Рука Москвы. Дворянин Великого князя.

Глава шестая. Попытка Картымазова.

Симон Черный сидел в большом мягком кресле у окна. Сквозь щель между плотными занавесями, создающими в маленькой комнатке полумрак, он меланхолично наблюдал за будничной жизнью во дворе. Левой рукой Симон поглаживал черную кошку, дремавшую на его коленях, а в длинных белых пальцах правой держал наполненный вином хрустальный кубок венецианской работы. Рядом стоял маленький столик, на нем — вина, фрукты и восточные сладости.

Время от времени Симон отпивал маленький глоток, не упуская ни слова из разговора, происходившего в двух шагах от него за тяжелой зеленой шторой, которая отделяла эту маленькую комнатку от светлицы, где Елизар Бык угощал завтраком своего нечаянного гостя.

Ян Кожух получил прозвище Кроткий благодаря удивительному выражению своего лица, совершенно не вязавшемуся с его характером. Рыхлый крупный обрюзгший человек с мясистым носом и болезненными припухшими глазами, Ян Кожух обладал привычкой особым образом поджимать губы и держать голову чуть склоненной, как держат ее святые на иконах, отчего лицо его приобретало выражение необыкновенной кротости и терпения, при этом он еще чуть косоглазил к казалось, постоянно стремился рассмотреть кон чик своего носа, что еще больше придавало ем; вид смиренного мученика и страдальца. Однако сеточка красных прожилок, покрывающая его большой нос, не оставляла никаких сомнений что этот святой на вид человек одержим постоянной и неутолимой жаждой.

Если бы не щекотливое положение беглеца, Ян Кожух Кроткий, наверно, не скоро бы вышел и; дома Быка, а завтрак, постепенно превратившие в обед, незаметно перешел бы в ужин, после чего пришлось бы звать четырех слуг, чтобы отнеси-бесчувственное тело гостя в постель. Но, памятуя о предстоящей дороге, Кожух изо всех сил старался пить в меру, что давалось ему с большие трудом по двум причинам: вина были прекрасными, а мера — понятием, безграничным.

— Увы, дорогой Елизар, несчастья посланы нам свыше, чтобы испытать наше смирение, — печаль но вздыхал он, рассказывая о своих бедах, — и если бы не ты и твоя всему миру известная доброта, я подох бы в дороге от усталости и жажды. Он выпил и деловито спросил:

— Так на чем это я остановился?

— На том, что ты послал письма соседям.

— Вот-вот. Я предложил этим несчастным помощь. Совершенно бескорыстную дружескую помощь, Елизар. Ты ведь знаешь, да и все знают, какой я добрый человек. Я просто места себе не нахожу, когда вижу людское горе. Но я всегда бываю жестоко наказан за свою доброту. Жестоко! И вот на меня нападает это чудовище, этот изверг — Леваш Копыто. За что, Господи?! — Кожух закатил глаза и сделал вид, что помолился. — Этот кровавый злодей убил моих бедных ребят! Всех! А моя дорогая, любимая жена… мои детки… Боже мой, Боже… Есть же на свете такие убийцы! А еще перед этим я потерял своего лучшего друга!

— Какое несчастье, — посочувствовал Елизар и наполнил опустевшую чашу Яна. — А что с ним случилось?

Кожух залпом выпил и, склонив голову на плечо, горько задумался, машинально подставив чашу Елизару, который наполнил ее снова. Ян Кожух Кроткий с горестным выражением лица рассматривал кончик своего носа и, казалось, видел там отражение минувших событий.

— Ах, какой это был человек, Елизар! Мы с ним, правда, недавно сдружились, но зато сразу и навечно! Какой это парень! Храбрец! Смельчак! Воин! И надо же мне было отпустить его к этому проклятому Медведеву!

— Успокойся, Ян, успокойся. Знаешь, ты сейчас об этом не вспоминай. Как-нибудь потом расскажешь.

— Нет! — решительно заявил Кожух и, подняв голову, уставился на Елизара. — Нет, ты слушай, когда я говорю.

— Как хочешь, Ян. А то, может, — не надо?

— Надо! Все расскажу! Приехал это Степа от князя…

— Ага! Степан, стало быть? — уточнил Елизар.

— Да. Степа Ярый. Так его зовут. Золотой человек! Добрый, мягкий, совсем как я! Ну, сам посуди! С дороги, уставший, немедленно взял отряд и поехал нстаогать(?) этому Медведеву. А я ведь говорил ему

— Медведеву?

