснулась – вся рука болела. Сарри тоже проснулась примерно в это же время, но она сказала только, что Рази и Утау все еще живы. И Мари тоже, по словам Каттагуса. Так раньше не бывало... я испугалась... думаю, что Даг пострадал. Можешь ты определить... сказать мне больше?

Фаун не особенно много могла прочесть по лицу Дора, но ей показалось, что в глазах его промелькнула паника. Во всяком случае, он не стал иронизировать, а взял ее за руку и провел пальцами по тесьме. Губы Дора дрогнули и сжались, и он покачал головой – не потому, что потерпел поражение, а скорее раздраженно.

– Отсутствующие боги, Даг, – пробормотал он, – неужели не мог не влипнуть?

– Ну что? – обеспокоенно спросила Фаун.

Дор выпустил ее руку, и она снова прижала браслет к груди.

– Ну... я думаю, что Даг, возможно, получил рану. Сказать , насколько тяжелую, я не могу.

Оскорбленная его безразличным тоном, Фаун бросила:

– Неужели тебе все равно?

Дор развел руками.

– Если он и ранен, это будет не первый случай, когда он возвращается в лагерь на носилках. Я слишком часто видел его в таком состоянии. Признаю, тот факт, что он командует эскадроном, меня немного...

– Тревожит?

– Если угодно. Я не могу понять, как Громовержец... Но ты говоришь, что с остальными все в порядке, так что они о нем позаботятся. Дозорные своих не бросают.

– Если только он не потерялся, не отбился от остальных или еще что-нибудь. – Фаун могла вообразить сотню «еще чего-нибудь», каждый случай страшнее предыдущего. – Он мой муж. Если он ранен, я должна за ним ухаживать.

– Что ты собираешься сделать? Вскочить на коня и мчаться туда, где идет сражение? Заблудиться в лесу, утонуть в болоте или в реке, быть съеденной первым же встреченным волком – или Злым? Впрочем, если подумать, может быть, стоит попросить Омбу оседлать для тебя коня и отправить в путь. Это наверняка решило бы проблему для моего братца.

Весьма огорчительным было то, что именно такие панические мысли все утро преследовали Фаун. Она нахмурилась.

– А может быть, я вовсе и не заблужусь. Когда Даг поработал над моей тесьмой, он сделал так, что я смогла определить, где он находится. По крайней мере определить общее направление, – честно уточнила Фаун.

К ее смущению, Дор, прищурившись, долго молча смотрел на нее и все сильнее хмурился.

– Никакого отношения к твоему свадебному браслету это не имеет. Даг подчинил часть твоего Дара своему. – Дор, казалось, собирался сказать что-то еще, но неожиданно умолк, и на лице его отразилось сомнение. Через мгновение он добавил: – Я и понятия не имел, что он... Это умелая работа с Даром, признаю, только нехорошая.

– Не понимаю.

– Естественно, не понимаешь.

Фаун стиснула зубы.

– Это означает только, что ты должен больше мне объяснить.

– Вот как? – Насмешливый взгляд вернулся.

– Да, – очень решительно сказала Фаун.

К ее немалому удивлению, Дор пожал плечами, но уступил.

– Это магия Злых, и она запрещена Стражам Озера по очень веским причинам. Злые при помощи своего Дара порабощают умы крестьян. Отчасти поэтому крестьяне так же не могут нести дозор, как и собаки – достаточно могущественный Злой способен подчинить их сознание и использовать их против нас.

– А почему такого не случается со Стражами Озера? –ударом на удар ответила Фаун.

– Потому что мы. умеем закрывать свой Дар и защищать его от нападения.

Фаун была вынуждена неохотно признать, что Дор, должно быть, говорит правду. Значит, Злой в окрестностях Глассфорджа похитил бы ее разум и волю, если бы имел на это время? Или просто вырвал бы ее Дар, как сделал это с ее малышкой? Теперь уже не узнаешь. Это и в самом деле бросало новый тревожный свет на то, что Фаун до сих пор считала крестьянской клеветой на Стражей Озера и их способность заманивать неосторожных. Но если...

Фаун неожиданно вспомнила о туманных предостережениях Каттагуса.

– Запрещена?

«Насколько строго запрещена и каково наказание за нарушение запрета?».

Уж не вручила ли она только что брату-врагу новое оружие против Дага?

«О боги, я ничего не способна сделать правильно, когда дело касается этих людей!».

– Ну, во всяком случае, не поощряется. Один Страж Озера не в силах применить такой способ к другому, но Дар крестьянина широко распахнут и может быть подчинен достаточно сильным.. – Дор запнулся, но все же договорил: – Мастером. – В голосе Дора неожиданно прозвучало изумление, но он поспешно его скрыл. Глаза Дора сузились, и Фаун очень не понравилась его хитрая улыбка. – Это отчасти объясняет, как Дагу удалось заставить тебя бегать за ним, как потерявшегося щенка.

