Размышления над сетью.

Станислав Лем.

Размышления над сетью.

В свое время я позволил экспериментировать над собой, попробовав псилоцибин, препарат, являющийся вытяжкой из грибка psylocybe, который действует подобно издавна известному мескалину, но более слабо.

Воспоминаниям Станислава Игнацы Виткевича известно из первых рук, как действует мескалин: вызывает сильные галлюцинации и, кроме того, очень неприятные соматические последствия (телесные, кишечные и т. п.). Но при употреблении в миллиграммной дозе псилоцибин таких побочных эффектов не вызывает. Впрочем, дело не в видениях, которые у меня возникали под влиянием этого галлюциногена, а в том, что, употребляя его и переживая какие-либо галлюцинации, человек ни на минуту не теряет осознания (знания) того, что все ему представляющееся, включая наиболее удивительные изменения пропорций собственного тела, изменения красок окружающего мира и его перспективы и т. д., является результатом действия препарата. Кроме этого, существуют галлюциногены, такие как LSD - производное лизергиновой кислоты, употребление которых может полностью стереть сознание фиктивности переживаемых видений так, что человек может выйти на улицу и попасть под приближающийся автомобиль с полным ощущением, что тот является совершенно прозрачным. В результате употребления LSD также может развиться шизофрения.

Вышеописанное было для меня лишь вступлением к классификации так называемой "виртуальной реальности". Может случаться так, что факт входа в произвольно выбранную либо навязанную (программистами) виртуальность личность осознает, и это более или менее соответствует результатам действия галлюциногенов группы псилоцибинов (а также мескалина). Однако, может быть и так, что виртуальная реальность "вытесняет" нормальное состояние реального бодрствования полностью.

В результате чего "фантоматизированный" (это уже мой термин, соответствует нахождению в "виртуальной реальности") не способен сделать вывод, является ли он реально бодрствующим или полностью закрытым в коконе переживаемой как явь фикции. Впрочем, каждый нормальный человек может для осмысления основных отличий между первым и вторым состоянием обратиться к опыту собственных снов. Бывает так, что во время сна человек внутренне убежден в полной его реальности, и тогда, пробуждаясь, он часто недоумевает, как мог принять сон за действительность. Но может быть и так, что мы видим сны с ощущением, что это сон, по этому поводу народная поговорка гласит: "Сон - мечта, Бог - вера". Вот этим длинным вступлением я стремился подтвердить, что в настоящее время программируемая виртуальная реальность полностью осознаваема в том, что является реальностью виртуальной. Т.е. можно совершенно обоснованно утверждать, что подвергаемый иллюзии человек знает об этом. Если при этом он предпринимает наиболее рискованные действия по отношению к себе самому (или к другим лицам), например, прыгает в пропасть каньона Колорадо, или с верхушки Impire State Building, либо (тоже не без удовольствия) душит или только избивает врага, если автомобиль направляет осознанно в бетонное заграждение в каждом таком случае он знает, что то, как он поступает, и что происходит, либо что произойдет, является лишь его иллюзией, является фикцией, "качество" которой, т.е. способность имитирования "действительной действительности", может быть близко к совершенной. Не важно, что будет переживаться, важно, каков при этом будет модус переживания: или как во сне, который видим с ощущением того, что это сон, или как во сне, где присутствует субъективная уверенность, что все происходит наяву.

Эти рассуждения являются немаловажными: я бы сказал, что речь идет о наиболее фундаментальной разнице между иллюзией осознаваемой и иллюзией, неотличимой от реальности. Эту вторую пока еще не сумели осуществить подключением человека всем его sensorium, т. е. всеми чувствами, к компьютерной программе. Эта неосуществимость "совершенной" иллюзии, ее наиболее важных отличий, не является по природе "окончательной", и дело не в том, что мы не умеем и никогда не сумеем погружать людей в совершенную фантоматизированную действительность. Ибо различие не имеет ни "онтологического", ни "эпистемологического" характера, т.е. ни рассмотрение "бытовых" качеств переживаемых феноменов, ни исследование (практикой) этих феноменов прагматически не зависят ни от чего, кроме чисто технической возможности фантомата и его программы. Впрочем, я уже достаточно точно (на примерах) писал и об этом различии в "Сумме технологии" тридцать с лишним лет назад.

