Русский фантастический боевик 2007.

Василий Головачев.

Вторая сторона медали.

Камчатка. 21 июля.

Камчатский полигон «Кроноцкий» для испытаний геофизического оружия был создан ещё в середине девяностых годов прошлого века. Проводились ли испытания и закончились ли успешно, знали только те, кто их планировал и проводил. Но в июле этого года на полигоне появились другие военные специалисты, разрабатывающие так называемое вакуумное оружие; среди его конструкторов оно получило игривое название «дыробой».

Испытания «дыробоя» состоялись двадцать первого июля в двенадцать часов дня. Были предприняты беспрецедентные меры безопасности, секретность мероприятия обеспечивал специальный батальон охраны Министерства обороны, и о настоящем положении дел знали лишь несколько человек в стране, ответственных за разработку новейших систе — м оружия. Персонал же полигона считал, что на Камчатку прибыли геофизики для проведения очередных «стрельб», что превратилось уже в рутинную проверку техники измерений, вошло в норму и никого особенно не волновало.

Между тем на полигон прилетели не только министр обороны и начальник Научно-технического управления ФСБ, но и физики, чьи идеи легли в основу разработки «дыробоя». Среди них был и «отец» вакуумной энергетики Владимир Леонтьев, а также конструктор «дыробоя», — официально изделие именовалось «поляризатором вакуумных осцилляции», — Роман Злотниченко, совсем молодой, тридцати четырёх лет, но уже доктор технических наук и лауреат многих премий.

Полигон «Кроноцкий» расположен в западной части Камчатки, на берегу красивого и чистого Кроноцкого озера. Озеро полукольцом окружают шестнадцать вулканов, сидящих на высоких платообразных фундаментах — долах. Высота долов достигает тысячи четырёхсот метров, а самый высокий здешний вулкан — Кроноцкая сопка — поднимается вверх на три с половиной километра.

Из всех этих вулканов лишь пять считаются действующими, хотя выбрасывают в воздух только пар и газы. Однако в последние годы начали просыпаться и остальные, давно потухшие, да и землетрясения в этом районе стали происходить чаще, что, естественно, было связано с испытаниями геофизического оружия, генерирующего направленные пучки электромагнитных и спин-торсионных полей.

Группа учёных-физиков и конструкторов «дыробоя» расположилась там же, где базировался и Центр управления полигоном, охраняемый спецподразделениями Министерства обороны. На берегу озера были установлены сборные домики для проживания делегации, а к подземному бункеру Центра управления гостей доставлял небольшой электропоезд, нырявший в тоннель на северном берегу озера. Сам «дыробой» был установлен на склоне сопки Медвежья, представлявшей собой голый каменный бугор, испещрённый рытвинами и трещинами. Когда-то в древности сопка тоже была вулканом, но выбросила столько серного ангидрида, что ни деревья, ни кустарники, ни травы на ней не росли. Лишь подножие сопки окружало кольцо кедрового стланика и вереска.

В двенадцать часов дня начальник полигона генерал Уткин доложил министру обороны, что всё готово к испытаниям, и тот кивнул:

— Начинайте.

Московские гости расположились в центре зала управления, перед большим плоским телеэкраном, показывающим склон сопки и бронетранспортёр, на борту которого высилась установка вакуумного поляризатора, похожая на лазерный излучатель и на старинную пушку одновременно. Её ствол смотрел под углом сорок пять градусов к основанию сопки. Во избежание неприятных сюрпризов решено было «просверлить вакуум», а заодно и горные породы под сопкой на глубину километра и по направлению к ядру Земли, хотя и не строго по радиусу к нему.

В зале прозвучал гудок.

Все разговоры стихли. Учёные замерли, впившись глазами в экран. Раздался равномерный стук метронома. На десятой секунде руководитель испытаний коротко сказал: Пуск! — и нажал на красную кнопку включения «дыробоя».

Дуло «пушки», обмотанное стеклянной спиралью, покрылось слоем неярких в свете дня искр и плюнуло сгустком прозрачного лилового огня. Раздался странный скрежещущий вопль, от которого у всех присутствующих в зале управления, упрятанного в недрах скал на глубине двадцати метров, завибрировали кости черепа. Люди схватились за уши. Министр обороны выругался. Что-то быстро проговорил Леонтьев, обращаясь к непосредственному конструктору «дыробоя». Речь шла о каких-то «нелинейных деформациях вакуумного поля».

— Предсказанное нарушение конфайнмента, — коротко ответил физику Злотниченко.

Сгусток пламени вонзился в склон сопки, вспухло и расплылось струйками сизое дымное кольцо.

«Пушка» погасла.

— Эксперимент закончен, — лаконично доложил министру руководитель испытаний.

Все разом задвигались, заговорили, перебивая друг друга.

— Я думал, эта штука эффективней сработает, — проворчал министр.

— Наоборот, слишком много шума, — возразил учёный. — В канале разряда возникает лавинообразный процесс распада квантонов пространства на монополи, которые, в свою очередь, разрушают кварки. Процесс этот не должен сопровождаться значительными звуковыми и световыми эффектами.

— Что же мы тогда слышали? Не глюк же, в самом деле.

— Глюком мы называем распад кварков и глюонов на кванты энергии. Проанализируем его параметры и выясним причины звукового удара.

— А посмотреть на ваш «дыробой» поближе можно?

Леонтьев повернулся к коллеге:

— Радиация?

— Практически в норме.

— Пойдёмте, обследуем место удара.

Через полчаса присутствующие на эксперименте в сопровождении начальника полигона взобрались на складку дола и подошли к бронетранспортёру с установкой вакуумного поляризатора.

— Ну и где результат? — хмыкнул министр.

— Вот, — показал рукой один из специалистов в камуфляже, прибывший к установке раньше.

В каменном бугре напротив БТР зияло круглое отверстие диаметром с кулак, окружённое сеточкой трещин.

— И это всё?

— Так точно! — вытянулся руководитель испытаний.

— Я думал, — министр пошевелил пальцами, — здесь будет нечто вроде кратера…

— Мощность импульса невелика… — начал оправдываться Злотниченко.

— Главное, что поляризатор работает, — перебил его Леонтьев. — По всей длине канала произошёл кварк-глюонный распад материи, чего мы и добивались.

— А в броне ваш «дыробой» сможет пробить дырку?

— Разумеется.

— И на каком расстоянии мы сможем уничтожать бронетехнику противника?

— Теоретически на любом, но в данном случае импульс был рассчитан на километровую глубину затухания. Сейчас проверим и выясним.

— Что ж, неплохо. Продолжайте работу. — Министр бросил взгляд на несолидную дырку в каменном бугре и направился к подножию сопки, где его и свиту ждал вездеход.

Злотниченко и Леонтьев задержались возле группы испытателей, облепивших бронетранспортёр.

— Миша, какова глубина канала? — поинтересовался конструктор «дыробоя».

— Меряем, — отозвался руководитель эксперимента. — Нет эха… но должно быть не меньше километра, без сомнений.

Он ошибался.

Длина пробитого в горных породах канала была гораздо больше, хотя никто из специалистов этого ещё не знал.

Москва, 22 июля.

Савву Бекетова разбудил звонок.

«Какого чёрта?! — ругнулся он в душе, дотягиваясь до трубки телефона. — Я же в отпуске…».

— Слушаю, Бекетов.

— Майор, срочно в Управление! — раздался в трубке глуховатый голос полковника Старшинина. — В десять должен быть у меня как штык.

— У меня билет на самолет… — заикнулся Бекетов, надеясь, что замначальника Управления пожалеет сотрудника и даст отбой. — В Сочи лечу… а что случилось, Иван Поликарпович?

— Убиты военспецы, занимавшиеся разработкой импульсного оружия, покушались на министра обороны, он жив, но в реанимации… короче, живо в контору, одна нога там, другая здесь! Будем работать.

— Блин! — сказал Бекетов расстроенно, поправился: — Слушаюсь, товарищ полковник!

Положил трубку, попрощался с мечтой об отдыхе на море.

— Вот гадство! Надо было вчера улететь…

Через полчаса он уже ехал по Москве в Управление военной контрразведки, где работал следователем по особо важным делам.

Полковник Старшинин, за глаза называемый подчинёнными Старшиной, худой, костистый, мосластый, длиннолицый, с полуседыми волосами ёжиком, ждал его в своём кабинете. Кроме замначальника Управления в кабинете сидел маленький неприметный человечек в бежевом летнем костюме, с лицом мелкого клерка. Но стоило заглянуть ему в глаза, умные, рассеянно-ждущие, как бы проваливающиеся в себя, и становилось ясно, что этот человек далеко не так прост, как кажется.

— Знакомьтесь, — отрывисто бросил Старшинин. — Майор Савва Бекетов, рэкс, «важняк». Борис Константинович Шелест, кандидат физматнаук, заведующий нашей лабораторией в Красноярске-66. Савва Андреевич, ты знаешь что-нибудь о теории УКС?

— Нет, — качнул головой Бекетов. Старшинин посмотрел на гостя.

— Теория упругой квантованной среды, — неожиданным басом отозвался тот, — разработана всего двадцать лет назад, Вадим Петрович — её апологет.

— Вадим Петрович?

— Тот, кого убили.

— Борис Константинович является учеником Леонтьева, — добавил полковник. — Он расскажет, над чем работали Леонтьев и Злотниченко.

— Мы работали… — Шелест запнулся.

— Ему можно рассказывать всё, — кивнул Старшинин. — У него «красный» карт-бланш.

— В общем, мы работали над практическим использованием эффекта Ушеренко. Вадим Петрович пошёл дальше…

— Что такое «эффект Ушеренко»? — спросил Бекетов.

— Эффект сверхглубокого проникновения твёрдых микрочастиц размером от одного до тысячи нанометров в твёрдые преграды. При этом происходит аномально высокое выделение энергии, примерно как при ядерном распаде. Леонтьев доработал теорию УКС в области энергетических вакуумных взаимодействий, и на базе его расчётов мы создали У-излучатель, в луче которого амплитуда вакуумных осцилляции становится такой большой, что начинают разрушаться не только ядра атомов, но и элементарные частицы, вплоть до кварков.

Контрразведчики переглянулись.

— Ты всё понял? — поинтересовался Старшинин.

— Я закончил радиотех, — пожал плечами Бекетов, скептически поджав губы. — Но до сих пор никому из учёных не удавалось не то что разрушить кварки, но даже растащить, расщепить элементарные частицы на отдельные кварки. Это явление называется конфайнментом.

— Вы меня приятно удивили, — пробасил Шелест, благожелательно глянув на майора. — Это верно, кварки, свёрнутые в протоны, нейтроны и электроны, невозможно отделить друг от друга обычными методами, но мы обошли этот закон, открыв явление нелинейной квантовой «расшнуровки» частиц.

— Всё равно не понимаю…

— Идём дальше, — поднял ладонь Старшинин. — Углубляться в теорию нет времени. Если совсем коротко, Леонтьев и Злотниченко создали генератор…

— Поляризатор, — поправил учёный.

— …поляризатор вакуума, названный «дыробоем», и испытали его на полигоне. После чего и произошли нападения на разработчиков и на тех, кто присутствовал при запуске «дыробоя». Исчезли все расчёты, схемы и чертежи установки. Кстати, сам «дыробой» наполовину сгорел, по оценкам инженеров — из-за короткого замыкания. Однако не верю я в скоропостижные короткие замыкания. Мы закрыли полигон, оттуда ни одна душа не выскользнет, надо лететь.

Бекетов вопросительно поднял бровь.

— Испытания прошли успешно?

— В общем-то да. — Шелест смущённо почесал кончик носа. — Хотя и не без сюрпризов.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, мощность импульса была рассчитана так, что длина канала, пробитого «дыробоем» в горных породах, не должна была превысить одного километра. На деле же оказалось, что канал намного длиннее.

— Насколько?

Учёный снова взялся за нос.

— Если верить измерителям, он достиг ядра.

— Ядра чего? — не понял Старшинин.

— Ну, не атома же, — усмехнулся Шелест. — Ядра Земли, конечно. И это странно. Мы такого не ожидали. Надо тщательно проанализировать результаты и попытаться объяснить, что произошло.

— Представляешь? — посмотрел на майора Старшинин. — С такой пушкой можно будет выводить из строя технику противника на расстоянии в тысячу километров.

— Шесть тысяч, — флегматично поправил его завлаб. — Радиус Земли равен шести с лишним тысячам километров. Я вообще считаю, что наши расчёты неточны и канал на самом деле длиннее, чем мы себе представляем.

— Почему? — заинтересовался Бекетов.

— Потому что при пробое происходит не сферическая деформация вакуума, как при рождении волны гравитационного поля, а векторная, с возникновением самофокусирующегося солитона…

— Это не главное, — перебил Шелеста полковник. — Доработки теории — ваша забота, расследование — наша. Майор, убийством физика Леонтьева и покушением на министра, — на них напали уже в Москве, — будет заниматься бригада Скворцова, тебе же придётся лететь на Камчатку и разбираться с техникой и теми, кто её обслуживает. Самолёт через два часа. С тобой полетит капитан Лазарев из Научно-технического управления и Борис Константинович.

Бекетов посмотрел на военспеца. Тот сморщился, развёл руками.

— Прошу прощения, попутчик я скучный, придётся потерпеть.

— Ничего, не красна девица, потерпит, — буркнул Старшинин.

Москва-Камчатка, 22–23 июля.

Полёт из подмосковной Кубинки до Петропавловска-Камчатского на новом военном «Ту-160» занял всего шесть часов. Ещё через час старенький Ми-8 доставил делегацию военной контрразведки на Кроноцкий полигон.

Во время полёта Бекетов успел познакомиться с Шелестом поближе и убедиться, что военспец — не такой уж и скучный человек, как он о себе говорил.

После беседы о теории УКС майор с улыбкой вспомнил известный анекдот о рабочих, пытавшихся из украденных на заводе деталей собрать трактор, а получалась у них ракета.

Шелест улыбнулся в ответ.

— Это правда, не существует такой теории, которую военные не смогли бы применить для разработки оружия. Но таков уж человек, наполовину ангел, наполовину зверь, жаждущий крови ближнего своего. Вы знаете, я как-то ради любопытства сделал анализ развития орудий уничтожения, получилась интересная статистика.

— Секретная?

— Нет, конечно, просто я её никому не показывал.

— Поделитесь?

— Если вам интересно.

— Я тоже работал над анализом оружия, но с другой точки зрения, профессионально — как над утечкой военных технологий.

— Понимаю. В общем, картина получается такая. Если начать с доисторических времён, то первыми орудиями убийства были кремниевые ножи, затем топоры, луки и копья. Хотя я лично считаю, что они являются лишь следами и свидетелями деградации погибших цивилизаций — Лемурии, Атлантиды и Гипербореи, владевших куда более мощным и современным оружием.

— Магическим.

Шелест озадаченно глянул на собеседника.

Бекетов улыбнулся.

— Я увлекаюсь эзотерикой и почитываю соответствующую литературу. А ваша идея не нова.

— Я и не претендую на открытие, — махнул рукой военспец. — После палеолита человечество шагнуло в неолит, эпоха каменных орудий сменилась эпохой бронзы. Появились мечи, кинжалы, копья с металлическими наконечниками, сначала бронзовыми, потом железными. С изобретением пороха на смену холодному пришло огнестрельное оружие, мощь его постоянно росла, появилось атомное и термоядерное. Не упускались из виду и «боковые веточки» — промежуточные энергетические диапазоны, также принятые на вооружение учёными.

— Электромагнитное, лазерное оружие.

— Пучковое, психотронное, химическое и так далее. Теперь мы подошли к использованию энергетических запасов вакуума, которые поистине неисчерпаемы. Причём заметьте: сначала возникают идеи мирного использования новых энергетических источников, но тут же вслед за ними появляются образцы принципиально новых видов оружия. Будто работает некая программа, понимаете?

— Нет.

— Создаётся впечатление, что кому-то выгодна деятельность человечества по изобретению средств индивидуального и массового поражения.

— Кому? — Бекетов посмотрел на капитана Лазарева, как бы приглашая его принять участие в беседе, но капитан промолчал. Он вообще предпочитал слушать и в разговоры вступал редко, думал о чём-то угрюмо и на вопросы не отвечал. Шелест развёл руками.

— Тут я пас, не знаю. Если бы я верил в пришельцев и во всякую мистику, сказал бы, что создание новых военных технологий выгодно либо «зелёным человечкам», контролирующим жизнь на Земле, либо дьяволу.

Бекетов засмеялся.

— В «зелёных человечков» и я не верю, хотя считаю, что дыма без огня не бывает. Возможно, за нами действительно кто-то наблюдает из космоса, слишком много непонятных явлений описано очевидцами, не вмещающихся в рамки естественных природных. Не могут же все они быть лгунами и шизофрениками.

— Не могут, — согласился Шелест.

Больше им поговорить не удалось.

Самолёт приземлился в аэропорту Петропавловска-Камчатского, их тут же пересадили в вертолёт, и в одиннадцать часов утра по местному времени Бекетов ступил на землю Кроноцкого полигона, одетый в удобный туристический костюм «арктик»: штаны и куртка из мягкой, прочной, водонепроницаемой ткани, кросс-ботинки на липучках, в куртке множество кармашков и приспособлений для ношения личных вещей и кучи разных необходимых для походного человека прибамбасов, в том числе очки, нож, рация, компас, бинокль и тому подобное.

В отличие от него капитан Лазарев натянул армейский пятнистый комбез и ничем не отличался от мрачных охранников полигона, встретивших контрразведчиков.

Первым делом они осмотрели труп Злотниченко, хранившийся в отдельном помещении возле казармы. Конструктор «дыробоя» был убит выстрелом в голову. Стреляли из пистолета «Волк» отечественного производства.

— Как это случилось? — спросил Бекетов.

Начальник полигона, сопровождавший гостей из столицы, посмотрел на полковника Павлова, начальника охраны, тот развёл руками:

— Никто не знает. Его нашли утром в своей палатке. А убили его, по оценке врача, ночью, часа в три утра, когда все спали. Выстрела никто не слышал.

— Оружие не нашли?

Начальник полигона передёрнул плечами.

— Пистолетами «Волк» вооружены только три человека на полигоне: я, мой зам и командир подразделения охраны. Мы проверили: ни один пистолет не пропал, ни из одного не стреляли.

Бекетов постоял немного у трупа и вышел.

— Поехали к «дыробою».

Бронетранспортёр с «дыробоем» на броне всё ещё стоял на прежнем месте, в точке испытаний, несмотря на ухудшение погоды: пошёл мелкий противный дождик. Возле него возились двое хмурых мужчин: один в стандартном камуфляже, бородатый, второй в цивильной одежде. Бородач оказался помощником Злотни-ченко, знавшим Шелеста. Они поздоровались, и Шелест представил Бекетова и Лазарева. Добавил:

— Контрразведка.

Бородач окинул прибывших безразличным взглядом, дёрнул Шелеста за рукав куртки, отводя в сторону.

Бекетов и Лазарев переглянулись.

— Учёные, мать их за ногу, — бледно улыбнулся капитан. — Мы для них не авторитеты.

Бекетов нахмурился.

— Здесь ЧП, какие могут быть тайны? Кто тут старший?

— Ну, я, — оглянулся бородач. — Подожди, мы поговорим.

Майор шагнул к нему, крепко взял за локоть, сказал медленно, чеканя слова:

— Давайте договоримся, любезнейший. Кому из нас подождать, буду определять я. Это первое. Если вы считаете себя круче местных сопок, то ошибаетесь. Через пять минут вас заменят. Это второе. Всё понятно?

Бородач дёрнулся, пытаясь высвободиться, глянул на Шелеста, хотел возмутиться, но встретил заледеневший взгляд Бекетова, вздрогнул.

— Я хотел…

— Я спрашиваю, вам всё понятно?

— Понял, — буркнул военспец.

Бекетов отпустил его локоть.

— Вот и славно. Показывайте оборудование и рассказывайте, что произошло.

Возникла небольшая суета, затем гостям показали дырку в каменном бугре на склоне сопки, уходящую в недра полуострова на неведомую глубину, и «пушку» на платформе БТР, оказавшуюся «дыробоем». С виду она была цела, но специалисты уже вскрыли панель управления установкой, и взорам гостей предстала сотовая начинка компьютера, управлявшего поляризатором вакуума. Она выгорела почти вся, и в воздухе отчётливо воняло сгоревшей изоляцией и пластиком.

— Коротнуло, — заметил один из спецов, с опаской поглядывая на Бекетова.

— Не похоже, — возразил второй, худой и небритый. — Это не КЗ в классическом варианте.

— А что? — поинтересовался Бекетов.

Спец помялся, бросая взгляды исподлобья на бородача, но тот демонстративно молчал.

— Такое впечатление, что кто-то дал команду, блокирующую систему контроля… и по цепи прошёл за-пороговый сигнал. Сгорел блок управления, а также вся коммутация слаботочных систем.

— Кто мог подать команду?

— Никто, — бросил бородач, подумал и добавил с угрюмым удивлением: — Но выглядит это именно так.

— Я займусь этим, — сказал слегка оживившийся капитан Лазарев. — Компьютеры и электроника — моя епархия.

— Действуй, — согласился Бекетов. — А я пока допрошу свидетелей и побеседую с начальством.

До вечера он выяснял круг допущенных к испытаниям людей и уточнял детали происшествия.

Начальство в лице полковника Рутберга, командира полигона, и руководителя испытаний полковника Плацебо толком ничего сообщить не могло. Они знали только то, что испытания закончились торжеством теории и практики, а что произошло после победной вечеринки в кругу военспецов, никто из них не знал. Оба проводили высокое московское начальство — министра обороны и Леонтьева, «приняли на грудь» изрядную дозу «успокоительно-горячительного» и убыли к семьям в офицерское общежитие полигона ещё до отбоя.

Эксперты, обслуживающие аппаратуру полигона, также не добавили ясности в дело, лишь отметили, что Леонтьев и Злотниченко дольше всех возились с «дыробоем».

Не помогли следствию и охранники, не заметившие ничего подозрительного вокруг района испытаний — в частности и на территории полигона вообще.

Зато неожиданно оказался полезным капитан Лазарев, отыскавший в недрах измерительного комплекса «дыробоя» параметры «выстрела» и запись испытаний, а также — что было вовсе уж экзотично и отдавало мистикой — запись с телекамеры, которая глядела на сопку Медвежью с расстояния в полкилометра. В суете вокруг «дыробоя» об этой телекамере забыли, но дотошный Лазарев отыскал в компьютере полигона схемы наблюдения и обнаружил забытую телекамеру, установленную на одинокой скале на берегу озера.

Телекамеру проверили, запись прокрутили, и Бекетов увидел, как в два часа ночи — камера имела инфракрасную оптику — возле бронетранспортёра сгустился мрак, приобрёл очертания человеческой фигуры. Ночной гость, неведомо как пробравшийся мимо охраны, влез на БТР, покопался в «дыробое» и растворился в ночи.

— Сможете определить, кто это был? — поинтересовался Бекетов.

— Попробую, — буркнул Лазарев, увлечённый работой. Судя по всему, он был специалистом очень высокого класса, и Старшинин не зря дал его в помощники своему подчинённому.

Берег Кроноцкого озера, 23 июля.

Поздно вечером, когда уставший за день майор собирался ложиться спать в одной из палаток на берегу Кроноцкого озера, специально развёрнутых для московской делегации, к нему зашёл Шелест, одетый в старенький спортивный костюм. На лице военспеца лежала печать философской задумчивости.

— Слышали вечерние новости?

— Нет, не успел, — ответил Бекетов, натягивая футболку. — Что вас взволновало?

— В Аргентине, возле Буэнос-Айреса, взорвался нефтеперерабатывающий завод.

— Ну и что? — пожал плечами Бекетов. — Несоблюдение каких-либо правил эксплуатации, либо террористы постарались.

— Ещё был сбит американский азимутальный спутник, примерно в той же точке, над Аргентиной.

Бекетов хлебнул минералки из пластиковой бутылки, разглядывая лицо гостя.

— Что вы хотите сказать?

— Оба этих происшествия совпадают по времени и нанизываются на один вектор.

— Кажется, я догадываюсь…

Шелест поднял на майора светлые рассеянные глаза.

— Возможно, я был прав. Леонтьев и Злотниченко не до конца рассчитали параметры импульса. Затухания не получилось. «Дыробой» создал нечто вроде струны мгновенного распада материи, пробившей всю Землю навылет и ушедшей в космос.

— Здорово!

— Да, неплохо, — кивнул учёный, — если не считать последствий.

— Я имел в виду, что мы получили сверхдальнобойное оружие.

Шелест направился к выходу, бросив:

— Спокойной ночи, Савва Андреевич.

— Это всё, что вы хотели сказать? — вдогон спросил Бекетов.

Военспец не ответил.

Майор походил по палатке из угла в угол: три шага туда, три обратно, — сел на раскладушку, и в это время зазвонил мобильный телефон. Бекетов поднёс к уху трубку.

— Я кое-что получил, — заговорила трубка голосом Лазарева, оставшегося в центре управления полигоном.

— Узнал, кто был этот ночной лазутчик? — оживился Бекетов.

— Не поверишь…

— Сейчас подойду.

— Я сам приду, жди у озера.

— Что за секретность?

Лазарев понизил голос:

— Тут ушей много. Бекетов помолчал.

— Хорошо, я буду у скалы, где стоит камера.

— Через полчаса.

— Договорились.

Гадая, почему капитану взбрело в голову встречаться в укромном месте, а также размышляя над словами Шелеста, Бекетов натянул свой «арктик» и без пяти двенадцать подошёл к скале, торчащей над лесом, в полусотне метров от обрывистого берега северной части Кроноцкого озера. Фонаря здесь никакого не было, но в небе висела ущербная луна, и берег был неплохо освещен.

Лазарева ещё не было.

Бекетов прошёлся по кромке обрыва, любуясь лунной дорожкой на озере, зябко поёжился: к ночи похолодало, температура едва ли была выше трёх-четырёх градусов выше нуля.

Что-то плеснуло под обрывом.

Бекетов насторожился.

Спину мазнул чей-то липкий взгляд. Пришло ощущение какой-то неправильности в окружающей природе. За ним наблюдали, цепко и зло. Бекетов пожалел, что согласился на дурацкое рандеву с капитаном в отсутствие свидетелей. Тронул рукоять штатного «Волка» в кобуре под мышкой. Поднял к глазам циферблат часов: Лазарев опаздывал уже на пятнадцать минут, а это было против правил. Что-то случилось. А майор не смог адекватно оценить обстановку на полигоне, где произошло ЧП с убийством конструктора «дыробоя» и уничтожением самой установки.

Бекетов набрал номер Лазарева.

Где-то далеко, на грани мяукнул знакомый сигнал.

Бекетов напрягся, прислушиваясь, не понимая, грезится ему этот звук или нет.

Сигнал повторился и смолк. Но майор уже понял, откуда доносится тихий мяв — из-под обрыва (не может быть!), метнулся на берег озера.

Груды камней, валуны, скальные ребра, чёрное пятно наполовину в воде, наполовину на плите. Человек?!

Бекетов начал спускаться по крутому откосу вниз, цепляясь за выступы и рёбра. Чуть не сорвался, но всё же сумел удержаться, сполз до обреза воды, пригнулся, упираясь руками в валун и всматриваясь в пятно, и это его спасло.

Над ухом вжикнуло.

Пуля?!

Он отпрянул в сторону, перекатился на бок.

Вторая пуля также пролетела мимо, с треском разнесла на куски один из камней.

Бекетов сделал ещё один перекат, включаясь в боевой режим, выхватил пистолет.

В десяти шагах у воды шевельнулась тень.

Он выстрелил.

С тихим вскриком тень погрузилась в воду.

Ещё одна тень выросла над обрывом. В камень у головы Бекетова шлёпнулась пуля; стреляли из пистолета с глушителем.

Он выстрелил в ответ.

Тень исчезла.

Бекетов рывком достиг берега, тронул человека за ногу: это был капитан Лазарев, лежавший по плечи в воде. Он явно был мёртв и не шевелился.

Скрипнув зубами, Бекетов метнулся к обрыву, взлетел на откос как на крыльях, краем зрения уловил движение в кустах, за скалой, бросился в погоню.

Снова пришло ощущение неправильности происходящего. Будто он забыл что-то важное и никак не мог вспомнить. Разгадка пришла спустя мгновение, когда Бекетов обогнул колючий куст можжевельника и наткнулся на человека, пытавшегося взобраться на скалу: никто на выстрелы не отреагировал! Охрана тревогу не подняла!

Однако размышлять на эту тему было уже поздно.

Человек бросился на майора как рысь, и тому пришлось приложить максимум изворотливости и сноровки, чтобы отразить нападение и перейти в атаку. Он выманил противника, одетого в камуфляжный комбез, на освещенное луной место, хлёстко ударил его по лицу тыльной стороной ладони (приём «массаж», ослепляющий и отвлекающий), а затем нанёс сильнейший удар кулаком в корпус, чуть пониже ребра, прессуя почку.

Человек со сдавленным криком отлетел на груду камней, упал.

Бекетов шагнул было к нему, собираясь обыскать, но вовремя почуял холодок опасности и нырнул на землю, пропуская над собой пулю, выпущенную из пистолета: стреляли из-за стены кустарника в двадцати шагах.

Да сколько же вас!..

Он метнулся в сторону, припал за камень, пережидая ещё один тихий выстрел, ответил дважды.

Вскрик, грохот раскатившихся камней.

Бекетов выскочил из-за укрытия, бросился на звук удалявшихся шагов; новый противник был ранен и не мог бежать бесшумно и быстро.

Он догнал его на берегу озера, где склон был не так крут и покрыт песком. Хромающий стрелок обернулся, выстрелил несколько раз (снова «Волк», ети его!), не попал, поднёс к виску пистолет и нажал на курок. Пуля разнесла череп! Тело человека в комбинезоне свалилось на песок.

— Мать твою! — выдохнул Бекетов, подбегая. Склонился над самоубийцей и не поверил глазам: это был… начальник полигона полковник Рутберг!

Однако ему не следовало расслабляться.

Кто-то вдруг подскочил сзади, ударил рукоятью пистолета по затылку. И хотя Бекетов смягчил удар наклоном, его сбили с ног и, спустя минуту после ожесточённой борьбы на песке, вывернули руки и стянули ремнём. Он извернулся, ударил нападавших ногами, попал, но тут же в ответ заработал удар по голове и потерял сознание.

Выбор. 23 июня.

Зеркало воды, мелкие оспинки волн, лунная дорожка…

Пейзаж неподвижен, но в теле — ощущение движения…

Яркие точки над головой мигают вразнобой, как звёзды. В черноте проявляется чьё-то бледное лицо, гаснет, роняя искры на воду…

Снова слышится звон телефона… или это ему грезится?

Голоса, постукивание, скрипы…

— Где я? — вяло спросил Бекетов.

Из тьмы возникает другое лицо, губы роняют слова:

— Он очнулся…

— Где я? — повторил Бекетов.

Что-то кольнуло в плечо. Мрак раздвинулся.

Бекетов ощутил себя лежащим на палубе яхты, скользящей по глади озера. Впрочем, это был всего лишь небольшой катер.

Светила луна. Воздух был напоен ароматами луговых трав, дышалось легко, только слегка поташнивало от удара по затылку и болели мышцы ног, натруженные бегом.

Он сел, опираясь ладонями о холодную палубу, огляделся.

Вокруг стояли люди в камуфляже, равнодушно глядя на него. Он узнал одного из них — это были охранники полигона. А напротив стоял полковник Павлов, командир подразделения охраны, засунув руки в карманы комбинезона, и тоже смотрел на майора, выпятив губы.

К нему подошёл пятнистый комбез, понизил голос:

— Второй пост запрашивает, что случилось, они слышали выстрелы.

— Скажи — поймали диверсанта, всё нормально.

— Старший наряда может послать группу.

— Сколько у нас времени?

— Минут семь.

Полковник присел на корточки перед Бекетовым.

— Что мне с тобой делать, майор?

— Кто… вы? — с трудом выговорил Бекетов.

— Не догадываешься?

— Вы… убили Лазарева… значит, работаете… на ЦРУ…

Павлов усмехнулся.

— С воображением у тебя туговато.

Силы возвращались, мышцы были готовы к действию, несмотря на тупую боль в затылке, но Бекетов ждал момента, понимая, что шансов остаться в живых у него нет. Эти люди шутить не любили и не жалели никого. Но если его не убили сразу, значит, он был нужен убийцам, неизвестно каким образом захватившим полигон.

— Если не на ЦРУ, то на кого вы работаете? На азиатов?

— У тебя только один путь, — сказал полковник, пропустив вопрос мимо ушей. — Согласишься сотрудничать с нами — будешь жить, нет — пойдёшь вслед за коллегой.

— Зачем вы его убили?

— Он нашёл то, что не должен был найти. Умный парень. Жаль, что так получилось.

— Что же он нашёл?

— Сначала я хочу услышать ответ на вопрос.

— Не зная, кто вы и что вам надо, я не стану отвечать.

— Жаль, но у меня нет времени на беседы. — Полковник сделал жест пальцем, подзывая кого-то. — Аб-рамыч, уберите его и чтобы ни одна собака… — Начальник охраны не договорил.

Бекетов вошёл в боевое состояние, выдернул у Павлова пистолет из руки и выстрелил в подходившего к ним охранника. Откатился в сторону, выстрелил ещё раз, целя в другого, схватившегося за автомат. Едва не свалился в воду: он и в самом деле лежал на палубе небольшого катера, стоявшего посреди озера.

Полковник оказался быстрым и понятливым, поэтому бросаться на Бекетова не стал, опрокинулся через борт и упал в воду вниз головой, спасаясь от выстрела.

Тотчас же на берегу озера вспыхнул прожектор, его луч нащупал катер, заставив Бекетова отвернуться. Заработали моторы ещё двух катеров, рванувшихся с двух сторон к судёнышку, на борту которого полулежал майор.

— Не двигаться! — проревел усиленный мегафоном голос. — Бросить оружие! Руки на затылок!

— Свои… — прохрипел Бекетов, опуская пистолет.

С приблизившихся катеров к нему на палубу прыгнули двое в камуфляже, с автоматами в руках.

— Майор Бекетов? Где полковник Павлов?

— Он… там, — кивнул на воду Бекетов, — нырнул…

Один из комбезов крикнул:

— Ныряльщиков в воду! Один прыгнул за борт! — Повернулся к майору. — Где ваш напарник?

— Убит, — выдохнул Бекетов, только теперь начиная чувствовать боль во всём теле. — На берегу.

Вскоре суета на озере стихла. Спецвездеход увёз трупы охранников, — Павлова тоже нашли в озере, но Уже мёртвого, — в медучреждение полигона. Бекетов, с замазанными йодом синяками и ссадинами, доложил Старшинину по мобильному о случившемся, и тот велел ждать комиссию из Москвы. Бекетов попытался начать следствие по горячим следам, допросил всех свидетелей трагедии, охранников, обслугу полигона, командиров подразделений, но особого успеха не достиг. Понять, что произошло, почему вдруг начальник полигона и командир охраны с тремя подчинёнными решили убрать Лазарева, а потом Бекетова, от кого они получили приказ и на кого работали, с наскока было невозможно.

Лишь в шестом часу утра усталый и осоловелый Бекетов добрался до своей палатки и рухнул на раскладушку, не раздеваясь. Но отдохнуть ему не пришлось. В палатку вдруг заглянул Борис Константинович Шелест.

— Можно?

Бекетов выругался в душе, с трудом нашёл в себе силы сесть, помял лицо.

— Заходите.

— Извините, Савва Андреевич, возникла срочная необходимость поговорить.

— Может, утром, часов в девять?

— Нет, я и так опоздал с этим разговором. Это моя вина, что погиб ваш коллега.

— О чём вы? — не понял Бекетов, наливая из фляги на ладонь воды и вытирая ладонью лицо.

— Они пытались вас вербовать?

— Кто? — Сон сняло как рукой. — О ком вы говорите?!

— О Павлове и Рутберге. Что они вам предложили?

— Откуда вы знаете?! И вообще… — Бекетов потянулся к пистолету.

— Не надо, — махнул рукой военспец. — Я сяду и всё объясню.

Он умостился на краешек табурета возле крошечного стола, посмотрел на поднявшегося Бекетова снизу вверх.

— Да вы садитесь, Савва Андреевич, я не собираюсь сражаться с вами, как латеранты.

— Кто?

— Те парни во главе с Павловым. По сути — зомби, закодированные для определённой операции. К счастью, они торопились и зачистку провели некачественно.

— Ничего не понимаю! — Бекетов сел на раскладушку. — Какие латеранты? Какая зачистка?

— Сейчас всё поймёте. Помните, в самолёте мы затронули тему оружия?

— Помню.

— Тогда мы пришли к выводу, что человек в первую очередь использует научные идеи для создания оружия. Так вот, эта деятельность и есть его главная задача. Человечество создано для разработки систем оружия для всей Галактики и успешно справляется со своим предназначением.

Бекетов с изумлением и недоверием посмотрел на собеседника.

— Вы… шутите?!

— Вы хотели спросить: не болен ли я? — Шелест усмехнулся. — Не болен. Просто я давно работаю по этой программе и получил задание найти помощника. По-моему, вы вполне подходите.

— Кто вы, чёрт возьми?! Тоже… из этих… из латерантов?

— Нет, я как раз из другого лагеря. Латеранты работают на галактическую безопасность, я же служу той стороне, которая нуждается в новом оружии. К сожалению, они вышли на нас в связи с созданием «глюка», и теперь нам придётся заметать следы, делать зачистку, чтобы не произошла утечка информации.

— Подождите… ничего не понимаю… глюк — это…

— Новое поколение оружия, создатели назвали его «дыробоем». На самом деле при генерации импульса в вакууме появляется векторная «трещина» или «струна», в которой разрушаются даже кварки, глюоны и кванты пространства. Отсюда название оружия — «глюк».

— «Дыробой» не хуже…

— Это вопрос вкуса.

— Как же эти… латеранты вышли на вас?

— При испытании «струна» «глюка» не только пробила навылет гору, но и всю Землю, ушла далеко в космос, задев американский спутник, и была запеленгована аж в центре Галактики. Вот по ней на Землю и был прислан волновой «пакет» латерантов, внедрившихся в тела людей для ликвидации опасного инцидента.

— Значит, они тоже прилетели для зачистки?

— Только с иной целью.

— Чем же вы отличаетесь от них?

— Ничем, — спокойно пожал плечами военспец. — Или почти ничем. Просто они контролируют весь процесс разработки оружия, а мы его продаём… э-э, заинтересованным структурам в частном порядке.

Бекетов невольно покачал головой.

— Контрабанда…

— Именно, молодой человек. И сегодня вы нам здорово помогли. В связи с чем я уполномочен сделать вам деловое предложение: не хотите работать на нас? Эта работа очень неплохо оплачивается.

Бекетов снова качнул головой.

— Ну и влип! Выходит, сам того не зная, я угрохал галактических чекистов и помог контрабандистам?

— Выходит, что так, — флегматично кивнул Шелест.

— Чёрт бы вас подрал! А если я не соглашусь работать на вас? Сообщу в органы…

— А кто вам поверит? Я же первый заявлю, что вы психически больной человек. После чего вас ликвидируют.

Бекетов встал, сделал два шага к стенке палатки и обратно, сел.

— Вы считаете, у меня нет выбора?

— А вы как считаете?

Бекетов достал пистолет.

Шелест прищурился, ни капли не испугавшись, оставаясь сидеть в прежней позе.

— Убив меня, вы ничего не измените. Придут другие. Но я вас понимаю. Подумайте над моим предложением до утра. Это всё, что я могу для вас сделать. Если согласитесь, выиграете очень много.

Бекетов посмотрел на светлое окошко палатки.

— Уже утро…

— Часа через два я к вам зайду. — Шелест поднялся, вышел.

А Бекетов остался сидеть с ощущением поставленного к стенке преступника, с отвратительным чувством обмана и обречённости. Он поверил военспецу… и в то же время всё ещё надеялся, что с ним пошутили, сейчас в палатку вернётся военспец, кашлянет, улыбнётся и признается, что всё это розыгрыш.