Фаун охватило смятение, но она, в свою очередь, прищурилась, глядя на Дора.

– А это еще что должно означать? – поинтересовалась она.

– Думаю, что это должно бы быть очевидным. Если нет, то братец – молодец.

Фаун постаралась сдержать раздражение.

– Если ты пытаешься сказать, что твой брат приворожил меня, то это неубедительно. Даг ничего не делал ни с моим браслетом, ни с моим Даром до той ночи перед отъездом.

Дор склонил голову к плечу и сухо спросил:

– Откуда ты знаешь?

Это был страшный вопрос. Может быть, он с такой же легкостью, как Камбия, разбирался в ее Даре, чтобы попасть в самую болезненную точку, подкрепить ее тайные страхи. Сомнения нахлынули на Фаун, как бурный поток, но неожиданно разбились о другое воспоминание – о Санни Сомене, его мерзких угрозах опозорить ее после той ночи на свадьбе его сестры. Тогда уловка прекрасно сработала и заставила ее обратиться в бегство... Однако такое случилось только один раз.

«Может быть, я и простая крестьянская девчонка, но я учусь. Так говорит Дат».

Фаун подняла голову и твердо взглянула в глаза Дору, и неожиданно сомнение отразилось на его лице, а не на ее.

Фаун сделала глубокий вдох и сказала:

– Не знаю, кто из вас использует магию Злых, но точно знаю, кто из вас самый злобный.

Дор отшатнулся.

«Ага, задело, Дор?» Фаун тряхнула головой, развернулась и двинулась прочь, не оглядываясь.

Снова выйдя на дорогу, Фаун повернула было направо, но, неожиданно приняв решение, пошла налево. За время, что потребовалось для того, чтобы пройти вдоль берега милю до штаба дозорных, ее храбрость здорово охладилась. В здании штаба было тихо, хотя в конюшне и в загонах шла суета: то ли какой-то отряд вернулся, то ли должен был вскоре отправиться в путь; могло быть и так, что шла подготовка к отправке нового эскадрона на помощь сражающимся.

«Возможно, Громовержца и нет на месте», – сказала себе Фаун, поднимаясь на крыльцо.

Незнакомый дозорный писал что-то за столом и, не поднимая головы, свободной рукой показал на дверь.

– Если дверь открыта, кому угодно можно войти.

Фаун проглотила приготовленное приветствие, кивнула и прошмыгнула мимо. Будь проклят этот всем открытый Дар! Она заглянула во внутреннее помещение.

Громовержец сидел у своей доски с колышками, положив ноги на другой стул и держа на коленях мелкий деревянный ящик; он передвигал в нем что-то толстым пальцем и хмурился. Еще на двух стульях, стоящих рядом, находились такие же ящики. Громовержец прищурился на доску, вздохнул и сказал:

– Входи, Фаун.

Приободрившись, Фаун подошла поближе. Как и следовало ожидать, в ящиках оказались колышки. Громовержец, решила Фаун, похож на человека, который пытается сообразить, как ему заполнить восемь сотен дырок четырьмястами колышками.

– Я не хочу тебя отвлекать.

– Не так уж ты меня отвлекаешь. – Он наконец поднял глаза и сделал гримасу, которая, наверное, должна была сойти за улыбку.

– У меня есть вопрос.

– Надо же! – Громовержец заметил, как при этих словах Фаун поморщилась, и виновато покачал головой. – Прости. Так вот, отвечаю: нет, от Дага гонцов с момента их отбытия не было, да я и не ожидал бы их еще. Еще слишком рано для новостей.

– Я догадалась. У меня другой вопрос.

Фаун казалось, что она не позволила своему голосу дрогнуть, но Громовержец поднял брови, спустил ноги со стула и выпрямился.

– Ну?

– Женатые Стражи Озера ощущают своих супругов благодаря свадебным браслетам – по крайней мере пока живы. Можно предположить, что ты получаешь такие новости насчет дозорных... ведь люди сразу сообщают тебе, если связь через браслет прекращается.

Громовержец несколько растерянно посмотрел на Фаун.

– Верно. Это Даг тебе рассказал?

– Нет, я сама догадалась. Вот что я хочу узнать: гонцы там или нет, не получал ли ты вестей о гибели воинов из отряда Дага?

– Нет. – Взгляд Громовержца сделался более острым. – Почему ты спрашиваешь?

Вот теперь начиналась самая страшная часть. Громоверже