Короче говоря, акт снятия с головы "очков", через которые поступает поток фиктивно визуальной информации (что, скажем, мы находимся внутри пирамиды Хеопса или в собственной квартире), как акт, который, повторяю, якобы должен вернуть нас к бытию в нормальной и обычной действительности, может также на развитой стадии фантоматизационной техники являться фикцией. (Что-то в этом роде, хотя и шуточное, можно найти в моей "Кибериаде": там, например, где король Rozporyk "подключается" к "снящему шкафу", чтобы познать прекрасную "Мону Лизу", а оказывается, что из этого получается "монархолиз", то есть "разложение короля" в иллюзиях, которые невозможно отличить от действительности.) Поскольку эта история была литературной фикцией, никто ее, наверное, не принимал за прогноз, но что делать: есть о чем говорить. Фантоматические иллюзии, которые можно в их иллюзорности "размаскировать", мы реализуем. Но ведь мы знаем, что позволим надеть на себя эти очки и сенсорные перчатки (datagloves), и что-нибудь еще, но на следующем этапе уже эти действия тоже могут оказаться очередным шагом иллюзии.

Почему я столько об этом говорю? Потому, что вошли в моду сказки об "интерактивном телевидении", об Интернете, о так называемом WorldWeb, или Netropolitan, или Euronet, и повторяют нам и даже, поправлю, внушают, что через сеть либо ТV можно ощутить "виртуальную реальность".

Иными, не нравящимися мне словами, различие между "фантоматизацией, ультимативно не отличаемой от действительности" и фантоматизацией, актуально осуществляемой, подлежит, не знаю, осознанно ли, стиранию. Речь идет не о различии такого банального (простого) характера, как различие между бричкой с моторчиком господина Бенца 1908 года и гоночным автомобилем Феррари. Одно и другое были автомобилями, только что очень разными по виду и возможностям. Это сопоставление ошибочно, когда речь идет о фантоматизации. Известно, что уже сейчас после достаточно длительной тренажерной езды (путешествия) на "фантоматизированном" автомобиле тому, кто очнулся от иллюзии управления автомобилем, советуют, чтобы он садился за руль реального автомобиля только спустя определенное время, иначе может произойти несчастье (авария). Эта директива не означает, что этот водитель прежде знал о пребывании в тренажере, а потом "ошибся". Просто вырабатывается определенный навык, один из тех, которые способствуют, например, тому, что, поднимая по очереди чемоданы, полные книг, и, полагая, что следующий поднимаемый чемодан тоже будет тяжелым, мы чисто рефлекторно напрягаем мышцы для поднятия тяжелого чемодана, а в итоге этот пустой чемодан подбрасывается нашей рукой до самого потолка. И не следует принимать такую ошибку за реальность (принимать фикцию за явь).

Пойдем далее. Почему же пока не созданы программы "полной фантоматизации", герметичной как кокон, такой, которую фантоматизированный человек не способен отличить от реального бытия, и если мы снаружи не освободим его от фантоматизации, он скорее пропадет с голоду, объедаясь иллюзорными лакомствами, если сам каким-либо образом не сумеет извлечь на свет истинный свой обманываемый sensorium. Существуют две причины отсутствия такой фантоматизации, которая бы наконец убедила (так же, как умело сфальсифицированный банкнот принимается за настоящий) фантоматизаторов, что достойна уже названия "машины епископа Беркли", т. е. такой, которая принцип esse est percipi осуществляет как непреложный факт. Первая причина банальна и следует просто из того, что инвестиционные капиталы, подобно воде (скажем, речной) стремятся туда, где их ждет работа, приносящая прибыль: возможно значительную, а возможно сомнительную. А капитал, который был бы необходим для существенной доработки "фантоматического извозчика" до уровня "фантоматической ракеты", должен быть очень значительным.