Но таяли секунды, сложились в минуты, истекли полчаса, час, а военспец не возвращался. И тогда майор понял, что он действительно поставлен перед смертельным выбором, ценой которому была не только жизнь, но и кое-что поважней — чистота души.

Он глубоко вздохнул, расправил плечи, пробормотал вслух, вспомнив перестрелку с латерантами на озере:

— Простите, ребята, я не знал, что мы коллеги…

Ещё раз вздохнул, засунул пистолет в кобуру, встал.

Что ж, господин контрабандист, сейчас ты мне всё расскажешь о своей системе, а уж потом я решу, на чьей стороне воевать…

Он откинул полог палатки и шагнул в удивительно спокойное и свежее утро новой истории…

Сергей Палий.

Спутник.

— …один, старт!

«1,5g» — высветилось значение перегрузки в левом верхнем углу. Стекло шлема было не только сверхпрочным и термостойким, но и выполняло функции монитора. Раньше я пару раз уже сталкивался с подобными конструкциями: это были не жидкие кристаллы, а тонкая растровая пленка из какого-то навороченного материала. На ней-то и возникало изображение.

«2g»…

Скафандры были оснащены компьютерами на базе чипа МРС-019. Этой моделью пользовались все сотрудники на Луне, только для нас, десантников военно-космических войск, ее слегка модернизировали — за сутки сделали эту электронную жужелицу настолько круче, насколько, собственно говоря, можно сделать за сутки. В детали я не лез. Кстати, в военно-космические войска нас тоже перевели в течение двадцати четырех часов. До этого мы были элитным подразделением ВДВ. Учитесь, бюрократы доблестной российской армии.

«3,5g»…

— Борт Л-5011, все системы работают нормально, высота 35 километров, перегрузки в пределах нормы… — Голос в динамиках на миг смолк. После долгой секунды, заполненной шепотом атмосферных помех, раздалось: — Все хорошо, ребята. Надавайте по мордасам этим удавам!

«4g».

Еще два дня назад я спокойно пил безалкогольное пиво «Bavaria», развалившись прямо на полу своей единственной комнаты, и наугад переключал телеканалы. Мне было тупо. А именно в такие моменты жизни я чувствую себя до упора счастливым.

Когда я добрался до телешоу «Кто хочет встать?» и занес указательный перст правой руки над кнопкой громкости, зазвонил мобильник. Мне как-то сразу перестало быть тупо. Вот только что было тупо, и — чпок, дзинь-дзинь… нет! Резко и навзничь. Дьявол! Ну почему в долбаном контракте с долбаной конторой есть пункт, запрещающий отключение долбаного служебного телефона?

Номер, конечно же, не определен.

— Майор Густаев. Слушаю.

— Товарищ майор, через десять минут за вами заедет машина. Будьте готовы к длительной командировке.

— Есть, — сказал я монотонным гудкам.

В наше подразделение не попадали люди семейные, глупые и любознательные. Поэтому через пять минут я был готов. И, ожидая звонка водителя, мысленно проворачивал минусы и плюсы трех этих признаков.

Семейный человек зависим на все сто процентов от внешних факторов. Это минус. Плюс — есть теплое место под крылышком любимой, куда можно протиснуть свой обломанный клюв, да выводок обдристанных цыплят вокруг суетится в придачу. Некая самодостаточность. Хотя… какой это на хрен плюс?

Человек глупый. Его минус — гибельное в современном мире отсутствие интеллекта. А вот несомненным плюсом служит патологический кайф, получаемый от жизни, вследствие недостатка забот насущных. Точнее, от нежелания эти заботы лицезреть и, понятное дело, что-либо с ними делать.

И любознательность. Минус обладателя этого качества — широкий, но поверхностный взгляд на мир. Как граблями по аэродрому. А плюс… О чудо! Плюс любознательных снова уходит в сферу получаемых ими удовольствий. На этот раз в удовлетворении собственных амбиций. Дескать, глядите, плебеи, какой я эрудированный, как я люблю прогресс в своих знаниях…

Длин-нь-дан-н-н.

Звонок заставил меня встряхнуться. Я открыл дверь, молча кивнул хмурому водителю и быстрыми шагами пошел за ним — вниз по лестничным пролетам.

Через полчаса мы были возле монолитного здания штаба…

«5g».

Пятикратная. Больше не должно быть. Я немного скосил глаза влево и посмотрел на лицо лежащего в соседнем кресле. Ой, как хорошо, что этому непутевому представителю ООН целый день ничего жрать не давали! Прямо в скафандре захлебнулся бы. А так ничего — только чуть-чуть желчью поблевал. Клянусь, не думал, что негры умеют бледнеть.

— Вы выходите в верхние слои атмосферы, — прорезался сквозь тяжесть в ушах чей-то голос из ЦУПа. — Ускорение будет во время всего полета, так что терпите, орлы. Невесомость вы почувствуете всего на несколько секунд, во время перехода от разгона к торможению. Смотрите, не описайтесь с непривычки…

Убрали бы там, на Земле, чертовых психологов от микрофона. Сосредоточиться со своей программой мозговой релаксации мешают. Я полторы тысячи часов в «МиГах» налетал, там, когда форсаж, на виражах и десятикратные бывают — так по кабине размажет, что хоть пластами отколупывай. Или они думают, что десантники только на парашютах с кукурузников сигают?

— Отключите меня от этого курортного радио, — медленно ворочая языком, произнес я.

— Хорошо, майор, — раздался резкий голос.

Капитан наш. Вроде ничего мужик. Из всего состава недомерков самый адекватный. Один-единственный, кто раньше бывал в космосе, отвечает за весь челнок: из-за перегруза ни штурману не разрешили лететь, ни бортмеханику.

Зато шушеры всякой понабрали. Глядя на них, думается, почему мы всем подразделением не пошли работать воспитателями в ясли для имбецилов?… Взять хотя бы представителя нашего великого Минюста. Ходячие права человека в твердом переплете. Правда, без закладки страницы путает. Или технари-эксперты. Лучшие умы. Сейчас у них все серое вещество уже в районе кишечника, наверное. А когда боевые действия начнутся, вообще рассеется по Вселенной.

И бледный негр из ООН.

Наши ребята давно косятся на него. Нет, никто экстремальным расизмом не страдает, конечно, но мы, поездив по Афганистану, Ираку и Югославии, перевидали слишком много оонского миротворчества.

Напротив меня сидит Сергей — самый молодой десантник из нас, но уже до капитана дослужился. Тяжеловато ему теперь на пятикратных — не так много летного опыта. Внутри бликующего стекла шлема широкие ноздри жадно глотают кислород, опущенные веки противно давят на глазные яблоки, жилки на висках оглушительно пульсируют. Я не вижу этого. Я знаю. Ему всего двадцать шесть. Мысли парня тоже будто подвергаются влиянию перегрузок: воспоминания, штрихи ассоциаций… Нет, естественно, никакой сентиментальности — это не по уставу.

Остальные тринадцать человек уже матерые. Уже и не совсем люди. Их мыслям ускорение не помеха. Они уже в будущем; прошлое для них стирается ровно с такой же быстротой, с какой оно становится настоящим. Их глаза открыты…

— Ваша задача — не позволить лунникам захватить космодром до прибытия основных сил, — шумно выдыхая, сказал генерал, когда все бойцы подразделения собрались в его исполинских размеров кабинете. — Корабли с пехотой будут прибывать в течение десяти часов. За это время ни один заключенный не должен попасть в купол космодрома или на борт любого из шести челноков, находящихся в данный момент на стартовых площадках.

Некоторые из десантников усмехнулись. Я их понимал. Полторы тысячи вооруженных лунников за десять часов не просто сомнут пятнадцать бойцов, пусть даже самых элитных, они нас с пылью сравняют.

— Товарищ генерал, — тихонечко прошепелявил наш командир Денис Дорчаков, глядя на собственную коленку. — Это невозможно.

— Отставить, майор… точнее — подполковник. Приступить к выполнению приказа немедленно.

Мы безмолвно вышли из кабинета. Только когда сели в автобус, который должен был доставить нас в Шереметьево-2, Денис прошептал, сжав огромным кулаком подбородок:

— Нам крышка, мужики…

С этого момента для всей планеты пятнадцать боевых единиц из крови и плоти перестали быть людьми.

Начался дождь. Сначала — робко брызгаясь невидимыми иголочками мороси, обволакивая все вокруг белесой пеленой… Потом — аккуратно постукивая каплями по железной крыше… Сплетая осенний узор из своих водянисто-шелковых нитей… Автобус еще не двигался с места, но, глядя на стекающую по его стеклам маслянистую пленку, казалось, что плывешь в каких-то неведомых глубинах. А снаружи дрожат серые миражи московских зданий, неясные призраки кривых деревьев с остатками разбухших листьев, с остатками прошедшего лета.

Снаружи — сыро, холодно и никого нет.

«Как в волнах Моря дождей», — вдруг подумалось мне, и по телу пробежал мерзкий озноб…

Из Шереметьево нас спецрейсом доставили в Плесецк, где уже высился ракетоноситель с приклепанным к пузатому боку шаттлом. Персонал бегал вокруг нас, обхаживая, бормоча что-то, по их мнению, ободряющее, стараясь почему-то заглянуть в глаза. Торжественные похороны, ничего не скажешь.

С почетным вывозом тел на Луну.

В качестве предметов для нескучного времяпрепровождения в загробном мире нам выдали автоматы «АКЛ-20», которыми пользовались надзиратели лунников. И вдоволь боеприпасов к ним. Калибр был непривычно маленький — 3,7 мм, поэтому патроны казались игрушечными. У этих стволов каким-то хитрым образом отдача была сведена к минимуму, а то ведь ежели при силе тяжести в одну шестую земной пальнуть из обыкновенного «калаша» — улетишь в обратную сторону, как бобик наскипидаренный.

Ну и еще кучу всякого засекреченного дерьма в придачу дали, типа плазменных гранат. Как они действуют, никто толком объяснить не смог, потому что какой-то там специалист находился в глубоком коллапсе после двухнедельного запоя и на все вопросы отвечал одинаково: «Е-мое… Войдите в мое положение…» В конце концов к нам подошел щупленький лейтенантик и, воровато оглядываясь по сторонам, посоветовал «никогда-никогда не пользоваться этой ужасной хренью»…

После очень легкого завтрака пришлось проходить медицинский осмотр. Оригинальное, конечно, тут у них чувство юмора — проверить, не болен ли человек, к примеру, гриппом… прежде чем положить его в гроб. Вдруг еще иноземные червячки заразятся!

Мы молчали. Все. Хмуро смотрели сквозь испуганного чернокожего представителя ООН, когда нам усердно втолковывали, что этот высокопоставленный хрен навязан в члены экипажа мировым сообществом для контроля за соблюдением прав человека при выполнении операции. Где-то очень далеко в стороне согласно кивал наш заместитель министра юстиции…

Далеко. В стороне.

Впереди была встреча с лунниками — заключенными самой страшной тюрьмы человечества «Сателлит». Которые в течение двадцати лет готовили этот единственный побег…

* * *

Никто не мог предположить, что произойдет после отмены моратория на смертную казнь в России. А время для этого действия в начале второго десятилетия нового века пришло, потому как разгул преступности и террора не оставлял иного выбора. Боялись, боялись политиканы и доблестные служители органов, что все якобы благоприятные прогнозы историков, политологов, социологов и психологов насчет высшей меры наказания полетят в тартарары.

И тут, очень точно выбрав время, в Кремле появился некто Ямчин А. Т. Потомок какого-то недорезанного, наверное, еще Лаврентием Павловичем гения. Должность он занимал невысокую, ростом тоже не вышел и, как всякий закомплексованный доморощенный ученый, попытался осуществить свою мечту: изменить мир. Эта навязчивая идея, в общем-то, у всех гениев присутствует…

Но Ямчин отличался от остальных.

Его мечта сбылась.

Протирая платочком две линзы на минус шесть, он предложил альтернативу смертной казни. Пожизненное заключение в тюрьме, которая будет располагаться на спутнике планеты Земля. На Луне.

Сначала все схватились за животы и стали кататься из одного конца Спасской башни в другой. Потом гения наградили каким-то красочным дипломом и отправили восвояси. А через пару месяцев кто-то очень умный, будучи в каком-то шибко удачном месте, сказал: «Ведь идейка-то ничего…» Скорее всего, после этого он представил «бизнес-план», где содержались примерные цифры. Сколько можно на этом отмыть…

Спустя полгода уже готовый проект «Сателлит» был одобрен и советом безопасности ООН, и комитетом по правам человека. Правда, западные политики при этом смотрели на нас, как на полных идиотов. Да и как еще реагировать на подобные демарши России? Экономика по уровню только-только начинает догонять средневековую Францию, зато тюрьма — на Луне.

В строительство комплекса куполов-бараков, помещений для охраны, административных зданий, воз-духорегенерационных станций, космодрома и много чего еще были вбуханы баснословные суммы из федерального бюджета страны. Еще более астрономическими оказались потоки денег от дальновидных инвесторов, которые с прищуром смотрели в будущее и планировали под боком возникающих на Луне поселений понастроить фабрик по добыче и переработке руд.

В конечном итоге совершенно бредовая идея господина Ямчина воплотилась в жизнь — первая российская внеземная тюрьма для преступников, приговоренных к высшей мере наказания, была сдана в эксплуатацию. «Сателлит» ждал гостей.

В ноябре 2014 года первый рейс с лунниками отправился в космос. До конца 2015-го около тысячи российских заключенных были конвоированы в сверхпрочные купола «Сателлита». Сверху весь комплекс был прикрыт силовой «линзой» противометеоритной защиты. Мощнейшие электромагнитные поля, генерирующиеся специальной установкой, которая питалась от общего ядерного реактора, отклоняли падающие метеоры.

Специальные части внутренних войск России осуществляли охрану тюремных зданий, поддержку систем жизнедеятельности и конвоирование лунников.

Одни люди сидели, другие их охраняли. Как всегда. Только в этот раз — с дразнящим привкусом футуризма.

Ямчин получал очередную государственную награду. Мировые СМИ вопили о «страшных узниках космоса» и «безвоздушной грозе террора», США шипели, высовывая раздвоенные языки всяческих деклараций и, как обычно, пытаясь успеть везде навести порядок, ООН от русской прыти удивленно выгибала мохнатую бровь. Полный фурор!..

Парадоксально, но система была налажена, и маховик политики, раскручиваясь на неожиданно возникшей силе инерции успеха, стал притягивать к себе иностранцев. Первыми всполошились вышеупомянутые инвесторы и начали потихоньку готовить плацдарм для рудных копей; потом зашевелились пенитенциарные системы Штатов и Европы, и уже в середине 16-го года двенадцать наиболее развитых стран мира заключили договор с Россией об этапировании некоторых своих «смертников» в «Сателлит». Таким образом лунная тюрьма де-факто приобрела статус международной, хотя юридически все же продолжала принадлежать Российской Федерации.

Сами заключенные между тем были не в восторге от перспективы попасть в ряды лунников, потому как далеко не все выживали при перегрузках во время перелета. А согласно одной из новых статей в уголовно-процессуальном кодексе России, случайная смерть во время этапирования через пространство допускалась.

Условия содержания лунников были чрезвычайно суровыми. Скудная пища, прогулки под куполами по тридцать минут два раза в неделю. Никаких свиданий в силу понятных причин. А в стеклянном потолке над головой — Земля. Напоминание о настоящей жизни для этого почти загробного мира.

В пустоте…

Многие сходили с ума. Кстати, случаи умопомешательства наблюдались не только у заключенных, но и среди надзирателей. Рота охраны менялась каждые полгода, лунникам же дорога была заказана лишь в один конец. Целую вечность предстояло им смотреть на голубой полумесяц недостижимой Земли, плывший среди звезд…

Комплекс тюремных зданий располагался на видимой стороне Луны, в северном ее полушарии. Гигантские купола раскинулись у подножия лунных Альп — горного хребта, который разделял два огромных «моря»: Море дождей и Море холода. В семидесяти километрах к юго-западу находился космодром.

Узкая ленточка дороги извивалась между серо-стальными холмами Моря дождей. Раз в два месяца по ней проезжали специальные конвойные машины, несущие в своих герметичных чревах новый этап лунников. И через несколько часов, пустые, возвращались в спасительные купола космодрома. Там военные составляли рапорт, докладывали в ЦУП, откуда зеленый сигнал поступал в Главное управление исполнения наказаний, и дежурный ставил отметку об очередном этапировании приговоренных к высшей мере наказания во внеземную тюрьму «Сателлит». Без происшествий.

Эти грубые следы человеческой цивилизации в полнолуние мог, вооружившись биноклем с восьмикратным увеличением, рассмотреть даже любопытный ребенок с балкона высотного дома в центре Москвы. С Земли это выглядело совсем не страшно: несколько светлых крапинок на пепельной равнине.

Одиночество, рожденное в полутора секундах полета света от жизни…

Одиночество без происшествий…

Но пришло время, и этот перезревший лунный гнойник сжатого отчаяния лопнул. Спустя двадцать бесконечных лет…

Сигнал бедствия поступил по видеосвязи прямо из караульных помещений «Сателлита».

— Они… — только и успел крикнуть обезумевший офицер, захлопывая шлем скафандра.

По экрану что-то с треском размазалось, и изображение пропало. Динамики донесли лишь надрывный мужской голос: «Если решитесь на бомбардировку, знайте — у нас в заложниках весь персонал тюрьмы… весь живой персонал…».

Через минуту по приказу российского министра обороны на штурм двинулся отряд быстрого реагирования, базирующийся в комплексах космодрома. Через час связь с ними прервалась. Биодатчики всех тридцати двух скафандров перестали функционировать враз.

Из ангаров космодрома один за другим выкатывались иностранные шаттлы и уносились в космос, к нежно-бирюзовому полумесяцу тепла и безопасности, — инвесторы разумно не хотели рисковать своими Учеными и техниками, ведущими разработки на горных карьерах лунных Альп.

Тем временем несколько десятков лунников, воспользовавшись машиной убитых спецназовцев, добрались до космодрома и устроили там резню. Они успели уничтожить несколько кораблей и строений, прежде чем остатки подразделений внутренних войск не перестреляли их.

В суматохе боя кто-то из лунников добрался до радионавигационного центра, и в эфире наступила тишина…

Логически можно было предположить, что теперь основные силы лунников постараются добраться до космодрома и захватить не успевшие стартовать шаттлы. Задержит их лишь отсутствие транспортных средств на территории «Сателлита» и ограниченное число скафандров. Но даже в самом худшем случае около тысячи преступников преодолеют семьдесят километров по Морю дождей за сутки или, может, чуть больше…

Тогда они заберутся в челноки, заставят наших пилотов взлететь, и… сам черт не догадается, что дальше придет на ум зверью, которое двадцать лет смотрело на родную планету со стороны.

Сбивать шаттлы со своими солдатами на борту? Нанести ракетный удар по гнезду бандитов — тюрьме — из космоса, закрывая воспаленные глаза и жертвуя невинным техперсоналом, людьми, у которых на Земле остались семьи? Лишить мудака Ямчина наград? Найти виноватых? Да, пожалуй, найти виноватых — это в первую очередь! Потому как паника охватила уже всю планету…

* * *

Ой-ё!.. Желудок провалился куда-то к мошонке и тотчас всплыл, застревая в гортани. Я не сразу понял, что это наступили недолгие секунды невесомости в промежутке, когда корабль уже закончил разгон, но еще не начал тормозить.

Значит — скоро прибудем.

В наушниках раздалось шипение, бульканье и сопение. Я посмотрел налево.

— Le ve’hicule automoteur «Lunokhod»[1]… — пробормотал бледный негр, заметив мой взгляд. — Тошнить… много тошнить…

— Отключите кто-нибудь говорильник этому французу! — раздраженно сказал угрюмый десантник по кличке Минотавр. Чернобородый, с узким лицом и изъеденным когда-то ветрянкой носом, он получил свое прозвище за неровности на лысом черепе, похожие на рудименты рогов, и постоянную озлобленность на весь мир.

— Тошнить… Вчерашний ужин кончаться — опять тошнить… все равно тошнить… — дрожащим голосом изрек представитель ООН.

— Глубоко мыслит, зараза, — сказал молодой десантник Сергей, стараясь отдышаться после перегрузок.

Я глянул на него и усмехнулся: серо-зеленые глаза парня были по-идиотски скошены к переносице — они философски наблюдали за шариком сопли, парящим внутри шлема, в пяти сантиметрах от носа. Невесомость.

— Отключите, — еще раз для порядка буркнул Минотавр, — а то я расистом сейчас стану. Етит твою!..

«2g» — услужливо выдал компьютер…

Краем глаза я заметил, как шаровидная сопля вмиг размазалась по удивленной Серегиной морде. Отрицательное ускорение — начали тормозить…

В следующие часа два значения перегрузок скакали от полуторных до четырехкратных. Плюс приятные всплески невесомости. Скорее всего, мы вышли на стационарную орбиту, совершили виток или несколько вокруг Луны и лишь потом пошли на снижение. Никто из пассажиров не знал, что происходит за бортом до тех пор, пока шаттл здорово не тряхнуло и далекий голос из ЦУПа не подтвердил нашу успешную посадку.

Из рубки вышел капитан, сдвинув брови, осмотрел наши лица и резко приказал выметаться из челнока по столь длинному адресу, что воспроизвести его я бы не взялся. Затем он перечислил легкие недостатки родословной вплоть до четвертого колена всех «вшивых эмбрионов, протирающих собственное филе в ЦУПе» и вынес умопомрачительный по оптимизму вердикт нашей «успешной, мать ее» посадке. Пришлось искренне пожалеть о том, что внутреннюю связь без приказа командира отключить было нельзя, а заткнуть уши, будучи в скафандре, мягко выражаясь, затруднительно. Не знаю, может, этакое вступительное слово капитана при высадке на Луну для старых космических волков и не было в диковинку, но среди нас, понятное дело, таких волков не оказалось, и поэтому даже бывалые, видавшие виды десантники округлили покрасневшие глаза от «торжественного приветствия» людей на спутнике Земли.

— Приборы зафиксировали при посадке нарушение внешней обшивки, — объяснил он после очередной порции отборного мата. — Поэтому лучше будет убраться подальше от корабля во избежание непредвиденных последствий. — Выдержав пристальный взгляд Дениса Дорчакова, он добавил уже ледяным тоном: — Не исключено, что сейчас вся эта херня может взлететь на воздух… Верней, в безвоздух.

Все как-то сразу зашевелились.

Практически пинками выгоняя гражданских во главе с чернокожим французом из пневмокресел, капитан искоса поглядывал, как наше подразделение старается приспособиться к силе тяжести в одну шестую земной.

Первым чуть не прошиб шлемом потолок Минотавр.

— Куда вы меня приперли, скоты?! — раздался в наушниках его истошный рев.

— В аквариум, рыбка ты моя… — Это голос Сашки Берметова. Он воплощает наше военное чувство юмора, отупевшее до предела, но обретающее определенный шарм в свете хронического атавизма. — Покамест не поздно, можешь сам всплыть вверх брюхом!

Сашка, не переставая резво передвигаться к шлюзу, подпрыгнул серым пузом скафандра вверх, наверное, подавая пример всплытия. При этом он нечаянно двинул автоматом мне в стекло шлема, за что получил тычок ногой в спину и, словно большая подушка, вывалился в открывшийся шлюз.

— Опачки, пифи-пафи… — хмыкнул Минотавр.

— Отставить! — прозвучал негромкий голос Дениса Дорчакова.

Суматоха мигом прекратилась, в эфире остались лишь небольшие помехи. Мы стали по очереди выбираться из шаттла и спрыгивать с высоты метров четырех на ровную поверхность посадочной площадки.

Я плавно оттолкнулся от корабля и неожиданно легко встал на землю… нет, это уже не земля. Это чужой мир.

«Внешние показатели:

Ускорение свободного падения 1,63 м/с2;

Температура +108,6 градуса по шкале Цельсия;

Состав атмосферы не определен;

Давление 0,000 083 атм.;

Влажность не определена» —

Сверкнул компьютер зеленоватыми буковками в левом верхнем углу поля зрения.

Наша немногочисленная группа, осторожно отталкиваясь от поверхности, побежала в сторону видневшихся куполов космодрома. В арьергарде представитель ООН и нашего Минюста волокли друг друга в окружении полудохлых технарей.

Позади остался скособочившийся челнок, пропахавший резко выделяющуюся полосу на взлетной площадке. Да, непросто было нашему космическому волку сажать межпланетную посудину без привычной навигационной системы, уничтоженной при первом штурме лунниками.

Я бросил прощальный взгляд на грациозный когда-то корабль… Ему уже не суждено было вернуться домой — на Землю.

Впрочем, нам тоже. Каждый понимал это. По крайней мере — наше подразделение. Насчет гражданских, не знаю, может быть, эти недомерки думали, что на увеселительную прогулку отправляются: последят, чтобы не нарушались права человеков, помогут восстановить какие-нибудь технические штучки-дрючки и — по домам?… Корсары фиговы… Таких придурков не — жалко. Хотя, возможно, я не совсем справедлив. Ведь этих бравых молодцев тоже, наверное, отправили сюда не по собственной воле. Можно быть полнейшим олигофреном, но инстинкт самосохранения штука для сапиенса святая — всегда работает. Именно поэтому я и не собирался заботиться о ком-либо в этом безвоздушном пекле, кроме себя, любимого, и военных интересов нашей команды.

На гражданских, будь то справедливо или нет, мне насрать.

Я умер для Земли. Но здесь постараюсь выжить как можно дольше, чего бы мне это ни стоило.

При очередном прыжке — все же трудно приспособиться к движению, когда твоя накачанная туша весит всего килограммов пятнадцать, — пришлось схватить за ремень чуть было не улетевший в звездные дали автомат «АКЛ-20».

— Сейчас подойдем к жилому куполу космодрома и попробуем выяснить, что там у них, — прошелестел в наушниках голос Дорчакова. — В оба глядите.

Двигаться в громоздком скафандре было не сказать чтобы очень уж неудобно — сказывалась низкая гравитация, — но чрезвычайно непривычно. Это вам не легкий камуфляж «песчанка», в котором не бежишь между серо-коричневыми горными насыпями Таджикистана, а скользишь…

Мы приближались к сооружениям космодрома. Было тихо, если, конечно, можно говорить о тишине там, где звука просто не бывает по определению — в безвоздушном пространстве. Направо расстилалась серая равнина с еле заметной ленточкой дороги, как раз той самой, которая вела к тюрьме. Она была пустынна.

Как и всё вокруг.

Вдалеке, чуть левее исполинского купола из зеркально-черного металла виднелись горные хребты. Четкими свинцовыми росчерками выделялись они на фоне тьмы неба, испещренной кристаллами звезд. Длинные, словно вырезанные по трафарету из черного бархата тени прыгали перед нами, выделывая замысловатые ужимки на кольцах миниатюрных кратеров.

«Пятеро слева, пятеро вперед, пятеро прикрывают», — показал жестами Дорчаков, когда мы приблизились к люку шлюза. Солнце ослепительными бликами отражалось на его поверхности, мешая смотреть прямо, заставляя сильно щуриться.

Командир с четырьмя десантниками уверенно подошел к внешнему электронному замку. Он, держа на сгибе одной руки автомат стволом вперед, другой приложил магнитный ключ-таблетку к идентификатору. На панели, которая располагалась рядом, красный огонек потух и вспыхнул зеленый. Массивная герметичная дверь быстро уползла вверх. Группа прикрытия опустилась на колено, вскидывая оружие, а мы с левой стороны по одному стали забегать внутрь.

— Фонари включите, не видно, — шикнул Денис.

Тут же по стенам и полу довольно просторного помещения шлюза заскользили резкие круги света — небольшие фонарики были установлены у всех на автоматах.

— Нет никого… — дрожащим голосом сказал наш правовед. — Может, их всех, совсем всех…

— Заткнись, болван! — рявкнул кто-то.

— Чисто, Денис! — сказал Минотавр, сипло дыша в наушниках.

— Все внутрь, — негромко скомандовал Дорчаков. — Быстрее, мать вашу. Быстрее.

Я всегда удивлялся, как он спокойно умеет говорить фразы, которые нормальные люди орут ором, выпучивая при этом глаза. От этого прохладного тона мы всегда чувствовали себя уверенно, работали слаженно.

Когда вся команда оказалась внутри шлюза, командир приложил магнитный ключ к идентификатору, и внешняя створка захлопнулась, отделяя нас от смертоносных космических лучей и резкого солнечного света.

— Сергей, открывай внутреннюю дверь.

Молодой десантник осветил фонариком панель и стал набирать на терминале какую-то комбинацию. Через миг компьютер выдал мне:

«Внешние показатели:

Ускорение свободного падения 1,64 м/с2;

Температура +24,3 градуса по шкале Цельсия;

Состав атмосферы — азот 74,3 %, кислород 25 %, примеси инертных газов и двуокиси углерода менее 1 %;

Давление 0,98 атм.;

Влажность 74 %».

Мигнул зеленый огонек, лязгнули массивные засовы, и тяжелая дверь с шипением скользнула вверх. После безвоздушной тишины было на редкость приятно снова услышать обыкновенные звуки окружающего мира…

Мы, ощетинившись стволами, всыпались в широкий коридор, заполненный мерцающим синим светом.

— Можете снять шлемы, — сказал Денис.

Я с удовольствием вжал предохранительную кнопку, щелкнул легко подавшимися рычажками и откинул назад успевшую надоесть скорлупку. Воздух! Оказывается, воздух — это очень, о-очень славная штука.

Пусто. Ни души.

Коридор далеко уходил в глубь купола, в стенах, покрытых сетью кабелей и заиндевевших местами шлангов, виднелись ниши, ответвления, расползающиеся в стороны под прямым углом. Синий свет, лившийся откуда-то сверху, противно подрагивал, раздражая глаза и не давая толком рассмотреть детали помещений.

Денис приказал гражданским и капитану челнока остаться на месте, а наше подразделение осторожно двинулось вперед. Так же — пятерками. Одна продвигается метров на пять, вторая ее прикрывает, третья быстро оглядывается. После — смена. Как на зачистках в кувейтских деревушках в ноль девятом году… Только тогда было почему-то гораздо страшнее. А здесь, в этих аквамариновых переходах, казалось, что мы играем в разведчиков, как в виртуальных клубах в детстве. Только не было отмеченной ярко-красным пунктиром территории «выход», в которой игрока мгновенно выбрасывало в кресло прокуренного клуба, где приятели пили пиво и обсуждали тактику следующей баталии…

— Гляньте, — кашлянул Минотавр, показывая на темную кучу каких-то предметов, сваленных на одной из многочисленных развилок.

— Скафандры навалили, идиоты… — шепотом отозвался кто-то.

Перехватив автомат, я подошел к груде из комбинезонов и шлемов. Нагнулся, чтобы проверить, целые они или…

— Мать моя…

— Да это люди! А я думаю, чего они такие тяжелые!

— То-то тихо вокруг!..

Человек тридцать навскидку, подумал я. Кругом. были пятна запекшейся крови, казавшиеся в синем мерцании лиловыми. Я пригляделся — часов десять-двенадцать уже лежат…

У некоторых трупов лица были сплошной шероховатой коркой, кто-то окостенел, схватившись за развороченную пулями брюшную полость, у кого-то скафандры были просто в клочья разорваны осколками. Я заметил среди мертвецов несколько женщин. Толкнул локтем Дорчакова и сказал:

— Денис, а ведь эти ребята не сами сюда приползли. Их сложили.

Он мельком взглянул на меня, потом через мое плечо и…

Грохнуло на славу — эхо здесь оказалось не слабым.

— Опачки! Пифи-пафи… — Минотавр опустил дымящийся ствол «АКЛ-20».

На полу, позади меня, корчился, схватившись за ногу, человек в костюме с тремя светлыми полосками на рукавах. Значит, из персонала космодрома, даже не военный. Он заунывно стонал, странно тряс головой и хрипел что-то невнятное:

— Небо… скоро дождь… небо… пустое…

Оружия у него не было.

— Стрелок, твою душу… — недовольно пробормотал Денис. Минотавр обиженно задышал.

Мы подошли к раненому, выставив предварительно караульных, которые наблюдали за всеми четырьмя сторонами перекрестка-кладбища. Глаза человека бегали из стороны в сторону, лицо было странно перекошено — не от боли.

— Дай-ка, я тебя перевяжу. Навылет прошла, авось не помрешь до старости и простатита…

Петр Смаламой, десантник со странной фамилией, был нашим врачом. Он почему-то яро отстаивал свою принадлежность к древнему венгерскому роду, а Сашка Берметов все время говорил, что фамилия Смаламой не имеет с мадьярами ничего общего, и прозрачно намекал на ярко выраженную кавказскую наружность «венгра-ветеринара».

Петр достал из герметичного кармана своего скафандра аптечку, извлек оттуда бинт, склянку с перекисью водорода и едва успел наклониться, чтобы помочь бедному аборигену, как тот, ужасно заскулив, стал, извиваясь, отползать, держась за простреленную ногу и не переставая вращать глазами и трясти полуседой головой.

— Застенки, застенки… — причитал он, вытирая слезы и размазывая собственную кровь по лицу. — Тащил, тащил… всех тащил, могил не вырыть, а христиане все же… некоторые веровали, а наукой все занимались… и прилетели. Тащил… устал…

— Он с ума сошел… — тупо констатировал я и без того понятный факт.

Раненый обвел всех нас безумным взглядом, указал наверх и закричал:

— Небо пустое! Дождь скоро…

После этого все произошло слишком быстро. Он дернул на себя ближайший автомат, сунул дуло в рот и нажал на спусковой крючок. Берметов запоздало бросился вперед, выхватывая свое оружие уже из мертвых пальцев.

Никто ничего не сказал.

Зрелище забрызганной кровью с мелкими ошметками мозга стены и трупа с развороченным черепом вызывало отвращение даже у видавших виды десантников, поэтому тело быстренько отволокли в сторону, а Денис тихим стальным голосом приказал:

— Разошлись по трое. Пятнадцать минут на проверку оставшихся закоулков этого купола. Собираемся у входа, где гражданские ждут. И хватит покамест стрелять в конце концов! Еще противника не встретили, а одного союзника уже замочили! Профи, блин…

— Так я же только в ногу! Он же сам… того, — возмутился было Минотавр, расчесывая оспины на носу.

— Заткнись. — Денис заиграл желваками. У-у-у… дело плохо. Почуял, видно, наш командир нечто такое, что заставило его занервничать. Его — Дорчакова! Я почему-то ничего особенного не чувствовал. Нет, ну не считая, конечно, неумолимого приближения смерти. Так это дело обыкновенное вроде бы… Денис тем временем продолжил: — Сходить по нужде. На это — одна минута. Надеть шлемы. С этого момента в эфире не должно быть ни одного лишнего слова. Болтунов лично стрелять начну. Проверить запас кислорода, в баллонах должно быть примерно на шесть-семь часов нормального дыхания. Значит, часа на два активных боевых действий от силы. Имейте это в виду. Всё. По тройкам.

Мы помочились, защелкнули — за каким хреном, кстати? — гермошлемы и разбежались в разные стороны. Со мной оказались Берметов и Смаламой. Продвигались по спутанным коридорам купола довольно быстро, но на осмотр вверенной нам секции все равно ушло не менее четверти часа.

Ни души…

Рейд пошел нам на пользу: выпрыгивая из-за углов и прижимаясь к стенам, пригибаясь и двигаясь на полусогнутых, мы более или менее адаптировались к слабой силе тяжести.

За это время я успел удивиться, сколько труда и средств было вложено в исполинский лунный комплекс. Здесь, в главном куполе космодрома, располагались и жилые отсеки, и бытовые помещения, и огромные оружейные, вещевые и продуктовые склады. Все было освещено глубоким синим светом. Наверное, это работала резервная энергосистема после того, как лунники вывели из строя главный ядерный реактор. И какой полудурок-дизайнер, интересно, проектировал этот аварийный колорит?

Время от времени в наушниках раздавались короткие переговоры других групп. Из скупых фраз можно было понять, что людей нигде нет. Ни живых, ни мертвых. Неужели этот умалишенный действительно всех в одну кучу сгреб? А лунников, которых перебили при первом штурме, куда? В чисто лунно поле?…

Пару раз мы осматривали помещения, используемые, по-видимому, для каких-то исследований: стеклопластиковые гермодвери, километры разнокалиберных проводов, тонны компьютерных внутренностей…

В одной из таких лабораторий, находившейся почти в конце нашего маршрута, на экране монитора светилась какая-то мудреная схема. Некоторые ее части горели красным цветом, некоторые — желтым. Вовсе не нужно быть Эдисоном, чтобы заподозрить: здесь что-то не так. Вот мои извилины и заподозрили.

— Берметов, ты у нас хакер недорезанный, — сказал я, брезгливо двигая стволом клавиатуру. — Ну-ка попробуй разобраться. Что это?

Сашка принялся неуклюже тыкать толстыми пальцами перчаток скафандра в клавиши. Он еле слышно матерился и то и дело взбрыкивал плечом, поправляя съезжающий автомат.

— Что у вас там, Леша? — спросил Дорчаков.

— Схемка на мониторе забавная, — ответил я. — Красненькая вся такая…

— И мертвенькая, по-моему… — резюмировал Петр. Он вскинул руку, намереваясь по привычке почесать черную кавказскую щетину на скулах, но лишь долбанул замурованной кистью в стекло шлема и разочарованно вздохнул.

— Что за схемка? — поинтересовался невидимый Дорчаков.

Я открыл рот, дабы хоть что-то сказать, как Сашка вдруг резко повернулся, и из глубины скафандра на меня уставились округленные глазища.

— Ты чего?… — испугался я.

— О чем бредил свихнувшийся, которого Минотавр подстрелил? — вопросом ответил Берметов, медленно вставая из-за компьютера. Его зенки, по-моему, даже не собирались принимать нормальные размеры.

— Про христианство вроде что-то нес… — растерянно пробормотал я.

— И про пустое небо, — добавил Смаламой.

— Во-во, — сглотнув, произнес Сашка. — А еще он про дождик говорил. Знаете про какой?

— Саша, ты в порядке? — негромко спросил я. В эфире было слышно напряженное сопение, похоже, нас внимательно слушали все.

— Он про метеоритный дождик говорил, идиоты!!! — заорал вдруг Сашка.

— Тут же поле защитное, — вполголоса возразил я.

— Вот твое поле! — Он выставил палец в сторону красно-желтой схемы на экране. — Это состояние генератора, Лешенька!

Я выругался. Денис пока молчал. Он знал, когда нужно дать человеку выговориться, даже если жить осталось всего пару минут. Он умел руководить.

— Я немного астрономией увлекаюсь, хобби у меня такое, понимаете? — нервно поправляя «АКЛ», сказал Берметов уже значительно тише. — Так вот, в это время года Луна проходит через небольшое скопление космической пыли. Ирландец один любопытный открыл это дело в 24-м году. Не знаю, о чем думали на Земле, но явно не об отказе защитного поля в сезон «ирландских дождей»! Я видел однажды видеозапись, как такой дождичек… моросит. Нас, ребятки, с землей… то есть с Луной сравнять может в любую секунду. Удивляюсь, честно говоря, почему купол до сих пор цел…

Раздался оглушительный хлопок и противный свистящий звук. Не верю я в карму! Но это, по всей видимости, была первая капля смертоносного дождя.

— Все быстро ко входу, — скомандовал Денис. — Техники, вы слышите меня?

— Да… — дрогнувшим голосом ответил один из них.

— Вы о чем думали?!

— Мы думали…

— Да харкать мне, о чем вы думали! — заорал вдруг Денис. — В слове «хер» три ошибки делаете, а вас в космос отправили на боевую операцию! Лунники скоро атакуют, а тут еще метеоритный ливень ожидается! Если вернусь, собственными руками гексогена под «Росавиакосмос» натаскаю!

— Вот это правильно! — неожиданно встрял капитан нашего горе-челнока Л-5011. — В щепу их!

Через минуту все собрались возле шлюза.

— Я в туалет хочу, — сказал представитель Минюста.

— Ну так достань свой дуралекс и поссы! — рявкнул Минотавр.