— Да нет же, Степке! Говорил ему: "Не надо, отдохни, завтра поедешь". Не послушал. Пошел. Бедняга… Верно, голову сложил за свою доброту.

— Да что ты!

— Конечно! Ведь этот Медведев — он же головорез и убийца! Взял, да ни за что ни про что поубивал половину моих людей, а бедного Степу, говорят, протащил на веревке двадцать верст! Зверь, а не человек! Боже мой, какие люди меня там окружали! Ужас! Одни убийцы! Нет-нет, я даже рад, что все так обошлось, и больше туда — ни за какие деньги!

— Постой, а за что же его, Степана-то, этот Медведев?

— Да просто тай Для удовольствия! Ты не знаешь этих московитов. Хуже татар! Разбойники! Особенно Медведев. Вот тебе пример: две недели назад он за одну ночь своими собственными руками перебил тридцать человек безобидных мужиков. А за что? Да ни за что! Бедняги просто жили в его лесу — им негде было приютиться. Во как!

— А ты уверен, что Степан погиб?

— Кто его знает! После такого зверства с арканом… Но если он даже выжил, я знаю — этот Медведев каждый день мучает его лютыми пытками! С него станется! Да-да. Они все там такие. Вот, к слову скажем, Картымазов. Поехал я это две недели назад к нему в гости. Исключительно по-дружески. Так что ты думаешь? Тут же набросился на меня с оружием в руках! Убийца! А что за тип мой сосед — Бартенев! М-м-м-м! Вот-такого роста — громила Палач! Изверг! Можешь себе представить, как мне там жилось среди них!

Да, бедный Ян, — вздыхал Елизар, подливая Кожуху вина. — Не повезло тебе крепко, да и Степана жалко. Как, ты сказал, его фамилия?

— Ярый! — выпалил Кожух, опрокинул очередную чашу и прошептал доверительно: — Но это кличка. На самом деле он — Полуехтов. Беглец из Москвы. Его папаша жуткий изверг. Ежедневно избивал мальчонку палкой, а ведь знатный, сукин сын, — какой-то дьяк, чуть ли не самого великого князя…

Елизар удовлетворенно отпил глоток вина, а глаза Симона расширились, и он застыл на секунду с поднятым бокалом, потом задумчиво пригубил.

Неизвестно, за что пил Кожух, но двое его слушателей — видимый и невидимый — поздравили себя с неожиданной удачей в поисках пропавшего сына Полуехтова. Впрочем, Елизар не случайно завел разговор об этом. Было ясно, что такой забияка, как Степан, мог найти себе пристанище и службу только у самых лютых ненавистников Москвы, а на всем западном рубеже трудно было найти более подходящих людей, чем князь Семен и его слуга Кожух.

Симон Черный, слушая Кожуха и делая поправки на его характер, довольно точно восстановил для себя истинный ход событий на Угре. Оставалась еще не совеем ясной история с пленницей.

Размышляя о появлении в Березках Медведева, Симон по-прежнему глядел во двор, и хотя мозг его был занят решением неожиданно возникших проблем, глаза продолжали следить за тем, что там происходило. Симон видел, как-в калитку с улицы прошел Иванец, распахнул ворота и пропустил во двор карету, запряженную четверкой крепких коней. На козлах сидели молодой парень и бородатый мужик Иванец вернулся и йритво рил ворота, не закрывая их, однако, на щеколду Как только карета остановилась прямо под окно Симона у самого крыльца, мужик и парень соскочили с козел. Они открыли дверцы кареты, вытащили оттуда какой-то инструмент, полезли по; колеса и, улегшись на земле, стали усердно что-то чинить. Иванец скрылся в доме.

Симон где-то в глубине ума осознал, что во всех этих обыденных действиях, которые про изошли сейчас на его глазах, есть что-то странное, неестественное и непоследовательное, и возможно, в другое время он понял бы, в чем дело, но сейчас мысли его были заняты иным.

…Березки заселены… Судя по всему, новый хозяин человек незаурядный, он легко отразил нападение Кожуха и взял в плен его друга, который, должно быть, еще тот головорез… Итак, Степан Ярый, столь нужный нам сын Полуехтова, находится сейчас на Угре в плену у Медведева…

Тем временем разговор за зеленой шторой продолжался;

— Князь, конечно, оценит мои заслуги, — говорил Кожух, — хотя будет очень и очень зол за то, что я не удержал Синий Лог. Но ведь я не мог спасти даже любимую жену! И моих несчастных малюток! Долг перед князем всегда был для меня выше долга перед семьей! Я, рискуя своей жизнью, вынес на своих руках и увез эту паршивую девчонку! Теперь в ней моя последняя надежда!