Вторая, наиболее важная причина, заключается в чисто инструментальном (технически-физиологическом) положении вещей, ибо сегодня исполнительность и программистов, и программ, и компьютеров не в состоянии достичь результатов, необходимых для создания фантоматизации "многошаговой" или "многоуровневой", а без этого до "машины епископа Беркли" еще очень далеко.

Поэтому также не следует всерьез принимать рекламу, обещающую "создание виртуальности" посредством "интерактивного телевидения" или "интернетовской сети". Обещать могут, но предоставят фактически суррогат "худшего качества", который не осуждаю за само то "худшее качество", потому что "машина епископа Беркли" угрожает нам "приведением в движение" миров, из которых погруженный в них может не найти выхода. А если и найдет, то уже никогда не получит стопроцентной уверенности, что освободился от власти "машины", потому как при "обмане" всех чувств человек становится совершенно беспомощным невольником фикции. Об этом я также писал уже в первом издании "Суммы технологии".

Итак, в совокупности своей ситуация сильно напоминает обычный режим развития созданных людьми технологий: мы стартуем от примитивных прообразов, через некоторое время совершенствуем их понемногу, затем наступают все более радикальные изменения, оптимизирующие новую технологию (ее продукцию), а в конце доходим до заданной "самим миром" ловушки. Разумеется, ловушки могут сильно отличаться друг от друга. Если фантоматизируемый пожелает лишь посетить парижский собор Notre Dame, это сегодня осуществимо. Если, однако, после этого "сеанса" он хотел бы вернуться не в обычную действительность, а в состояние, в котором, по-прежнему оставаясь под властью иллюзии, возвращается (т. е. ему кажется, что возвращается) домой, застает в нем жену (т. е. это тоже ему кажется) либо какую-то девицу, склонную сразу к все более интимным ласкам. Этого уже сегодня предоставить ему так, чтобы он постоянно верил в действительность, а не сомневался, не удастся. Индивид, по натуре критичный и подозрительный, был бы скорее в неприятном положении при существующем уже в мире и известном ему состоянии высокого продвижения фантоматизационных техник: невротикам могло бы часто казаться, что их "в фантоматические сети" уже ловят или поймали. Должен сказать, что не мило было бы жить в таком мире с такими параметрами фантоматизационной реализации. Поистине, старец мог бы установить в нем мировые рекорды в беге на сотню, либо представлять эротические переживания с мисс мира, но последней соломинкой спасения перед верой в иллюзии останется уже только здравый рассудок.

Можно, наконец, поверить в то, что на улице в брошенном конверте найден чек на миллион долларов, выписанный на предъявителя. Значительно сложнее было бы поверить, что чудесная женщина, с тоской ожидающая нас на ложе, есть именно Мэрилин Монро (Marylin Monroe), post resurrectionem, которая, чудом выбравшись из могилы и вдобавок помолодев, жаждет нас взять в объятия. Иными словами, обобщая, чем менее правдоподобно какое-то событие (переживание) по шкале наших статистически обычных переживаний, тем больше вероятность, что нас фантоматизированных - программы обманывают. Здесь выходит на сцену очередной конфликт: поединок между фантоматизированными и фантоматизирующими или, проще говоря, между "жертвами в сетях" и авторами программ имитации бытия.

Нужно еще добавить, что чисто физические контакты (не обязательно сразу с покойницей) значительно легче имитировать, чем организовывать в фантоматическом мире (видении) встречу людей настолько разумных, чтобы с ними удалось поговорить хотя бы минуту.

В этом месте мои умозаключения сталкиваются, наконец, с проблемой, называемой AI (Artificial Intelligence), воплощения личности, т.е. в видении должны появиться ни Сфинкс, ни Пифия, ни мой Голем XIV, а нормальные, обычные люди (прохожие), и самым обычным способом перекинуться с нами хотя бы парой толковых фраз. И это пока является одним из наибольших недостатков, одной из основополагающих причин, из-за которой мы не можем сконструировать "машину епископа Беркли". Следует отдельно добавить, что все вместе сети связи, глобальные и неглобальные (локальные), англоязычные и неанглоязычные, все вместе модемы, серверы, провайдеры и так далее - все это, если проводить физиологическую аналогию, элементы нервных путей организма каждого животного и человека, но все они тоже полностью безмозглые.