Я глянул на представителя: кажется, ему даже не потребовалось ничего доставать.

— Так, — распорядился Денис, — техники сейчас пойдут в соседнее строение и займутся починкой генератора. Если такое вообще возможно, то система, питающая противометеоритное поле, должна быть восстановлена через полчаса. А мы, ребятки, будем занимать позиции и готовиться к атаке лунников.

— А ми где? — поинтересовался бледный негр, делая ударение на слово «ми».

— А во — ком вувуле, как говорится!

— Это нарушение плана операции, — попробовал возразить представитель Минюста. — Согласно приказу президента, вы обязаны охранять нас!

— Открывайте шлюз. — Денис не обратил на протест никакого внимания.

Створка уползла вверх. Все заскочили в шлюзовой отсек. Пока шла разгерметизация, Дорчаков спросил капитана челнока:

— Тебя как зовут?

— Максим.

— Максим, ты умеешь автомат держать в руках?

— Обижаешь. Я же все-таки подполковник ВКС.

— Чудненько. Бери ствол в ангарах, там, в помещениях охраны, полно этого добра, и держись с нами. Нужно будет перекрыть небольшой каньон, по которому скорее всего пойдет противник. Этот каньон находится в полукилометре отсюда. Вам, юристы херовы, — ответственное задание: найти запасные баллоны с кислородом и боеприпасы. После того как мы займем позицию, поднесете их. Вопросы?

— Ми где?

— Слушай, — Минотавр повернулся к представителю Минюста, — потрудись объяснить своему французишке поставленную задачу. А то я вас того… пифи-пафи…

Раздался еще один приглушенный хлопок, и полумрак шлюза пронзил тонкий луч солнечного света. Метеор проплавил дырку рядом с ботинком Смаламоя. Петр скосил глаза и машинально сделал два небольших шага в сторону.

Блеснул зеленый огонек, и перед нами открылся серый лунный пейзаж.

— Задачи гражданских понятны?

— Кислород и боеприпасы, — тихо сказал наш служитель закона.

— Правильно, будешь хорошо себя вести — досрочно лейтенанта получишь. Технари?

— Генератор… — пискнуло в наушниках.

— Точно. И еще постарайтесь наладить связь с Землей. И навигационно-посадочные системы, а то побьются корабли, которые начнут прибывать сюда через несколько часов. К чертовой матери побьются — не все пилоты у штурвала стоят так, как наш Максим! Но в первую очередь — генератор. Ну всё, погнали! Вон купол, видите, вам туда. Капитан… точнее, подполковник, бери блюстителей прав человека и дуй к ангарам, во-он, плоские здания. Всем! Изменить частоту по группам! Эфир не засорять, в экстренных случаях докладывать непосредственно мне. Все, пора. Дождь начинается…

Денис, не оглядываясь, побежал по дороге в сторону холмов. Дьявол! Как он в этом аквариуме ориентироваться умудряется? Не было же времени на изучение планов местности и строений…

Мы растолкали в разные стороны гражданских и двинулись следом, постепенно приноравливаясь к рысце по лунной поверхности в скафандрах. Выходило, честно говоря, совершенно по-идиотски.

Челнок наш блестел грудой раскоряченного металлолома на искореженной поверхности взлетной площадки. Все-таки что-то рвануло в нем, правильно Максим боялся. Наверное, это довольно зловещее зрелище — взрыв в безвоздушном пространстве, где нет звуков. Безмолвный ужас гигантских температур и наносекундного скачка давления, тихая вспышка и мгновенно исчезающие в пустоте искры осколков…

Пробежав метров сто, мы наткнулись на труп лунника. Его можно было узнать по характерному белому скафандру, которые, как нам было известно, хранились на складах для обслуживающего персонала тюрьмы; наши комбинезоны, а также скафандры подразделений охраны и надзора были защитного в лунных условиях сероватого цвета. Человек лежал на спине, вытянув руки над головой, будто потягивался. Пуля пробила небольшую дырочку в нагрудной панели. А вторая, наверное, попала в шлем, потому что обзорное стекло оказалось рассыпано мелкой сверкающей крошкой на мягком слое стального цвета пыли. Лицо лунника было сморщено от жары и изъедено язвами от жестких космических лучей. Пятна давно вскипевших капель крови были еле заметны.

Смерть в мертвом мире — это ведь не страшно? Или наоборот?

Наше подразделение долго не задержалось, разглядывая тело. Незачем. Довольно одного взгляда, чтобы адреналин брызнул в жилы.

Снова бежим.

Тени длинные, дрожащие на каждой выщерблине поверхности. Вечер. Скоро солнце скроется за горизонтом, и наступит ночь.

Бежим.

Впереди что-то вспыхивает, вздымается пыль и каменное крошево. Причудливо разлетается. Часть облачка-всполоха будто исчезает, растворяется, а оставшаяся полупрозрачная взвесь начинает плавно оседать. Остается глубокий, полуметрового диаметра, кратер.

Вдалеке вспухает еще один пепельный клубочек.

Жуткие бесшумные капли. Застывшие навек круги на каменных волнах. Море дождей…

Бег.

Бег тех, кто уже погиб для Земли — молочно-зеленого овала, плывущего над головой. Там тоже был бег, всю жизнь, каждый день… Там каждый удар сердца был похож на шаг. Тук… Не остановиться, не отдохнуть. Тук-тук. Бесконечное шарканье мышц, непрерывный тик мысли. Не движение, лишь жалкий тик! Мы гибли там миллионы раз, умирали после каждого Удара сердца, после очередного шага.

Я знаю, что такое — когда уже мертвый, а все равно бежишь. Я наизусть выучил, что такое бег.

Бег.

Скрюченные пальцы давят на изогнутую сталь спускового крючка, черная осенняя листва вздымается совсем рядом, от влажных поваленных стволов осин летят щепки. Вокруг — звенящий гул выстрелов и хрип жизни, оставляющей полусгнивший ноябрьский воздух леса. Скоро — холод… Можно умереть, но нужно выжить. Приходится совмещать одно с другим, щелкая фиксатором, переворачивая «рожок» и ускоряя бег…

А вдруг еще не поздно остановиться?…

«Ритм сердечных сокращений не стабилен, будет произведена инъекция препарата Heart-stab» —

Вдруг выдал зеленую надпись компьютер, и в правую ляжку впилась невидимая иголочка.

Я негромко выругался, подергивая на ходу ногой.

«Аритмия больше не наблюдается. Возможно побочное действие препарата».

Интересно — какое?…

— Леша, — прозвучал привычный шепоток Дениса в наушниках. — Леша, слышишь меня?

— Да.

— Леша, ты снайперскую позицию займешь. Выберешь удобную высоту и будешь нас прикрывать. А мы господ зэков внизу, прямо в расщелине сжимать будем — они ведь табуном скорее всего попрут… У «АКЛ» оптика есть, хорошая оптика, со стабилизацией всякой электронной. Сам разберешься, в общем.

— Да уж, — буркнул я. — Мне сердце вон только что отстабилизировали. Умельцы чертовы, встроили в комбинезон этот раздутый дерьма всякого. Нашел ты кандидатуру, конечно. Нечего сказать…

— Отставить.

— Есть.

— Приказ понятен?

— Так точно.

— Вот и хорошо, вот и ладненько. — Денис замолчал, оставив в наушниках шумное дыхание. Через минуту добавил: — Леша, я ведь знаю, что ты лучше всех нас стреляешь. Знаю. — Он помолчал еще немного. — Может, и выберемся, ребятки. Главное, армию дождаться. Челноки с солдатиками прилетать начнут… там полегче будет. Может… Ведь мы выбирались, а…

Прокомментировать эти слова командира никто не рискнул. И правильно.

Впереди уже вырастали крутые горные образования, в ущелье между которыми уходила дорога. Перспектива на Луне была очень непривычна для глаза.

Да, тактическое преимущество здесь явно у нас. Но лишь только при условии, что лунники не выберут другой путь. В этом случае они беспрепятственно доберутся до шаттлов. И тогда мы проиграли. Но с чего бы им идти в обход? Они же не знают, что мы тут, что мы прилетели с приветом от Земли… Ладно. Много рассуждать даже в мыслях не рекомендуется. Буду лучше надеяться, что Дорчаков принял верное решение.

Моя забота теперь маленькая — правильно отъюстировать прицел. На движущихся целях.

Стемнело вмиг. Это вам не долгие пылающие закаты на Черном море, и не постепенная метаморфоза цвета в горах Северного Урала. Буквально за несколько секунд наступил полумрак, слегка разбавленный призрачным зелено-серым светом выпуклого глаза Земли, висевшей в этот момент почти в зените.

«Температура +88,2 градуса по шкале Цельсия, продолжает падать» —

Появилось через некоторое время перед глазами.

— Лешка, тебе вон туда забраться надо бы… — сказал Денис, показывая стволом автомата на крутые скалы по правую сторону от нас.

Да, место здесь действительно неплохое для засады. Если удастся накрыть лунников прямо в этой расщелине — можно даже надеяться на… Черта с два. Не на что надеяться. Не во что верить. Не о чем жалеть…

Тут рядом что-то вспыхнуло, озарив ближайшие Утесы оранжевым светом, и в динамиках раздался ко-Рогкий хрип, переходящий в свист. Сергея мгновенно разнесло на куски — по-видимому, метеорит пробил кислородный баллон.

— Серега! — заорал Смоламой. — Серега…

В полумраке я увидел, как блеснули белки за стеклом одного из шлемов — это Берметов отвел глаза от потемневшей, уже замерзающей кучи.

«Температура +3,5 градуса по шкале Цельсия, продолжает падать».

— Всем занять позиции, эфир не засорять, — сказал Денис. — Леха, скорее наверх дуй, тебе еще с оптикой разбираться.

Я, сглотнув, стал взбираться на довольно крутой склон, усыпанный острыми шипами выступающих твердых пород. Молодой ведь был. Жалко.

— Опачки… — раздался голос Минотавра. — Идут, кажется.

Я заторопился. Выбрал удобную ложбинку, откуда просматривалось все ущелье, улегся и щелкнул выключателем оптического прицела. Глянул на экран. Так, это расстояние, угол, а где поправка на ветер? Тьфу, какой тут к дьяволу ветер? Если только ветер времени…

Так. Это уже никакая не растровая пленка — обыкновенные жэ ка. Но какое качество! Хоть изображение черно-белое, все равно — потрясающе! Да и на кой в сумерках цвет, спрашивается?…

На жидкокристаллическом экране прицела при включенной системе ночного наблюдения была видна каждая деталь рельефа в сотнях метров от снайпера.

По привычке щурясь, я приглядывался, примеривался. Вот еще несколько грибочков вспухло от падения проклятых каменных капель. Серега, Серега, малец совсем… Вот какой-то затейливый узор на дне кратера… Интересно, оптика или все-таки что-то другое? Может, инфракрасные волнушки? Разобрало, блин!..

Я заворочался, по-змеиному изгибая рукава скафандра, перевернул автомат и глянул на переднюю панель прицела. Стекляшка! Ох, сволочи японцы, что вытворяют!

Ну? Где мобильные мишени для юстировки?

— Ребятки, напряглись, — шепот в самые уши. Это Дорчаков. — Если мой проапгрейженный теодолит не врет, то идут пираты из форта «Сателлит». Черную метку тащат.

Поудобнее устроив затекший было локоть, я плавно повел стволом по горизонту. Слева направо. Через несколько секунд на экране появилось несколько светлых точек.

Большим пальцем левой руки слегка двинул сенсор, расположенный на цевье. Приближение. Нет же — лишка дал! Неудобные перчатки, несмотря на то, что у наших космических презервативов они адаптированы под оружие.

«Температура -23,5 градуса по шкале Цельсия, продолжает падать» —

Мелькнуло сбоку.

Прохладно будет этой ночкой… Хочется продолжить мысль: лунной. Аккуратно трогаю сенсор зума еще раз. Ой. Они что, всем табором сразу?!

— Денис, их там человек семьсот-восемьсот, — сказал я, примерно прикинув количество бредущих по дороге лунников.

— Вижу. Еле двигаются, а еще называется — на свободу вырвались. Хотя семьдесят километров с оружием в зубах по чужому миру протопать…

— Товарищ подпол, вы просили не осквернять эфир болтовней, — с издевкой просипел Берметов.

— Вот и не оскверняй…

Ребятки умеют завести себя перед боем. Адреналин дергает жилы, сердце вбивает литры крови в аорту, словно сваи. Скоро — бег. Старт — выстрел. Финиш — смерть. Скоро…

«Скоро начнется последний в нашей скучной жизни бой», — вдруг подумалось мне. Сотни раз приходила в голову эта мысль, тысячи раз я решал, что жизнь и впрямь скучна, и, пожалуй, миллионы — брал свои слова обратно. Но теперь, кажется, устал.

Бывает так. Когда устаешь побеждать. Какого черта я не имею права отключать служебный мобильник?! Почему у меня не получается струсить и наконец-то проиграть?…

— Леша…

Перед глазами помутилось, бледно-зеленая линза Земли скакнула, будто ужаленная…

— Леша, ты слышишь меня?

Что со мной?… Эйфория какая-то, сейчас побегу на врага с криком вождя племени уга-уга… Больно ногу-то, чего кусаетесь…

«Побочное действие препарата Heart-stab нейтрализовано. Система будет автоматически перезагружена через пятнадцать секунд».

— Леша, говорит Дорчаков, выйди на связь.

— Все в порядке, Денис, — сказал я, слизывая капельки пота с верхней губы и поправляя ствол.

— Что у тебя случилось?

— Укольчики классные. Торкает. И система компьютерная прямо-таки безотлагательно перезагружаться намылилась… Ну вот, пожалуйста. Ладно хоть не предлагает выключить питание компьютера. Надпись такую помнишь, оранжевенькими буковками? Я-то думал, здесь что-нибудь навороченное стоит. Не, та же «Винда». Привет от Гейтса на Луне!

Было слышно, как кто-то из ребят прыснул со смеху.

— Смешно, блин, — обиделся я. — А если бы системы жизнеобеспечения этой херней контролировались?

— Ты бы вместе с компом рестартанулся, — хрипло сказали наушники голосом Берметова.

— Леша…

— Да, Денис.

— Что с тобой все-таки происходит?

— Все в порядке. — Я сглотнул.

— Ты не устал, Леша?

Я повернул голову влево, словно захотел посмотреть Дорчакову в глаза через скалу. Плесенно-серое свечение гладкой породы. Здесь нет Дорчакова. Он — там.

— Нет, не устал.

— Вот и ладненько, вот и шарахнешь в резервуарчик с кислородом, который эти придурки с собой прут. Только не торопись, жахнешь, когда весь их хвост в ущелье войдет. Видишь цистерну эту?

Я видел цистерну, о чем и сообщил командиру. Я все видел, я знал, как надо действовать, я мог, при необходимости, просчитать время полета пули, каждый ее виток. Каждый ньютон силы трения. Хотя нет. Тут ей не обо что тереться — воздуха-то нема…

Я был всемогущ, пока не уставал бежать. И все время одерживать победу. Теперь что-то дернулось, словно дрогнул мир, и Денис сразу почуял.

Устал, милый?…

Да ни хрена подобного! Это побочное действие укола. И я обязан побеждать, потому что воюю против сволочей и грязных подонков, против террористов, которые казнят женщин и детей перед глазком видеокамеры, чтобы похвалиться, какие они безбашенные! Перестреляю…

Наполовину согнутая фаланга правого указательного пальца. Стоп.

Что со мной? Действительно, что происходит, майор Густаев? Отставить. Напрячь трицепсы нервов, расслабить и зафиксировать их в таком положении. Спокойно разгибаем пальчик, потому как рано. На моих глазах, можно сказать, история творится, а я разволновался. Ай-ай. Плевал я, конечно, на всю эту историю, на все ее шестерни, которые смазаны кровью.

Плевал.

— Еще не начали? — донесся голос нашего космического волка.

— Ой, капитан! — воскликнул Смаламой. — То есть… Макс. Ну ты меня напугал. Я чуть тебя не того… на бинты не пустил!

— Куда мне тут заныкаться-то? — спросил Максим.

— Рядом со мной будь, — ответил Дорчаков. — Когда Леша сверху им воздух подогреет, можешь палить По всей фауне, которая будет пробегать мимо тебя в белых скафандрах. До этого — цыц.

Капитан понимающе кашлянул. Денис продолжил:

— Еще раз повторяю для непонятливых Александров Берметовых: жопу из окопа не выставлять…

Жутко было. Лежать тут наверху одному, слушать, как друзья переговариваются где-то далеко, сомневаться в собственном мировоззрении, видеть приближающуюся толпу людей в белеющих среди серо-зеленой ночи комбинезонах. Фантасмагория какая-то… Как там, интересно, наши гражданские? Собираются суетиться? Кстати, что-то давненько метеориты не падали? Неужели восстановили технари купол защитный? А где мой любимый бледный негр? Прет баллон с кислородом на передовую? «Прет на передовую» — как-то фигово звучит. Никакой красивой орфоэпии…

«Система перезапущена, проводится тестирование…».

Пошла ты.

Хвост колонны поравнялся с началом ущелья.

— Пора, Леша.

Хорошо, когда тихо. Эфир лишь трещит помехами. Это что еще за взрывы вдалеке? Здесь же не… А… понял — сердце…

Ловлю в перекрестье огромный резервуар с потертой надписью на боку «Сжиженный кислород. Опасно». Ох, милые мои, вы еще не поняли, как опасно… Тук-тук… Бег начинается. Фаланга неторопливо сгибается… ощутимая, между прочим, тут отдача… даже при калибре 3,7…

— Опачки, пифи-пафи… Внизу — ад.

— Хвсф-рш-ш-ш-ш… вф-ф-ф-кс-с… — засвистело в наушниках. И замолкло тут же.

«Температура -56,9 градуса по шкале Цельсия, продолжает падать».

Внизу — ледяной ад.

Рвануло на славу, кипящее облако кислорода взметнулось метров на двадцать вверх. Человек пятьдесят-семьдесят лунников полегло враз, ошметки белых скафандров вместе с остатками застывшей плоти разметало по всему ущелью. Остальные запаниковали. Четкой военной организации у них, конечно же, не было, поэтому несколько формальных лидеров просто не смогли совладать с беснующейся толпой.

Наши стали хладнокровно расстреливать прыгающие туда-сюда светлые пятна. В наушниках слышались только напряженное сопение и изредка короткая матерщина. Видно было, как далеко внизу струйки огня вырываются из автоматных стволов, харкают смертью.

— Плотнее огонь, — прошипел Денис. — Леша, отсеивай, кто проскальзывать будет. Внимательнее!

Я был внимателен. Отдача толкала в плечо, фигурки внизу падали. Один, правда, чуть было не добрался до камней, где сидели ребята, но на войне не бывает «чуть». Я попал ему в голову, и тело с осколками шлема вместо черепа еще некоторое время бежало по инерции. Его отбросила назад очередь кого-то из наших.

После пяти минут боя ситуация стала меняться. Потеряв около трети в количестве, лунники перестали бросаться напролом. Сверху я заметил зачатки дисциплины и стратегии: командиры, показывая руками в разные стороны, разворачивали свои отряды цепью, стараясь укрыть людей за уступами и скалами. С этих позиций лунники стали уже целенаправленно вести обстрел места, где засели наши бойцы.

Их оставалось около четырех сотен. Нас двенадцать вместе с Максом. Метеориты вроде бы больше не падали, но от гражданских не было никаких вестей. А кислород не бесконечен, меж тем…

Укрепившись на другом краю ущелья, белые скафандры начали палить не на шутку. Я шлепал их одного за другим. Денис с командой не могли и мочки уха высунуть из-за камней, брызги рикошетящих пуль летели во все стороны.

Мою позицию пока не обнаружили, но, если среди этих сволочей есть хотя бы один профессиональный вояка, меня вскроют самое позднее минут через десять.

— Денис, через минуту я меняю позицию.

— Меняй, Лешенька, меняй. — Дорчаков дышал тяжело, будто бежал только что. — Жарко у нас внизу, хорошо, что они хоть в наступление не решаются пойти. Наверное, не знают, сколько нас. Но еще немножко, думаю, и башню у зэков свернет окончательно. Вот первый отряд попытался прорваться. Я их пощелкал за несколько секунд. Так, еще полминуты, и перемещаться буду.

— My… у-жики, у нас плазмен…ные гранаты есть, — заикаясь, буркнул в уши Минотавр. — Проверим, что это за пи-ифи-пафи?

— Нет, — ответил Дорчаков. — Только если они штурмовать станут.

Десять секунд до смены позиции.

Шлеп. Еще из одного белого скафандра вышел воздух. Кажется, я даже увидел, как брызнула струя крови из разодранной груди лунника.

Успеют ли военные? Будет ли поддержка боевой авиации?

Семь секунд…

Вершится история. Выстоим ли?… Выживем? Шлеп. Нет еще одной жизни. Шлеп — кровь. Кровь — это смазка для шестеренок истории, но здесь эта смазка замерзает!

Три секунды.

Снова будет бег.

В ушах — треск тяжелых вздохов и помех. Сердце бьется мощно, ровно, громко. Вокруг — Луна, и всей кожей почему-то слышится музыка Шопена. Концерт номер два для фортепиано с оркестром. Надрываясь, спорят виртуозность и душа… Боже, чушь какая…

Секунда.

— Денис, я пошел.

— Да.

Лицо…

Бред, глюки. Со злости захотелось расстрелять это.

В нескольких метрах от меня, чуть правее и ниже возник вооруженный человек в белом скафандре. Лицо было слегка подсвечено изнутри шлема.

Фаланга указательного пальца снова застыла на полпути. Бред. Ну укольчики херовы!

Моя бывшая жена ошалело хлопала глазами, глядя на меня. Постарела, похудела…

«Температура — 91,1 градуса по шкале…».

Почему-то я вдруг понял, что это не бред. В перекрестье прицела замерла женщина, с которой я давным-давно прожил вместе больше пяти лет. Глупо, невозможно, но реально. Что-то перевернулось внутри, возле селезенки.

Она смотрела на меня — наверное, тоже узнала, несмотря на полумрак чужого мира. В правой руке Катя как-то неуклюже держала здоровенный карабин, ствол которого слегка подрагивал.

Я не выстрелил. Причина? Причина билась невысказанной холодной пульсацией внутри. Я не знаю, в конце концов, почему! Не знаю. Мне в этот миг и не хотелось знать.

Фаланга медленно разогнулась. Мысли неслись с бешеной скоростью, отстукивая кровью в висках, в горле застрял противный сгусток слизи. Острое, до предела развитое у десантников моего уровня периферийное зрение выключилось, и все, что находилось вне лица противника, будто замутилось, плыли и двоились серые скалы, дрожала сыпь звезд, сливаясь в штрихованные белесые разводы. В уши перестал скрестись шепот помех. Ладони вспотели. Что-то пытался увещевать зелеными строчками компьютер…

Лицо. Мне всегда казалось, что если я увижу его, то моргну, развернусь и пойду прочь. А куда здесь идти?!

Ее глаза неожиданно забегали из стороны в сторону, словно у сумасшедшей. Губы стали изгибаться, замелькали зубы и язык. Я дышал ртом и молча смотрел на эту жуткую пантомиму. Потом она замерла, отбросила карабин в сторону и принялась показывать мне толстые перчатки скафандра, попеременно то разгибая, то снова сгибая пальцы. Все же умом тронулась…

Стоп. Неожиданная догадка посетила меня. Я жестами попросил Катю повторить, и она, улыбаясь, закивала, снова что-то залопотала губами. Слезы выступили на подсвеченных щеках, или это блики от кутерьмы звезд?… Внимательно проследив за комбинацией движений ее рук, я, касаясь влажными пальцами встроенных в перчатки сенсоров, изменил частоту радиопередатчика…

— …боже мой, боже мой… Ну ты же догадался, Лешка, ну же, пятьдесят вторая волна, пятьдесят вторая, седьмой диапазон, ну же…

— Я догадался.

Мы лежали в нескольких метрах друг от друга. Мы теперь слышали дыхание друг друга. Мы смотрели в глаза сквозь сверхпрочное стекло шлема, сквозь безвоздушную пустоту. Десять долгих лет скользили в каждой молекуле тех острых камней, что нас разделяли.

Теперь я не стану бежать. Я понял, Денис, человеку в жизни нужно хотя бы раз проиграть. Тем более кто возьмется различить победу и поражение? Ты, подполковник Дорчаков? Вы, выжившие ребята? Человечество? Земля?…

Нет.

Не создала природа пока таких присяжных заседателей. Никто не имеет права судить о выборе и его следствиях для отдельно взятого тупого животного под названием человек. Даже он сам. Выбор нужно просто уметь делать. И желательно — вовремя.

Следствий надо уметь не бояться.

Я стал медленно подползать ближе, не отводя глаз от ее лица.

Катя плакала. Беззвучно. Слезы текли по наметившимся морщинкам возле глаз, по щекам, по губам, которые, казалось, жили отдельно от всего остального. Губы улыбались — устало, лишь самую малость вздергивались вверх уголки. Так улыбается человек, с которого спало напряжение, днями и годами давившее на грудь, на совесть, на бесконечные мысли…

И с улыбки срывались слезы.

— Перестань, — сказал я, не узнавая собственного голоса. Прокашлялся, добавил: — Будешь реветь — скафандр замкнет.

Она хотела что-то ответить, но только всхлипнула и задышала чаще.

— Столько тупых вопросов в голове, ума не приложу — с чего начать, блин, — признался я, останавливаясь в полуметре от Кати. Откладываю в сторону автомат, приподнимаюсь на одном локте и провожу закованной в уродливую перчатку ладонью по стеклу ее шлема.

Я очень давно не смахивал слез с женского лица, отвык. Наверное, поэтому в этот раз у меня и не получилось…

Дьявол! Дурь какая! Стекло же! Как можно вытереть лицо, не снимая гермошлема? Или можно, если уметь?…

Отдернув руку слишком резко, я заставил Катю вздрогнуть и попятиться.

— Тихо, тихо. Мысли дурные просто, — сказал я. — Можно начну с самого идиотского вопроса? — Она радостно закивала. Я с силой провел языком по небу, сглотнул. — Ты как здесь оказалась?

— Терро… ризм, — еле слышно пробормотала она, опустив раздраженные веки. — За сногсшибательные деньги, которые… в общем, нужны были… участвовала в захвате заложников… впрочем, не важно. Хочу, чтобы ты знал, я ник… никого не убивала. Ник-когда.

— Все равно ты сволочь, — медленно проговорил я.

— Вот тебе и ответ на идиотский вопрос.

— Сколько у вас заложников из числа персонала тюрьмы? Живых, конечно…

— Ни одного.

— Лжешь!

— Смысл? — Она открыла глаза, уже спокойно взглянула на меня. — Ведь я все равно не уйду отсюда.

— Ты же предаешь своих… своих… сподвижников.

— Во-первых, лунники мне никакие не сподвижники, я их и не знаю никого толком, там же камеры-одиночки… Во-вторых, ты сам уже предал своих друзей.

— С чего ты взяла?

— Ты не убил меня.

Я машинально потянулся к стволу. Понял, что выгляжу чрезвычайно глупо, и… рассмеялся. Громко, хрипло и, скорее всего, заразительно. Сам не ожидал от себя такого — вроде нервы не шалят, а приступы, как у малолетнего психопата.

— Смешно, — утвердительно сказала Катя. — Знаешь, как страшно видеть Землю, свой дом, проплывающий иногда мутным яблоком над головой. Далеко, далеко… У нас же в камерах крыши прозрачные, из какого-то стекла специального. Семь лет…

Я глянул на бирюзовую планету, висящую над нами призраком жизни. На Землю.

Катя проследила за моим взглядом, робко тронула перчаткой мой локоть, и чуть слышный шепот раздался где-то рядом с моим сознанием:

— Лешка, отвези меня домой из этой пустоты. Мне уже пора, я уже наказана. Леша, забери меня отсюда… — Она потрясла головой. — Мутит что-то…

— У тебя кислорода сколько?

— Не знаю…

Сверху мелькнуло что-то серебристой нитью и исчезло за скалами. Я вскочил на ноги, еще не понимая.

— Что это? — встрепенулась Катя.

— Погоди-ка…

И тут они начали мелькать один за другим. Восемь истребителей «МиГ-50». Я слышал, что на них можно было выходить в открытый космос, там движки какие-то продвинутые стояли, но чтобы реально… Нет, скорее, их держали в резерве на российской боевой космической станции «Снег», то есть они стартовали не с планеты, а прямо с орбиты.

Значит, командование узнало, что заложники мертвы, и решилось на бомбардировку. Или они там, в Главке, решили пожертвовать всеми нами? Очень даже возможно. Экстренные обстоятельства, мать их, и все такое!

Всех накроют плазменными ракетами.

— Лешка, забери меня домой! — Она вцепилась в меня, стала трясти. — Страшно, Лешка, умирать вот так… В пустоте!

Калейдоскоп мыслей проносился в моей голове. Наверное, пора делать выбор, майор Густаев, тот единственный, за который будешь отвечать всю жизнь, неважно — короткая она будет или… Или? Что может помочь решить? Честь офицера, бестолковые годы прошлого? Пройденный путь? Отсутствие глупости и любознательности? Или?…

Или мне сейчас способна помочь та, кто однажды меня предала? Меня, а потом и Землю.

— Прости меня, Леша… Прости.

Весы опрокинулись, и весь хлам посыпался с их чаш в пропасть…

— Бери карабин, пошли.

Она ничего не сказала, покорно взяла оружие и обернулась. Та, кого я простил. Та, кого я любил. Схватив «АКЛ», я неуклюже перескочил через обломок скалы, коротко выматерился по поводу низкой гравитации и жестом показал, чтобы она шла за моей спиной. Мы, осторожно придерживаясь за выступы, стали спускаться вниз. В холодные волны Моря чужих дождей.

Так, наверное, начинается настоящее предательство. Или заканчивается?…

Дорчаков возник впереди неожиданно. Его грудь тяжело вздымалась, стекло шлема было в каких-то темных разводах, ствол автомата — нацелен на нас. Взгляд Дениса метнулся на Катю, сжавшуюся у меня за спиной. Я никогда не видел таких бешеных глаз у нашего командира, обычно тихого, спокойного, чуть Шепелявившего. Его рот уродливо скривился, по губам можно было разобрать, как он в отчаянии повторяет одно слово: «Лешенька, Лешенька…».

Подполковник удобнее взял ствол, как-то странно переступил с ноги на ногу, будто в нерешительности. Дурак! Ты что, хочешь сдохнуть в пекле, которое будет здесь через несколько минут, когда пилоты получат зеленый свет?! Сдохнуть хочешь? А может, ты хочешь забрать с собой и жену мою?

Вот уж нет.

Однажды такое уже случилось. Лучший друг пришел в обнимку с Катей посреди ночи, а я не смог его ударить. Тогда.

Теперь — могу.

Приклад резко толкнул в бицепс. Дорчаков миг удивленно смотрел на меня, а потом стало заметно, что его лицо покрылось инеем. Фонтанчик крови, плеснувший из горла, застыл черной горкой. Катя вскрикнула.

Он завалился на спину. Выпустил оружие. Путь свободен…

«Давление в кислородных резервуарах падает. Запас на десять минут. Система будет автоматически перезагружена через пятнадцать секунд…».

Гейтс — мудак…

Мы бежали к взлетным полосам, задыхаясь, хрипя от недостатка воздуха. Позади еще шел бой. Быстрее! Быстрей! Успеем, если у нас есть шанс, то обязательно успеем — не имеем права не успеть, потому что дороги назад нет. Выбор сделан.

Вот показались купола космодрома, бегающие люди, не разобрать — свои или лунники. Хотя… какая разница! Перед глазами — розоватая пелена, грудь кажется отлитой из свинца.

— Леша… мы куда?…

— Заткнись… дыхание собьешь… тогда — крышка…

Истребитель я заметил на ответвлении от третьей слева полосы. Рядом копошились двое в серых скафандрах.

Два патрона. Две вспышки. Две жизни. Счетчик…

— Забирайся на место второго пилота.

Катя подпрыгнула, зацепилась за край кабины, попыталась подтянуться и соскользнула вниз, плавно упала сначала на колени, а затем навзничь, прислонившись задней частью шлема к шасси.

— Не могу… кислород…

— Вставай! — заорал я, вдруг почувствовав какой-хо животный страх. — Вста-а-ать!!!

Отбрасывая «АКЛ», я подбежал к ней и стал поднимать, изо всех сил дергая за руки… Розовые волны плыли впереди, их движения укачивали, успокаивали… а под ребрами толкалось что-то противное, мешающее прилечь и отдохнуть… Оставьте! Мне нужно всего лишь чуть-чуть поспать… набраться сил…

Всполох белого сияния на мгновение ослепил меня. Все, пилотам дали зеленый свет. Через пару минут от космодрома и тюрьмы не останется ни единой молекулы. Плазменные ракеты — это не шутка!

Я потряс головой, отгоняя радужные круги и желтенькие искры, кружащие вокруг бесформенными медузами и роем фантасмагорических неземных пчел. Поднялся. Взял Катю сзади под мышки и одним рывком перебросил ее через бортик открытой кабины. Кажется, на запястье порвал мышцу или сухожилие… Не важно. Главное — взлететь. В «МиГе» система регенерации и запасной кислород есть. Много кислорода, даже для двоих слишком много…

Подтянулся. Перекинул сначала одну ногу, потом вторую…

Еще одна плазменная вспышка. Уже ближе! Еще одна! Быстро! Купол кабины — закрыть. Кнопка. Огромное стекло стало опускаться. Медленно, твою мать, медленно же! Так, тормоза, зажигание, форсаж.

Почти вертикально мы ушли в чернь космоса, оставляя позади пылающий ад чужого мира. Оставляя собственные кошмары и мечты. И совесть — одну на Двоих…

С трудом отрывая пульсирующую левую руку от гашетки, я сбросил мощность двигателей, чтобы отки-нуть шлемы. Но истребитель тут же начал терять высоту. Пришлось снова дать форсаж, устремляя нос прямо в Дрожащее пятно Земли. Розовая дымка, сон, сон… Хоть бы ей хватило воздуха, пока я не открою шлем. В кабине, судя по показаниям тахометра, уже нормальное давление, а значит — воздух! Воздух!..

Из зоны притяжения Луны мы вышли примерно через сорок секунд. Я дернул рычаг на себя, сбрасывая тягу до одной четвертой. Сорвал предохранительную скобу с левой стороны шлема и отщелкнул его. Вздохнул до помутнения. Боже, как это прекрасно — дышать!

В кабине было холодно — градусов пять выше нуля. Изо рта вырывались клубы пара.

Теперь Катя. Я аккуратно, чтобы не сбить штурвал, перевернулся, цепляясь за все проклятым скафандром, сорвал с нее гермошлем. Отсоединив на своих руках неудобные перчатки, я принялся шлепать ее по бледным щекам. Ну же! Мы на полпути домой, девочка! Очнись! Очнись!!!

Несмелый вздох. Белесая струйка пара между губами!

— Ну вот, молодец! Дыши, девочка, дыши!

Она со свистом втянула в себя воздух, захрипела, дернулась, закашлялась и открыла безумные глаза. Через секунду ее стошнило.

— Вот и все, вот и все хорошо… — шептал я, возвращаясь на свое место. — Дыши. Мы летим домой, слышишь, мы летим домой!

— Холодно…

— Это ничего, это не страшно. — Я поправил штурвал, выравнивая курс, глянул на монитор бортового компьютера. Нужно набрать скорость, чтобы не два дня в космосе болтаться. — Сейчас будут перегрузки, сядь удобнее и запрокинь голову назад. Глаза не закрывай ни в коем случае, а то вывернет опять.

— Холодно, Лешка…

— Терпи. Самое страшное — позади. Ты же хотела домой? Вот мы скоро и будем дома. А там что-нибудь придумаем… Раз замерзла, значит, на море поедем греться.

Не думал, что врать так трудно. Никуда мы не поедем. Вдруг неимоверно повезет? Вдруг мне удастся приземлиться, что само по себе почти невероятно, потому что одно дело просто посадить самолет, а другое — рассчитать траекторию посадки с орбиты, через плотные слои атмосферы продраться, не сгорев — но вдруг?… После сесть где-нибудь подальше от городов, потому как никакой аэродром нас не примет. И даже если самолет не собьют установки ПВО или другие истребители, если мы умудримся не промахнуться мимо России, все равно этот мир уже не наш. Федеральный розыск. Меня — под трибунал, Кате — вышак, без разговоров. Это при условии, что на месте не хлопнут.

— Правда на море поедем?…

— Приготовься.

Перегрузки были не очень большие, 3–4 «g», но Кате и этого хватило, чтобы пару раз потерять сознание. В кабине стало немного теплее, хотя руки все равно мерзли.

Мы молчали. Неслись сквозь пустоту, мимо яркого блика Солнца, мимо белых игл звезд. И молчали. Наверное, оба понимали, что, разорвав прошлое, мы не смогли придумать будущего. Земля голубой полусферой возвышалась над нами, мы бежали от ужаса чужого мира в надежде, что она приютит нас. Что она простит.

Но выбор между смертью и пустотой был сделан. Нас уже никто не ждал.

— Катя… — позвал я, глядя на монитор и передвигая штурвал слегка вправо. Запястье ломило, кисть почти онемела. — Катя!

— Что?

— Сейчас трясти будет, постарайся как можно меньше двигаться и не напрягать мышцы. Попробуем сесть.

— Лешка, нас не собьют?

— Не знаю.

Истребитель задрожал, цифры на экране стремительно менялись.

— Скажи… — Катя осеклась, закашлялась и несколько раз стукнула меня по плечу. Гул за бортом нарастал. Она проорала: — Скажи, ты простил меня?

— Замолчи! Не мешай, а то нас закрутит и по облакам размажет! — крикнул я в ответ. Уставился на оранжевые всполохи разрезаемой атмосферы, вцепился в мелко вибрирующий под пальцами штурвал.

— Скажи! — требовательно прокричала она. — Скажи мне…

Гул двигателей и рассекаемого воздуха стал невыносимым, он уже ощущался всем телом. Каждый нерв был частью нашего летящего к планете болида. Температура за считанные секунды поднялась, и теперь было жарко до духоты — внутренняя система кондиционирования не справлялась.

Я часто моргал, чтобы сбить собирающиеся на тяжелых веках капли пота. Главное — не попасть в турбулентные зоны, не сильно отклониться от глиссады. Угол держать, а потом вовремя сбросить скорость, не уйти в штопор…

Впереди — сплошная раскаленная линза воздуха. Жарко! Все железные приборы и детали нагрелись так, что до них нельзя дотронуться. Штурвал прирос к ладоням и медленно выжигает немеющую кожу. Пот застилает глаза. Я, кажется, кричу, чтобы услышать самого себя и не потерять сознание… Бесполезно… не слышу, и на миг отключаюсь…

Сознание возвращается резко, наверное, от особо зверского толчка. Так же держу штурвал мертвой хваткой, так же не чувствую собственных рук.

Но за постепенно остывающим стеклом кабины уже нет огня. Там — Земля. Точнее, уже — земля, с маленькой буквы. Там дороги, леса и реки. Такие родные…

Я сбросил скорость, выровнял горизонт. По координатам, мы находились где-то в Сибири. Приподнявшись, я оглянулся. Катя была жива, но без сознания.

Я снизился метров до ста пятидесяти, чтобы наш «МиГ» труднее было запеленговать. Нужно найти какое-нибудь шоссе с прямым участком километра в четыре. Хотя бы. На вертикальную посадку в условиях земной гравитации этот истребитель, к сожалению, не рассчитан. Рискнем.

Минут пять мы неслись над тайгой, сливающейся под нами в сплошной темно-зеленый ковер. Вдалеке показались холмы с проплешинами на вершинах, хмурое осеннее солнце пробивалось через дымку облаков, освещая цепочку высоковольтных столбов. Значит, где-то рядом должна быть дорога! Вот она — прямо посреди леса. Узкая, но самолет пройдет. Обязан пройти!