В дверь постучали.

— Войди, Олекса, — крикнул Елизар.

Флекса появился на пороге и доложил:

— Там Иванец. Он хочет видеть пана Кожуха.

— Впусти.

Алеша вошел и низко поклонился.

— Может, поешь с нами, — ласково пригласил его Елизар, — ты ведь встал раньше всех и, наверно, не завтракал, заботясь о делах хозяина.

— Такое уж мое дело — печься о господине, — весело ответил Алеша, — а поесть я всегда успею!

Пан Ян! — почтительно обратился он к Кожуху. — Посмотри карету. На вид она тяжеловата, но очень быстроходна — я проверил. И еще: я привез двух мастеров, там задняя ось ослабла, надобно подтянуть. Через полчаса они закончат, и можем ехать.

— Почему же ты, щенок, взял карету со слабой осью? И почему не мог починить ее на месте у каретника? — К Кожуху вмиг вернулась его подозрительность.

— Я взял лучшую из двух, что были. А ось обнаружилась уже в дороге. Мне на нее указали два каретных подмастерья, что случайно проходили мимо и взялись починить всего за двугривенный.

Я не хотел возвращаться обратно в мастерскую, чтобы не терять времени, и не рискнул чинить карету на улице, чтобы не привлекать внимания.

— Гм. Может, ты и прав, щенок! Неглупый волчонок?! — восхищенно спросил Кожух у Елизара.

— Я сразу обратил внимание на мальчика. Он превосходный слуга. Куда это ты, Ян, мы еще не позавтракали…

— Одну минуту, я должен увидеть эту колымагу своими глазами! Хоть я и доверяю мальчишке, но дело есть дело. Олекса пока может сходить в погреб за парой тех бутылок, которые мне так понравились. Как ты назвал то, что в них налито… Бож… Божна…

— Божансийское!

— Во-во!

И пока Елизар отдавал соответствующие приказания Олексе, Ян Кожух Кроткий, опираясь на плечо своего верного слуги, нетвердой походкой спустился по лестнице и вышел на крыльцо, возле которого стояла карета.

— Ты что, болван? — спросил он у Алеши. — Не мог взять чего-нибудь полегче и поновее?

Алеша встал на цыпочки и зашептал Кожуху на ухо:

— Я отдал за нее только половину денег, что дал купец. А для вас сэкономил вторую — вот возьмите. — Он сунул в руку Яна мешочек с деньгами. — А чем плоха? Настоящая карета!

Кожух хмыкнул, сунул мешочек за пазуху и, отворив дверцу, заглянул внутрь. Две высоких скамьи, одна напротив другой, были покрыты коврами, спускавшимися до пола.

— Ковры бесплатно, — пояснил Алеша, — никто не видел, что они уехали с каретой.

— Ах ты, воришка, — восхищенно воскликнул Кожух и, захлопнув дверцу, влепил Алеше добродушный подзатыльник. — Ты небось и у меня воруешь?

— Ну что ты, хозяин! Ни копейки не взял, кроме двугривенного для них, — Алеша указал на двух человек, лежащих под каретой.

— Долго вы там еще? — спросил Кожух.

— Через полчаса все будет готово, — почтительно ответил бородатый.

— Молодец! — похвалил Кожух Алешу. — Как девчонка?

— Лежит. Похоже, заболела. Не может встать.

— Тем лучше. Меньше риска. Лишь бы не подохла. На, возьми ключ, да приглядывай за ней сам — я не доверяю чужим людям! А наши еще не отдохнули перед дорогой.

— Уж я постерегу, хозяин! Не тревожься и не торопись. Я все сделаю, соберу людей и тогда тебя позову. Только сперва надо будет испытать карету.

Когда мастера закончат, я вместе с ними выеду за ворота и проедусь по улице, ладно? Если все в порядке, я их отпущу и вернусь!

— Добро! Ну, я пошел, Олекса, вижу, уже тащит бутылки. Ты тут того… сам распоряжайся…

Пока шел этот разговор, Елизар заглянул за штору.

— Не скучаешь?