Нервные волокна, дендриты или аксоны, являются служебными, как система круговой (замкнутой) связи живого организма с реальным миром, как система, вводящая внутренние команды в центральную нервную систему и выводящая из нее по кругу "приказы" (действия или бездействия). (Опускаю здесь нервные системы насекомых или, например, стержневые узлы и центры, потому что и они в какой-то мере подчиняются мозгу). И сети межкомпьютерной связи при всем их превосходном разрастании и размножении, а также направленности на различные "хранилища информации" (например, экспертной, медицинской, астрофизической и так далее) эти сети ничего не понимают и управляются нами (как управляются, например, автомобили согласно "карте"). Уже сейчас можно иметь в непосредственном распоряжении только "разделенный компьютер", потому что "функционально необходимый остаток" сеть, в которой мы уже находимся online, сумеет нам "доделать" и "подключить". Но все эти возможности существуют как множество различных слагаемых к единственной сути - этой бестолковости сети, которую мы пытаемся заменить на безличие различных способов и приемов.

Но, поскольку анонимность издателей (например, порнографии, практикуемой с малолетними) легче выявлять, чем маскировать, уже возникли такие понятия, как "Infocops", "Cyberwar" или "Полиция - кибериция", "Кибербой" - и это уже никакие не шутки из моих давнишних юморесок и гротесков, а самая реальная реальность. И при этом лагерь "сетевиков-интернетчиков" делится, грубо, надвое: на тех экспертов, которые утверждают, что никакие шифрования и кодирования, и firewalls, в конце концов, ничем не помогут, потому что имеется "цифровой меч", который сможет выйти победителем над "цифровым щитом секретов", а также на тех специалистов, которые говорят, что "цифровая защита" будет систематически совершенствоваться и "отвердевать" так, что спасутся находящиеся под угрозой раскрытия тайны штабов, и банков, и патентов, и промышленности, и частные, и что может это будет делом кропотливым, но, однако, окажется возможным - не на 98%, а на 100%.

Так или иначе, но хоть немного разума сетям несомненно бы пригодилось. Дело из-за этого (к сожалению) очень затруднено, ибо и наш человеческий, наивысший на этой планете, разум, не всегда может справиться с проблемами, на которые натыкается: ведь существуют парадоксы, существует здравый рассудок, из которого появляется и квантовая механика, и "постмодернистский ансамбль парадогматов", и существует ведь одинаково (может быть) одаренные разумом философские лагеря и в сфере познания (эпистемы), и онтологические, и перегруженные (наполненные) аффектами (аксиологические), а в каждом акте восприятия присутствует существенная определенная часть (щепотка) веры и оценки. Как доказывал В. ван Орман Куин, двойственное деление суждений на аналитические и синтетические точно не выполнимо, т.к. в опыте существует какая-то помеха аналитичности, и не правда, что nihil est in intelleccty quod non prius fuerit in sensu (что означает, что наш мозг в момент рождения является - хотя очень слабо, очень начально - запрограммированным).

Итак, закончу. Стоит опасаться, что "Единственного Разума" - единственного искусственного интеллекта, очищенного ото всех упомянутых и неупомянутых налетов, - раз и навсегда создать не удастся. Ибо, если разум (Sapientia ex machina) удастся высечь, то уже eo ipso (тем самым) должны будут возникнуть различные виды (типы) разума. Точно так же, как это произошло с автомобилями, самолетами или ракетами. Может это и звучит банально, но это - правда. Если бы разум был возможен только "один единственный", тогда бы все (подобным образом воспитанные и образованные) люди знали, а также верили бы точно в одно и то же. А как нам прекрасно известно, так хорошо не было и нет.

Написано в сентябре 1996 г.