Дернув штурвал вправо, я сделал полукруг километров на пятнадцать, выровнялся и стал сбрасывать скорость. Четыреста узлов… триста пятьдесят… Двигатели ревели. Двести… сто восемьдесят… Закрылки. Черт, один заклинило! Истребитель рванулся в сторону и чуть не задел брюхом фюзеляжа верхушки кедров. Я сумел скомпенсировать вираж. Ровнее, ровнее… Шасси… Отлично.

Ниже, ниже. Я уже видел ровный асфальт без всякой разметки, пробегающий лентой под самолетом; шасси должны выдержать. Ниже… еще…

Меня тряхнуло так, что зубы клацнули и десны заломило от боли. Скрежет ломающихся под крыльями веток и кустарника смешался с визгом колес. Самолет стало заносить. Я выпустил тормозной парашют, и тут что-то будто лопнуло. В следующий миг я увидел приближающиеся деревья и машинально закрыл глаза…

* * *

Тишина давила на барабанные перепонки, привыкшие к шуму двигателей. Разлепив веки, я заметил, что носовая часть истребителя смята в гармошку. Ноги прижало, но, подергавшись, я сумел высвободить их. Стекло кабины уцелело, а вот приборная панель была частично разбита. От смерти меня спасла толстая стальная рама, огибавшая тело по бокам и спереди.

Проведя по щеке, я с какой-то тупой радостью обнаружил на ней кровь. Отдернул предохранитель, нажал на кнопку разгерметизаций. Стекло со скрежетом уползло вверх. Я неуклюже выбрался наружу, сбросил скафандр и огляделся, стоя прямо на спинке пилотского кресла.

Истребитель съехал на обочину и, повалив несколько молодых кедров, уткнулся в здоровенное дерево. Повсюду валялись щепки и искореженные детали. Правое крыло снесло начисто, переднее шасси вместе со стойкой лежало в канаве неподалеку. Хорошо, что не прорвало запасные топливные баки, а то бы…

Где-то свистела птичка, в глубине чащи слышалось басовитое жужжание шершня. Ветра не было, зато небо заволокло тучами, и моросил дождик. Пахло сыростью, хвоей и, кажется, брусникой — давно в тайге не был.

Катьку надо вытащить. Я подобрался к ней по металлопластиковым переборкам, стукнулся коленом о выступающую деталь, зашипел.

— Катя, — негромко сказал я, слегка теребя ее за ухо. Волосы у нее спутались, со лба через все лицо проложила себе путь струйка подсохшей крови, Темные пятна от пота выступали на висках и шее. Рядом мерно пульсировала сонная артерия. — Катя, очнись. Прилетели. Очнись же, черт тебя дери!

Она застонала и болезненно поморщилась. Открыла глаза. Посмотрела сквозь меня, снова застонала.

— Ну, вот ты и дома, девочка. Давай, выбирайся, нам отсюда сваливать надо быстренько! Дай-ка руку, помогу.

Катя с трудом подняла руку. Я потянул ее на себя, пытаясь вытащить из кресла.

— Ай! Плечо! — вдруг закричала она. — Больно, Леша!!! Больно!..

— Что такое?! — Я ослабил хватку. — Где больно?

Она скосила глаза вправо и вниз и прошептала:

— Тут. Очень больно.

Я вгляделся в глубь кабины и обомлел. Вся боковая часть со стороны места второго пилота была вдавлена внутрь и торчала острыми углами. Катино плечо проткнула зазубренная пластина шириной сантиметра три, намертво прижав ее тело к противоположной стенке.

Не вытащить!

Я сорвал с рукава брошенного скафандра рацию экстренной связи и сломал чеку. Помехи, помехи…

— Потерпи, девочка, потерпи…

— Больно очень, Лешка… Помехи.

— Слушает командование военно-космических сил России. Ответьте! Прием!

— Говорит майор ВКС Густаев! Мне срочно нужна команда спасателей и реанимационная бригада. Совершил экстренную посадку! Предположительно нахожусь в восточной части России! Пеленгуйте по сигналу! Скорее! Скорей, человек умирает!

— Вас понял. Попробуем…

Я отбросил рацию, наклонился к Кате, которая уже впадала в беспамятство. Сколько она крови потеряла? Глубока ли рана?

— Как ты сама чувствуешь — рана глубокая? — спросил я, вытирая с ее ресниц слезу.

— Очень глубокая, Лешка. Очень… больн… ты прос…

— Не отключайся! — заорал я, срывая голос. Взял ее лицо в поцарапанные ладони. — Держись! Они должны скоро прилететь! Катя, главное — не отключайся! Черт!

Я метнулся к индивидуальной аптечке. Долго не мог вытащить ее из небольшого углубления возле пилотского кресла. Руки дрожали. Мыслей не было.

Ну же! Нашатырь! Промедол!

Я вколол одноразовый инъектор с промедолом ей прямо в шею, не глядя. Отвинтил крышку у пузырька с нашатырным спиртом, плеснул себе на ладонь и Поднес руку к ее лицу.

Она еле слышно прошептала что-то, веки задрожали, но так и не раскрылись, и Катя снова провалилась в кому.

Это следствия, которые получились после выбора, который сделал я.

Это первый в моей жизни проигрыш.

Это совесть…

Я стоял над ней, не в силах помочь. Я не чувствовал дождя, который уже набирал силу настоящего ливня. Я молчал.

Вдалеке послышался стрекот вертолетов.

Поздно. Она уже не дышала.

Наклонившись, я поцеловал холодные окровавленные губы, погладил непослушными пальцами по мокрым волосам. Тихо сказал:

— Я прощаю тебя, Катя… Ты дома.

Два вертолета уже кружили над дорогой, примериваясь, куда бы сесть. Ливень шуршал струями, гладил длинные иголки кедров, падал на сотни тысяч га угрюмой осенней тайги. Легкий комбинезон прилип к телу.

Вдруг стало очень холодно. А ведь она тоже замерзла!

Я отцепил плазменную гранату. Пусть хотя бы такое тепло согреет тебя на миг… А у меня будет еще несколько секунд, чтобы отбежать. И я это сделаю, потому что теперь я снова не имею права проигрывать.

Проиграть в жизни можно только один раз.

Вертолеты приземлились, из них уже выпрыгивали люди… такие же, как я…

Выдернул чеку.

Посмотрел на родное лицо. Ты — мой спутник. И я дарю тебе это тепло, Катя. Извини, что когда-то не смог подарить другое.

Но.

Ведь люди умеют прощать.

К сожалению… Земля — нет.

Олег Макушкин.

Революционер.

Уличные огни расплывчатыми пятнами проглядывали сквозь тонкую пелену моросящего дождя. Лучи от фонарей словно цветная паутина оплетали сетчатку глаза вздумавшего взглянуть наверх, в ночное небо, человека. Двое полисменов, стоявших на углу улицы, наверх не смотрели. Их внимание было приковано к неподвижному телу, которое темнело бесформенной массой на блестевшей от дождя пешеходной дорожке.

Один из полисменов, постарше и погрузнее напарника, присел, провел сканером над телом. Разочарованно цокнул языком.

— Мертв уже с полчаса. Биотоки на нуле, реанимировать бесполезно.

— Во дела! — второй задумчиво пощипал усы. — Первый жмурик за два года, что мы с тобой работаем на этом участке. И в такую ночь!

— Да ночь-то как раз подходящая. Мерзкая погодка в самый раз для убийства.

— Ты считаешь, что это мокруха? Может, все-таки суицид?

— Взгляни сюда, — первый полисмен приподнял голову лежащего человека. — Ему повернули башку на двести семьдесят градусов. Ну не сам же он это сделал?

— Слушай, закрой ему глаза, а то мне что-то не по себе. Ты провел идентификацию?

— Да. Это гражданин Френкель А. А., президент компании «Ньюлайн Фармаколоджик».

Усатый присвистнул.

— Финансовый мир встанет на уши, когда об этом Узнают репортеры. Неужели заказное убийство?

— Я не помешаю? — раздался со стороны насмешливый голос, и полисмены резко обернулись.

Фигура, стоявшая в нескольких шагах от них, почти растворялась в темноте. Был виден только светящийся контур, обрисованный светом фонарей, отраженным от скользящих по одежде ручейков влаги. Незнакомец, высокий и крепко сложенный, носил длинный черный плащ и старомодную шляпу, поля которой, с идущей по краю бисерной ниткой капель, скрывали лицо. Полисмены подобрались.

— Что вы тут делаете? — спросил тот, что постарше. — Вы видели что-нибудь?

— Позвольте, я проверю вас, — сказал второй и вытащил сканер. — Пожалуйста, вытяните руку для идентификации.

— Хотите знать, кто его убил? — глухим голосом произнес незнакомец.

Полисмены переглянулись. Старший вдруг поймал себя на мысли, что ему не хочется разговаривать с этим подозрительным человеком посреди улицы. Он покосился на стоявшую невдалеке патрульную машину.

— И кто это сделал? Вы видели, что здесь произошло? — спросил второй полисмен.

— Это сделал я, — ответил незнакомец.

Он держал руки в карманах плаща. Старший с некоторым опозданием схватил рукоятку парализатора. Ему пришлось дернуть дважды, прежде чем он сумел вытащить оружие из кобуры.

— Стой, не двигайся! — крикнул он, облизнув пересохшие губы. «Кто знает, что там у него в кармане?» — пронеслось в голове полицейского.

— Зря, — усмехнулся человек в плаще.

Казалось, он абсолютно спокоен. Но под кожаным плащом билось сильное сердце, прогоняя насыщенную адреналином кровь ко всем клеткам тела. С каждой секундой незнакомец «горел» все сильнее, чувствуя, как набухают и дрожат мышцы, требуя команды. Оставаться неподвижным становилось физически трудно.

Второй полисмен, держа наготове шоковую дубинку, опасливо начал приближаться к человеку в плаще.

— Зря, — повторил незнакомец.

Не вынимая рук из карманов, он слегка присел и прыгнул вверх и вперед. Старший из двоих полицейских только проводил ошеломленным взглядом взлетевшую метра на два фигуру. Первый полисмен, получив удар ногой в грудь, тоже оторвался от земли, на какое-то время завис, а затем шмякнулся на мокрую мостовую. Тонко звякнуло, разбившись, стекло сканера. Второй полисмен еще долгих полсекунды бессмысленно таращился на то место, где должен был стоять человек в плаще, прежде чем удар по затылку отключил сознание стража порядка. Так и не выстреливший парализатор выпал из разжавшейся руки.

— Ребята, если у вас там все в порядке, заканчивайте смену и давайте к нам, — донесся из машины голос диспетчера. — Билл отмечает годовщину, пончиков хватит на всех. Алло, ребята?

— Пончиков! — усмехнулся человек в плаще. — Это ж надо, пончиков!

Он обвел взглядом место схватки. Размытые завесой дождя огни фонарей отражались на мостовой масляными пятнами. Влажный воздух освежал горящие от гипервентиляции легкие, водяная взвесь ложилась на кожу прохладной вуалью. «Получилось!» — прошептал незнакомец и, засунув руки в карманы, быстро зашагал прочь.

* * *

Алексей Михайлов, 27 лет, холост. Менеджер младшего звена. Среднего роста, темные волосы, большие печальные глаза. В душе немножко поэт. Любит размышлять о смысле жизни. Нерешительный и безынициативный в житейских вопросах.

Когда говорить не о чем, говорят о погоде. Если бы я конструировал роботов, первым делом научил бы их говорить о погоде. Тогда они мало чем будут отличаться от людей. Еще добавить пару-тройку фраз о биржевых курсах, ценах на туристические путевки и сезонных распродажах, да пополнить лексикон словечками спортивных фанатов, и готово дело. Переодеть человеком и выпустить в толпу. Девяносто девять из ста представителей разумной органики не распознают кремниево-металлического имитатора.

Но я не создаю роботов. А жаль. Не избежать бы мне вручения премии за оригинальность конструкторской мысли.

— Хорошая погода, не правда ли?

— Да-да, превосходная. Спасибо градоначальнику — бдит, родной, тучи разгоняет над сердцем Родины. В каком-нибудь Южно-Сибирском квартале сейчас, наверное, дождь идет, а у нас в Центрально-Европейском — полный порядок.

— А вы слышали, «тугрик» опять поднимается в цене. Вклады в евровалюте скоро совсем обесценятся.

— Меня это не слишком волнует. Я все средства вложил в акции «Хеллроуд Экспресс». Два с половиной процента годовых, между прочим.

— Выгодное вложение. Вовремя купили, да? Сейчас-то «Хеллроуд» сильно подорожал. Кстати, где планируете отдыхать в этом году?

— На Суматре. Говорят, там построили новый гостиничный комплекс, надо опробовать. А вы?

— Гаити, как и в прошлом сезоне. Моей жене там понравилось.

— Ну, до встречи.

— Всего хорошего.

Вот это я и имею в виду. Типовой разговор начальника департамента с заместителем гендиректора. В офисе, где я сижу, подобные разговоры приходится слышать чуть не каждые десять минут. Тут либо последние мозги выветрятся через ушные раковины, либо крыша поедет со скуки. Работа не спасает, потому что делать ее можно спинным мозгом с привлечением одного мизинца.

Сижу я на этой дурацкой работе только потому, что абсолютное большинство вакансий приходятся на сферу обслуживания, маркетинга и администрирования. Техников, контролирующих механизированные линии производства, инженеров, эти линии разрабатывающих, да ученых, придумывающих новые способы похудения — малая когорта, попасть в которую, пробившись сквозь барьеры тестов и экзаменов, куда как сложнее, чем влиться в легион менеджеров. А искусством в наше время занимаются только пенсионеры — ничего нового придумать уже невозможно, осталось только пережевывать старое.

Хорошо, что уже почти шесть. Можно смело встать, послать старшего менеджера в далекие дали и покинуть опостылевший офис. До завтрашнего дня.

На контрольном пункте стоит автомат. Рядом стоит полисмен, но мог бы не стоять — автомат все делает сам. Может, это и не человек вовсе, а просто манекен? Неподвижный, окаменевший, размыкающий губы только для дежурного: «Доброе утро, будьте здоровы». Как знать, может, у нас в управлении уже половина сотрудников — замаскированные андроиды? Уж наверное, они работают лучше людей, потому что во время рабочего дня не отвлекаются на мысли о вечернем походе в пивнушку или стриптиз-бар.

Сегодня днем позвонил друг детства Саша Темин и сказал, что у нас будет встреча одноклассников, на которую обещали прийти несколько человек, в том числе Леля Синявская. Воспоминания, воспоминания. Неужели я снова увижу Лелю?

Ее я помню еще веснушчатой кнопочкой с косичками-рожками. В детстве она все порывалась зайти в туалет для мальчиков и мечтала о встрече с вампиром. Индустрия развлечений, клонируя бесконечные образы кровососов, почти обожествила лорда Дракулу, создав настоящий культ вампиризма. От неофитов не было отбоя. «Леша, давай попросим Юрку, чтобы он Нас инициировал». — «А почему Юрку?» — «А мне кажется, что он вампир. У него в темноте глаза светятся». — «Дурочка, это же у него светоотражающие линзы». — «Тогда давай Димку. У него голос хриплый…».

Сейчас она вполне зрелая девушка — Сашка кинул мне по почте ее фотографию. Прямые коротко подстриженные волосы разобраны на отличающиеся длиной и цветом пряди. Под прической, переливающейся солидным бордовым и воздушным золотисто-рыжим цветами, спрятано аккуратное личико с большими детскими глазами и россыпью родинок на левой щеке. Пластической хирургией не балуется, тем более что сейчас, после того как улицы наводнили красавицы с одинаковыми лицами, вынуждая мужчин играть в десять отличий, появилась мода на отказ от пластики. Умные люди не выкидывают старые вещи, тем более собственное лицо.

Вообще-то, кроме прически, смотреть особо не на что. Готов спорить, что, если она вдруг решит перекрасить волосы, коллеги по работе ее не узнают. Наверняка покупает на черном рынке психотропные пилюли для контрабандного «Пситроника». Это делают почти все, у кого есть деньги и желание прогнать скуку, навеянную очередной рабочей неделей. Правда, совершая этот, как им кажется, противозаконный акт, они не знают, что полиция контролирует все черные рынки и что спрос на легкие наркотики и галлюциногены заложен в правительственную экономическую программу.

Все дело в том, что общество не сжимает нас в объятьях, а держит на поводке. И немногие осмеливаются этот поводок натянуть до предела. Свобода — штука условная. Если человек полагает себя свободным — значит, так оно и есть. Если он хочет больше свободы — надо всего лишь чуть-чуть отпустить поводок. А для тех, кто слишком активен в поисках независимости, существуют электрическая дубинка, программа борьбы с преступностью и служба социального надзора, в которой работают большие мастера по искоренению преступных намерений.

Лелечка. Наверняка у нее нет детей — рождаемость в наше время сокращается прямо пропорционально продолжительности жизни. Наверняка она типичная девушка — в наш век стандартных судеб и характеров как-то теряется уникальная индивидуальность каждого из нас. А уникальна ли она? Вопрос, на который я не знаю ответа.

* * *

Прозрачная башня, сквозь стены которой видно перегородки внутри нее и лестницу, идущую по спирали вдоль стен, вкручивается штопором в небо, уступая окружающим ее подобным башням в росте, но не в желании тянуться вверх. Мегаполис напоминает густой лес — деревья-небоскребы высятся как корабельные сосны (которых не осталось ни одной на всей планете), а подлесок в виде переплетения автобанов обвивает основание огромных башен. Прозрачная, та, что ниже других — это школа.

К ней подходит специальная ветка пневморельса. Несколько раз в день живые ручейки устремляются внутрь башни, наполняют ее снизу вверх разноцветной играющей массой, на какое-то время успокаиваются, а потом выскальзывают обратно, чтобы разлиться по вагонам «железки». Бесшумно исчезает вдали скоростной поезд, а вместо него к башне подлетает Другой, с новой порцией ребятни из другого района.

Обучение не прекращается двадцать четыре часа, чтобы не простаивало дорогостоящее псиактивное обучающее оборудование. Дешевле потратиться на транспорт, чем строить новые школы, к тому же число Учеников все время сокращается — рождаемость падает из года в год. Я думаю, когда-нибудь все придет к тому, что на Земле будет жить кучка бессмертных стариков, уставших от жизни и потерявших ее смысл, не Успев найти. Неужели это и будет вечная молодость, Которую обещали человеку хозяева рая?

…С педантичностью кассового аппарата, усмиряющего своенравную кредитную карточку, Александр Темин обзвонил всех бывших одноклассников, приглашая на школьный вечер. Из болота лени, равнодушия и зацикленности на собственных проблемах вынырнули, кроме меня и Лели, немногие, да и то лишь затем, чтобы похвастаться успехами или выставить напоказ неудачи. В середине вечера мы втроем оставили компанию и поднялись на крышу здания.

Темин пытался завязать разговор, стараясь навести нас на воспоминания о школьных годах, но получалось плохо. Хотя разговор не клеился, Леля периодически поглядывала на меня с любопытством. Мало-помалу я понял, что должен отделаться от Сашки. Когда все начали прощаться, я вызвался проводить Лелю, и мы оказались вдвоем на ночных улицах.

…Ночь сияет огнями небоскребов и вспышками рекламных экранов. Небо разрисовано надписями из светящегося газа, голограммы то возникают в воздухе, как огромные миражи, то снова исчезают. За всем этим мельтешением совсем не видно звезд — тех самых звезд, на которые испокон веку смотрят люди, оказавшись под ночным небом.

Теперь мы гуляем вдвоем с Лелей — совсем как в детстве.

— Я знаю, почему люди редко гуляют по ночам, — говорю я. — Потому что звезды спрятались под этой световой рекламой.

— Может быть, — соглашается Леля.

Черное трико, подчеркивающее почти идеальные линии тела, короткая курточка «под кожу», сапожки. Мультицветная прическа колокольчиком, большие подкрашенные глаза, пухлые детские губы, родинки. Тысячу лет ее не видел. А ведь в школе мы были лучшими друзьями. В выпускном классе чуть было не влюбились друг в друга, но немного не повезло — из-за занятий не хватало времени на общение, а потом жизнь растащила нас в разные стороны. Один мой приятель говорил в шутку, что степень влюбленности определяется километражем совместных прогулок. Наш с Лелей показатель оказался недостаточным.

Смешно, но сейчас не так-то просто найти женщину, которая согласилась бы обременить себя семейными хлопотами и заботой о детях. Когда у всех все есть, зачем нужны дети? Вот я и не нашел до сегодняшнего дня. Может, с Лелей что-то получится? В конце концов, мы с ней были друзьями.

Хотя как может у нас что-то получиться? Я просто забыл о своем положении. Лекс-второй не позволит, чтобы со мной рядом кто-то был, ведь это поставит под угрозу наши планы. Правда, есть один вариант…

— Леля, помнишь, ты в детстве мечтала увидеть вампира?

— А, да, было дело, — кивает она.

— Одного могу показать.

Недоверчивый взгляд.

— Да ты чего, Лешка? Вампиров нет. Или ты ненастоящего имеешь в виду?

— Нет, самого что ни на есть настоящего. Ну, хочешь или нет? — настаиваю я.

Леля смотрит на меня как на человека, пытающегося продать ей сломанный пылесос по цене космического корабля.

— Лешка, я не верю. Ты ерунду какую-то говоришь… Конечно, хочу!

Так и знал. Леля остается Лелей.

— Только предупреждаю, Алексей, — Леля грозит мне пальцем. — Если ты хочешь затащить меня в постель, ничего у тебя не выйдет.

Выйдет или нет, это мы еще посмотрим. Все девчонки артачатся поначалу.

Мы идем по одному мне знакомому маршруту — маршруту, на котором почти нет камер слежения. Дойдя до тупика, я прошу Лелю подождать. Накидываю отражающий плащ, делающий меня невидимым Даже для ультравизионных приборов, и ввожу себе инъекцию. Глупость, конечно, мальчишество, но что поделать, если мне нравится Леля? Раз я не могу произвести на нее впечатление, то хоть таким способом попробую.

Раздраженно фыркает Лекс-второй, шипит сквозь зубы: «Фанфарон и дурак!» Заткнись, второй! Пока что я первый.

— Вот и я, — появляюсь из тупика, встаю перед Лелей, засунув руки в карманы плаща.

— Ну и что ты сделал? — насмешливо спрашивает она. — Клыки бутафорские нацепил?

— Нет, зачем? Клыков у меня нет. И кровь я не пью, это старомодно. И не летаю — опасно, учитывая, сколько развелось аэробайкеров. И ночного зрения у меня нет, если очки специальные не надевать.

— Тогда какой же ты вампир, в самом деле? — равнодушно пожимает плечами она.

— Смотри.

Я подпрыгиваю на месте и делаю сальто назад. Двойное. Потом сальто прогнувшись. Потом с короткой разбежки наскакиваю на стену и убегаю на пять шагов вверх — подошва ботинок у меня с вакуумными присосками, практически не проскальзывает. Оттуда, сверху, прыгаю через спину головой вниз. Леля с визгом шарахается в сторону, я же над самой землей завершаю кульбит и мягко опускаюсь на три точки опоры. Встаю, переводя дыхание и небрежно отряхивая пыль с ладоней.

По правде сказать, я ожидал, что Леля скажет что-нибудь вроде: «Спортивный гиперстимулятор, допинг, профессиональная акробатическая подготовка», — и будет недалека от истины. Но, увидев ее округлившиеся глаза, я понимаю, что спектакль произвел впечатление. Бедная Леля! В детстве она так любила смотреть фильмы про вампиров…

— Вот это да, — шепчет опустошенно Леля. — Как же ты это… Я не понимаю…

— Я же говорил, — довольно усмехаюсь я. — Теперь веришь?

— Да, — медленно тянет Леля, потом глаза ее зажигаются азартом. — Слушай, Лешка, а я так смогу? Ты меня примешь в эту, вашу… организацию?

Что-то тревожное возникает внутри меня — наверное, это Лекс-второй навострил нос. Ему повсюду чудятся ловушки и шпионы. В любом случае никуда принять Лелю я не могу, если только к себе домой. Но любой обман она быстро раскусит.

— Извини. Это не я решаю.

— Я очень хочу, — просительно смотрит на меня Леля. — Я хочу быть как ты Кто может меня принять?

— Магистр Ордена, — я покачиваю головой. — Но даже если я устрою тебе встречу с ним, это вряд ли что-то даст. Видишь ли, мы — не клуб по интересам, не религиозная секта и не общество защиты летучих мышей.

— Я очень хочу вступить!

— Мы не принимаем кого попало. Нам нужны люди с определенным складом характера и обладающие необходимыми способностями.

— Я подойду, — говорит Леля. — Проверьте меня! Я многое умею. Я уверена, что я вам подойду!

— Хорошо, — сдаюсь я. — Устрою тебе встречу с Магистром.

В глубине души я немного побаиваюсь. Зачем я втягиваю Лелю в это дело? Ведь если она будет одной из нас, то рано или поздно станет собственностью Лекса — моего второго «эго», которого я недолюбливаю и… боюсь.

* * *

Лекс, он же Лекс-второй, 27 лет, холост. Человек неопределенного рода занятий, возможно, ведет антиобщественную деятельность. Решительный, волевой, Целеустремленный. Убежден в правоте своих идей. Носит черный кожаный плащ и темные очки. Неразговорчив, замкнут, скрытен в проявлении эмоций.

Подходя к небоскребу, в котором находилась Штаб-квартира Магистра, Лекс запахнул воротник Плаща и сунул руки в карманы. Верхнюю половину его лица скрывали многофункциональные защитные очки, совмещенные с оптическим компьютером, вживленным в глазное дно. Помимо задач чисто практических, таких, как обработка информации, сканирование экранированных поверхностей и нейтрализация голографических декораций, по большей части рекламных, очки выполняли еще одну функцию, а именно — скрывали глаза Лекса. Не потому, что он боялся смотреть в глаза встречным людям, а потому, что люди не должны были видеть его глаз.

Лекс подошел к площадке лифта, мельком взглянул на свое отражение в зеркальной перегородке, вернее, на отражение того, что находилось у него за спиной — проверил, нет ли «следа». Голосом скомандовал подъем. Прозрачная башня рванулась вниз, слились воедино многочисленные безликие этажи. Слегка покачнувшись в момент остановки, пневматический лифт вынес Лекса на девяносто шестой уровень.

Ступив на глянцевые плиты холла, Лекс-второй остановился на минуту. Его удивило отсутствие людей. На мгновение ему представилось, как из-за хрустальных колонн выскальзывают, двигаясь плавно и стремительно, боевики в черной одежде, как вскипает трещинами полупрозрачный пол и взлетают вверх фонтанами брызг выбитые пулями осколки стекла. Только на мгновение.

— Здравствуй, — кивнул ему широкоплечий мужчина, появившийся будто из-под земли. — Вытяни руку. Проверка.

Укол в палец крошечной иглы почти незаметен Несколько секунд требуются микросканеру, чтобы прочитать генетический шифр.

— Можешь идти. Магистр ждет, — широкоплечий пропустил его.

* * *

— Я убрал Френкеля, — говорит Лекс.

— Хорошо, — кивает Магистр. — Синдикат доволен и уже перевел деньги на наши счета. Я понимаю, тебе было нелегко на это пойти, но Френкель не только мешал Синдикату, он знал кое-что и о нашей организации, что могло поставить нас под удар. Надеюсь, ты не оставил следов?

Лекс, развалившись в кожаном кресле в помещении, служившем для членов Ордена местом отдыха, покачивает головой.

— Я знаю, ты педантичен даже в мелочах, когда речь идет о выполнении задания. Поздравляю с успехом. Но вот девушка, которую ты привел…

Магистр, седовласый человек с набрякшими веками и прорезанным морщинами лбом, задумчиво перебирает янтарные четки. Лекс молчит.

— Она достаточно искренне говорит о своих убеждениях, и она вполне нам подходит по образу мыслей. К тому же она бывшая спортсменка, с хорошей физической подготовкой. Но… — Он делает паузу. — Но я не склонен ей доверять. Мне кажется, что она что-то скрывает. Когда мы с ней беседовали по видеофону, у меня сложилось ощущение, что я наблюдаю актерскую игру. Хорошую актерскую игру.

Магистр смотрит на Лекса. Тот сохраняет невозмутимое выражение лица.

— Ты сможешь поручиться за нее? В обычное время мы бы не приняли ее без всесторонней проверки, но сейчас, когда нам нужны люди для выполнения нового задания, я готов сделать скидку на то, что она твоя знакомая. Если ты за нее поручишься.

Лекс какое-то время раздумывает, потом отрицательно качает головой.

— Вряд ли. Я ее почти не знаю. Лучше устройте ей проверку.

— Ты осторожный парень, Лекс, — улыбается Магистр — в любом случае ты и твоя подружка можете принять участие в вечеринке. Там собираются не только наши агенты, но и наемники, которые не знают о «ММ-79». Смотрите там, не проболтайтесь!

Лекс пожимает плечами — как можно! Потом произносит:

— Насчет «ММ-79». Вы уверены, что никому, кроме вас, не известны идентификационные коды?

— Никому. Их знаем только я и начальник лаборатории, который не покидает ее стен. Я предлагал тебе доступ, но ты отказался.

— В целях безопасности это неблагоразумно. Как полевой агент, я могу попасть в плен.

— Я тоже не застрахован. Поэтому я решил дать тебе это, — сказал Магистр, протягивая Лексу крохотное, размером с ноготь, устройство. — По правде говоря, я оттягивал этот момент, но… тебе я доверяю как сыну. Возьми.

— Это то, о чем мы говорили?

— Да. Последовательность активации — четырехзначный код. Год моего рождения. Постарайся не потерять.

— Ни в коем случае. — Лекс прикрепляет устройство к тыльной стороне ладони, и оно исчезает, сливаясь с цветом кожи.

— Кстати, давно хотел сказать: по-моему, ты увлекаешься атрибутикой.

Невозмутимо посмотрев в зеркало, Лекс улыбается. И улыбка разрушает холодную броню супермена в кожаном плаще и черных очках.

— Это маскировка, — серьезно отвечает он Магистру. — После «Матрицы-Х» половина нашего квартала так одевается. Это броско, но типично — обыватель концентрирует внимание на плаще и очках, упуская детали, отличающие меня от других.

— Пижон, — усмехается магистр. — Иди, гуляй с ребятами.

* * *

Тихон Шелестов, 27 лет, холост. Высокий, крепкого телосложения, серые глаза, русые волосы, нос лодочкой и угреватая кожа. Внешне крайне флегматичный человек, в душе революционер и идейный борец. Человеческую жизнь, свою в том числе, ценит мало.

Шелестов, которого товарищи называют Тихий Шелест, считается другом Лекса. Но мне он кажется странным и подозрительным типом. Даже не знаю, что в нем неправильного — то ли его абсолютная невозмутимость, сопряженная с мрачным чувством юмора, то ли временами проявляющаяся фанатичная приверженность делу Ордена. Так или иначе, его внутренний мир гораздо богаче, чем может показаться на первый взгляд. И не всякому добропорядочному человеку понравится знакомство с этим внутренним миром.

Шелест смотрит на людей с некоторым сочувствием и снисходительностью, отчасти объясняющимися несколькими годами работы в морге. Тот, кто видел многих своих знакомых на анатомическом столе, хорошо понимает, что все человеческие проблемы и переживания обращаются в ничто после остановки сердца. Чего будут стоить волнения клерка, боящегося опоздать на работу и получить выговор от начальства, когда он, перебегая улицу, попадет под машину? Особенно для водителя машины, который с ужасом будет смотреть на вмятину на новеньком кузове?

Шелестов знает людей изнутри и снаружи и не считает нужным скрывать свое пренебрежение большинством из них. Как ни странно, у этого циника еще водятся друзья, и я принадлежу к их числу.

До встречи с Шелестом у меня был друг по имени Клермон. Парень, которому всегда и всего было мало. Он постоянно втягивал меня в разного рода приключения. То мы ввязывались в уличную драку из-за какой-то посторонней девки и ночь проводили в полицейском управлении, подсчитывая синяки и ссадины, а утром, в ожидании первого поезда «железки», ежились от холодного рассвета и соревновались, чтобы согреться, в перечислении марок вин.

То он зачитывался Камю и Сартром и начинал пичкать меня непонятной философией, а то бросал все книги в угол и заявлял, что надо часами смотреть на «Черный квадрат», чтобы понять, в чем тайна бытия. То он забирался без страховки по стене небоскреба, а потом прыгал вниз с комочком шелка за спиной, и я сидел у его кровати, слушая, как он, весь в гипсе, расписывает, как это чудесно — почувствовать себя птицей. Да много чего было, и мне всегда при наших встречах становилось немного грустно оттого, что я не понимал, чего же он ищет, и немного страшно, потому что я боялся за него.

Он погиб во время драки, но не на улице, а в спортивном зале, где проходили тренировки в секции единоборств. Какой-то ублюдок, которого он вызвал на бой, сломал ему шею, но, несмотря на массу свидетелей, это было расценено как несчастный случай. Я заходил в этот зал — у меня сложилось впечатление, что там тренируются фанатики и психопаты, организовавшие какой-то бойцовский клуб.

Я поклялся привлечь к ответственности если не того человека, который убил Клермона, так хотя бы руководителя этого «клуба». Но ничего не вышло, и мысль о том, что я недостаточно старался, предав тем самым память друга, отравляет мне жизнь до сих пор. И самое главное, что делает все воспоминания о Клермоне просто мучительными, — я не понимаю, зачем ему был нужен этот злосчастный поединок и во имя чего он погиб.

Я тяжело переживал его смерть, и именно тогда оформилась основная мысль, приведшая меня впоследствии в Орден. Если большинство людей, живя в современных квартирах и пользуясь всеми удобствами цивилизованной жизни, остаются жителями пещерного века — глупыми, недалекими, эгоистичными, а лучшие люди вроде Клермона не могут себя найти и бессмысленно погибают, — значит, со всем человечеством что-то не так. И кто-то должен все изменить. Уж не знаю, сам ли я пришел к этим идеям, или меня подтолкнул Шелест, с которым я как раз в то время познакомился. Теперь это уже неважно.

* * *

Когда уличная вечеринка, освещенная кострами, разожженными в железных бочках, пропитанная запахами бензина и сгоревших шин, украшенная потасовкой с какой-то местной бандой, разгульными песнями и несколькими ящиками пива, часть которого просто разбили о подходящие для этого головы, близилась к завершению, я пробрался к Шелесту, давно и прочно завладевшему вниманием Лели, и мы покинули место действия — пустырь в неблагополучном районе Центрально-Европейского квартала. Ушли по-английски.

— Я не понимаю, для чего понадобилось устраивать все это безобразие, — говорю я, шагая по рытвинам заброшенного пустыря.

— Для ребят разгрузка, — отвечает Шелест. — Им полезно почувствовать себя среди толпы и снять напряжение.

— Незамысловатый, я тебе скажу, способ разгрузки — выпивка и мордобой.

— Не хуже любого другого, — ухмыляется мой приятель. — Тем более освященный традицией.

— А что, тут все были ваши ребята? — спрашивает Леля.

— Наших, из Ордена, здесь было немного — человек пятнадцать, — отвечает Тихон. — Большинство остальных — это наемники, джентльмены удачи, которые нам помогают кое в чем, но в курс дела их обычно не посвящают.

— Глупый вопрос, наверное, но я все-таки спрошу, — говорит Леля. — Я так поняла, что вы все-таки не вампиры?

— Догадливая, — смеется Шелестов.

— Но тогда кто вы? И откуда такие возможности… необыкновенные?

— Мы — тайное общество, цели и задачи которого ты узнаешь, когда вступишь, — говорю я. — Тогда и ты получишь такие же возможности. Можешь, если хочешь, воображать себя вампиршей — если это не Пойдет во вред делу.

— А когда я вступлю? — спрашивает она.

— Это решит Магистр, — уклончиво отвечаю я.

Спустя полсотни шагов (все это время мы идем по каким-то буеракам почти в полной темноте — за пустырем тянется полоса территории, предназначенной для строительства новых зданий) Леля начинает беспокоиться.

— А куда это мы идем?

— В метро, — ухмыляется Шелест.

— Что это такое?

— Подземная линия сообщения, — объясняю я. — До того, как стали строить монорельсовые скоростные трассы на поверхности, люди пользовались подземкой. Но туннели было трудно ремонтировать, к тому же их переоборудование для нового типа транспорта оказалось слишком дорогим. Тогда подземные линии были заброшены, часть из них использовали под склады и для разных нужд, многие просто законсервировали. У нас на одной из станций что-то типа временной базы. Вообще-то там скапливаются низшие элементы общества, с которыми непросто найти общий язык.

— Вот оно как… — задумчиво произносит Леля. — Слушайте, мальчики, а где тут может быть туалет?

— А вон за той грудой щебня, — указывает Шелест.

Леля, уходя, боязливо оглядывается на нас.

— Если со мной там что-то случится, я вам крикну, — предупреждает она.

— Ну что, Шелест? Понравилась тебе девочка? — спрашиваю я.

— Да как тебе сказать… Я понимаю, почему шеф колеблется. В голове у нее какие-то игрушки, сказки про упырей и все такое. Мишура и обертки от конфет. Настоящих убеждений нет. Я лично не вижу ни протеста, ни неудовлетворенности жизнью, ни бегства от общества.

— Убеждения мы ей дадим, если она нам подойдет. Ты же сам говорил — человеческая душа как благодатная почва, в которой могут прорасти любые семена. Главное — это создать нужные условия. Да и потом, сколько можно комплектовать наши ряды маргиналами и отщепенцами? Неужели полноценные люди не могут разделять наших убеждений? Шелестов криво улыбается.

— Тебе прочесть проповедь? — вкрадчиво спрашивает он.

— Не надо, — отвечаю я с усмешкой. — Полноценные люди, составляющие основу современного общества, вообще не способны иметь самостоятельных убеждений. Их кредо — благополучие той серой массы, к которой они принадлежат. Их цели — навязанное обществом стремление к материальному достатку и личному счастью. Я правильно цитирую Тихона Шелестова?

— Почти. Только не навязанное, а усиленное. В каждом человеке заложена склонность к сытой и спокойной жизни, которая берет свое начало в доисторические времена, когда борьба за существование и поиск пищи были нашими основными занятиями. Но времена изменились, а человек — нет. Как кошка или собака, которой для счастья достаточно сытно поесть и поспать на солнышке, так и они купаются в благах и работают на общество, чтобы побольше этих самых благ купить. Как будто получение удовольствия есть высший смысл жизни.

— Гедонизм.

— Да. Живи для себя, говорят они. Ну и живут, как мотыльки-однодневки. Лучшее, что может сделать такой вот изнеженный бюргер, так это обеспечить своих детей, чтобы они имели шанс что-то изменить. Но он их еще и воспитывает в духе своих мещанских ценностей.

— Но ведь не каждый готов положить жизнь за идею, как мы с тобой, — возражаю я.

— А тогда пусть не мешает тем, кто готов, — сухо отвечает Шелест. — Не клеймит общественным мнением как преступников и не науськивает спецслужбы на наш след. Мы ведь с ним боремся — с этим маленьким человеком, который не хочет видеть ничего дальше своей уютной норки. Человечество рвется в космос, а ему бы только заполучить унитаз с подогревом, и ничто другое его не волнует!

— Да уж, — усмехаюсь я. — Тебе бы на площадях выступать. Ты прирожденный оратор, к тому же человек идеологически подкованный, не то что я.

— Твоя главная проблема, Лекс, это твое раздвоение. Тебе давно пора в пользу целостности личности расстаться с одной из своих ипостасей. Как бы это не сказалось на твоей эффективности.

— Посмотрим, — я ухожу от ответа. — Ты меня не первый год знаешь, надеюсь, просечешь вовремя, когда я начну сваливаться с катушек?

— Просеку. Кстати, шеф дал тебе эту штуку, о которой мы говорили?

— Да.

Мы молчим какое-то время.

— Сейчас главное — это новый заказ Синдиката, — говорит Шелест. — Если мы это сделаем, то будут деньги, чтобы в «ММ-79» закончили работу.

— Знаешь, мне немного не по себе, — жалуюсь я. — Когда мы все это начинали, как-то не верилось, что у нас получится, что спустя всего несколько лет мы будем стоять на пороге революции…

— Боишься? — усмехается Тихон. В темноте сверкают его зубы.