— Нет: Осталось только выяснить, что это за пленница, которую ты мне показывал в чулане, пока Кожух спал. Это настолько гнусный негодяй, что мне от души жаль бедную девушку… Она очень мила и выглядит такой несчастной, что, если бы кто-нибудь взялся ее выручить, клянусь честью, не я был бы тем человеком, который этому помешает…

— Кожух идет. Сейчас все узнаем.

И Елизар вышел из-за шторы, с улыбкой протягивая руки навстречу показавшемуся на пороге Кроткому.

— Ну, вот и ты, дорогой друг! А с тобой Олекса и вино, которое нам обоим пришлось по вкусу!

Давай же не будем терять времени и выпьем за то, чтобы дорога твоя была счастливой! Ну а в том, что она пролетит незаметно, я не сомневаюсь: с такой попутчицей ты не соскучишься; я ее, прав да, не видел, но, надо полагать, она очень хороша, раз ты бросил жену и все остальное, но ее не оставил..?

Елизар игриво подмигнул Кожуху и поднял чашу. Кожух выпил, отер рукавом губы и причмокнул.

— Вот тут-то ты ошибаешься, Елизар, хотя девка и вправду недурна Но — нельзя!

— А-а-а! Понимаю! Для князя?

— Не в этом дело… Она… — Кожух застыл с протянутой рукой, потом мотнул головой и опустил руку. — Елизар, я доверяю лишь тебе одному.

Ей-богу! Клянусь! И только тебе я открою эту тайну..

— Тайну? — смущенно воскликнул Елизар. — Не надо! Ради Бога извини меня, что я коснулся этой темы, но я не знал, что это тайна.

— Это большая тайна, — свистящим шепотом сообщил Кожух. — И если бы я не знал тебя много лет и не знал бы, как ты любишь меня и князя Семена, я бы ни за что на свете…

— И не надо! И не надо, Ян! Ни в коем случае! Ни за какие сокровища! Я не хочу ничего знать. Спроси у кого хочешь в Рославле — все как один скажут тебе, что я никогда не интересуюсь чужими тайнами и ничего слушать о них не хочу! Боже сохрани! Давай поговорим о другом.

Кожух нервно выпрямился.

— Елизар — ты меня обижаешь!

— Нет, нет и нет! — решительно воспротивился Елизар. — Я отказываюсь слушать. Я купец, человек, далекий от всяких таинственных дел, и для меня всего дороже спокойствие…

Елизар плотно заткнул уши и, отрицатель" мотая головой, приговаривал:

— И ничего не говори — я все равно не слышу.

Ян Кожух Кроткий побагровел.

Не спуская глаз с Елизара, он отхлебнул огромный глоток прямо из горлышка плетеной бутыли потом схватил руки купца и с силой оторвал их от ушей.

— Ты меня уважаешь? — Его голос прозвучал с такой угрозой, что Елизар заколебался.

— Послушай, Ян…

Лицо Кожуха приняло вдруг обычное страдальческое выражение. Он вынул из-за пояса нож, приставил к горлу купца и кротко спросил:

— Нет, ты честно скажи, ты что, меня не уважаешь?.

— Послушай, Ян, дорогой…

— Нет, это ты послушай! — перебил Ян. — А то мне показалось, что ты не желаешь слушать, когда я хочу доказать, что я тебе доверяю…

— Но, Ян, подумай сам, зачем мне чужие тайны?

— Ах, вот как! Значит, я для тебя чужой?! — проговорил Кожух, и смертельная обида прозвучала в его голосе. — Вот ведь как оно бывает: сидишь и пьешь с человеком за одним столом, а как до дела доходит, получается — ты чужой!

— Конечно, Ян, конечно, говори, — примирительно сказал Елизар.

Кожух медленно спрятал нож, сел и сипло произнес:

— Эта девчонка — заложница. Ты понял? Как только я приеду к Семену, князь тут же выбьет из своих земель Леваша — у нас там есть еще три-четыре сотни воинов! А потом мы сразу же перейдем Угру! Картымазов — на крючке! Ему никуда не деться! А уж с Медведевым я сам посчитаюсь. Да заодно и Бартенева прижмем: дёвица-то его невеста! Ловко? И тогда, Елизар, вся земля на той стороне Угры — моя, понимаешь! Князь обещал мне это! Ничего, ничего! Я еще вернусь! А пока налей, Елизар, и помни…

— А я ничего не слышал, — улыбаясь, сказал Елизар, отнимая руки от ушей. — Я сразу почуял, что тут политика, и заткнул уши! У меня правило — никогда не вмешиваться в политику. И все это знают.

Алеша перекрестился и вылез из кареты.