— Пожалуй, — соглашаюсь я. — Мне страшно, что назад пути не будет, если вдруг что-то пойдет не так.

— Назад пути никогда нет. Мы сражаемся за то, чтобы у человечества было будущее, или ты забыл?

Из темноты появляется Леля, возвестив о своем приближении шорохом гравия под ногами.

— Ну что, пошли?

Ночь уже уступает свои права рассвету, возвращая проглоченные контуры домов, обступивших пустырь. Но в предрассветных сумерках контуры эти кажутся лишь небрежными карандашными набросками, проступающими на серой бумаге плохого качества. Добравшись до конца пустыря, мы находим известный нам с Шелестом люк, открывающий вертикальную шахту, и по железным скобам спускаемся в темноту многометрового колодца. Я лезу первым, включив инфравизионный режим своих очков. Спрыгнув на дно колодца, помогаю Леле.

— Нам туда, — Шелест освещает карманным фонариком дорогу.

Мы идем по старому туннелю вслед за скачущим белым пятном фонарика, идем вдоль оплетенных кабелями проводки стен, переступая через проржавевшие рельсы. Спустя несколько минут луч фонаря тонет в темноте большого помещения, лишь мельком высветив какой-то мусор на платформе заброшенной станции.

— Пришли, — говорит Шелест.

* * *

Александр Темин сидел на складном стульчике в машине радиосвязи, замаскированной под фургончик телефонной компании. Сидевший рядом радист что-то постоянно бормотал в приемник, какие-то люди периодически заходили, передавая радисту листочки бумаги. Наблюдавший за Теминым охранник невозмутимо жевал резинку.

Появился немолодой мужчина, судя по осанке и выражению лица — начальник. Темин вскинулся ему навстречу, но охранник ухватил Александра за плечо.

— Что здесь происходит? Почему меня задержали? — несколько раздраженно спросил Темин.

Начальник поднял руку, остановив его. Охранник пододвинул второй стул.

— Прошу прощения, гражданин Темин, но мы задержали вас для вашей же безопасности. Вы находились на территории, на которой будет проводиться спецоперация. Позвольте представиться. Меня зовут Джек Томсон, я из Бюро Расследований Северо-Американского квартала. Совместно со спецслужбами вашего квартала мы проводим операцию по ликвидации экстремистской группировки.

— Какой группировки?

— Вы что-нибудь слышали о так называемом Ордене Геновоинов? Это организация преступного толка, которая специализируется на выполнении заказов по ликвидации людей и промышленному шпионажу для криминальных группировок. Для увеличения возможностей своих агентов они используют биологически активные препараты, разработка и применение которых на Земле запрещены Всемирным Советом Безопасности.

— Биологически активные?

— Препараты, изменяющие генетический код и перестраивающие человеческий организм. На данный момент нам известно, что они используют препарат «икс-9», меняющий состав крови и структуру мышечных тканей с целью увеличения их эффективности. Возможно, они используют добавки, ускоряющие прохождение нервных импульсов в тканях, а также подавляющие страх и тормозящие болевые центры.

— Откуда же они взяли такие вещества? — спросил Темин.

Томсон замялся.

— Прототипы «икс-9» были украдены ими из секретной правительственной лаборатории, — неохотно признал он. — Да, правительство занималось разработкой этих веществ в военных целях, но программа была ограниченной. А у этих людей есть своя собственная лаборатория, надежно замаскированная, где они производят разработку новых веществ, способных в корне перестроить организм человека, а также повлиять на его психологический портрет. Удаляя гены, которые отвечают за проявление чувств, таких, как сострадание, любовь, радость, они хотят создать безжалостных бойцов-террористов.

Темин медленно кивнул.

— Мы вышли на след этой организации и готовы нанести удар, — сказал Томсон. — Но сначала я хочу побеседовать с вами. Мне известно, что вы вступали в контакт с некоторыми из членов Ордена. Надеюсь, вы не откажетесь сотрудничать с нами, господин Темин?

* * *

Сквозь прозрачные стены в комнату вливался бледный свет, идущий с белого, как глаз рыбы, неба. Девяносто шестой этаж был хорош тем, что в окна попадало достаточно света; гостиная комната находилась в торце здания, и свет проходил через нее насквозь, вливаясь сквозь одну стеклянную стену и вытекая через другую. Магистр сидел в мягком кресле, прикрыв веки и поглаживая подушку, ворс которой отчасти походил на кошачий мех. Жаль, нельзя погладить настоящую кошку, домашняя зверушка — последняя отрада старику. Но с его режимом кота держать тяжело.

Вот сейчас отдых до вечера, а дальше снова переезд на новую квартиру. Там пройдет следующая ночь, а завтракать он будет уже в третьем месте. Такой образ жизни позволяет избежать проверок личности, которым регулярно подвергаются постоянные квартиранты. Личность Магистра засвечена в полицейских базах данных, ему попадать на идентификацию никак нельзя.

Эпикур, начальник охраны Магистра, медленно закатывал рукав рубашки. На его каменнолобом широком лице от рождения не водилось никаких выражений, кроме угрюмой озабоченности. Радоваться жизни он не умел и не хотел. Главной целью его существования было умереть, исполняя свой долг, и в том, что этот долг — защищать Магистра, был повинен простой случай. Однажды парень оказался в трудной ситуации — лежал в уличной канаве, корчась от судорог, вызванных ломкой, да еще с продырявленным боком — кто-то из прохожих сердобольно обменял бумажник Эпикура на удар шилом.

А мимо шел Магистр со своими людьми. И помог парню выкарабкаться. Эпикуру было абсолютно все равно, кто его спас, он твердо знал только одно: ничего дороже своей жизни он отдать в обмен все равно не может. И хотя эта самая жизнь после встречи с Магистром стала немного радостнее и, соответственно, ценнее, Эпикур был готов расстаться с ней в любой момент. Ни дорогие лекарства, ни выращенная на стероидах гора мышц не спасали от жестоких болей в изувеченном неизлечимой болезнью костяке.

Стоя на лестничной площадке перед входом в квартиру, Эпикур бесстрастно разглядывал свои вены, в которые он когда-то колол «винт» и прочую дрянь. Он готовился ввести себе в кровь «икс-9» — предыдущая инъекция была несколько дней назад и действие препарата стало ослабевать по мере того, как обновлялись клетки тела. Неожиданно раздался вызов мобильной связи. Эпикур быстро переложил ампулу в левую руку и указательным пальцем правой коснулся виска, где был закреплен передатчик «пчела».

— Это Леон. Лифты заблокированы, не могу ни одного вызвать. У вас там авария, что ли?

Леон находился в холле здания. Он вернулся после проверки квартиры, на которую Магистр должен был переехать вечером. Эпикур положил ампулу в карман и достал из-под куртки пистолет. Дважды щелкнул пальцем по «пчеле», заговорил рокочущим басом, одновременно закрывая за собой массивную дверь, представлявшую серьезную проблему для любого медвежатника:

— Нексус, Митрич, Октава, всем — красный код! Митрич, обеспечь отход через вентиляцию. Леон, действуешь по обстоятельствам. Постараешься прикрыть нас на улице, если сумеем выйти. Нексус, включай помехи, Октава…

Волна ультразвука лавиной воющих камней обрушилась на головы людей на девяносто пятом этаже. На мгновение Эпикур замер, сжимая руками разрывающуюся голову, затем сработал автоматический глушитель волн, и люди, сжавшиеся по разным углам квартиры, вскинулись навстречу опасности.

Митрич одним ударом выбил люк вентиляционной шахты, ведущей вниз, и выстрелом из пневмопушки вогнал в стенку шахты крюк для альпинистского троса. Нексус, стоявший посреди гостиной, ударил себя по пряжке пояса, и спрятанный в ремне со стороны спины магнит подбросил его к металлической люстре на потолке, где он повис живой турельной установкой — с автоматами в обеих руках. Октава, меланхоличная девушка, которую могли зажечь только звуки электронной гитары или схватка со спецназом, выволокла из комнаты кресло вместе с Магистром, успев при этом опустить на глаза мультивизионные очки. Такие же очки были и у остальных боевиков, опередивших на несколько секунд в своих приготовлениях группу захвата. Штурмовики еще только спускались черными пауками вдоль внешней стены небоскреба, вытравливая тросы, а бойцы Ордена уже заняли огневые позиции.

Эпикур помчался в гостиную, чувствуя, как разогревается на ходу тело, как закипает от адреналина кровь, как натягиваются струны нервов, звенящей дрожью передавая импульсы скручивающимся в жгуты мышцам. В ушах зазвучала музыка боя, тяжелый клокочущий драйв пронизывал человека от затылка до ступней.

Вот равномерный и стремительный ритм бьющегося сердца, глухая, но мощная барабанная дробь которого держит на себе всю звуковую надстройку. Вот трескучие одиночные удары литавр — это шорох шагов по ворсистому ковру; шагов, или, скорее, прыжков, разделенных несколькими метрами каждый. Вот гитарные аккорды, как хрустальный перезвон пиршественных кубков — это брызгами стекла разлетаются окна. Вот завизжали волынки — это пули дырявят воздух, а вот звон колокольчиков — это сталкиваются друг с другом гильзы, веером летящие из-под затворов.

Одним длинным прыжком преодолев почти всю Комнату, вытянувшись в полете, как тигр на китайских занавесках, Эпикур врезался в одного из штурмовиков, уже мертвым телом висящего на тросе, и вместе с ним вылетел в пространство за стеной. Открылись далеко внизу огни полицейских машин и донесся пронзительный вой сирен, но Эпикур вниз не смотрел, поливая очередями спины висящих в оконных проемах людей. То же самое делал Нексус изнутри комнаты. Взрыва шоковых гранат, которые кинули внутрь оперативники, бойцы Ордена почти не заметили — очки со встроенными поляризаторами лишь на мгновение потеряли прозрачность, экранируя световую волну, а глушители звука защитили ушные раковины от волны ударной.

Описав дугу снаружи небоскреба, Эпикур отпустил трос и влетел обратно в комнату; колобком прокатился по усыпанному гильзами и битым стеклом ковру и замер возле стены, перехватив оружие. Первая группа была уничтожена — в окнах висели, покачиваясь на тросах, шесть трупов, похожие на марионеток в кукольном театре. Со стороны прихожей раздался звук взрыва — другая группа пробовала на прочность дверь. «Пчела» донесла голос Леона:

— Работаю на первом этаже. Снаружи полно полицейских, я включил все аварийные системы, какие мог, так что внутрь здания они пока не войдут, но и нам будет выйти проблематично. Надеюсь, у вас есть запасные варианты?

— Есть, — ответил Эпикур. — Митрич, уходите с Магистром на минус первый, дальше по канализации.

— Понял. Нам нужно минуты две. Обеспечьте прикрытие.

— Нексус, Октава, как дела? — спросил Эпикур.

— У меня в норме, — раздался голос девушки. Для нее, как и для Эпикура, звучала боевая музыка, чуть приглушенная в минуту затишья, — рокот барабанов, рев труб, стон и плач любимой гитары.

— Есть попадания, — хрипло ответил Нексус.

Эпикур заметил, что с пояса Нексуса падают, темными точками пронизывая дымящийся пылью воздух, капли крови. Внезапно они замедлили свое движение, тягуче расплавляясь в тонкие нити, соединяющие верх и низ комнаты. Время застыло, даже пульсация сердца на мгновение прервалась — чтобы ударить по венам с новой силой сгустками крови, когда в оконные проемы скользнули гибкие тени.

Эти бойцы были лишены защитного снаряжения и сверхточных компьютеров, управляющих интеллектуальными прицелами автоматов. Их оружие стреляло быстрее и точнее любого другого, их силуэты, двигаясь в танце смерти, скользили вдоль стен размазанными контурами — так цветные пятна на глазной радужке перемещаются быстрее, чем человек успевает перевести взгляд. Эпикур мог лишь чувствовать на таком уровне, на котором они действовали.

Он успел выкатиться из комнаты в коридор, ведущий в прихожую, отметив краем глаза, как безжизненно повис тряпичной куклой Нексус, и почувствовав, как впиваются в спину злыми шершнями пули — много пуль. Одна ударила в поясницу, и ноги тут же ослабли и споткнулись о безжизненное тело лежащей ничком Октавы. Опершись на руки, Эпикур перебросил через девушку свой корпус и, упав на спину, успел выпустить вдоль пола, ставшего для него потолком, смертоносную очередь в штурмовика, вползавшего на корточках в коридор поверх выбитой взрывом двери. И еще успел услышать, как Митрич крикнул: «Ушли!», и поднять себя рывком, схватившись за драпировку стены, прежде чем очередь из тяжелого пулемета перерубила его надвое.

За мгновение до смерти Эпикур, может быть, впервые в жизни улыбнулся: он умер, выполняя свой долг.

* * *

Вход в вестибюль бывшей станции метро был заделан массивными каменными плитами. Шелест зажег большую лампу «холодного свечения», и мертвенно-бледный свет залил все вокруг, замазав стены мелом, потрескавшийся потолок — побелкой, а пол, усыпанный битой плиткой, и без того казался будто покрытым пеплом. Лица людей стали похожи на восковые маски, одежда — на погребальные саваны. Даже голоса зазвучали как-то отдаленно, будто доносясь из другого мира. «Призраки из будущего бродят по обломкам минувшего, — подумал Лекс. — Обломки и блуждающие тени — вот и весь наш мир».

— Это и есть ваше убежище? — спросила Леля.

— Нет еще, — ответил Шелестов. — Подождем здесь. Я дал знать ребятам, они там подготовятся к нашему визиту.

Лекс понял — что-то не так. Повисла тишина. Трое стояли, глядя друг на друга. Толчки сердца, казалось, отражались воздушной волной от глухих стен и низкого потолка, ударяя в уши пульсацией кровяного давления.

— Всем бойцам! Красный код! Повторяю, красный код! Немедленно покинуть квартал, повторяю, немедленно… — взвыл передатчик — «пчела» на виске Лекса. Он сжал в кулак руку, чувствуя, как натягивается кожа на костяшках пальцев. Взглянул на Лелю.

— Мой позывной в контртеррористической группе — Элай, — сказала она. — Ты прокололся на ликвидации Френкеля, Лекс. В том районе есть химический комбинат, который вырабатывает редкое сырье. Его составные части всегда присутствуют в осадках. На твоем плаще, который ты выкинул в мусоросборник уже в своем квартале, присутствовал полный состав этих компонентов. Полицейские ищейки взяли твой след до самой квартиры. Мы могли тебя повязать сразу же, но нам был нужен Магистр и, по возможности, вся группировка. Для этого я вышла на Темина, и он организовал встречу в школе. А дальше ты сам все сделал, я только поддакивала — мол, хочу вступить и все такое. Сейчас всех ваших уже взяли, остались вы двое и те, кто в убежище. Если откроете вход в убежище, мы оформим вам явку с повинной. Сопротивляться бесполезно, в метро уже находятся наши люди, и через минуту они будут здесь.

— Леля, это нечестно с твоей стороны, — сказал Лекс. — Грязная игра. Мы же друзья детства! Если бы на твоем месте была любая другая девушка, я бы не повелся на эту уловку.

— Честная игра! — фыркнула она. — Вы, ребята, вне закона, и против вас разрешены любые приемы. Я делаю свою работу, за которую мне, между прочим, неплохо платят. А ты, Лекс, просто сентиментальный дурак. Все, игры окончены. И не вздумайте хвататься за пушки!

— Это почему же? — с нехорошей усмешкой произнес Шелест, медленно занимая позицию в одной из вершин треугольника, образованного тремя людьми.

— Потому что ваш «икс-9» — это вчерашний день, — холодно улыбнулась Элай, стягивая с бритой головы двухцветный парик.

Лампе «холодного свечения» вздумалось устроить светомузыку — она замигала частым моргающим светом, как тень от бегущего за окном монорельса частокола фонарных столбов. А музыкальное сопровождение зазвучало в ушах Лекса одновременно с тем, как начал действовать «икс-9», который включился на запах адреналина, будто гончий пес, и теперь вовсю кипятил кровь. И как побочное действие препарата (так это объяснял себе Лекс, не беря в расчет собственное увлечение электронной музыкой), завибрировал на слуховом нерве динамичным ритмом жесткий металл, вкупе с освещением создавая иллюзию дискотеки. Только танцы предстояли жестокие.

— Начали! — Шелестов прыгнул вперед, а Лекс назад, выхватывая из-под плаща пистолет. Время замедлилось, а электронный ритм зазвучал в висках бойцов с оглушительной силой, сопровождая каждый удар пульсирующего в груди сердца. Элай метнулась вперед, уходя от захвата Тихона, и выбила у Лекса пистолет ребром ладони. Кулак ее второй руки прошел в Миллиметрах от лица Лекса — тому чудом удалось увернуться, и он понял, что намного проигрывает ей в скорости.

Лекс попытался схватить ее за плечи, ударить коленом в живот, а головой в лицо, но Элай, действуя в бешеном темпе, ушла от всех его атак, попутно раздробив ему переносицу внутренним ребром ладони и подбив колено боковым ударом стопы. Лекс попытался разорвать контакт с ней, отпрыгнув назад, но она догнала его в прыжке, ударила носком ноги в диафрагму, лишив дыхания, коленом другой ноги в грудь, а ладонью перебила ключицу. Падая на спину с сидящей на груди амазонкой, Лекс понял, что сейчас она раздавит ему ребра и у него разорвутся внутренности. Он согнулся и ударил коленями Элай в спину, перебросив ее через себя, а сам упал на загривок.

Шелест в это время добежал до стены, где секундой раньше стояла Элай, оттолкнулся от гранитной плиты и вышел ногами вверх, прогибаясь назад и доставая из-за пояса полицейский парализатор. На остановку пришлось бы потратить больше времени, — продолжая бежать чуть ли не по потолку, он начал стрелять, но Элай с поразительной скоростью перемещалась по дуге, уходя с линии прицела, и заряды станнера шершавым ионным ветром щекотали потрескавшийся камень стен. Мерцавшая лампа превращала картину в ирреалистичную кинопленку, состоящую из череды кадров, ломавшей движения участников на отдельные позы, зафиксированные вспышками.

Упершись рукой в пол, Шелест почти сумел завершить кульбит, когда на него налетела Элай. Она немного промахнулась, но все равно успела вогнать два кулака ему в бок, а коленом вломить в пах. Шелест ушел от последнего удара, подставив бедро, но Элай, затормозив так, что ее каблуки процарапали борозды на пыльном полу, добавила еще удар ногой в грудь, который отшвырнул Шелеста прямо на груду хлама, где стояла химическая лампа. Свет погас, бросив участников боя в темноту.

Алексей уже стоял на ногах и поспешно опустил на глаза очки. Очень вовремя, чтобы увидеть, как падает Шелестов и как Элай изготовляется для новой атаки. Черное трико, огромные темные глаза, гладкая кожа головы — она не то что на женщину, на человека походила мало. «Андроид. Наверное, она андроид», — подумал Лекс; ему хотелось так считать, но он понимал, что эта догадка неверна.

— Беги, Тихон! — закричал Лекс, бросаясь вперед.

Он успел провести серию ударов, не достигших цели, прежде чем обтянутое черной тканью колено врезалось ему в лицо. Падая в очередной раз на пол, Лекс успел подумать, что на этот раз ему вряд ли дадут подняться. И мысль вызвала у него сожаление — ему не хотелось умереть в бою, не доведя до конца дело Ордена.

* * *

Я очнулся в небольшой комнате, судя по интерьеру, тюремной камере. Вскоре меня отвели на допрос в другую комнату, лишенную окон, с матовыми стенами, очевидно, прозрачными с одной стороны. Я сел за стол, огляделся, прикинул, сколько может быть времени. Потом подумал о судьбе Шелеста и других ребят из Ордена. Мысли были безрадостными. Я нащупал на руке маленькую пластинку, которую дал мне Магистр — пульт дистанционного управления. В этот момент в комнату зашел Темин.

— Сашка? — я удивился, но быстро вспомнил, что говорила Леля. — Значит, ты тоже участвовал в операции?

— Я здесь ни при чем, — хмуро ответил Темин. — Я ни о чем не знал до последнего момента. Но я могу помочь тебе. Леша, ты понимаешь, насколько серьезно твое положение? Тебя может спасти только одно — если ты обо всем расскажешь.

— О чем же? — спросил я.

— Ну, например, о вашем проекте «ММ-79». О том, на что вы использовали деньги Синдиката. О целях, какие ставил перед собой этот ваш Орден.

— Так вам известно о «ММ-79»? — задумчиво протянул я. — И кто же вам об этом сказал? Магистр? Или вы не смогли его взять?

— Сотрудники Бюро Расследований взяли всех ваших, Магистра в том числе, — сухо ответил Темин. — И службисты, хочу заметить, просто рвутся с тобой побеседовать. Они дали мне шанс уговорить тебя по-хорошему. Так что лучше не осложняй свое положение и расскажи, где находится ваша лаборатория.

— По-хорошему, говоришь? — усмехнулся я. — Пусть бы уж лучше сразу тащили сюда свои наркотики и гипноизлучатели. Только это бесполезно. Самого главного — кодов доступа к «ММ-79» — я не знаю. И никто не знает.

Я незаметно набрал код активации на пластинке, прикрепленной к руке. Они должны были меня обыскать. Скорее всего, я нахожусь в следственном изоляторе какого-нибудь полицейского управления. В изоляторе спецслужб все было бы намного строже. Пришла запоздалая мысль: ведь я не увижу больше Магистра. С другой стороны, я бы все равно его больше не увидел. А вдруг меня обманывают, и он остался на свободе? Тогда эта штука не сработает — у нее небольшая дальность действия. Хорошо бы это было так.

— Послушай, Саша, объясни мне, как могло получиться, что Леля оказалась специальным агентом? Ты знал об этом? Только скажи честно, в память о нашей былой дружбе, которую ты ценишь куда больше, чем я.

Темин смотрел на меня с нескрываемым раздражением.

— Я так в тебе разочаровался, Лешка! А Леля… Нет я не знал, это и для меня было неожиданностью. Но знаешь, что я тебе хочу сказать? Ей совершенно наплевать на всех, и на нас с тобой в том числе. Ей за работу хорошо заплатили, и теперь она уехала куда-то в тропики — тратить деньги на красивую жизнь.

— Вот в этом-то и дело, Саша, — вздохнул я. — Какого человека ни возьми, кому ни глянь в душу, везде одно и то же — эгоизм и равнодушие. Они думают только о себе. Они лелеют свои пороки — глупость, жадность, властолюбие. Они не желают меняться.

— Не все такие, — возразил Темин.

— Не все, но большинство. Проблема в том, что человек просто не готов к тем благам, которые дает ему цивилизация. Он не хочет становиться лучше, потому что у него и так все есть. А без прогресса человеческой личности невозможен прогресс общества, прогресс человечества в целом.

— Ты хорошо говоришь, — покачал головой Темин. — Только дело сейчас не в этом. А в том, что вы с товарищами убивали людей, совершали преступления, использовали запрещенные биологические препараты. Вы преступники!

— Мы революционеры, и я тебе пытаюсь это объяснить. Если человек не хочет меняться, надо заставить его это сделать. Иначе нас ждет остановка, тупик в развитии. А остановка — это смерть. Мы как жадные тараканы, доедаем последние крошки своей родной планеты. Когда мы поймем, что человек должен отдавать больше, чем берет? Если мы не хотим, чтобы наша цивилизация обратилась в прах, исчерпав природные ресурсы, мы должны подумать о будущем. А ты представляешь человека будущего, пронзающего пространство и время на космических кораблях, разгадывающего тайны Вселенной, создающего цивилизацию галактического масштаба и при этом наделенного душой человека сегодняшнего, обремененной мелочными амбициями, себялюбивыми устремлениями, алчностью и корыстолюбием? Я — нет, потому что этого не будет. Наша цивилизация раньше погибнет, Разложившись изнутри, сгниет и рухнет в бездну анархии и нового варварства. Я не хочу, чтобы это произошло, потому что я верю в человеческие возможности. Мы научились менять себя, перестраивать свою генетическую структуру — так почему бы нам не воспользоваться этим, не создать нового, идеального человека? Не вытравить из его души все мелкое, низкое, грязное, оставив место только для высоких чувств и устремлений и положив тем самым новый виток человеческой истории, дав начало новому виду — Человек Совершенный? Тем более что это единственный способ преодолеть застой, в котором оказалось наше общество.

— Единственный или нет — это еще неизвестно. Тем более что не все считают, что сегодняшняя стадия развития — это застой, — возразил Темин. — Но даже если так, кто дал вам право убивать людей?

— Никто, — согласился я. — Но нам нужны были деньги, а их мы могли получить только у криминального Синдиката за выполнение специальных заданий. Ведь мы стали преступниками уже за одно то, что использовали генетические препараты. Да, быть может, правы будут те, кто назовут нас кровавыми чудовищами. Но мы готовы умереть ради того, чтобы создать новую совершенную породу людей.

— Вы-то готовы, потому что вы фанатики, — мрачно возразил Темин. — Но ты понимаешь, что будет, если разрешить генетические опыты? Ведь это значит выпустить джинна из бутылки. Кто-то захочет создать идеального человека, а кто-то — машину для убийства. Вы представляете, в какой хаос повергнете весь мир? Мне страшно даже представить это.

— Из хаоса родилась когда-то Земля, — сказал я. — Рано или поздно человек должен прийти к тому, чтобы изменить себя — это закон эволюции. Раньше этими законами управляла природа. Но мы уже стоим над природой — значит, мы сами должны управлять собственной эволюцией. И если человек не готов к этому сейчас, то он никогда не будет готов. Потому что современное общество не хочет, чтобы он менялся. А наш Орден даст людям препарат, с помощью которого они смогут самостоятельно перестроить свой генетический код. Это как конструктор. И пусть каждый решает сам, кем он хочет быть. Те, кто не готов, просто ничего не сделают, оставят все как есть. И вымрут, как динозавры, когда Человек Совершенный станет господствующим видом.

— Утопия, — усмехнулся Темин. — Даже если ваш «ММ-79» сделает этот препарат, вы не сможете изготовить его в достаточном количестве.

— А вот это мы посмотрим, — сказал я. В комнату вошел Томсон.

— Ничего мы смотреть не будем, — зло бросил он. — Только что во время допроса погиб ваш Магистр. У него под кожей головы оказалась вшита взрывчатка, и заряд превратил его мозг в кровавую кашу. Это ваших рук дело?

Я пожал плечами.

— Проклятые фанатики! Ничего, мы еще доберемся до этого вашего «ММ-79»! А с вами разговор будет очень длинный. Не надейтесь, что вам удастся так же легко отделаться, как вашему Магистру. Обыскать его!

В комнату ворвались трое людей в полицейской форме и схватили меня. Темин оказался зажат в стороне. Пока меня обыскивали, в комнату зашел еще один человек. Он тоже был одет, как полицейский, но когда я посмотрел на его лицо, я чуть не рассмеялся от радости. Это был Шелест.

Пшик! — и Джексон сполз на пол, схватившись рукой за грудь. Пшик-пшик-пшик! — трое полицейских неуклюже развалились на полу возле меня. Шелест держал в руке пистолет с глушителем и подмигивал мне. Я поднял запястья, демонстрируя наручники. Пшик! — и я свободен.

Темин молча смотрел, как мы уходим.

— Я боюсь, — сказал он мне в спину. — Боюсь, что выйдет по-вашему.

— Я тоже вначале боялся, — ответил я. — Перемены всегда страшат.

* * *

Хитиново-черный, как панцирь жужелицы, остов Штурмового вертолета лежал среди обломков бетонных Плит на окраине недостроенной взлетной полосы. Где-то позади, среди плотного строя стальных башен города курились дымы от попаданий ракет — угнав боевой вертолет, Шелест успел израсходовать почти все боеприпасы и продемонстрировать, что не зря учился пилотажу на компьютерном симуляторе.

Шелест и Лекс стояли возле сбитого вертолета. Вдалеке стонали полицейские сирены, трещали винтами геликоптеры, торопливо рассаживались по машинам оперативники из группы захвата. Бессолнечное осеннее небо дышало моросью мелкого дождя, и земля, взрыхленная сломанными лопастями, быстро обращалась в грязь.

— Я убил Магистра, — сказал Лекс.

— Ты сделал для него единственное, что мог сделать, — ответил Шелест. — Он уже был мертв с того момента, как попал в руки к ним. Если бы они раскололи его и получили коды «ММ-79», все наше дело пошло бы прахом. А теперь у нас есть шанс довести борьбу до конца. Идем, Лекс-второй. Мы должны торопиться, до ближайшего входа в подземку совсем не близко, а уйти от ищеек мы сможем только там, в подземном лабиринте. Идем.

— Я не второй, — задумчиво ответил Лекс. — Теперь я — первый. Того, другого, больше нет. Как и любой обычный человек, он испугался борьбы и предпочел сдаться. И знаешь, что означает эта моя победа над самим собой? Что мы с тобой тоже победим в нашей борьбе. Потому что человек только тогда становится человеком, когда стремится к идеалам, а без этого он — просто животное, не заслуживающее уважения. Мы правы, и остальные это поймут рано или поздно. Идем. Нам еще надо многое сделать, но одно я знаю точно — мир уже никогда не станет прежним. Благодаря нам и таким, как мы. И однажды человечество — новое человечество — скажет нам спасибо.

— Мы за спасибо не работаем, — криво улыбнулся Шелест.

— Верно, — задумчиво произнес Лекс. — Я согласен на памятник. Посмертно, разумеется.

Они оба сдержанно рассмеялись, как люди, знающие цену своей жизни и готовые эту цену заплатить. Если понадобится, то заплатить за весь мир.

— Да, кстати, — сказал Лекс. — Для конспирации нам нужно сменить имена. У меня есть знакомый, который сделает новые документы. Не возражаешь против того, чтобы называть меня Мирославом? Мирослав Меченов. По-моему, звучит неплохо.

Василий Орехов.

Последняя охота.

1.

Судя по всему, в обледенелом мире безымянной планеты существовало некое подобие утра. Чернильный мрак окружающего пространства неожиданно стал тонким, как папиросная бумага. В глубоких каменных пещерах дрогнули и колыхнулись стылые озера жидкого кислорода. На фоне разгорающегося зарева из-за неподвижных, причудливо изуродованных метеоритами зубцов дальней горной гряды внезапной вспышкой показался краешек чужого ослепительно-голубого солнца. Искаженный туманом и обманчивой перспективой, на мгновение он померк, пересекая по диагонали одну из ледниковых вершин, скользнул вверх по ущелью и вспыхнул вновь несколькими градусами правее. Повернув голову, Лафарж сумел различить, как со склонов гор в глубину долины потянулись огромные и невесомые облака потревоженного инея. Перевалы окрасились в бирюзовый цвет. Многокилометровые, неправдоподобно четкие тени скалистых пиков отвесно упали на растрескавшееся от ежесуточного чудовищного перепада температур низинное плато, покрытое густым слоем дымящегося кристаллического снега. Темнота неторопливо отступала с плоскогорья, подолгу задерживаясь возле громоздких валунов, расколотых жестоким морозом, цепляясь за острые карнизы и оставляя черные лужицы под осыпающимися базальтовыми уступами.

Прошла целая вечность абсолютного холода, прежде чем голубой диск с неровным нимбом протуберанцев целиком поднялся над горизонтом. Подтаявшие массы рыхлого снега начали обрушиваться в предгорья титаническими лавинами. Шершавые, слоистые, сизые от тонкой известняковой пыли ледяные шапки, уродливые грибы, выросшие на валунах за короткую местную ночь, заструились тягучими ручьями жидкого хлора, который быстро испарялся и плотными ядовитыми клубами расползался по поверхности скал. Оставляя за собой смазанный зеленоватый след, анилиновая звезда начала очередное патрулирование в небе одинокого космического острова, миллиарды лет бесцельно дрейфующего посреди Великой Пустоты.

Окружающее пространство внезапно потемнело — зафиксировав критический уровень освещенности, опасный для сетчатки глаз виртуального пилота, контроллеры автоматически понизили яркость экранов внешнего обзора. Лафарж моргнул от неожиданности и перевел взгляд на мерцающее серебром табло хронометра, парившее перед ним на расстоянии вытянутой руки рядом с горизонтальной строкой программного меню. Наступление очередного рассвета означало, что прошло не меньше двух часов бортового времени с того момента, как они с Семеновым проникли внутрь защитного периметра базы. По предварительным расчетам, на всю операцию им отводилось три четверти часа плюс-минус десять минут, включая акцию прикрытия и отход. Запас времени был минимальным и не оставлял возможности для маневра, но охотники рассчитывали воспользоваться эффектом неожиданности и беспрепятственно исчезнуть задолго до объявления общей тревоги. Однако нелепая гибель Волка в самом начале миссии отправила детально разработанный план к чертям. В результате вместо того, чтобы, посеяв панику среди пиратов, отступать к подпространственному коридору, Лафарж был вынужден Ужом ползти над плоскогорьем, укрываясь от боевых кораблей, которые обезумевшие от ярости вражеские пилоты все-таки сумели поднять с разгромленных стартовых площадок.

Оставшаяся справа глубокая вулканическая выемка была доверху наполнена чернотой. По ее краю параллельным курсом двигался неразличимый среди скользящих теней злополучный пассажирский лайнер. Огромный корабль с трудом маневрировал среди исполинских известковых колонн и проросших из почвы пятидесятиметровых ледяных игл, однако Лафарж надеялся на мастерство и самообладание его пилота. Противник временно потерял их из виду, и теперь необходимо было перевести дух и без спешки просчитать, как действовать дальше.

Анализируя сложившуюся обстановку, звездный охотник с тоской убеждался, что шансов на благополучный исход у него мало. Федеральная эскадра должна была появиться лишь через несколько часов бортового времени. Драться в одиночку Лафарж не хотел, поскольку не был самоубийцей, однако дожидаться подкрепления он тоже не мог — четыре черные точки, выстроившись полукругом в нижнем углу дополнительного виртуального окна, настроенного на поиск цели, все ближе подбирались к его убежищу. Четыре дискообразных боевых «ската» висели над дневной стороной безымянной планеты, нащупывая беглецов зеленоватыми расширяющимися лепестками сканирующих лазеров.

У низкого перекошенного горизонта, головокружительно обрывавшегося в бесконечность космического пространства, вспыхнуло и растеклось гигантской полусферой мутное сиреневое свечение — судя по всему, пиратам удалось восстановить силовой купол своей полуразрушенной базы. Впрочем, теперь это уже не имело абсолютно никакого значения. Снизившись до предельно допустимой высоты, Лафарж подобрался к скалам на такое расстояние, что мог протянуть руку и потрогать пористые плоскости иссеченных свирепым климатом базальтовых плит. Разумеется, это была иллюзия, вызванная работой системы виртуального пилотирования, поскольку между охотником и поверхностью обледенелых камней находились подсобные помещения, орудийные отсеки и наружные броневые панели обшивки «кондора», а также несколько десятков метров водородной атмосферы. Эффект присутствия создавала сеть телеметрических виртуальных камер, установленных в разных точках корпуса звездолета, которые транслировали трехмерное изображение на шлем Лафаржа, оборудованный специальными очками-экранами. На эти экраны, кроме того, выводился внутренний коммуникационный канал, а также дополнительная информация, обработанная компьютером.

Все следящие устройства располагались на обшивке таким образом, чтобы звездный охотник воспринимал контуры боевого корабля как очертания собственного тела. Это позволяло ему мгновенно ориентироваться в пространстве и уверенно маневрировать. Значительно облегчал управление кораблем комплекс обратной связи: для того, чтобы совершить какой-либо маневр или пустить в ход оружие, Лафаржу нужно было лишь вообразить требуемое действие. Встроенные в шлем нейронные датчики фиксировали изменение интенсивности биотоков мозга пилота, определенным образом реагирующего на конкретную ситуацию, и передавали соответствующую команду бортовому компьютеру. Применение комплекса обратной связи было весьма эффективным — в сражении космических кораблей, когда счет времени чаще всего велся на десятые доли секунды, мысленный приказ порой выполнялся системой управления раньше, чем боец сам успевал осознать его. Единственным ограничением скорости прохождения команды была скорость человеческой мысли.

Движущиеся плоскости сканирующих лучей безумными светящимися бабочками метались по причудливым скальным наростам, по зигзагообразным кавернам, затянутым водородным льдом, по трещинам, выемкам и впадинам каменистой пустыни, бессильные выловить в хаотичном переплетении линий и пунктиров на радарах два крошечных пятнышка, скрывающихся в сумраке дальнего каньона. Одна из бабочек взмахнула прозрачными крыльями прямо перед лицом виртуального пилота, и тот криво усмехнулся. Если бы Семенов не полез на рожон, все было бы иначе. Два боевых «кондора» могли оказать вполне достойное сопротивление четырем маломощным рейдерам. Однако обгорелые останки напарника покоились сейчас в долине неподалеку от пиратской базы, а доблестный Ястреб Лафарж позорно прятался от горстки озверевших космических крыс, ибо соотношение сил сложилось не в его пользу.

Лафарж знал Семенова больше десяти лет, но за все это время они провели только две совместные операции — Волк предпочитал работать в одиночку. Они не были друзьями, их знакомство ограничивалось случайными встречами в «Пьяной Лошади». Получив вознаграждение за очередную выполненную миссию, Семенов сутками просиживал один за угловым столиком и мрачно пропивал свой заработок, время от времени выставляя щедрое угощение подвернувшимся под руку коллегам. Порой под руку попадался Лафарж, но и тогда разговора между ними не получалось — Волк предпочитал отмалчиваться, фиксируя взгляд на чем угодно, но только не на собеседнике. Иногда Ястребу казалось, что у Семенова стремительно развивается кататония — отгородившись от окружающего забором пустых бутылок, он мог просидеть несколько часов подряд не меняя позы, не произнося ни слова, отстраненно созерцая колышущуюся в бокале ярко-голубую, словно свет чужого солнца, маслянистую жидкость. Впрочем, периодические приступы апатии, равно как и непрекращающиеся запои, не мешали ему с блеском выполнять новые задания спецслужб, транспланетных корпораций и частных клиентов.

Хроническая угрюмость, страсть к уединению и склонность к неоправданному риску стали причиной того, что завсегдатаи Охотничьего клуба окрестили его Волком. Именно так обычно и зарабатывали боевые прозвища — не на космических трассах и не на полях сражений, а за бокалом подогретого наркопива. Над стойкой клубного бара витал расплывчатый, но устойчивый слух о том, что в начале карьеры Семенову пришлось убить на Поединке своего близкого друга, после чего он стал похож на потерявший ориентацию «тираннозавр». Неимоверное количество выпитого не оставляло следов на его лице, его реакция оставалась молниеносной, но странная пустота, сочившаяся из его глаз во время раздумий над бокалом, с каждым годом становилась все черней и глубже. Инстинктивно Ястреб недолюбливал этого нелюдимого пилота, однако Семенов принадлежал к Охотничьему братству, и Лафаржу теперь было больно думать о том, что еще один из его братьев не сумел дожить до возраста благовестного Октопуса Христа…

Пронзительный писк радара вернул виртуального бойца к действительности. В правой части дополнительного радарного окна возникла еще одна черная точка. Секундой спустя Лафарж разглядел у себя над головой магниевую вспышку света, отраженного обшивкой пассажирского лайнера. Сдали нервы у первого пилота либо перед его кораблем неожиданно появилось какое-то препятствие — так или иначе лайнер на мгновение показался над изломанной линией каменистых пиков, и изогнутые вращающиеся плоскости сканирующих лучей пересеклись на его корпусе.