В ту минуту, когда Ян Кожух Кроткий открыл Елизару тайну своей пленницы, Симон Черный понял, что смущало его ум, когда он наблюдал за невинными событиями во дворе внизу.

Он вспомнил подозрительную верность Иванца, подозрительных мастеров, приехавших с каретой, и подозрительно незапертые ворота.

Симон быстро встал и подошел к другому окну.

За углом на улице два хорошо вооруженных всадника мирно беседовали, не спуская глаз с дома Быка. В одном из них Симон сразу узнал Медведева и в одно мгновенье разгадал абсолютно все, что здесь происходит.

И тут его осенила великолепная мысль. Он улыбнулся этой мысли, схватил перо и быстро набросал несколько строчек, поглядывая через окно во двор. Он еще не кончил писать, когда Иванец вышел из кареты, незаметно кивнул мастерам и направился в дом. Бородатый тотчас забрался на козлы, а молодой скрылся в доме вслед за Иванцом.

Симон Черный, не переставая улыбаться, взял хрустальный бокал, допил остатки вина и, разжав пальцы, уронил бокал на каменный пол. Хрусталь со звоном рассыпался сотней блестящих осколков, перепуганная кошка рванулась под зеленый занавес и пролетела мимо сидящих за столом.

— Проклятая тварь! Что-то разбила. — Елизар встал. — Советую тебе откупорить вот эту бутыль, — сказал он захмелевшему Кожуху и вышел за штору.

Симон молча протянул ему написанное. Елизар прочел и взглянул на него с изумлением. Симон, по-прежнему улыбаясь, сделал жест, приглашая Елизара к окну. Елизар выглянул в щель занавесок и увидел, как один из мнимых мастеров, тот молодой, быстро вывел из дома пленницу Кожуха, провел ее к карете, и когда дверца кареты распахнулась, было видно, что внутри ее кто-то уже есть и девушка бросилась в объятия этого человека.

Елизар быстро вернулся в светлицу и распахнул окно, выходящее во двор.

— Послушай, Ян, ты действительно очень дорожишь своей заложницей?

— Я же сказал, что сейчас она для меня — дороже жизни!

— Тогда я спасаю сейчас нечто большее, чем твою жизнь!

— Что ты сказал? — Кожух побледнел, вскочил с места и в два прыжка очутился у окна.

— Взгляни туда, — спокойно кивнул Елизар, — один из людей, которые якобы чинили карету, как видишь, открывает ворота. Второй уже сидит на козлах. А в карете — твоя пленница.

— Не может быть! — прошептал Кожух. Он мгновенно протрезвел.

— Я сам видел, как она только что села в нее.

Егор открывал ворота.

— Стой! — диким голосом крикнул Кожух и выпрыгнул из окна второго этажа на клумбу с цветами.

Он упал, но тут же вскочил, выхватил саблю и бросился к воротам с воплями:

— Иванец! Люди! Ко мне! Измена!

Егор бросился к карете, когда Кожух настиг его. У Егора не было оружия и не было выхода. Тогда Картымазов выпрыгнул из кареты с обнаженной саблей и бросился ему на помощь, окликнув Кожуха сзади. Кожух обернулся, и это спасло безоружного Егора, прижатого к воротам — он выскользнул на улицу.

Из глубины двора бежала толпа людей.

— А-а-а! Это ты, Картымазов! — крикнул Кожух и бросился на Федора Лукича.

— Гони, Аким! — приказал Картымазов, и Аким тронулся в надежде выехать со двора раньше, чем добегут люди Кожуха.

Но Кожух проявил завидное проворство. Он метнулся мимо Картымазова и разрубил саблей кожаные постромки, крепившие упряжь лошадей. Лишив карету возможности двигаться, он ловко уклонился от удара Акима и снова бросился к Картымазову. Аким предупреждающе крикнул, Картымазов оглянулся и, нечаянно поскользнувшись, упал прямо под ноги Кожуха.

— А! Попался! Вот тебе! — крикнул Кожух и занес саблю.

Безоружный Аким прыгнул прямо с козел и сбил с ног Кожуха, спасая жизнь своего хозяина.

Люди, набежавшие со двора, распахнули дверцу кареты, схватили Настеньку и потащили в дом, другие бросились к воротам.

Картымазов, вскочив на ноги, кинулся выручать Акима, но Кожух уже нанес ему сокрушительный удар.