Игра в прятки закончилась внезапно, но Лафарж был готов к этому. Мысленным прикосновением к крайнему правому квадратику парящего в пространстве менеджера программ он перевел все системы корабля в боевое положение. Массивный «кондор» вынырнул из дымящейся котловины, словно чудовищная, трепещущая в клубах хлорного пара бронированная оса, окутанная золотистым ореолом плазменного залпа. Сброшенные охотником вспомогательные псевдокрылья с установленными на них бластерами, несколько мгновений скользившие с двух сторон от его звездолета, должны были дезориентировать противника — при удачном стечении обстоятельств на радарах это выглядело как звено атакующих легких истребителей. Увлеченные лайнером пираты слишком поздно зафиксировали новую цель и, не сумев оперативно перестроиться в боевой порядок, бросились врассыпную, спасаясь от мчащихся прямо на них противников, извергающих лавину ослепительного огня. Один из «скатов», занимавших позицию в центре строя, камнем упал вниз, к поверхности планеты, второй резко ушел вверх. Метнувшись в образовавшуюся щель, Лафарж догнал третьего пирата и прежде, чем тот успел опомниться, оказался в его «мертвой зоне». С этого расстояния противники не могли атаковать друг друга, поскольку плазменная вспышка при поражении цели уничтожила бы самого атакующего. Выключив таким образом из игры трех лишних участников, чтобы не сражаться сразу на несколько фронтов, звездный охотник за доли секунды расправился при помощи псевдокрыльев с четвертым, огневая мощь которого значительно уступала мощи «кондора». Поглотив торопливые плазменные плевки обреченного рейдера, шквал вращающегося пламени разорвал его корпус и расплескался в пространстве, лизнув обшивку корабля Лафаржа — удар был нанесен с очень близкого расстояния, почти из «мертвой зоны».

Сделавшие свое дело псевдокрылья с бластерами, потеряв скорость, начали падать, захваченные силой притяжения безымянной планеты. В следующее мгновение пираты опомнились и сомкнули строй, однако теперь их было только трое, и это давало охотнику некоторые шансы на победу. Чудом избежав столкновения с остатками уничтоженного корабля, Лафарж нырнул вниз, к скалам. Пространство за его спиной качнулось от сокрушительного залпа, который поспешил дать третий «скат».

Рассыпавшиеся веером рейдеры сели «кондору» на хвост. Оглянувшись, охотник отчетливо разглядел ослепительные молнии, вспыхивавшие в излучателях преследователей — один впереди, двое других сзади. «Маленькая дистанция, — Лафарж поморщился. — Секунд через двадцать они прихлопнут меня, как муху…».

Навстречу стремительно неслась пустынная долина. Из гигантских трещин в почве били фиолетовые газовые гейзеры, густой желтый пар тек по оплывшим ледниковым склонам. Огромная тень горного хребта, похожая на сгорбленного, ощетинившегося зверя, извиваясь, ползла к плоскогорью. Усилившийся ветер выгнал из ущелий туман, скомкал его и швырнул в приближающиеся корабли.

Расстояние между Лафаржем и преследователями быстро сокращалось. Пока виртуальному пилоту удавалось успешно сдерживать огневую активность противника, разбрасывая во все стороны ложные цели для ракет и магнитные ловушки для плазменных выстрелов, однако на минимальном расстоянии эти трюки могли не сработать. Ответный огонь охотника также не причинял террористам особого вреда — они лишь слегка отклонялись от курса, пропуская мимо себя ослепительные росчерки плазмы. Имея дело с тяжелыми истребителями, аналогичными по классу его собственному, Лафарж мог бы, уповая на свое мастерство пилотирования, попробовать несколько сложных маневров в ущельях и среди горных вершин — даже если бы противники и не разбились о камни, пытаясь следовать рискованной траектории охотника, им пришлось бы уклоняться от столкновений и терять драгоценные секунды. Однако маленькие подвижные рейдеры не испытывали никаких затруднений, совершая фигуры высшего пилотажа невысоко над скалами. Лафаржу срочно требовалась новая тактика, поскольку беспорядочное бегство себя явно не оправдывало.

Впереди снова сгустилась чернота, горизонт приблизился, горы ушли вниз, и в глубине долины открылся глубокий известняковый каньон, стилизованной молнией рассекший мерзлый грунт плоскогорья. На дне каньона все еще царила ночь — сюда, на полуторакилометровую глубину, пока не проникли лучи безумного светила, которое уже уничтожило весь снег в долине и теперь пожирало высокогорные ледники. Осыпающиеся стены гигантской трещины густо покрывала тонкая матовая паутина выступивших на поверхность цинковых жил. С этим каньоном можно было сыграть старую, как мир, но довольно эффектную шутку.

Усилием мысли Лафарж направил свой боевой корабль в трещину, чуть сбросив скорость до минимума. Трюк был рискованным — ширина каньона едва ли превышала ширину «кондора» в десять раз. Теперь любое препятствие, оказавшееся на пути, могло стать для охотника надгробной плитой.

Лафарж взмок от напряжения, с трудом минуя крутые повороты и изгибы гигантского коридора. Два «ската», нырнувшие вслед за ним в каньон, выглядели стремительными юркими пираньями, атакующими барракуду. Третий продолжал преследование поверху, пытаясь ураганным огнем прижать «кондор» к грунту. Они уже почти захлопнули створки капкана, когда охотник увидел, наконец, распластавшиеся по одной из стен ущелья многометровые щупальца цинковой жилы, проступавшие из-под толстого слоя хлорного инея. Несколько тысячелетий с тех пор, как геологический разлом обнажил это месторождение, нагреваемый местным солнцем металл расширялся днем и сжимался ледяными ночами, понемногу разрушая свою каменную колыбель. Стена каньона, заключавшая в себе жилу, была покрыта неровным узором длинных и тонких трещин, дно устилал внушительный слой известняковой пыли. Такое явление было обычным для планет подобного типа.

За долю секунды до того, как поравняться с жилой, Лафарж резко увеличил мощность двигателя, и чудовищный резонанс разорвал трещины в скалах до самого дна. Каменные стены рухнули позади «кондора», похоронив под собой один из рейдеров — охотник услышал в наушниках короткий оборвавшийся вопль изумления, а затем хриплую ругань пилота второго вражеского корабля, шедшего на значительном расстоянии следом за первым и сумевшего неимоверным усилием взмыть в небо прежде, чем тысячи тонн известняковых глыб обрушились в каньон, сметая все на своем пути.

Истребитель Лафаржа вырвался из тучи коричневой пыли словно корабль аргонавтов, проскочивший через коварные смыкающиеся скалы. Мгновенно, не давая пиратам опомниться, охотник развернулся и напал на третий рейдер, который даже не пытался оказать сопротивления — настолько неожиданно возник из обрушивающегося каньона призрачный силуэт боевого «кондора». Плазменный удар расколол «скат» на части, и оплавленные спекшиеся шары багрового шлака, в которые превратился корабль пирата, по касательной устремились к поверхности планеты.

Спасшийся из каньона противник атаковать Лафаржа не спешил. Во время предыдущего молниеносного боя охотник следил за ним краем глаза — уходя от места схватки, тот совершал какой-то странный маневр, словно собирался обогнуть «кондор» по огромной параболе. И лишь тогда, когда это ему удалось, Лафарж осознал, что маленькая точка «ската» на экране расположена теперь на одной линии с размытым пятнышком пассажирского крейсера.

Уверенный в том, что пираты будут стоять насмерть, он не сделал поправку на поврежденный двигатель лайнера. Это была уже вторая грандиозная ошибка, допущенная им за сегодняшний день — первой было то, что он позволил Волку сунуться в насквозь простреливаемое ущелье. Пока Лафарж отвлекал на себя рейдеры, громоздкий пассажирский корабль так и не смог набрать скорость, необходимую для перехода в гиперпространство. Единственный выживший «скат» устремился за ним, и прежде, чем Лафарж догнал их, приблизился к лайнеру на минимальное расстояние, заставив сбросить скорость предупредительным залпом из всех орудий.

Теперь охотник стрелять не мог: даже если бы он сумел попасть точно в рейдер, который казался детской игрушкой на фоне огромного лайнера, плазменная детонация уничтожила бы оба корабля. Ощущая пульсирующее в кончиках пальцев ледяное бешенство, Лафарж молча наблюдал, как успокоившийся пират разворачивает свой корабль, чтобы состыковаться с внешним шлюзом лайнера. Если ему удастся проникнуть внутрь, заложники снова окажутся в его руках.

— Охотник, да ты просто ураган, — одобрительно шевельнулось в наушниках. Пират говорил скрипучим голосом с омерзительным акцентом обитателей Магелланова облака. — Ты нас урыл, как котят. Однако игра все-таки осталась за мной, а?

— Черта с два, — пробормотал Лафарж.

Итак, последняя звездная охота уважаемого ветерана закончилась полным провалом, правда, при счете 3:1 в нашу пользу. Нет, совсем не так представлял себе Лафарж завершение карьеры. На самом деле для того, чтобы с триумфом отправиться на пенсию, вовсе необязательно терять напарника и сотню заложников.

Пройдя зенит, голубое солнце постепенно превращалось в размазанную рваную кляксу жгучего света. Теперь ему предстоял стремительный и плавный спуск за горизонт. В долине, словно в тигле алхимика, кипело озеро расплавленных горных пород, по его поверхности стелились фиолетовые испарения и плавали желтые известковые островки. На плоскогорье бушевали огненные смерчи, по камням струилось прозрачное вещество, напоминавшее воду, — расплавленные слезы скал.

Содержать опорную базу в таких чудовищных условиях — дорогое удовольствие. Расходы на защитное оборудование для стартовой площадки, ангаров и подземных помещений вполне способны за несколько месяцев разорить дотла небольшую колонию. Впрочем, вложенные в базу деньги окупились десятикратно — три года успешного космического пиратства значительно увеличили кассу предприимчивых ребят. Федералам и в голову не приходило искать гнездо неуловимых Черных Крыс почти в самом центре Обитаемых секторов, на крошечной планете близ Аккерма, половина которой каждый час тает от невероятного жара, в то время как другая половина покрывается многометровым слоем хлорного льда. Ребята могли бы и дальше наводить ужас на Федерацию, но допустили несколько мелких небрежностей, ухватившись за которые Лафарж сумел выйти на систему голубого солнца. Черт возьми, он сделал даже больше, чем мог, ведь первоначально планировалась лишь общая разведка. Вопреки всему, вопреки здравому смыслу и гибели напарника, вопреки тому, что у пиратов была установка, генерирующая защитное поле, и десятикратное превосходство в огневой мощи, Лафарж сумел проникнуть на базу, выкрасть заложников и напоследок разрушить несколько жизненно важных сооружений этого крысиного гнезда. Увы, увлекшись схваткой с четырьмя рейдерами, чудом уцелевшими после того, как охотник прямо на стартовой площадке разнес вдребезги два десятка их менее удачливых собратьев, заложников он потерял снова. Однако в конечном счете хищный спрут, терроризировавший Обитаемые сектора, лежал у его ног с обрубленными щупальцами, и девяносто пять звездных туристов, которыми пришлось пожертвовать ради этого, были лишь малой частью тех двух тысяч человек, кого чудовище успело проглотить раньше. Неужели это не триумф?…

Нет. Не триумф.

Слабый противник украл у него победу — победу, которая должна была увенчать его карьеру. Украл подло и нагло. Ни одна тварь в этой части Обитаемых секторов не имела права унижать члена Охотничьего клуба, старый комбинезон которого два сезона подряд висел на почетном месте в «Пьяной Лошади». Ни одна космическая крыса, дважды в год по случаю управляющая заштопанным рейдером, не могла похвастаться тем, что заставила Ястреба Лафаржа сложить оружие.

Жесткая психологическая подготовка и постоянная работа с виртуальной системой управления кораблем Приучили Лафаржа к молниеносным размышлениям, Поэтому он принял решение четыре секунды спустя после того, как в его шлеме затих голос пирата. Еще секунду охотник по традиции дал себе на то, чтобы отыскать в памяти предмет, чувство или долг, которые могли бы удержать его на этом свете. Похоже, таких вещей было много. В очередной раз убедившись, как бывало уже десятки раз до этого, что жить стоит, Лафарж невесело фыркнул и послал свой корабль вперед.

Охотника вдавило в конструкцию из переплетенных амортизационных ремней, которая мягко подалась под его телом, смягчая перегрузку. Возбужденный мозг Ястреба в последние предсмертные секунды работал четко и быстро, отдавая команды корабельным системам. Охотник знал, что ему вряд ли удастся остаться в живых после тарана, поскольку корпус корабля противника был покрыт киммеритовой броней, однако это не беспокоило его. Он слишком часто смотрел в лицо опасности и привык философски относиться к собственному существованию. Кроме того, в подобном финале имелась положительная сторона: таким образом он не умрет к сорока годам от паралича мозга, как большинство охотников-ветеранов, и не сопьется к тридцати, как большинство охотников-неудачников. И пусть завсегдатаи «Пьяной Лошади» выпьют за упокой его души, а Буйвол Мельник скажет трогательную речь в честь своего героически погибшего брата.

Видимо, пират даже не успел понять, в чем дело, когда сверкающая громада «кондора» врезалась в его рейдер. От столкновения корпус «ската» лопнул, словно скорлупа спелого ореха. Сила удара была такова, что Лафаржа едва не выбросило из амортизационной системы. Пространство вокруг него содрогнулось, голубое светило над головой описало сложную кривую и исчезло за спиной. Мимо промелькнул мертвый рейдер с выпущенными наружу внутренностями, который отшвырнуло в сторону вместе с пристыкованным шлюзом лайнера. Верх и низ поменялись местами, теперь под ногами охотника находилась безграничная сфера, наполненная звездами, а над головой нависали скалы.

Носовая часть корабля Лафаржа при столкновении была разбита вдребезги, однако некоторые его системы пока еще продолжали функционировать. Пилот ослеп на правый глаз, поскольку большинство камер и датчиков по правому борту в результате скользящего удара было уничтожено. Ястреб представил себе катапультирование, но спасательная капсула, из которой он управлял кораблем, от мощного сотрясения заклинилась в направляющих. Затаив дыхание, Лафарж напряженно слушал, как воздух тяжко давит изнутри на смятую ударом носовую часть, как со скрипом подается изувеченная обшивка. Пронзительные сигналы тревоги в наушниках шлема едва не разорвали ему барабанные перепонки. Оглушенный, он с трудом различил грохот обрушившихся броневых переборок, отсекших разгерметизированные помещения от рубки. Сейчас он никак не мог повлиять на ситуацию, и ему только оставалось ждать, чем это все закончится.

2.

В колыхании бирюзовой маслянистой жидкости действительно было что-то завораживающее. Лафарж сидел в Охотничьем клубе за любимым столиком Волка и молча смотрел в свой ополовиненный бокал. Еще один бокал местного наркопива стоял рядом с ним возле аккуратно придвинутого к столу пустого кресла — традиционное прощальное угощение для погибшего брата.

— Прошу прощения, пилот, здесь не занято? — донесся из-за его спины вкрадчивый голос.

Взвившись от негодования, Лафарж резко развернулся в кресле;

— Ворон, имей совесть! Ты что, не видишь, что я с другом?

— О. — Ворон изобразил на лице сдержанное сочувствие. — Волк?… — осторожно поинтересовался он после паузы.

— Волк.

— Вот как… — Ворон Крейвен понимающе покачал головой. — А ведь я сто раз говорил вам, ребята: только идиоты связываются со спецслужбами…

— Пожалуйста, засунь свое мнение себе поглубже в задницу.

— Прости, Ястреб.

Оторвавшись от созерцания наркопива, Лафарж поднял голову, заметив, что Ворон все еще стоит возле его стола.

— Какие-то проблемы? — поинтересовался он.

— Насколько я понимаю, проблемы у тебя, охотник. Утенок Минелли рассказал мне, что ты остался без корабля.

Лафарж пристально посмотрел на Ворона, который с непроницаемым видом взирал на него сверху вниз.

— Вот что: пересядем-ка за стойку.

Они переместились за стойку бара. Ястреб захватил с собой свой бокал, а Крейвен заказал минерализированного сока.

— Итак, тебе нужен корабль.

— К черту корабль, Ворон. Знаешь, перед вылетом я никому ничего не говорил… Охотничье суеверие, что ли. Это была моя последняя охота. Я отправляюсь жить в Метрополию, и будь оно все проклято.

— Ястреб, побойся Неба! Ты же в числе лучших охотников! Твой комбинезон два сезона подряд…

— Мой комбинезон — это просто старая тряпка, которая несколько сезонов валялась у меня в ящике с инструментами. Я слишком стар для такой жизни, Крейвен. Мне двадцать восемь, я и так задержался в большом космосе дольше других.

— Послушай, Ястреб, все не так просто. Задета честь Звездного братства. Ты должен выслушать меня, а потом ты решишь, отправляться тебе на пенсию или немного задержаться.

— У тебя три минуты — пока я не допью это пиво.

— Тебе известен охотник Родригес? Скорпион Родригес?

— Я несколько раз видел его в Клубе. Но это было давно, и мы вряд ли обменялись хотя бы парой фраз. Какая помощь требуется Скорпиону Родригесу?

— Да нет, помощь скорее требуется нам, а не ему… Скорпион нарушил законы Федерации и, кроме того, нарушил вторую заповедь Братства — не обращать оружия против других охотников, если только это не официальный поединок.

— Так.

— Он захватил вольфрамовые рудники на Калевале XI. Эта крошечная планета просто нафарширована вольфрамом, она дает два процента годовой добычи по Обитаемым секторам, и потеря ее рудников принесет «Интерстеллар металл» катастрофические убытки.

— Не делай из меня идиота, — прервал его Лафарж. — Стратегические объекты подобного типа обычно защищены оборонными спутниковыми системами «Аргус». Насколько я знаю, они весьма эффективны. По крайней мере, до сих пор я не слышал, чтобы кто-нибудь прорвался через «Аргус» в одиночку.

— Да, ты прав — Родригес будет первым таким человеком. Он проник через спутниковый пояс в трюме танкера-рудовоза, который пришел на Калевалу за очередной партией вольфрама. Пилоты танкера рассказывают, что он захватил их неподалеку от Оливии, но мы все же проверяем их на причастность к этому делу — слишком все гладко вышло… Когда трюм рудовоза раскрылся, Скорпион вылетел оттуда на своем «тираннозавре», молниеносно уничтожил сооружения наземной системы обороны, после чего под угрозой плазменного залпа собрал весь технический персонал и охрану, погрузил их в танкер и выслал с планеты. Теперь неуязвимость «Аргуса» играет против нас — все попытки проникнуть на рудники оказались тщетными. Мы потеряли на этом два боевых корабля. Защитный пояс надежно оберегает рудники от вторжения извне, но, к сожалению, он оказался бесполезным при вторжении изнутри.

— Каким же образом следящие системы ухитрились не обнаружить в трюме танкера боевой корабль?

— Возможно, кто-то из персонала помогал ему. Кроме того, на борту танкера не было зафиксировано никаких агрессивных веществ…

— За исключением солидного запаса холодной плазмы, — уточнил Лафарж.

Крейвен пожал плечами:

— На Калевалу постоянно доставлялись партии холодной плазмы для горнопроходческих работ.

— Выходит, он удачно нашел слабое место.

— Точно.

— Для чего ему понадобились эти чертовы рудники?

— При помощи автоматизированных систем он добывает вольфрамовую руду и переправляет ее в какую-то отдаленную колонию. После введения санкций на торговлю с мирами, поддержавшими сепаратистов, контрабанда стратегического сырья стала приносить доходы, сопоставимые с космическим пиратством.

— Он что, в одиночку управляет целым шахтным комплексом?!

— Нет, задействована только одна шахта. Если не соблюдать техники безопасности, с ней вполне может управиться один человек. Время от времени на Калевалу прибывают три допотопных рудовоза, загружаются вольфрамом и исчезают. Мы приблизительно вычислили сектор, где базируется порт назначения контрабандистов, но это — сто восемьдесят пять обитаемых миров, треть которых составляют мятежные колонии. Более точно проследить путь их следования мы не смогли — они принимают все меры предосторожности, по несколько раз минуя подпространственные коридоры.

— Вы пытались задержать рудовозы?

— Разумеется. Но, как ты понимаешь, это реально сделать только в то время, пока они еще не разогнались до шести единиц и не вошли в подпространство — то есть в непосредственной близости от Калевалы XI. А там их охраняет Скорпион. Когда трое армейских пилотов попытались захватить эти рудовозы, Родригес покинул рудник на своем корабле и уничтожил всех троих. Понимаешь, на одном «тираннозавре» за полторы минуты уничтожил трех «орионов»?!

— Ловко, — усмехнулся Ястреб.

— Тебе смешно, — горько констатировал Ворон.

— Ага, — кивнул Лафарж. — Честно говоря, я не вижу повода для вмешательства. Это ваши дела, ребята, вы их как-нибудь между собой и решайте. Ты прекрасно знаешь, что звездные охотники не охотятся друг на друга ни за какие деньги. Мой сезон закрыт, Ворон. Прощай. — Ястреб поднялся.

— Он нарушил не только федеральный закон! — Крейвен заторопился. — Он обратил оружие против братьев! Когда корпоративный совет понял, что не справляется своими силами, мы наняли и отправили в сектор Калевалы пятерых звездных охотников для патрулирования, чтобы перехватить рудовозы. Однако те больше не появлялись — по-видимому, Родригес каким-то образом сумел их предупредить. Держать без дела такой флот было слишком накладно, и мы отозвали троих. Через двенадцать часов рудовозы появились вновь. Родригес уничтожил обоих патрульных и отправил еще один караван с рудой в неизвестном направлении.

— Кого убил Скорпион? — поинтересовался Лафарж, снова опускаясь на высокий стул за стойкой.

— Младенцев. Шмель и Барс. Ты вряд ли их знал. Каждому из них еще не было пятнадцати.

Лафарж помолчал, гоняя свой бокал взад-вперед по стойке.

— Рекомендую рассказать об этом Буйволу Мельнику, — наконец нехотя произнес он. — Тогда полклуба бесплатно отправится на Калевалу, чтобы выколупнуть Скорпиона оттуда.

— Будет бойня, — пожал плечами Ворон. — Калевала нужна «Интерстеллару» целой, а не в виде облака инертного газа. Подумай, сколько твоих братьев останется там навсегда, когда вы начнете штурмовать «Аргус».

— Я понимаю. — Лафарж задумчиво побарабанил пальцами по бокалу. — Будет большая и глупая бойня.

Ворон никак не мог угадать настроение Ястреба. Он вкрадчиво проговорил:

— Ястреб, ты способен завалить Родригеса. Ты можешь выманить его за пределы спутникового пояса, прикинувшись еще одним новичком-патрульным, охотником за рудовозами. Дальше все решит твое мастерство. Когда ты свяжешь его боем, твои напарники смогут захватить Калевалу. Родригесу приходится отключать «Аргус», когда он покидает планету, иначе он не смог бы вернуться обратно. А дистанционного управления защитным поясом, разумеется, нет.

— Хорошо. — Лафарж помолчал. — Что там с оплатой?

— Я уполномочен предложить тебе любую шестизначную цифру.

— Иными словами, без одного кредита миллион?

— Да. Мне велели начинать торг с двухсот тысяч, но я не стану юлить. Мы с тобой знаем друг друга не первый год.

— Здорово он вас достал.

— Похоже на то.

Снова возникла пауза. Ястреб задумчиво жевал крошечного соленого осьминога, запивая его наркопивом.

— Я не возьму платы за эту работу, — произнес он наконец. — Мне плевать на ваши рудники, но кое-кто растоптал основной закон Звездной Охоты. Через пять минут я переключусь на технический канал — можете закачивать координаты. И Ворон — позаботься о том, чтобы у меня был хороший корабль. Как ты знаешь, свой я разбил ко всем чертям.

— Доброй охоты, Ястреб, — благоговейно произнес Ворон, еще не веря в свою удачу.

— Доброй охоты всем нам, — отозвался Ястреб, возвращаясь к Волку Семенову.

3.

Продолговатое веретено боевого корабля беззвучно вынырнуло из черного провала «кротовой норы», которая тут же схлопнулась, исторгнув вслед кораблю гигантский протуберанец лилового пламени. Преодолев за восемнадцать относительных секунд расстояние в восемьдесят пять световых лет, звездный охотник находился теперь в нескольких тысячах километров от Калевалы.

Пилот мысленно отключил автоматику и принял на себя управление кораблем, как только к нему вернулось зрение. Медленно, словно после тяжелой контузии, восстанавливались слух и обоняние. Чувство осязания вернулось почти сразу, но способность двигаться Лафарж обрел лишь четверть часа спустя. Специалисты называли это явление «охотничий паралич». Никто не мог сказать с уверенностью, чем вызывается это кратковременное расстройство функций мозга у человека, проходящего через «кротовую нору», поскольку подключенные к пилотам медицинские приборы не фиксировали никаких физиологических изменений. Ученые могли констатировать лишь последствия охотничьего паралича — при прохождении через подпространство в мозге человека разрушались крошечные капилляры, из-за чего постепенно ухудшалась координация движений и ориентировка в пространстве. Это было профессиональным заболеванием ветеранов Братства и федеральных пилотов, но им гордились, потому что заработать его можно было лишь после тысячи подпространственных переходов.

Проморгавшись, Лафарж направил свой «кондор» к мерцавшей в правой части экрана серебристо-серой планете, опоясанной цепочками искусственных кратеров — вольфрамовых рудников. Он поднял взгляд на меню программ, мысленно настраивая внешний коммуникационный канал на экстренную частоту Братства.

Спустя некоторое время в левой части обозримого пространства развернулся темный прямоугольник дополнительного экрана связи.

— Если это очередная идиотская шутка… — задумчиво проговорил прямоугольник.

— Скорпион Родригес, я полагаю? — поинтересовался Лафарж.

— Он самый. С кем имею честь?

— Ястреб Лафарж. Ты не хочешь включить изображение?

— Желаешь убедиться, что я не призрак? — Скорпион хмыкнул.

Экран связи вспыхнул, продемонстрировав Лафаржу сидящего за столом человека в куртке федерального военного пилота.

— Я видел тебя в «Пьяной Лошади», Ястреб Лафарж, — сказал он. — О тебе ходят легенды. Если мне не изменяет память, резня на Сириусе V в шестьдесят пятом году, а?

— Да.

— И Цербер III в шестьдесят девятом?

— Точно.

— И пираты Гидры Диксона тоже на твоей совести.

— Они слишком медленно двигались.

— Ясно. Насколько я понимаю, Ястреб, ты явился по мою душу.

— Да.

— Тебе не следовало раскрывать себя. На твоем месте я попытался бы разыграть дурачка, выманить меня за пределы защитного пояса и тут навязать мне бой.

— Я догадывался, что тебя не купить на такой дешевый фокус.

— Именно. Что ты собираешься делать дальше?

— Я хочу задать тебе один вопрос, Скорпион. Всего один. На кой черт тебе сдались эти рудники?

— Ты уверен, что я собираюсь отвечать на вопросы?

— Мне нужно знать, Скорпион. Я должен понять, по каким причинам один из моих братьев может поступиться честью.

— Честью? — вспыхнул Родригес. — Что ты знаешь о чести, Ястреб? Перед Братством я чист. Если я и нарушил какие-то законы, то лишь несправедливые законы, установленные Федерацией. Эти рудники мои, ясно? Я открыл Калевалу десять лет назад, и по Торговому соглашению два процента добываемой руды должны были принадлежать мне. И я пообещал, я поклялся отдать эту руду колонистам с одной захудалой планеты, которую я тебе не назову, чтобы они смогли привести в порядок свои ветхие звездные транспорты и сельскохозяйственные системы. Эти жалкие люди подобрали меня, когда я окровавленным обрубком дрейфовал неподалеку от их солнца в оплавленных остатках того, что когда-то было моим боевым кораблем. Они вылечили и кормили меня, пока я не окреп, хотя им не было от этого никакой выгоды, а сами они едва сводили концы с концами. И когда я вновь обрел способность мыслить, я поклялся, слышишь, я дал слово чести, что вытащу этих людей из нищеты. Я отправился в Метрополию оформлять дарственную, и там мне разъяснили, что за время моего полуторагодичного отсутствия случились две колониальные войны, что Торговое соглашение расторгнуто, что вывоз стратегического сырья за пределы Федерации строго воспрещен и что вместо вольфрамовой руды мне положена компенсация в федеральной валюте. Но на кой черт моим колонистам сдались эти кредиты, если за пределами Метрополии они превращаются просто в набор цифр, записанных на инфокристалле?…

Ястреб молчал.

— Два процента полуторагодичной добычи… Еще четыре захода рудовозов, я вывез бы остатки своей доли и удрал к черту на рога. Появись ты хотя бы на сорок восемь часов позже — и поединок был бы уже не нужен…

— Угу, — произнес наконец Лафарж. — Красивая история, Скорпион. Мы все любим рассказывать подобные истории — в Клубе, за бокалом наркопива.

— Пошел к черту, — угрюмо сказал Скорпион.

— На самом деле мне наплевать на тебя, на руду, на умирающих с голоду сепаратистов и на всю Федерацию в целом. Я просто хочу знать, какие причины могут заставить охотника убить двух младших братьев.

— Это те щенки, которые напали на меня? — криво усмехнулся Родригес. — Ястреб, я сигнализировал им на нашей частоте. Я предупреждал их, что перед ними брат. Не знаю, сколько заплатили этим мальчишкам, но наверняка много, иначе они вряд ли осмелились бы нарушить основную заповедь. Я защищался, Ястреб. Я чист перед Охотничьим братством.

— Наверное, у тебя есть какие-нибудь доказательства, Скорпион? Ты сделал телеметрические записи? Может быть, ты успел перед схваткой посетить Охотничий клуб и рассказать кому-нибудь о том, что происходит?

Скорпион пожал плечами.

— Зачем мне записи, если я вне закона. Думаешь, я подробно фиксирую все этапы своего преступления?

— Значит, мы имеем только твое честное слово против двух мертвых братьев?

— Пожалуй.

— Не густо.

— Брат, мне плевать, густо это или не густо. Хватит болтовни, меня уже тошнит от нее. Ты хочешь предложить мне поединок?

— А ты, насколько я понимаю, желаешь отказаться?

— Черта с два, — резко сказал Родригес. — Если только это будет честный поединок. Один на один.

— Тогда я жду тебя, Скорпион.

Десять минут спустя от одного из кратеров отделилась блестящая точка боевого «тираннозавра». Тяжелый звездолет медленно развернулся, блеснув в лучах восходящей звезды.

— Обсудим условия, Ястреб, — снова ожил коммуникационный канал. — По правилам, поединок должен быть честным и зависеть не от уровня техники, а от уровня мастерства охотника. Твой «кондор» слишком легок, моя огневая мощь превосходит твою. Я думаю, будет справедливо, если я не стану пользоваться излучателями у основания вспомогательных крыльев.

— Не пойдет, — сказал Лафарж. — Если ты не будешь использовать эти излучатели, твой корабль окажется беззащитным, когда я поймаю его в атаке под углом в шестнадцать градусов.

— Ты не поймаешь меня на шестнадцати градусах, — сказал Скорпион.

— И все же, — сказал Ястреб. — Я обещаю не атаковать тебя, когда ты будешь беззащитен.

— Надо же, какие нежности! — огрызнулся Скорпион.

— Ну и, разумеется, запрет на ракеты.

— Этого ты мог бы и не говорить. В честных поединках никогда не используют ракеты.

— Еще бы — чудовищная детонация. Если у тебя нет дополнительных условий, можем начать.

Скорпион помолчал.

— А знаешь, Ястреб, мне будет чертовски неприятно убивать тебя, — наконец произнес он.

— Мне всегда было чертовски неприятно убивать кого бы то ни было.

Экран погас.

Боевые звездолеты начали сближаться, как только прервался сеанс связи. Привыкшие к молниеносным действиям охотники не нуждались в дополнительных предисловиях.

Сблизившись со Скорпионом на расстояние атаки, Лафарж провел молниеносную разведку, нанеся несколько коротких плазменных уколов. Судя по всему, противник ему попался достойный — он умело уклонился от атак Ястреба, парировал последнюю залпом левого борта и тут же нанес собственный удар из бластеров — энергичный, быстрый и точный. Прежде чем рассеяться в вакууме, быстро остывающий жидкий огонь ласково огладил киммеритовую обшивку «кондора». Если бы Ястреб клюнул на обманный маневр Скорпиона и не уклонился в последний момент, ему пришлось бы собирать по частям разлетевшийся по всему пространству отсек жизнеобеспечения.

— Первая боевая царапина! — Лафарж вслух поздравил свой новый корабль, ощущая, как в районе солнечного сплетения начинает закипать радостное предвкушение битвы.

Обменявшись ударами, звездные охотники разошлись, словно конные рыцари, преломившие копья на ристалище. «Тираннозавр» Скорпиона неторопливо развернулся, блеснув в свете местного солнца зеркальной поверхностью одного из основных псевдокрыльев с излучателями. «Кондор» уже ожидал его на боевой позиции; казалось, он неподвижно висит в пространстве, хотя на самом деле оба корабля стремительно неслись по орбите Калевалы, которая медленно проворачивались под ними, желая продемонстрировать охотникам свою ночную сторону.

Они вновь начали сближение, и на этот раз первым атаковал Родригес. Проведя несколько неожиданно неприятных атак, Скорпион пронесся над Ястребом, на мгновение выпав из его поля зрения. Лафаржу пришлось перевернуться через голову, чтобы снова поймать его в перекрестье прицела.

Боевые корабли атаковали друг друга, словно две огромные и стремительные хищные рыбы. Лафарж наносил противнику удар за ударом, но тот умело парировал все его выпады. Между тем Скорпион довольно быстро вдребезги разнес Ястребу кормовую надстройку, уничтожив при этом два орудия кормовой батареи. Лафаржу пока удалось лишь несколько раз поцарапать обшивку «тираннозавра» дальнобойными лазерами. Тусклое оранжевое солнце с интересом следило гигантским фасеточным глазом за ходом поединка, Калевала XI медленно удалялась в его сторону, оставляя в пространстве длинный пылевой шлейф, с другой стороны светила показалась и торопливо побежала по небу крошечная Калевала V. Горящие холодным ровным огнем звезды кувыркались перед глазами охотников, плясала перед каждым, выходя на линию огня, серебристая полоска корабля противника, стремительно перемещались по экранам, расчерчивая их прозрачными разноцветными линиями, предполагаемые траектории магнитных ловушек и ложных целей, вспухали багровыми облаками не достигшие цели плазменные заряды.

Лафаржу наконец удалось всерьез зацепить «тираннозавр», и тот, стремительно вращаясь, устремился к оранжевой звезде. Похоже, с одним из двигателей Скорпиону придется попрощаться. Лафарж бросился вслед за ним, но Родригесу удалось выровняться, а через несколько секунд запустить поврежденный двигатель — Ястреб с досадой увидел, как в кормовой части «тираннозавра» снова вспыхнула погасшая было зеленая звезда. Он попытался атаковать ошарашенного Скорпиона, воспользовавшись его замешательством, но тот умелым маневром пропустил Лафаржа под собой, коротко огрызнувшись из орудий правого борта. На мгновение корабль противника показал Ястребу незащищенный бок, но излучатели у основания вспомогательных псевдокрыльев «тираннозавра» молчали — Скорпион четко соблюдал уговор. Лафарж дождался, пока Родригес сменит угол атаки, и снова обрушился на него в ореоле плазменного залпа, однако на этот раз Скорпион уже имел возможность парировать Удар.

Поединок затягивался: вот уже шесть с половиной минут соперники не могли определить победителя. Они то настороженно кружили в пространстве, выискивая слабое место в обороне противника, то обменивались молниеносными уколами, но ни одному пока не удалось добиться решающего перевеса. «Кондор» потерял одно из вспомогательных псевдокрыльев с излучателями, «тираннозавр» все-таки остался без одного двигателя, что значительно сказалось на его маневренности. Контроллеры выводили на шлемы охотников все новые массивы информации, кроме выполнения боевых маневров пилотам приходилось мгновенно оценивать множество параметров, касающихся поиска Цели, состояния корабля, уровня боезапаса. Зрение поединщиков было загружено до предела, поэтому вспомогательные и второстепенные данные передавались им с помощью звуковых сигналов и тактильных раздражителей. Лафарж понемногу начал уставать — он привык тратить на подобные схватки от минуты до трех. Длительная, изматывающая корабельная дуэль, ведущаяся на пределе всех физических и душевных сил, слишком истощала организм. Обычно после каждой операции Лафарж терял пару килограммов веса.

Четыре негромких звуковых всплеска, оповещающих о появлении на поле битвы новых участников, раздались за спиной Ястреба в тот момент, когда два обожженных плазмой корабля соперников вошли в очередной убийственный клинч. Поединщики мгновенно прекратили взаимную атаку, оценивая новую опасность и пытаясь выяснить, к кому из них пришло подкрепление. Переключив внешний экран на поиск цели, Лафарж сразу распознал в четырех вынырнувших из подпространства размытых пятнышках федеральные армейские истребители. Не пытаясь сблизиться с охотниками, они устремились к поверхности Калевалы XI.

— Ты!!! — яростно взревел Скорпион. Заложив резкий вираж, он обогнул корабль Лафаржа, едва не столкнувшись с ним, и бросился наперерез рассыпавшимся веером федералам.

Ай, Ворон, Ворон, подумал Лафарж. Какая же ты дрянь. Быстро вызвав на дополнительный экран трехмерную карту программного обеспечения, Ястреб нырнул в нее и через доли секунды головокружительного полета по ее структурной схеме обнаружил на оптическом канале небольшое инородное утолщение. Примитивный виртуальный жучок. Вот так вот. Надо было внимательнее проверять оборудование, предоставленное Вороном.

Ястреб протянул руку и с досадой раздавил жучок. Впрочем, Ворона тоже можно понять. Узнав, что Лафарж не стал набирать команду для этой миссии и отправился за шкурой Скорпиона в одиночку, Крейвен переполошился и решил подстраховаться с помощью федералов. Получив от жучка информацию, что Скорпион отключил спутниковый пояс и покинул планету, они начали второй этап миссии.

Ворон прекрасно понимал, что Скорпиона можно выманить с рудников только одним способом — предложив ему честный поединок. И он наверняка отдавал себе отчет в том, что Ястреб не пойдет на поединок, если узнает, что в это время федералы попытаются захватить Калевалу.

Выйдя из программной карты спустя полторы секунды, Лафарж усилием мысли послал свой корабль вслед за быстро удаляющейся точкой «тираннозавра». На сей раз Родригесу противостояли не три «ориона» и даже не четыре «ската». Четыре армейских корабля класса «молот» представляли собой полноценное подразделение военно-космических сил Федерации и при согласованных действиях были способны уничтожить звездный дредноут. Сбить одиночный «тираннозавр» для них не представляло никакого труда.

Скорпион дважды выстрелил в быстро настигавший его «кондор», затем замолчал. Догнав «тираннозавр», Лафарж образовал с ним простейший боевой порядок, подстраховывая с левого борта. Бывшие противники, мгновенно превратившиеся в союзников, стремительно мчались навстречу звену неповоротливых «молотов», прекрасно понимая, что в этом бою шансов у них нет.

Истребители наружных крыльев армейского звена начали несимметрично расходиться в стороны, образуя створки капкана. Привычно-хладнокровно Лафарж рассчитал, под каким углом следует атаковать крайнего слева федерала, чтобы попытаться на мгновение выключить из игры второго из тех двоих, что должны были достаться на его долю. Проверив Скорпиона в деле, Ястреб не сомневался, что тот уже оценил ситуацию, выбрал оптимальный вариант действий, близкий к выводам своего случайного напарника, и возьмет на себя именно те два «молота», которые определил для него Лафарж. В противном случае двух ветеранов Братства сожгут в самом начале боя. «Если же он все понял правильно, — усмехнулся про себя Ястреб, — у нас есть хорошая возможность продержаться минуты полторы и даже повредить перед смертью пару федеральных кораблей…».

Отвлекшись на мгновение, Ястреб традиционно дал себе секунду на то, чтобы мысленно перебрать, словно драгоценные жемчужины, массу чрезвычайно убедительных доводов в пользу того, что жить стоит, осознать, сколько он потерял, поддавшись внезапному порыву охотничьей чести и встав плечом к плечу с тем, кого только что собирался убить, в совершенно безнадежной схватке. В моменты смертельной опасности Лафаржу безумно нравилось дразнить маленького трусливого человечка, который с детства сидел у него в подсознании, глупого человечка, которого он презирал до глубины души и которого тоже звали Лафарж — вот только боевого прозвища у него не было. Весь свой охотничий сезон, без малого полтора десятка лет, Ястреб старался поступать назло трусливому человечку Лафаржу, и бог, хранящий смельчаков и идиотов, еще ни разу не обошел его своей милостью. Ястреб искренне считал, что безвыходных положений не бывает, и даже сейчас собирался не красиво расстаться с жизнью, а вопреки всему расправиться с превосходящими силами противника и одержать очередную победу.

Бог идиотов явно продолжал хранить его. Сердце Лафаржа радостно дрогнуло, отказываясь верить в удачу, когда он увидел, что створки капкана разошлись слишком широко — у них со Скорпионом появилась реальная возможность на полной скорости разорвать боевой порядок федералов. Более того, центральные корабли строя противника, которые должны были строго держать позицию и сковывать охотников непрерывным огнем, вопреки всякой логике тоже начали расходиться в стороны, понемногу удаляясь друг от друга и позволяя противнику атаковать их под самым удобным для него углом. Изумленный Ястреб машинально сбросил скорость, когда армейские «молоты», описав огромные дуги, развернулись на 180 градусов и стали удаляться в сторону оранжевого солнца.

— М-мать вашу! Охотники! — прорвался через коммуникационный канал голос федерального пилота. — Белый флаг! Белый флаг! Давайте поговорим спокойно!

Федерал говорил невнятно, язык и губы с трудом повиновались ему после охотничьего паралича.

— Здесь Ястреб Лафарж.

— Здесь Скорпион Родригес.

— Хвала Небу! Я уже решил, что вы врежете по нам из всех орудий. Майор федерального флота Отто Вагнер, командир истребительного звена. Получил приказ тайно снимать информацию с системы визуального наблюдения охотника Лафаржа. В случае, если охотнику Лафаржу удастся выманить пирата Родригеса за пределы спутникового пояса, моему звену предписывалось совершить прыжок и захватить планету, а также по возможности способствовать уничтожению Родригеса.

— Дьявол, — вырвалось у Лафаржа раздраженное.

— Вот именно. Охотники, я не собираюсь прерывать поединок. Черт побери, должно же оставаться в этом безумном мире хоть что-то святое! Даю слово офицера, что мы не будем вмешиваться. Если победит Скорпион, он получит возможность вернуться на Калевалу. Прошу прощения, что нарушил ход поединка, но охотничий паралич не позволяет сразу после прыжка взять на себя управление кораблем. Прыгнуть же нам с ребятами было необходимо — чтобы сюда не отправили кого-нибудь без романтических комплексов.

— Спасибо, пилот, — глухо проговорил Родригес. — Но для тебя это — трибунал.

— Охотник, с трибуналом я разберусь сам! — бодро рявкнул майор. — Возвращайтесь на исходную позицию.

— Спасибо, Снайпер Вагнер, — сказал Лафарж, разворачивая «кондор».

Несколько мгновений федерал молчал.

— Я думал, в «Пьяной Лошади» меня уже не помнят, — наконец проговорил он.

— Я не имею привычки забывать людей, с которыми когда-то охотился в одной команде.

Две серебристые точки охотничьих кораблей неподвижно висели напротив четырех замерших в пространстве армейских истребителей.

— Надо закончить поединок, — раздался наконец голос Скорпиона. — Человек подставился ради нас.

— Надо, — согласился Лафарж.

Длительная дуэль со Скорпионом на пределе возможностей утомила Лафаржа, поэтому после начала второго раунда он постепенно начал допускать ошибки. Возраст и поврежденные многочисленными под-пространственными переходами сосуды головного мозга уже не в первый раз давали о себе знать, однако раньше Ястреб компенсировал свою физическую слабость уровнем мастерства. Теперь же, столкнувшись с более молодым бойцом-виртуозом, Лафарж стремительно терял силы. Он запаздывал с ответной реакцией на доли секунды, но в корабельной схватке этого было слишком много. Скорпион раз за разом доставал его плазменными уколами. Пока обшивки «кондора» достигала лишь полуостывшая, расползающаяся бесформенными разреженными облаками плазма, воздействие которой легко выдерживала наружная броня, однако с каждой новой атакой противник подбирался все ближе и ближе. Сражение переместилось на ночную сторону планеты, корабли охотников ярко вспыхивали на фоне огромного черного серпа, который выглядел еще темнее, чем окружающее его беззвездное пространство.

Надо было уходить на пенсию после битвы в системе голубого солнца, не заворачивая в «Пьяную Лошадь».

Если бы Скорпион задействовал кормовую огневую батарею полностью, Лафаржу пришлось бы совсем плохо — сказывалось отсутствие сбитых противником орудий. От стремительного круговорота схватки у Ястреба начала кружиться голова. Скорпион, напротив, словно обрел второе дыхание: почувствовав, что противник выдыхается, он начал наращивать скорость, навязывая Лафаржу совершенно невообразимый темп. В какой-то момент Ястребу показалось, что от невероятного напряжения у него лопнут глаза. Несмотря на исправно действующую систему кондиционирования, по его вискам стекал жгучий пот. Уловив биохимические изменения в составе крови пилота, медицинская система ввела ему в вену стимулирующий состав; глюкоза и минерализированный витаминный раствор подавались почти с самого начала поединка.

Пространство и время слились для Ястреба в бесконечную полосу мелькающих цветовых пятен. Не выдержав чудовищного напряжения поединка, его сознание абстрагировалось от происходящего, предоставив возможность действовать охотничьим инстинктам и навыкам: уйти от плазменного удара, поднырнуть под противника, попытаться достать его коротким броском в брюхо, метнуться в сторону, спасаясь от ответного залпа… Лафарж действительно был слишком стар для всего этого. В его годы мозг большинства охотников превращался в трухлявую губку, наполненную гнойной жидкостью: постоянные физические и информационные перегрузки приводили к инсультам, склерозам, страшным головным болям, местной амнезии, параличам.

В пылу схватки Скорпион еще раз на неуловимое мгновение подставил Ястребу незащищенный бок, похоже, даже не заметив этого. Он тоже заметно устал и начал допускать иногда мелкие промахи, но у Ястреба не было сил воспользоваться ими: они ускользали от его внимания, просачиваясь между пальцев, словно сухой песок. Лафарж попытался сосредоточиться, но ощутил в голове лишь гулкую пустоту. Пронзительно кричали мышцы, истерзанные все время меняющими величину и вектор перегрузками. Перед глазами скакали красные и зеленые концентрические кольца, мешая видеть поступающую на экраны информацию. Не выходя из боя, Лафарж мысленно отдал приказ медицинской системе, которая промыла активной жидкостью сначала его левый глаз, затем, когда он через несколько секунд проморгался и вновь обрел способность видеть, — правый. Федералы уже давно сконструировали виртуальную систему управления кораблем, которая напрямую транслировала телеметрические данные в мозг, минуя зрительные нервы, однако все работы в этой области были заморожены после того, как в сражении с флотом мятежной колонии Бельфорс была уничтожена оснащенная такими системами федеральная эскадрилья. Повстанцы весьма эффективно выводили армейских пилотов из строя при помощи серии упорядоченных лазерных вспышек, специально подобранных таким образом, что они, непосредственно воспринимаемые мозгом, погружали людей в кому. При визуальном наблюдении вспышек такого не происходило.

Лафаржу казалось, что они сражаются уже несколько часов. Табло хронометра плавало за пределами поля зрения, чтобы не мешать обзору во время боя, однако, даже когда Лафарж вызвал его, он не сумел определить время: вертикальные и горизонтальные палочки никак не хотели складываться в цифры, а когда сложились, охотник так и не смог понять — много это или мало. Надорванное многолетними перегрузками сердце начало срываться с ритма и несколько раз на мгновение замирало, вызывая у Ястреба тоскливо-тошнотворное ощущение тянущей пустоты в груди.

Он так и не смог понять, как получилось, что два плазменных заряда на излете пробили корпус «кондора» в районе топливного отсека, плеснув жидким пламенем во внутренние коридоры корабля. Автоматика мгновенно среагировала на перепад давления, и переборки отсекли разгерметизированные помещения от рубки. Ругаясь в голос, Лафарж бросил корабль в сторону, потеряв в спешке еще один излучатель. Поединок явно складывался не в его пользу. Переломивший ход схватки Скорпион торопился закрепить успех, повиснув на хвосте у поврежденного «кондора» и расстреливая его изо всех орудий, отсекая от него псевдокрылья с излучателями и пытаясь уничтожить телеметрические датчики. Хуже всего было то, что Родригес явно целил в силовую установку: судя по всему, он собирался лишить Ястреба возможности защищаться, а затем подарить ему жизнь. Более унизительного исхода схватки Лафарж, до сих пор не проигравший ни одного поединка, не мог даже вообразить.

Перевернувшись через голову, он увидел преследующий его «тираннозавр», корпус которого переливался вспышками плазменных выстрелов, словно рождественская елка. Кормовая батарея противника по-прежнему не подавала признаков жизни. Лафарж открыл беспорядочную ответную стрельбу, но теперь огневой мощи его корабля было недостаточно, чтобы эффективно парировать огонь Скорпиона. Потеряв еще одно орудие, он с трудом ушел с линии огня и в порыве отчаяния организовал стремительную контратаку. На мгновение его яростный натиск ошеломил Родригеса. Скорпион тоже устал, страшно устал. Сейчас все могло решиться за доли секунды — малейшая ошибка с любой стороны могла поставить точку в этом поединке.

Первым ошибся Родригес.

Неимоверным напряжением воли не давая себе провалиться в беспамятство, подавляя слабость и невероятную дурноту, Ястреб увидел, как Скорпион раскрылся. Поднырнув под бешеный шквал лилового огня, извергаемого орудиями противника, Лафарж нанес молниеносный удар, которого Родригес парировать не сумел. Жидкое пламя прогрызло обшивку «тираннозавра», проникло внутрь корпуса, выжирая жилые помещения и автоматику. Остановившимся взглядом Ястреб наблюдал за гибнущим кораблем, надеясь, что от него отделится серебристая спасательная капсула, однако этого не произошло. Что-то сдетонировало в недрах «тираннозавра», и он размазался по экрану ослепительной вспышкой. Контроллеры услужливо понизили освещенность, оберегая сетчатку глаз Лафаржа.

Охотник закрыл глаза, обмяк в амортизационных ремнях, только сейчас почувствовав, что последние четверть часа все его мышцы были напряжены до предела. Он ни о чем не думал, ничего не осознавал, кроме нестерпимой боли, стремительно вращающейся между черепом и мозгом. Зафиксировавшая выход из режима боя медицинская система немедленно ввела Лафаржу релаксант, снимающий нервное напряжение — к сожалению, использовать его во время сражения не представлялось возможным, поскольку он значительно понижал скорость реакции.

— Поздравляю, Ястреб, — глухо, как сквозь вату, донесся до него голос Вагнера. Страдальчески приоткрыв глаза, Ястреб мысленно приблизил к себе участок экрана, на котором медленно передвигались светящиеся точки. Трое федералов уже направлялись к Калевале, Снайпер по-прежнему висел в пространстве. — Спасибо, что избавил от трибунала.

— Доброй охоты, Снайпер. — Пересохшие губы казались чужими, Лафарж почти не чувствовал их.

Вагнер помолчал.

— Доброй охоты всем нам.

Он развернул свой «молот» и двинулся следом за подчиненными. Ястреб коротко вздохнул. Так было гораздо лучше. Ни к чему эти необязательные слова, воспоминания о боевом прошлом, дурацкие вопросы: «Как охота?» — «Как служба?»… Снайпер сам выбрал свой путь. Он многого не понимал в правилах Звездной Охоты и предпочел ей федеральный космический флот, однако в душе остался гордым и независимым охотником, готовым пожертвовать чем угодно во имя законов Братства. Впрочем, из-за этого Лафаржу было бы еще тяжелее разговаривать с ним. Вагнер не знал об уговоре между Скорпионом и Ястребом. Не знал он и том, что Ястреб, нарушив уговор, поразил корабль Скорпиона при атаке под углом в шестнадцать градусов — в то самое место, которое могла бы защитить молчавшая весь поединок кормовая батарея «тираннозавра».

Лафарж сам осознал это лишь тогда, когда очертания «тираннозавра» на экранах внешнего обзора сменились контурами огненного облака.

Безвольно повиснув в амортизационной системе, Ястреб наконец позволил себе отключиться.

4.

Он очнулся через несколько часов. Трудившаяся все это время медицинская система привела его организм в более или менее приличное состояние. Зафиксировав, что пилот бодрствует, автоматика начала выдавать на экраны текущую информацию. Движением головы Лафарж убрал ее с глаз долой. «Кондор» двигался по стационарной орбите вокруг Калевалы, и некоторое время Ястреб завороженно наблюдал за шевелящимся и перемешивающимся жидким пламенем на поверхности оранжевой звезды.

Откуда-то снизу всплыла и поползла в перекрестье прицела овальная лиловая пиктограмма, в центре которой комично вышагивала на тоненьких подламывающихся ножках карикатурная лошадка с глазами в кучку и блуждающей по морде блаженной придурковатой улыбкой. Это был вход в виртуальный Охотничий клуб «Пьяная Лошадь», где собирались охотники, находившиеся в пределах Обитаемых секторов. Дальняя подпространственная связь, которую приходилось использовать охотникам для посещения Клуба, стоила целое состояние, но бар «Пьяной Лошади» никогда не пустовал. Заветной мечтой многих новичков было попасть в общество скучающих и сплетничающих за стойкой легендарных ветеранов.

Лафарж устремился к пиктограмме и нырнул в нее, заставив лошадку отпрыгнуть в притворном ужасе. Бесконечные мгновения полета через канал подпространственной связи, мельтешащий шорох в ушах, искры из глаз — и он оказался в одном из входных тамбуров бара. Выйдя из кабины, он неторопливо направился к стойке, за которой сейчас стоял, ритуально перетирая стерильные бокалы белым полотенцем, хозяин заведения, Буйвол Мельник, в свое время охотившийся в одной команде с самим Енотом Роки и безумной Пьяной Лошадью. Буйвол не стал дожидаться паралича мозга и, двадцать лет назад в расцвете сил уйдя из большого космоса, основал Клуб, который несколько упорядочил анархический хаос ранней Звездной Охоты. Говорили, что в его уходе из охоты виновата Пьяная Лошадь, безжалостно разбившая ему сердце и вскоре после этого погибшая в жестоком бою с федералами у Бетельгейзе. Несмотря на то, что Мельник самостоятельно покинул Охоту, в Клубе он пользовался авторитетом и неизменно избирался третейским судьей для решения возникающих между охотниками споров, поскольку был самым старшим из присутствующих — не так давно ему стукнуло сорок один.

— Доброй охоты, старик, — сказал Лафарж, усаживаясь напротив него.

— Доброй охоты всем нам, — отозвался Буйвол. — Пиво будешь?

— Давай, — безразлично пожал плечами Ястреб. — Одним пивом больше, одним меньше…

Он опустил на стойку стиснутые кулаки.

— Выглядишь паршиво, — сказал Мельник. — Дрался?…

Лафарж неопределенно качнул головой.

— Давно хочу спросить: тебя не тошнит от регулярного общения со всякой мелюзгой, которая все время пищит, толкается, норовит потрогать тебя за нос и задать какой-нибудь идиотский вопрос о Еноте Роки? — вяло поинтересовался он, глядя, как привычно и ловко Мельник наполняет его бокал наркопивом. — Ты не собираешься ужесточить правила посвящения в Клуб?

— Ястреб, — сказал Буйвол, придвигая Лафаржу его порцию, — скажу тебе по секрету: для меня вы все — мелюзга.

— Ага, — задумчиво произнес Лафарж.

Он покосился влево. Из глубины виртуального помещения к стойке торопливо пробирался Ворон Крей-вен. Поймав уголком глаза плавающее в пространстве программное меню бара, Ястреб мысленно активизировал изображение решетки, отказывая Ворону в доступе. Крейвен некоторое время побродил возле стойки, наблюдая, как Мельник полирует стаканы, затем двинулся обратно к своему столику.

— Старик, за что вы дали ему боевое прозвище? — поинтересовался Лафарж, отхлебнув релаксационного напитка. — Он ведь не охотник. Даже не пилот — просто черный маклер, посредник, перепродающий наши услуги.

— Знаешь, — сказал Буйвол, — благодаря Ворону тридцать процентов молодняка имеет постоянный заработок. По крайней мере, того молодняка, что пасется в «Пьяной Лошади».

— Да. Наверное, было бы обидно потерять такого эффективного работодателя. — Лафарж отхлебнул из бокала и прикрыл глаза. — А все-таки в Метрополии ворон — помойное животное, обитающее в канализационных коллекторах, трусливый пожиратель падали, который никогда не видит дневного света.

— Ну, он все же не охотник и даже не пилот, — пожал плечами Буйвол. — Просто маклер. И иногда его хочется убить.

Они помолчали.

— Послушай, старик, — сказал Лафарж. — Как вы с Роки поступали, когда вам в руки попадал человек, растоптавший законы Братства? Если не было возможности вызвать его на поединок?

— Обычно такие люди нам в руки не попадали, — пожал плечами Мельник. — Мы их просто уничтожали, чтобы эта зараза не расползалась и охота не превратилась в пиратство. Хотя… Однажды Пьяная Лошадь захватила живьем одного желторотого, решившего тайком поправить свои финансовые дела за счет средств Братства. Он просто сдался вместе с кораблем, когда узнал, кто вызывает его на поединок. Этим он, возможно, сохранил себе жизнь. Лошадка ввела ему в навигационную систему случайные коды, паренек прыгнул через подпространство, и больше его никто никогда не видел. Вероятно, он прыгает до сих пор, пытаясь вернуться в Обитаемые сектора.

— В ваше время люди умели веселиться, — одобрительно покачал головой Лафарж.

— Не без этого.

Буйвол задумчиво перетирал стаканы. В виртуальном пространстве в этом не было совершенно никакой необходимости.

— Скорпион больше не появится, — внезапно сказал Ястреб.

— Надо же, — сказал Буйвол. — Еще один хороший охотник. Неудачная неделя.

— За ним осталось что-нибудь?

— Сто двадцать монет.

— Я заплачу.

Ястреб постучал пальцем по услужливо вплывшему в поле зрения зеленому квадратику, и чек-кредит бара начал скачивать с его счета деньги.

— Как это произошло? — поинтересовался Буйвол. — Ты был с ним?

Лафарж смотрел в бокал с наркопивом.

— Я был с Волком. Волк остался должен что-нибудь?

— Нет. Волк всегда платил вперед. Как ушел Скорпион?…

— А на мне что-нибудь висит?

— Копейки, Ястреб.

— Я хочу заплатить. Боюсь, что в ближайшие несколько лет я не смогу заглядывать в Клуб.

— Жаль, — сказал Буйвол. — Правда жаль. Неудачная неделя.

В нижнем углу экрана снова побежали зеленые цифры кредита.

— Погоди-ка, — сказал Мельник, осененный внезапной догадкой. — Ты что, захватил Скорпиона за нарушение заповеди? Это он убил Волка?…

— Мне пора, старик, — сказал Ястреб. — Возможно, еще увидимся.

Лафарж покинул виртуальный Клуб и устремился в карту программного обеспечения. Запустив генератор случайных чисел, он быстро взломал оболочку навигационной системы и замкнул ее таким образом, чтобы числовые данные, необходимые для расчета подпространственного прыжка, поступали непосредственно с генератора. Когда загрузка случайных данных была успешно завершена, охотник неторопливо начал набирать скорость, необходимую для перехода в подпространство. Он отправлялся в Неисследованные миры, бесконечные просторы космоса, окружавшие Обитаемые сектора — жалкую по сравнению с головокружительной необъятностью Вселенной территорию, освоенную беспокойной человеческой расой. Ястреб не знал, где через несколько часов вынырнет его «кондор» — в центре звезды, в глубине метеорного потока, среди пылевой туманности, в зоне действия «черной дыры» или за миллиарды световых лет от Обитаемых секторов. Он не был уверен, что сумеет вернуться назад, поскольку из тех, кто рисковал прыгать через пространство наугад, возвращались лишь единицы. Из тех, кто рисковал или кого отправляла в свободное плавание с неисправной навигационной системой безумная Пьяная Лошадь.

Охотничий сезон Ястреба Лафаржа был закрыт.

Борис Руденко.

Без проблем!

Бензобак его «пятнашки» был пуст уже вторую неделю: лимиты по льготным ценам на бензин для граждан с первого числа снова сократили вдвое. По иностранным кредитам страна расплачивалась нефтью. Последнюю десятилитровую канистру дешевого бензина Дорохов хранил на балконе на случай экстренной поездки в деревню к родителям. Дорохов коснулся рукой запылившегося бока машина и вышел со двора на улицу. В этот час и день, да и во все последующие вплоть до начала месяца, мостовые оставались свободными от транспорта. На своих колесах передвигались только городские чиновники, заезжие иностранцы да бандиты. Первая категория получала бензин по спецрасценкам, а две последующие ценами не интересовались никогда. Улица была почти пуста и от прохожих, однако четверо нищих, трое из которых работали под беженцев из Таджикистана, как всегда стояли на своих местах.

…Чувство опасности взвыло в мозгу сиреной. Дорохов быстро огляделся. Машины по обе стороны улицы были давно покинуты владельцами до очередной выдачи дешевых бензиновых талонов. Может быть, вон та «БМВ» с затемненными стеклами? Нет… В следующий момент источник тревоги был определен. Шедшие навстречу парни не смотрели на Дорохова и, казалось, были полностью увлечены беседой, но в каждом их движении, в каждом шаге Дорохов ясно и безошибочно прочитал себе приговор.

Он резко свернул и начал переходить улицу под прямым углом, одновременно выхватывая «Макаров». Плавное и быстрое движение его руки, скрытое полой куртки, осталось незамеченным для киллеров. Не меняя темпа, они тоже сошли с тротуара, продолжая сближение. Боковым зрением Дорохов увидел, как один из них небрежно полез за отворот одежды. Ждать дальше было опасно. Дорохов резко остановился и повернулся. Будто в моментальном стоп-кадре он увидел искаженные хищным азартом лица, черный блеск оружия, но его собственный «Макаров» был уже поднят. Два выстрела стукнули без интервала, словно короткая автоматная очередь. Киллеры одновременно рухнули наземь и замерли. Несколько редких прохожих привычно и дисциплинированно присели на асфальте, закрыв головы руками, а потом, убедившись, что стрельба прекратилась, растворились без следа в ближайших дворах.

Не опуская пистолета, Дорохов осторожно приблизился и ногой отпихнул в сторону пистолет с глушителем, выпавший из руки убийцы. Наклонился над вторым, откинул полу его куртки и удовлетворенно хмыкнул, увидав за поясом рукоять оружия, которое убийца так и не успел выхватить. Он еще только раздумывал, где найти ближайший телефон-автомат, чтобы позвонить в дежурную часть, как из-за угла на приличной скорости вывернул сине-желтый «уазик». Машина со скрипом затормозила возле тел. Из кабины с обеих сторон выпрыгнули два милиционера с автоматами.

— Здорово, Дорохов! — сказал один, с лычками сержанта. — Гляжу, ты опять отличился. За что ты их, бедных?

— За то, что грохнуть меня хотели. Вон, ствол лежит. Я на секунду только успел опередить. А у второго — за поясом.

— Значит, опять повезло тебе, — позавидовал сержант. — Везунчик ты. Талоны есть? Или к судье поедем?

— А кто сегодня в суде дежурит?

— Коновалов.

— Коновалов? Вот не повезло! — Дорохов негромко выругался. — К Коновалову мне нельзя, посадит за решетку без разговоров. Он на меня уже полгода зубы точит, тварь, после того как я его клиента завалил.

— Это какого? Калюжного, что ли?

— Нет. Витька Щербатого. Коновалов для него уже и приговор заранее написал: тринадцать лет условно. А Щербатый взамен кейс приготовил на сто пятьдесят тонн зеленых. Только мне об этом вовремя стукнули, и я Щербатого грохнул, едва он утром с хаты тронулся.

— И кейс при нем был? — заинтересовался сержант.

— Конечно, при нем, — пожал Дорохов плечами. — А ты что, не помнишь, как всему управлению премию к праздникам давали? Это же из того самого кейса. За мой талон, учти, кстати!

— Точно! — вспомнил сержант. — Да, к Коновалову тебе нельзя. Так что давай спецталоны.

Дорохов вытащил из кармана закатанный в пластик желто-черный прямоугольник с гербовой печатью и протянул сержанту.

— А второй? — недоуменно спросил тот. — Жмуриков-то двое. Ты что, считать разучился?

— Да ты что, сержант! Один же со стволом в руке! — обозлился Дорохов. — Не видишь, что ли?

— Мало ли что я вижу, — возразил тот. — Ствол у него или макет — с ходу определить не могу. Да и права такого не имею. Передадим в Управление, пусть там эксперты разбираются. А второй вообще не успел волыну вытащить. Если стволы нормальные — вернут тебе твой талон. Ты что, порядка не знаешь?

— Погоди, кажется, один еще дышит, — с надеждой проговорил Дорохов.

— Семен, проверь! — приказал сержант напарнику.

Тот наклонился и приложил пальцы к сонной артерии одного, затем другого тела.

— Оба готовы, — сообщил он. — Уже остывать начали.

— Вот черт! — огорчился Дорохов. — Ладно, забирай!

— Что, неужели последние? — удивился сержант. — Квартал ведь только начался.

— В том-то и дело, — вздохнул Дорохов. — А у меня еще четыре разработки не закрыты.

— Семен, вызывай труповозку, — распорядился сержант.

Пока напарник связывался по рации с моргом, сержант деловито обшарил карманы убитых, переправив их содержимое в полиэтиленовый пакет. Особое внимание он уделил бумажникам.

— Ты посмотри, целая пачка баксов, — удивленно проговорил он. — Только почему-то все купюры по доллару. Нищие киллеры нынче пошли. Или хитрые? Смотри-ка, Дорохов!

Дорохов машинально принял из его руки пачку, подержал и протянул обратно.

— Мне-то они зачем? Сдашь по протоколу. Слушай, я пошел, на летучку уже опаздываю.

Из-за этой задержки к автобусу он, конечно же, не успел. В Управление пришлось добираться бегом и, как Дорохов ни торопился, попал туда лишь к завершению утреннего совещания. В коридоре первого этажа, насквозь пропахшем сортиром пополам с хлоркой, он столкнулся с начальником отдела Лакосиным. Тот бежал, застегивая на ходу бронежилет.

— Ты где ходишь, Дорохов? — недовольно сказал майор. — Давай, переодевайся быстро! В Александровской роще наркодилеры сходку устраивают. Боевиков с обеих сторон немерено. Упускать, как ты сам понимаешь, нельзя. Через десять минут выезд.

— У меня спецталоны кончились, — отводя в сторону взгляд, признался Дорохов.

— Уже? — вытаращил глаза майор. — Ну, ты даешь! Когда ж ты успел?

— Что значит «успел»? — обиделся Дорохов. — Вы забыли, как мы на прошлой неделе гастролеров брали? Кто же знал, что их там будет не трое, а в два раза больше? И все со стволами. Да только сейчас на меня покушение было…

— Ладно, потом расскажешь, — перебил его Лакосин. — Сегодня обойдешься без своих талонов, операцию проводим в счет лимита Управления. Бери броник, автомат и быстро в автобус!

Когда Дорохов вышел во внутренний двор Управления, автобус был уже полон. Пробравшись в середину салона, Дорохов сел на свободное место рядом с сотрудником отдела экономических преступлений Швецовым.

— Доброе утро, — уныло проговорил Швецов.

— Какое, на хрен, доброе, — в тон ему вздохнул Дорохов.

— А что, проблемы?

— Последние два талона сегодня с утра отдал, — сообщил Дорохов. — А у меня по разработкам еще прошлый квартал не закрыт.

— Мне бы твои трудности, — усмехнулся Швецов.

— А что, проблемы? — вернул Дорохов вопрос.

— Будто не знаешь! Вчера приговор по банку «Возрождение» вынесли. Главному бухгалтеру два года условно за халатность, по остальным — дело прекратить в связи с отсутствием состава преступления. А ты представляешь, сколько они хапнули? Двадцать шесть миллионов долларов из одного государственного бюджета! Это не считая частных вкладов.

Сотрудникам отдела экономических преступлений спецталоны не полагались. Расхитителей и взяточников расстреливать до суда считалось негуманно. Возбуждаемые «экономистами» дела рассыпались в судах в отношении девять к десяти. Исключения составляли лишь редкие случаи, когда обвиняемые успевали просадить награбленное в казино и к началу суда оказывались полностью нищими, не имея никакой возможности повлиять на приговор. Поговаривали, что ОЭПы собираются в скором времени расформировать из-за низкой эффективности, а пока их сотрудников постоянно склоняли на служебных совещаниях за отсутствие конечных результатов в работе.

— Да-а, — сочувственно протянул Дорохов. — Процесс-то кто вел? Не Коновалов случайно?

— Точно, он! — сказал Швецов. — Значит, он и тебя достал?

— Еще как, — буркнул Дорохов. — Такая тварь!

— Не дай бог, — подхватил Швецов. — Молодой, а уже гнилой насквозь. Его свои же в суде прозвали «Вася-Лимон». Не сомневаюсь, что свой первый «лимон» он уже к концу года сколотит.

— Ты думаешь, еще не сколотил?

— Мне бы только один талон — я бы его на Коновалова истратил, честное слово, — мечтательно произнес Швецов.

— Кто же тебе разрешит судей валить? — удивился Дорохов. — Ты хочешь, чтобы у нас вообще полный беспредел начался?

— В Указе не сказано: судья или не судья, — возразил Швецов. — За покойника отчитайся талоном. Есть талон — нет проблем. И все дела.

— Все равно из органов попрут за превышение полномочий.

— Ну и что? На гражданку — это все же не в тюрьму. А вот скажи, неужели у тебя у самого ни разу такого желания не возникало?

— Возникало, — признался Дорохов. — Только сам знаешь, судью не достать, с талоном или без талона. У них охрана, бронированный лимузин, квартира в спецгородке. Так что и говорить об этом не стоит.

— Иногда мне кажется, что спецгородок и пожизненную охрану им не от бандитов, а от нас назначили, — сказал Швецов.

— Президентские указы я не обсуждаю, — помотал головой Дорохов, но через мгновение добавил: — Вообще, если честно, мне тоже иногда так кажется.

— Мне агент рассказал, что после суда коммерческий директор «Возрождения» натурально плакал, — Продолжал Швецов о наболевшем. — Ну, водки нажрался перед этим, конечно… Говорил: «Лучше бы я На зону пошел». Короче, раздел его Коновалов до трусов.

— Ну, вообще, я думаю, что на старость твой коммерческий директор себе все же немного оставил, — заявил Дорохов.

— В том-то и дело, что на старость. А на виллу в Испании? На яхту, на шлюх?

— Он что думает, на зоне лучше?

— Голодному сытого не понять, — махнул рукой Швецов. — Может, и в самом деле стоит пять лет оттянуть, чтобы потом вообще ни о чем никогда не думать?

— А ты попробуй, — посоветовал Дорохов. — Может, и лучше.

В автобус вбежал майор, и все разговоры прекратились.

— Так, повторяю задачу, — громко произнес он. — По нашим данным, все участники сходки стоят на картотечном учете Управления оргпреступности, так что, как говорится, патронов можно не жалеть. Но хотя квартал только начался и лимит отделов не выбран, все равно предупреждаю, что палить нужно грамотно: смотрите, грибников не перестреляйте… Тронулись!

Двигатель взревел, и автобус медленно выполз за ворота.

* * *

Дорохов чистил автомат в своем кабинете, когда позвонила жена.

— Ты когда сегодня домой придешь? — спросила она, как всегда удивляя Дорохова совершенно беспричинной раздраженностью тона.

— Не знаю пока, — осторожно ответил он, — наверное, нормально.

— Кефир по дороге купи! — сказала жена и, не попрощавшись, бросила трубку.

Дорохов крутанул головой, вздохнул и вновь взялся за шомпол. Но очередная телефонная трель не дала ему продолжить работу. На этот раз звонил начальник отдела.

— Дорохов! Зайди!

Со вздохом поставив недочищенный автомат в сейф, он протер руки ветошью и вышел в коридор, где на него едва не налетел Коля Личко из группы заказных убийств.

— Дорохов! Хорошо, что я тебя поймал! Слушай, у меня разработка валится. Сегодня мои киллеры из Нижнего Тагила приезжают с очередным заказом. Одолжи талон до нового квартала, будь другом!

— У тебя что, своих нет? — недовольно спросил Дорохов.

— Да есть немного, — поморщился Личко. — Только я не знаю точно, сколько их будет в команде. Понимаешь, упускать не хочу. На них уже девять «мокрух» висит, и все дела глухие. Аккуратно работают, гады, без следов. И свидетелей убирают. У меня в деле на них только агентурные сообщения да справки из картотеки. А тут появился шанс списать рапортом сразу девять «глухарей». С премии бутылка с меня, обещаю!

— Рад бы, Коля, помочь, да нечем, — сказал Дорохов. — Сегодня два последние пришлось патрулю отдать.

— С утра? — поразился Личко. — И как ты только успеваешь? Ладно, Дорохов, не заливай, я знаю, что у тебя всегда заначка есть. Одолжи, не жмись.

— Есть заначка, Коля, — признался Дорохов. — Последний талон. Но ты уж прости, отдать его не могу. На меня северная группировка, кажется, серьезную охоту устроила. А Лакосин, гад, все отказывается меня в спецгородок переселять. Говорит, что явной угрозы пока нет. Не могу я совсем без прикрытия оставаться. Сам понимаешь, в суде доказывать, что ты не верблюд, — шансов никаких.

— Вот черт, жалко! Кстати, ты знаешь, что Смирнова в спецгородок переселили? Только вчера комиссия дала «добро».

— Смирнова?! — воскликнул Дорохов в возмущении. — Его-то с какого хрена? У него на счету всего четыре ликвидации. И все — одиночки. Три сексуальных маньяка и один киллер, да и то слабенький — дилетант. Ни одна группировка к нему претензий не имеет!

— Претензий нет, зато друзей хватает, — засмеялся Личко. — Учись, Дорохов, у современной молодежи дела устраивать. Так, значит, не одолжишь талон? Ладно, тогда побегу в группу разбоев, может, там чего перехвачу…

Личко действительно помчался по коридору во весь дух, выбивая башмаками пыль из вытертой почти насквозь ковровой дорожки. А Дорохов направился к начальству.

В кабинете Лакосина кроме самого хозяина сидел незнакомый Дорохову подполковник. Лица обоих не предвещали Дорохову ничего хорошего, и он насторожился.

— Подполковник Климов, — сквозь зубы представил Лакосин гостя. — Из Управления внутренней безопасности. Что же ты, Дорохов, так прокололся?

— А в чем дело?

— Ну, рассказывай, что утром произошло?

— Да ничего особенного, — пожал Дорохов плечами. — Возле дома меня два быка хотели грохнуть. Подозреваю, что из северной группировки, они меня еще месяц назад предупреждали. Но я успел выстрелить первым. А в чем, собственно, дело? Они оба были с оружием, патрульная группа подтвердит.

— В рапорте сержанта Пикалова написано, что оружие было только у одного, — вмешался подполковник.

— У одного в руке, у другого за поясом. Он просто вытащить не успел.

— Не успел или не хотел, теперь спрашивать не у кого, — сухо произнес подполковник. — А вы знаете, капитан, что они оба не проходят по нашим учетам как члены организованной преступной группировки? Не проходили, — поправился он спустя секунду.

— У меня в картотеку времени заглядывать не было, — сказал Дорохов. — Я тогда думал о том, чтобы дырку в башке не заработать.

— Плохо думали, капитан! — повысил голос подполковник. — Нас и так пресса загрызла. Что ни день — статьи о многочисленных злоупотреблениях сотрудниками милиции президентским Указом. Вам дано право защищать честных граждан от преступности, а не расстреливать их на улицах по своему усмотрению.

— Это они честные? — недоуменно спросил Дорохов.

— Именно так, — отрезал подполковник. — Пока не доказано обратное в установленном законом порядке. У нас вообще нет данных, что эти двое были знакомы друг с другом.

— Кто же теперь это подтвердит? — усмехнулся Дорохов. — Группировщики тоже не дураки. Понятно, что все будут отрицать.

— Как это вам все понятно, Дорохов, прямо можно позавидовать, — в голосе подполковника звучал едкий сарказм.

— Да какая разница, знакомы или не знакомы, проходили по учетам или не проходили, — начал злиться Дорохов. — Оружие при них, я талонами за обоих отчитался. Какие ко мне претензии? Все сделано по Указу!

— В этом мы еще будем разбираться. А вы знаете, что все происшествие заснял корреспондент «Ежедневной газеты»?

— А он-то откуда там взялся? — вытаращил глаза Дорохов.

— Взялся! Сидел в своей машине и спокойно щелкал ваши художества. Фотографии лежат на столе начальника Управления. А завтра их увидит весь город.

— Ну, вот и хорошо. — Это известие Дорохова совсем не огорчило. — Если есть фотографии, значит, на них все должно быть, как оно и случилось на самом Деле.

— То-то и оно! — голос подполковника налился возмущением. — Прямое документальное свидетельство того, как сотрудники милиции палят во всех, в кого пожелают!

— Работали бы суды нормально — ни в кого бы палить не пришлось! — не удержался Дорохов. — Устроили пожизненную синекуру для продажных шкур!

— Вот этого, Дорохов, не надо! — подполковник вскинул вверх указательный палец. — Критиковать нашу Конституцию вам никто не позволял!

— Ты, Дорохов, думай, что говоришь, — поспешно поддакнул Лакосин.

— Ничего я такого не говорю, — пробормотал Дорохов тоном ниже.

— Но меня больше всего сейчас интересует другое, — продолжал подполковник. — Есть данные, что у одного из убитых при себе была большая сумма в иностранной валюте. Двадцать тысяч долларов. При осмотре тел валюты не оказалось. Что вы можете пояснить по этому поводу?

— Ничего не могу пояснить. Я к ним в карманы вообще не заглядывал, торопился в отдел. На месте остался патрульный наряд.

— Сержанты Пикалов и Фролов сообщили, что прибыли на место происшествия спустя несколько минут после выстрелов. Так что подтвердить ваши слова они не могут.

— Если ничего не было, значит, нечего и подтверждать, — упрямо сказал Дорохов. — Какие ко мне претензии?

— Ох, как с вами трудно найти общий язык, — со вздохом сказал подполковник.

Дорохов хмуро молчал.

— Хорошо, вы можете пока идти, — решил подполковник. — Начальник Управления распорядился провести полное служебное расследование. В том числе и всей вашей предыдущей деятельности. Вы меня поняли?… Не слышу?

— Понял, — процедил Дорохов сквозь зубы и пошел из кабинета. Он удержался от хлопанья дверью и затворил ее за собой тихо и осторожно.

* * *

Этот дурацкий разговор Дорохов забыл уже через десять минут. Мало ли случалось прежде подобных разборок! Дел было по горло, но без четверти семь он поверил, что домой сегодня попадет вовремя. Если за оставшееся до конца рабочего дня время не грохнут депутата Думы, не взорвут какое-нибудь казино или не похитят олигарха, он спокойно запрет кабинет и отправится за обещанным жене кефиром. Дорохов собрал и сложил в сейф бумаги, выстроил на краю стола в одну линию стаканчик для карандашей, чисельник и блокнот для записей, раскрутил завившийся за день плотными кольцами телефонный шнур, дежурно удивившись: отчего это он всегда скручивается по часовой стрелке? Но едва трубка улеглась на рычаг, телефон ожил. «Не подниму», — обреченно подумал Дорохов.

— Дорохов, ты? Здорово! Это Сергеев из криминалистической лаборатории.

— Здорово, Сергеев, — ответил Дорохов с облегчением. Этот звонок был не из тех, что предвещали аврал и ночную работу. — Что у тебя стряслось?

— Тут такие дела, Дорохов, я тебе решил позвонить, чтобы ты был в курсе. Я только что закончил экспертизу стволов, которые по твоему делу мне утром притащили…

— Ну, говори, говори!