В это мгновенье двое всадников с громким свистом и гиканьем ворвались во двор, заставив ошеломленную толпу на секунду остановиться. Этой секунды было достаточно, чтобы Филипп успел подхватить, тяжело раненного Акима, а Медведев — Картымазова, и когда толпа, опомнившись, бросилась вперед, всадники уже скрылись за воротами.

Куда, болваны!? — заорал Кожух на своих людей. — Назад! На коней! В погоню! Их только пятеро!

Во дворе началась страшная неразбериха, и только тогда из дома, пошатываясь, вышел Алеша с окровавленной головой и разрезанными остатками веревки на запястьях рук.

— Хозяин, — закричал он Кожуху. — Меня ударили! Забрали ключи! Связали… — и, не добежав, упал ничком посреди двора.

— Какая великолепная сцена! — воскликнул Симон Черный и рассмеялся своим беззвучным смехом.

Он по-прежнему невозмутимо сидел в кресле у окна и с большим интересом наблюдал за событиями, развернувшимися внизу.

— Да, это было хорошо задумано, — согласился стоящий рядом Елизар. — И не будь тебя здесь, остроумный план удался бы на славу. Однако мне помнится, ты говорил, что тебе жаль бедную девушку и что не ты был бы человеком, который помешал бы ей бежать…

— Видишь ли, Елизар, если бы в этом деле не участвовал Медведев, о котором мы сегодня так много узнали, я и не подумал бы спасать от гнева князя Семёна прогнившую шкуру этого Кожуха…

Но если сегодняшняя попытка не удастся, Медведев будет и дальше преследовать Кроткого. Он ведь не оставит своих друзей — это ясно. А пока Медведев будет двигаться в глубь Литвы — я поеду к Медведеву. Во-первых, в его отсутствие мне гораздо легче будет пересечь рубеж, а во-вторых — и это главное, — я наконец смогу оказать неоценимую услугу Полуехтову, выручив его сына, если этот Степан еще жив… Великокняжеский дьяк нам очень нужен.

— Тонкое и дальновидное решение, — одобрил Елизар.

Глядя, как слуги Быка уносят в дом бесчувственного Алешу, Симон снова рассмеялся.

— Больше всего меня восхищает этот юный хитрец. Посмотри, как ловко он все проделал и остался при этом вне подозрений Кожуха. Мы с тобой не ошиблись относительно истинных причин его преданности мнимому хозяину. Мальчишка далеко пойдет! У этого Медведева и его друзей верные люди. Я убежден, что не довезти Кожуху пленницы! Но это — не наше дело. И потом, ты ведь знаешь: сильные люди — это моя слабость. Я от всего сердца желаю им победы! Нам нужно было всего лишь придержать здесь Медведева, и мы это сделали. Больше они ничем нам не мешают — не будем же и мы мешать им! Раньше, чем в Гомеле, девушку не вызволить. А мне этого времени вполне достаточно.

Симон взглянул в окно и встал.

— Я убежден, что погоня вернется ни с чем. Куда Кожуху угнаться за такими молодцами. Нам очень не хватает людей, подобных этой тройке.

Но, боюсь, никто из них никогда не пойдет с нами, — с грустью улыбнулся он.

— Ты не прав, Симон. Они служат великому князю, и если на Московском троне воцарится великий князь, который будет служить нам…

— Думаешь, удастся?!

— Отбрось сомнения, Симон! Разве ты забыл небесный знак, под которым родились мы оба?

Ты ведь не хуже меня знаешь астрологию. Мы всего добьемся — ибо людям, рожденным под знаком Быка, принадлежит мир.

Поздним дождливым вечером того же дня в глухом лесу под Рославлем четыре человека, опустив головы, стояли перед свежей могилой.

— Пришлось мне все же, хозяин, вернуть свой долг — теперь мы квиты, — сказал Аким перед смертью и слабо улыбнулся. — Вы поезжайте… Не ждите…

Но они подождали.

Потом молча сели на коней и выехали на Гомельскую дорогу.

Навстречу им промчалась карета, запряженная четверкой лошадей, и хотя они посторонились, давая ей дорогу, она все же окатила их фонтаном грязных брызг.

Никто из четырех всадников не заметил бледного лица, окаймленного седыми волосами, мелькнувшего на секунду в окошке кареты.

Симон Черный ехал к рубежу.

На мягких подушках переднего сиденья легко покачивался маленький узелок с изодранным рубищем нищего и неподвижно лежала, глубоко вминая бархат, красивая тяжелая трость, доверху набитая венгерскими золотыми…