— Дорохов, стволы эти нерабочие, из них стрелять было нельзя.

— Что? — Дорохову пришлось сосредоточиться, чтобы понять, о чем идет речь.

— Не рабочие, — повторил Сергеев. — У обоих пистолетов спилены бойки и просверлены стволы.

— А патроны? — автоматически спросил Дорохов.

— Патроны тоже полная туфта. Пороха нет, капсюли пробиты.

— Ты что такое говоришь? Как это может быть?

— Я тебе говорю все как есть, — уныло отвечал Сергеев. — Акт экспертизы я написал, но пока не отправил. Учти, что завтра утром его заберут. Подполковник из центра тут полдня крутился, меня подгонял. Короче, имей в виду. И запомни: я тебе ничего не говорил.

— Мог бы не напоминать.

Дорохов положил трубку и некоторое время с удивлением смотрел на телефонный аппарат. Значит, под его выстрелы для чего-то подставили двух щенков из кандидатов в крутые. Кто и зачем? Он тряхнул головой, словно пытаясь заставить мысли крутиться четче и быстрей. Действительно, зачем? Угроза его жизни налицо, разобраться на месте, действует у киллеров оружие или нет, он не имел ни времени, ни возможности. «Покушение на объект преступления с негодными средствами» — так это называется. Но объекту-то о средствах ничего не было известно. Чушь какая-то! Дорохов мог спокойно выбросить все из головы, однако все время, пока он ехал в автобусе домой, недоумение его не покидало. Кому и для чего все это понадобилось? Уголовное дело все равно возбудить невозможно — он отчитался за трупы спецталонами, все строго по президентскому Указу, ни судебное, ни уголовное разбирательство ему не грозило. Служебное расследование по большому счету — полная мура, грозящая лишь выговором или лишением квартальной премии. Это неприятно, но не фатально. Против своей воли он продолжал все это обдумывать и, конечно же, о кефире вспомнил, только когда переступил порог квартиры.

В квартире грохотала музыка и пахло кофе. В этом грохоте жена расслаблялась после работы, но щелчок дверного замка непонятным образом все же услышала. Музыка стихла, жена выглянула из кухни.

— Кефир купил?

— Сейчас куплю, — пробормотал Дорохов. — Я только за сумкой зашел.

Он схватил сумку и выскочил на лестничную площадку. Очередной ссоры, кажется, удалось избежать. Впрочем, еще не вечер…

Начал накрапывать дождь. Дорохов не любил дождя в вечерней темноте, когда монотонный звон капель скрадывает все прочие звуки. Моросящий дождь заставляет напрягать слух и зрение, он сокращает расстояние и прячет опасность в сумрачной мокрой пелене. И все же Дорохов оказался достаточно внимателен, чтобы заметить серую фигуру, возникшую словно ниоткуда на его пути, и приготовиться к встрече.

— Все в порядке! — поспешно сказал человек в мокром плаще, вскидывая руки ладонями вперед. — Не беспокойтесь, пожалуйста, мне нужно с вами просто поговорить.

Не отпуская рукояти «Макарова», Дорохов быстро огляделся по сторонам. Вокруг больше никого не было.

— О чем? — свирепо рыкнул он.

— Это в ваших интересах, — просительно проговорил неизвестный. — Я отниму у вас всего несколько минут. Речь пойдет о том, что с вами произошло сегодня утром.

— Говори!

— Давайте зайдем в беседку, — предложил неизвестный. — Этот дождь, знаете ли… Я только что перенес сильнейшую простуду.

Дорохов прислушался к себе. Чувство опасности молчало. Нет, этот маленький мокрый человечек явно не представлял собой немедленной угрозы.

— Пошли! — принял решение Дорохов.

Незнакомец без боязни повернулся к нему сутулой спиной и зашагал в беседку посреди двора. Место беседы Дорохова устраивало. Даже вечером подобраться к беседке незамеченным было весьма трудно. Посреди беседки незнакомец остановился.

— Только, пожалуйста, не сердитесь, — умоляюще проговорил человечек. — Я всего лишь посредник, меня просто попросили передать вам то, что я сейчас скажу.

— Говори, не тяни резину, — буркнул Дорохов.

— Я знаю, что у вас большие трудности…

— С чего ты взял? — Дорохов усмехнулся. — Нет у меня никаких трудностей.

— Есть. Только вы пока о них не догадываетесь. Вы сегодня, извините, застрелили двух нападавших…

— Все было по закону, — насторожился Дорохов.

— Я знаю, знаю, — закивал человечек. — Тут дело совсем в другом. У одного из них при себе была очень крупная сумма денег. Двадцать тысяч долларов. Вы представляете?

— Брехня!

— Возможно, вы и правы, — поторопился согласиться человечек. — Но как теперь это доказать? Вот, посмотрите, эти фото мне передали специально для вас.

Он вытащил из кармана тоненький конверт с фотографиями. Дорохов принялся смотреть. Вот он рядом с телами на асфальте. Присев, тянется к куртке убитого. Еще одни снимок: он стоит, вытянув руку. И укрупненное изображение его руки из того же кадра. В ладони зажато нечто, в чем при желании вполне можно было узнать пачку купюр.

— Но я же не взял, — ошеломленно проговорил Дорохов. — Ах ты, сволочь!

Наливаясь яростью, он сгреб коротышку за воротник и приподнял.

— Не надо, прошу вас! Я тут совершенно ни при чем! Я же предупреждал, — лицо коротышки от страха сделалось словно мятая промокашка. — Меня только просили вам передать…

Дорохов опустил его и медленно разжал руки.

— Что еще тебя просили передать?

— Больше ничего. Мне сказали, что с вами свяжутся.

— Кто? Говори, тварь!

— Я не знаю, — заныл человечек. — Мне тоже угрожали, я не мог отказаться… Клянусь своими детьми!

— У тебя есть дети? — поразился Дорохов. — Зачем такому ублюдку дети?

Человечек обиделся, и его обида на некоторое время помогла пересилить страх.

— Вы не должны так говорить, — произнес он дрожащим голосом. — У меня есть дети.

Внезапно Дорохов почувствовал страшную усталость.

— Ладно, черт с тобой, — сказал он.

Он вышел из беседки, подставив лицо холодным дождевым струям. «Кефир, — бессмысленно бормотал он, — надо купить кефир». Его подставили. Грамотно и аккуратно. Выходило, как дважды два, что не ради самозащиты завалил Дорохов этих щенков, а из-за «зелени». И тут спецталоны уже не помогут. Когда фотографии и заготовленные показания «близких друзей» убитого окажутся на столе начальника Управления, арест неизбежен. Любой из судейских с наслаждением заполнит ордер на ненавистного мента. Арест означает смерть, возможно мучительную. С недавнего времени сотрудников милиции сажали в общие камеры, вместе с теми, кого они поймали чуть раньше, — это была одна из мер президентской кампании по очищению государственного аппарата от коррупции. Очищение шло полным ходом и вполне успешно. В обществе профессиональных уголовников дольше недели милиционеры и прокурорские работники не выживали.

Он вошел в квартиру и небрежно швырнул промокшую куртку на вешалку. В комнате громко работал телевизор, Дорохов осторожно заглянул: жена сидела в кресле перед экраном, полностью поглощенная каким-то сериалом. Он плотнее прикрыл дверь и прошел на кухню. В холодильнике, кажется, осталась бутылка водки… Дорохов налил полную чашку и выпил двумя жадными глотками.

Бежать — скользнула быстрая мысль. Иных вариантов просто не существует. Сколько у него времени? До утра? Пожалуй, не больше. Машинально бросив взгляд в сторону закрытой двери в комнату, Дорохов полез в посудный шкафчик, вытащил завернутую в газету тоненькую пачку купюр. Но куда он убежит? Шестисот долларов семейной заначки надолго не хватит, запасных документов у него нет. Его будут искать и найдут очень скоро. Да ему и не дадут скрыться, мрачно усмехнулся он. Те, кто подцепил его на крючок, конечно же, предусмотрели отчаянную попытку побега. Наверняка его квартиру сейчас плотно опекают.

Зазвонил телефон. Дорохов рывком сорвал трубку. Он точно знал, что сейчас услышит, и не ошибся.

— Дорохов? — спросил низкий мужской голос. — Ты все понял?

— Ты кто? — хрипло выдохнул Дорохов.

— Какая тебе разница? Я спрашиваю: ты все понял?

— Я понял, — сказал Дорохов. — Что дальше?

— Очень хорошо, — одобрил голос. — Хочешь выбраться из задницы, в которой оказался?

— Что тебе нужно?

— Чтобы сделал одну работу. По твоей прямой специальности. Ты же вольный стрелок, тебе закон не писан, не то что нам, простым смертным.

«Издевается, гад!» — заскрежетал зубами Дорохов, но вслух произнес:

— Конкретно говори: что хочешь?

— А ты сам еще не догадался? Хочу, чтобы ты успокоил кое-кого.

— А сам ты этого сделать не можешь? — поинтересовался Дорохов. — Или стесняешься? Неужели среди твоих шестерок ни одного желающего не найдется.

— Найдется, конечно, — спокойно согласился собеседник. — Но в этот раз мне обязательно нужно, чтобы все было строго по закону. Чтобы исполнитель за работу талончиком отчитался.

— Зачем тебе это?

— Скажем, не желаю лишних неприятностей. Случай особый.

— Какой такой особый?

— Тебе не все равно? К тому же ствол у него обязательно будет. У объекта — вы ведь так выражаетесь?

— Что за объект? — спросил Дорохов.

— Вот этого тебе знать не нужно, — ответил собеседник со смешком. — Чтобы не волноваться заранее. Могу только обещать, что объект тебе понравится.

— С талоном или без талона, если твой будущий жмурик по учетам не проходит, как минимум уволят, — сказал Дорохов. — А после этого, без прикрытия, меня твои дружки прикончат. Ты это и сам прекрасно знаешь.

— Мои дружки тебя не тронут, — возразил собеседник, интонацией выделив слово «мои».

— Твои или не твои — все равно. На меня многие зубы точат.

— А тюрьма за взятку лучше? — удивился собеседник. — Думаешь, ты там дольше проживешь? Да и вообще не понимаю, чего ты дергаешься? Говорю же тебе, что при нем будет ствол. Неужели не сумеешь отбрехаться?

— Такой же ствол, как у сегодняшних пацанов, которых вы мне подставили?

Собеседник довольно захохотал.

— Нет, ствол будет нормальный, я тебе гарантирую. Если будешь хлебалом щелкать — неизвестно еще, кто кого завалит. И вот что я тебе хочу сказать напоследок, мент, — голос в трубке приобрел почти участливые нотки. — Ты, вообще, особо не вибрируй. Место в твоем ментовском городке и купить можно. Бабки получишь, не сомневайся. К тому же подскажем, кого конкретно надо подмазать. Ты что думаешь, там одни ваши беспорочные пенсионеры живут?

Отвечать Дорохов не стал. Он знал, что собеседник прав. В спецгородке действительно жили разные люди. О том, как и кто туда попадает, в Управлении ходило немало слухов.

— Так ты что решил, Дорохов? — услышал он вопрос.

— Если ты мне кого из наших решил подставить или, не дай бог, депутата, я…

— Да ты что! — изумление собеседника было абсолютно искренним. — У меня и в мыслях не было! Я же говорю: не пожалеешь.

— Втемную все равно работать не стану, — твердо сказал Дорохов.

— И не надо, — подхватил собеседник. — Все узнаешь. Только в свое время. Мне важно, чтобы ты в принципе согласился.

— Подумать надо.

— Думай, — разрешил собеседник. — Но только до утра. Больше, сам понимаешь, у тебя времени не будет. А утром я с тобой пересекусь…

Зазвучали сигналы отбоя, и Дорохов медленно положил трубку на рычаг. Думать, в сущности, было не о чем. В его положении альтернативы не существовало.

Тихо скрипнула дверь комнаты, и в коридор выглянула жена. Туман в ее глазах подсказывал, что она уже приняла снотворное.

— Кефир купил? — вяло спросила она.

— Все нормально, — ответил Дорохов невпопад.

— Я так устала, — сказала жена. — Я устала бояться. Вчера женщину из соседнего подъезда наркоманы искалечили. Ты говорил, что к Новому году нас переселят в спецгородок. Ты же обещал!

— Переселят, обязательно переселят, — Дорохов сейчас тоже очень боялся того, что жена начнет на ночь глядя спор, который неизбежно перетечет в скандал. — Рапорт у меня приняли, комиссия скоро будет снова рассматривать…

По президентскому Указу в охраняемый спецгородок рядовых оперов переселяли только по выходе на пенсию. И только в исключительных случаях — в связи с реальной угрозой для жизни со стороны криминалитета — переселение могло состояться раньше. Но степень угрозы определяла комиссия Управления. Насчет рапорта Дорохов соврал. До полной выслуги ему оставалось еще восемь лет, он обращался в комиссию с рапортом о досрочном переселении дважды и в последний раз получил отказ всего неделю назад. Но объяснять все это жене в который раз именно сейчас у него не было сил.

К счастью, снотворное начало действовать, жена его уже не слушала, она замедленно повернулась и скрылась в комнате.

* * *

Всю ночь дождь то затихал, то вновь принимался стучать в стекла, нарушая и без того хрупкую дрему. Дорохов ворочался, пробуждался словно от толчка, снова ненадолго засыпал и, когда зазвонил будильник, понял, что совершенно не выспался. Голова была налита чугунной тяжестью, во рту ощущался отвратительный привкус. Завтракать он не стал: его тошнило от одной лишь мысли о еде. Наскоро выпил кофе и вышел на лестницу, осторожно, без щелчка затворив дверь, чтобы не разбудить жену.

Дождь лил уже без остановки. Сквозь его частую сетку Дорохов, как всегда, с площадки второго этажа внимательно осмотрел двор и мрачно усмехнулся, увидев недалеко от подъезда незнакомый черный джип. Нечто в этом роде он и ожидал. «Ладно, поиграем», — пробормотал он. Ступив на асфальт, Дорохов демонстративно вытащил из наплечной кобуры пистолет и заткнул за пояс. В джипе демонстрацию увидели и оценили. Дверца машины открылась, оттуда выбрался человек в черной шляпе с широкими полями, приподнял обе ладони вверх, как бы демонстрируя мирные намерения, да так и остался дожидаться приближения Дорохова.

— Доброе утро, — любезно поздоровался обладатель шляпы.

— Ну? — сказал в ответ Дорохов.

— Поговорим?

Дорохов молча забрался на заднее сиденье джипа. Рядом устроился хозяин.

— Коля, погуляй немного, — приказал хозяин шоферу.

Не обернувшись, тот выбрался из машины.

— Я тебя вчера узнал, Кудель, — сказал Дорохов.

— А я догадался.

Кудель — Станислав Куделин, лидер «северных», — снял шляпу и аккуратно положил на переднее сиденье.

— Ну что, договоримся? — спросил он, нимало не сомневаясь в ответе.

— Пленку и фотки — вперед, — потребовал Дорохов.

Кудель немного подумал, со вздохом вытащил из кармана конверт и протянул Дорохову.

— Оцени мое доверие!

— Доверяла девочка пьяному матросу, — хмыкнул Дорохов. — Здесь только фото. Пленка где?

— Обижаешь, начальник. Кто же тебе прямо так пленку отдаст? Получишь ее сразу после дела.

— Ага! — Дорохов презрительно скривил губы. — И пятьсот бочек арестантов в придачу. Еще какие будут пожелания?

— Ты, Дорохов, не сомневайся, — заговорил Кудель с просительными интонациями. — Получишь пленку с гарантией, все продумано, мы это с тобой чуть позже обсудим. Давай сначала о деле.

Дорохов немного подумал.

— Ладно. Кто же тебя так обидел? Я его знаю?

— Знаешь, — загадочно произнес Кудель и подмигнул. — Как тебе его не знать… — Он снова полез в карман и извлек еще один конверт. — Вот, смотри.

Дорохов достал фотографию, всмотрелся и перевел изумленный взгляд на Куделя.

— Ты что, Кудель, совсем умом тронулся? Это же Коновалов. Судья!

— Я ведь говорил, что ты его знаешь, — удовлетворенно констатировал Кудель.

Дорохов швырнул фото на сиденье и расхохотался.

— Зачем тебе его убирать? Он же ваш — ваш с потрохами! Ну что ты без него делать будешь, когда я тебя закрою?

— Ты сначала закрой, — огрызнулся Кудель. — Руки коротки, ментяра.

— Нет, ты мне объясни, — настаивал Дорохов. — Что тебе в голову взбрело?

— Вопросов много к нему накопилось. Ты же знаешь, начальник, беспределыциков никто не любит — ни ваши, ни наши. А этот Вася-Лимон совсем совесть потерял. И что самое плохое — слов своих не держит. Ну, кому это понравится? Ты со мной согласен?

— Не согласен. Ты меня, Кудель, за мальчика не держи, — тяжело произнес Дорохов. — Сказками меня кормить не нужно.

— А большего тебе знать и не положено, мент! — зарычал в ответ Кудель. — Сделаешь дело — и гуляй!

Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами. Потом Дорохов улыбнулся, вырвал из-за ремня пистолет и упер ствол в бок Куделя.

— Ты не думаешь, что мне гораздо проще тебя здесь прямо сейчас положить и талон в твоей шляпе оставить? — свистящим шепотом сказал он.

— Нет. — Кудель побледнел, но самообладания не потерял. — Не твоя фишка легла, Дорохов. Даже если завалишь меня — ничего не изменишь. Все равно тебе хана. Не о себе, так о своей жене подумай. Знаешь ведь, что братва не простит. Я тебе реальный выход предлагаю.

Дорохов пистолета не убрал, лишь слегка ослабил давление.

— А я — то тебе зачем нужен? У тебя что, своих отморозков не хватает?

— Хватает. Только как они к нему подойдут? Ты сам-то понимаешь? Он же на бронемашине ездит. С ним секьюрити круглые сутки ходят. Они на месте любого разменяют, только дернись! Чтобы его убрать, танк нужен, а танка у меня нет.

Кудель был прав. Охрана судей была налажена идеально. Из жилого спецгородка судей привозили во внутренний дворик суда на бронированном автобусе. У киллеров не было никаких шансов. Судьи жили в замкнутом, огороженном от внешнего мира и потому практически безопасном пространстве.

— Ты думаешь, я колдун? — усмехнулся Дорохов. — У меня шапки-невидимки нет. И в спецгородок меня со стволом не пускают — чином не вышел.

— А ты подумай как следует, — почти умоляюще попросил Кудель. — Ты не колдун, ты — специалист, опер. Не мне тебя учить. Ты к нему хотя бы подойти можешь. Неужели не найдешь варианта?

Установилось долгое молчание. Дорохов угрюмо смотрел прямо перед собой сквозь мутное от дождевых капель ветровое стекло, а Кудель терпеливо ждал. Краска вернулась на его лицо, он чувствовал: сейчас Дорохов для него уже не опасен.

— Пленку вернешь сразу после дела, — сказал Дорохов. — Сразу. Ты понял? Немедленно!

— Понял, понял, — с готовностью ответил Кудель и положил в ладонь Дорохова маленький аппарат. — Возьми сотовый, это тебе подарок. Позвони, как дело сделаешь. Только не тяни слишком…

* * *

Коробочка мобильника во внутреннем кармане весь день казалась Дорохову налитой расплавленным свинцом. Он почти физически ощущал ее невыносимую тяжесть. Единственным утешением (хотя и крайне сомнительным) было то, что сегодня его не трогало начальство: Лакосин уехал на совещание в главк, прихватив с собой обоих замов. Дорохов тяжело ходил по кабинету. Нужно было что-то придумать. Он не собирался, не желал сдаваться, хотя ситуация выглядела почти безвыходной. Кудель его не отпустит — для Дорохова это было очевидно. «Застрелиться, к чертовой матери», — тоскливо подумал он в какой-то момент. Нет, это было бы слишком просто. Такой вариант Куделя тоже устроит — судью он достанет чуть позже.

Дорохов достал телефонный справочник, полистал, отыскивая нужную страницу, и набрал номер.

— Коновалов! — услышал он бархатистый голос всем довольного в жизни человека. — Я слушаю!

— Это Дорохов, — кашлянув, сказал Дорохов. — Из розыска. Вы меня помните. Есть очень серьезный разговор.

— Дорохов? — в голосе судьи зазвенел металл. — Ну, говорите, я вас слушаю.

— Не по телефону. Нужно встретиться.

— Не вижу необходимости. В чем дело?

— Необходимость есть! — прорычал Дорохов, не в силах сдерживать охватившую его злобу. — Речь идет о вашей безопасности. Вас заказали. Вас хотят убить!

— Кто? — Дорохов услышал, что судья растерялся. — Откуда у вас такие сведения?

— Я сказал: не по телефону. Сведения абсолютно точные. Короче, вас это интересует или нет?

— Да-да, — пробормотал судья. — Приезжайте. У вас есть машина? Нет? Я сейчас пришлю за вами свою…

…Он сдал свой табельный «Макаров» охранникам суда, которые тем не менее тщательно охлопали его со всех сторон да еще провели через детектор. Потом один из них сопроводил Дорохова к кабинету Коновалова. Точнее — отконвоировал. Охранник шел в трех шагах сзади, не снимая ладони с кобуры пистолета, подсказывая (довольно вежливо, впрочем), куда и когда нужно поворачивать.

У двери кабинета сидели два здоровых парня с оттопыренными на груди пиджаками. Дорохов посмотрел на них с завистью. Управление личной охраны судей — предел мечтаний любого мента. Денежная и не особо пыльная работа. Только вот оперов со стажем туда брали неохотно. Каждый опер, реализовавший не один десяток президентских спецталонов, сам превращался в постоянную мишень для мафии.

Прежде чем Дорохов вошел в кабинет, его обыскали еще раз.

— Сколько можно? — проворчал Дорохов.

— Извини, брат, служба такая, — примирительно сказал секьюрити. — Все нормально, давай заходи.

Судье Коновалову мантия шла, и он это знал. Его молодость вполне компенсировалась солидностью фигуры, а ранняя одутловатость лица заставляла думать не об излишествах в образе жизни его обладателя, а о тяжести возложенного на это лицо бремени принятия решений. Тем не менее Коновалов сейчас выглядел прежде всего испуганным, хотя и пытался это скрыть.

— Что случилось? — спросил он, не сочтя нужным поздороваться.

— Случилось, — с удовольствием созерцая волнение судьи, сказал Дорохов.

* * *

Разговор получился долгим и непростым.

— Я не могу пойти на такой риск! — кричал Коновалов. — Вы просто не отдаете отчет в том, что предлагаете!

— Другого выхода у нас просто нет, — убеждал Дорохов. — Кудель попытался завербовать меня, это у него не получилось. Но в следующий раз он не ошибется. Следующая попытка ему удастся.

— Выходов сколько угодно! — торопился судья. — Если ваше дело попадет ко мне, я развалю его за пять минут.

— В этом я не сомневаюсь, — осторожно сказал Дорохов. — А если не к вам? А если вообще не в наш округ? Не считайте Куделя дураком.

— Господи, о чем мы говорим! — всплеснул руками Коновалов. — Вы ведь можете ликвидировать Куделя в любой момент на совершенно законных основаниях. У вас же есть талоны!

— Вообще-то они у меня закончились, — признался Дорохов.

— Боже мой! — взметнув мантией, Коновалов выскочил из-за стола, открыл стенной сейф и высыпал на стол перед Дороховым закатанные в пластик желто-черные карточки. — Вот вам талоны! Сколько угодно! Пять? Десять? Пятнадцать?

Дорохов вовсе не был готов удивляться, но это произошло.

— Откуда они у вас?

— Какая разница! — с досадой отмахнулся судья. — Важно, что они у меня есть. Берите, сколько надо!

— Я спросил: откуда? — скрежетнул зубами Дорохов. — Вы что, вопроса не поняли?

Лицо его предвещало самое ужасное, вплоть до преждевременной кончины собеседника, однако Коновалов смотрел на Дорохова с изумлением и без малейших признаков страха.

— Дорогой мой, — мягко начал он. — Неужели вы считаете, что спецталоны попадают только сотрудникам «убойного» отдела? Разве вы не понимаете, что наша страна просто развалится, если решения центральной власти будут исполняться буква в букву? А откуда, скажите, в таком случае у вашего Управления нашлись бы талоны на сегодняшнюю операцию? Вы ведь там, если я не ошибаюсь, положили двенадцать человек? Нет, — тут же поправился Коновалов. — Не человек — настоящих нелюдей! Наркодельцов, негодяев, уничтожающих нашу нацию! Надеюсь, совесть по этому поводу вас не мучает?

Дорохов заставил себя усмехнуться.

— Талоны на эти двенадцать тоже были из вашего сейфа?

— Какая разница! — Коновалов отмахнулся пухлой рукой. — Важно, что они поступили в ваше Управление из надежного и вполне достойного источника. Вот и вы спокойно можете взять их столько, сколько нужно для того, чтобы покончить с этой нелепой ситуацией.

— Мне нужна пленка, — медленно и раздельно произнес Дорохов, поглаживая пальцами пластиковые Прямоугольники. — Я хочу ее получить. А вам нужна Жизнь. Если, конечно, я вас правильно понимаю. Поэтому Куделя я должен взять с поличным, а вы — честно довести дело до конца…

* * *

В Управление Дорохов возвращался пешком, тщательно и многократно проверяясь по дороге. Слежки не было, и, когда Дорохов убедился в ее отсутствии окончательно, настроение его слегка улучшилось. Он поверил в то, что задуманное удастся исполнить.

К этому часу Управление успело опустеть. Шаги Дорохова в коридоре звучали гулко и одиноко. Он вошел в свой кабинет, запер дверь и вытащил мобильник, полученный от Куделя.

— Это я, — сказал Дорохов. — Сегодня в одиннадцать. Клуб «Встреча». Знаешь, где это? Пленку привезешь с собой.

— Мы так не договаривались, — ответил Кудель. — Сначала дело, потом пленка.

— Ты все увидишь своими глазами. Но если пленки не будет — следующий ты, Кудель.

— Не зарывайся, мент! — рыкнул Кудель.

— А мне терять нечего, сам знаешь, — ответил Дорохов и отключился.

Клуб «Встреча», расположенный на окраине города, был известен как тусовка гомосексуалистов. По сути, никакой это был не клуб — просто грязноватая забегаловка, попасть в которую можно было лишь длинным проходным двором. Правда, над баром имелся целый этаж с комнатами-номерами, что и обеспечивало его популярность среди приверженцев нетрадиционной сексуальной ориентации. Поговаривали, что среди посетителей клуба можно встретить немало известных в городе личностей. Может быть, потому его дверь открывалась лишь для своих, а милиции и даже налоговой инспекции вход туда был заказан негласными распоряжениями высокого руководства.

Дорохов достал пистолет и передернул затвор, досылая патрон в патронник. Осторожно спустил курок и поднял флажок предохранителя. Спрятал в кобуру, ощутив привычную тяжесть оружия. Все. Теперь можно идти.

Освещение в Управлении из экономии уже погасили. Свет в коридор проникал лишь с лестничной площадки. Чертыхаясь, Дорохов нашарил в темноте ключом замочную скважину и услышал чьи-то шаги.

— Дорохов, ты чего так поздно? — спросил из-за спины Коля Личко.

— Так, дела бумажные, — неопределенно ответил Дорохов. — А ты-то сам чего тут сидишь?

— Да тоже всякие мелочи нужно было закончить.

— Ты талоны-то тогда отыскал? — вспомнил Дорохов.

— Талоны? Ни хрена ничего не достал! — выкрикнул в сердцах Личко. — Пустой, как и ты. Киллеры мои уплыли до следующего квартала. Я их с «наружкой» попробовал вести, да бензин на хрен тоже кончился. Мы их на проспекте Первого Президента потеряли напрочь. Теперь остается ждать новой заказухи. Слушай, Дорохов, ты же вроде числишься в общественном совете. Неужели нам лимит на спецталоны так и не увеличат?

— Обещают, — промямлил Дорохов. — От нас-то что зависит?

— Дообещаются, — пригрозил неизвестно кому Личко. — Ладно, будь здоров, я пошел, а то опаздываю.

Личко быстро сбежал по лестнице. Внизу громко хлопнула дверь. Когда Дорохов вышел на улицу, Личко и след простыл.

Снова моросил дождь. Порывы ветра швыряли холодные капли в глаза, заставляя Дорохова то и дело жмуриться и вытирать лицо. Добираться до «Встречи» пришлось больше часа. Вконец разбитый, дребезжащий деталями автобус едва тащился по темным улицам. Год от году городской транспорт работал все хуже. Хорошо хоть в этот час салон автобуса был практически пуст: горожане спешили попасть домой засветло.

— Следующая остановка «Магистральная», — объявил в микрофон водитель. Дорохов вскочил с сиденья и подбежал к кабине.

— Какая «Магистральная»? — застучал он в стекло. — Это же в другую сторону! Ты на Лесную должен сворачивать!

— Не стучите, пассажир, — огрызнулся водитель. — Лесная раскопана вся, там трубы кладут. Маршрут уже месяц как изменили.

Чертыхаясь и кляня все вокруг, Дорохов вылез из автобуса на следующей остановке. Теперь ему придется тащиться четыре квартала назад по темноте и слякоти. Дважды мимо него проезжали потрепанные «пятнашки». Поравнявшись с Дороховым, водители в надежде замедляли ход, но он лишь отворачивался и сердито отмахивался: после последнего взлета цен на бензин частники ломили даже за короткую поездку такие немыслимые суммы, каких у Дорохова сроду не водилось.

Три темные фигуры выскользнули из подворотни на тротуар, преградив ему дорогу. Дорохов почувствовал движение за спиной и прыгнул к стене. Так и есть, он не ошибся. Еще двое подкрадывались сзади. В слабом свете единственного фонаря он увидел неестественно бледные, искаженные лица. Банда наркоманов вышла на ночную охоту. Это плохо, очень плохо. Наркотик вышибал им остатки мозгов вместе с чувством страха и способностью критически оценивать ситуацию. Такие ночные банды были смертельно опасны.

— Валите отсюда, парни, — сказал Дорохов, выдергивая пистолет, — положу всех на раз.

Они застыли на месте, потом осторожно шагнули назад, и Дорохов уже поверил, что все обойдется, как вдруг один из них, крайний слева, которого Дорохов лишь на короткий миг выпустил из поля зрения, прыгнул с диким неразборчивым воплем. Блеснуло лезвие ножа, Дорохов почувствовал острую боль в левом плече, запоздало отпрянул в сторону и надавил спусковую скобу.

Тишина после выстрела оглушала… Дорохов ошеломленно огляделся. Нападавшие исчезли, мгновенно растворились в породившей их тьме. Лишь один неподвижно лежал лицом вниз.

— Эй, ты! — окликнул Дорохов, подошел и перевернул тело на спину.

Тут все было кончено. Пуля попала точно в глазницу, выломав на выходе кусок затылочной кости. Дорохов ощутил короткий приступ отчаяния. Сейчас он был обязан немедленно вызвать сюда дежурную группу и отчитаться за мертвеца спецталоном. Президентский Указ определял эту процедуру совершенно однозначно. Но времени у Дорохова не было. «Откуда вы взялись, твари!» — прошептал он.

Спокойно, сказал он себе, ничего страшного пока не случилось. Вооруженное нападение на сотрудника милиции. Он ранен. «В самом деле — я ранен!» — вспомнил Дорохов. Неприятностей не избежать, но в таких случаях можно обойтись и без спешки. Он осторожно коснулся плеча. Рана ответила волной боли, Дорохов сморщился и задержал дыхание. Ничего, терпеть можно, решил он. Вокруг не было ни души, ни одного случайного свидетеля. Это хорошо!

Быстрым шагом Дорохов зашагал по улице. Боль отступала с каждым следующим толчком крови. Сейчас он испытывал только легкое головокружение. Это пройдет, рана не опасна и кровотечение почти прекратилось. Лабиринт, выводящий к черному выходу из клуба «Встреча», был совсем рядом…

— Это вы? — услышал Дорохов неуверенный голос Коновалова. — Вы опаздываете, я жду вас уже четверть часа.

Его полная фигура в длинном плаще на фоне светлой стены отчего-то показалась Дорохову похожей на аэростат, готовый взвиться к темным небесам. Не сдержавшись, Дорохов глупо хихикнул.

— Вы что? Что? — всполошился судья.

— Ничего. Просто кружится голова. Давайте займемся делом, у нас мало времени. Ложитесь!

— Бог ты мой! — страдальчески закряхтел Коновалов. Он аккуратно улегся у стены и сложил на груди руки.

— Не так! — с досадой сказал Дорохов. — Вы пока еще не в гробу. Повернитесь немного на бок! Раскиньте руки в стороны!

— Ваши дурацкие шутки… — ворчал Коновалов, принимая нужную позу.

Дорохов достал пузырек с красной краской и вылил его на лицо судьи. Коновалов тут же принялся отплевываться.

— Тихо! — свистящим шепотом приказал Дорохов, услышав мягкий рокот мотора подъезжавшей к проходному двору машины. — Теперь лежать неподвижно! Не шевелиться, что бы ни произошло! Вы встанете только тогда, когда я сам вам об этом скажу!

«Форд» Куделя стоял у тротуара. Габаритные огни были выключены, но двигатель продолжал работать. Дорохов приблизился шагов на пять и остановился. Дверца машины открылась. Кудель все в той же щегольской шляпе-стетсоне неторопливо выбрался наружу.

— Где пленка? — спросил Дорохов.

— А где работа? — задал Кудель встречный вопрос.

— Там, — Дорохов мотнул головой за свою спину, и это движение заставило его сильно пошатнуться. — Иди, проверяй!

— Ты иди первым, — не согласился Кудель.

Дорохов хрипло рассмеялся.

— Если ты хочешь меня положить рядом с судьей, учти, что все наши разговоры писались на пленку, которая находится в надежном месте.

— Вряд ли, — задумчиво сказал Кудель. — Хотя и не исключено. Нет, Дорохов, успокойся, так рисковать я не буду. Иди, показывай!

Возле тела судьи Кудель наклонился и вгляделся в окровавленное лицо.

— Красиво, — пробормотал он. — Нет вопросов.

Как ты его от охраны-то увел? И в этот шалман затащил. Он что, из «голубых» был?

— Секреты жанра. — Дорохов сейчас испытывал странное ощущение. Его левая рука ныла, словно от невыносимой стужи, а по лицу текли крупные капли пота. — Какая тебе разница? Давай пленку!

Он вытащил из кармана руку с пистолетом.

— Пленка здесь, со мной, — поспешно проговорил Кудель. — Я свое слово держу. Сейчас ты ее получишь.

Он снял перчатку, собираясь полезть в карман, как вдруг в темноте звонко прозвучало:

— Всем стоять! Милиция!

Дорохов испытал невыразимое облегчение. Он узнал голос Коли Личко. Как он здесь оказался? Хотя сейчас это было совершенно не важно. Странно только, что Кудель тоже не выказывал никаких признаков волнения.

— Это я, Дорохов, — сказал Дорохов. — Коля, ты как раз вовремя.

Личко выступил из темноты. Не опуская пистолета, медленно приблизился.

— Что за дела? — удивленно произнес он. — Это же наш судья! Ты что, Дорохов, судью завалил? У тебя совсем крыша поехала?

Дорохов собрался засмеяться, но передумал. Голова у него кружилась все сильнее, ноги подкашивались.

— Забери у Куделя пленку, Коля, — попросил он. — Забери, я тебя прошу.

— Заберу-заберу, — охотно согласился Личко. — Только сначала отдай мне пистолет, Дорохов.

— Ты не понял, Коля, я тебе сейчас все объясню, — Дорохову внезапно перестало хватать воздуха. — Тут у нас все… все нормально.

Личко вдруг оказался совсем рядом и без труда выхватил «Макаров» Дорохова из его ослабевшей руки.

— Ого! — сказал Личко. — Из твоего ствола порохом вовсю несет. Так, значит, ты в самом деле судью завалил? Надеюсь, спецталон у тебя сохранился?

— Какой еще спецталон… — с трудом начал Дорохов, и в этот момент труп зашевелился. Оживший Коновалов заелозил на грязной земле.

— Ну, хватит этого спектакля, — сердито проговорил он, поднимаясь и отряхиваясь. — Того, что я услышал, вполне достаточно. Вы арестованы, Куделин! Это я вам заявляю совершенно официально.

Небеса, словно дожидаясь этого мгновения, выплеснули свои слезы плотным ливнем. Красная акварель, щедро разбавленная дождевыми струями, потекла по лицу судьи, превращая его из бывшего трупа в ярмарочного клоуна. Глядя на Коновалова, Дорохов с удовольствием расхохотался бы, кабы хватило сил. Перед глазами плыло и кружилось. В этой суматошной, пляшущей полумгле Дорохов все же сумел разглядеть, как Личко поднимает руку с пистолетом. Левую руку! С пистолетом Дорохова!

Выпущенная пуля швырнула судью Коновалова на асфальт. Дорохов с безмерным изумлением отметил, что сейчас совершенно мертвый судья с дыркой во лбу выглядел намного менее похожим на труп, чем несколькими минутами ранее.

— Коля! Ты чего? — проговорил Дорохов, с трудом заставляя язык шевелиться во рту.

Он уже знал, что сейчас произойдет, но мозг отказывался верить, надеясь на чудо, пока не разлетелся в стороны, выжатый из черепной коробки безжалостной и горячей свинцовой массой, помноженной на скорость.

— Да все нормально, — торопливо и без выражения сказал Личко, еще сам не слыша своего голоса после выстрела. — Ты судью завалил, у тебя крыша тронулась, так иногда бывает. Что же мне было делать? Все законно, все по Указу…

Он быстро наклонился и вложил пистолет в мертвую руку Дорохова, потом порылся в карманах и повернулся к Куделину, который был занят тем, что тщательно отряхивал от небесной воды свою шляпу-стетсон.

— Дай талон, — попросил Личко. — Так, на всякий случай.

Кудель водрузил шляпу на голову, вытащил из кармана пачку черно-желтых карточек и протянул Личко.

— Да бери сколько надо. Разве у солидных людей в нашей стране с этим проблема когда возникала? А чего ты, в натуре, у меня этого говна раньше не спрашивал?

Андрей Уланов.

Внешность обманчива.

В детстве мама довольно часто предрекала, что страсть к красивым штучкам меня погубит. «Штучки» варьировались от пушистого трехцветного котенка и выменянной на учебник горсти разноцветных шариков до черноглазой красотки с соседней улицы и новой метлы… то есть, я хотел сказать, нового флаера спорт-купе. Каюсь — я и в детстве-то слушал маму довольно невнимательно, а уж когда вырос…

Вот и сейчас. Ну зачем, спрашивается, мне приспичило угонять именно этот «Порш»?! Единственный «Порш» на всем уровне… проклятье, пари держу, это был единственный «Порш» на всей стоянке! Но нет — Гарри Легика привык путешествовать только первым классом! Всякие «Мерседесы», «Сагены», «Бельковы» и АКЕ для него, видите ли, недостаточно шикарны.

Пока что на хвосте у меня висел только бело-зеленый «Фольксваген Тайфун» — жалкое, можно даже сказать, душераздирающее зрелище, этому и форсированный антиграв помочь не способен. По крайней мере, в сравнении с «Поршем», который, стоит мне лишь захотеть, за семь неполных секунд выйдет на три Маха… и почти сразу же окажется за пределами Вестфалии, в воздушном пространстве добрых валлонов. А жители вольного конгломерата Льежа, в отличие от немцев, не экономят на полицейских флаерах. И вдобавок чрезвычайно любят сначала стрелять по нарушителям, а уже потом предлагать дымящимся обломкам чуточку притормозить.

Так что — увы-увы-увы — обстоятельства складываются так, что мне придется отложить процесс наслаждения креслами из «ласкающей» кожи, трехточечной эффектаж-системой, мини-баром и еще дюжиной эксклюзивных деталей оформления салона. Лично меня больше всего интересовало небольшое устройство прямо под штурвальной колонкой, умеющее — по слухам — делать совершенно потрясающий… проклятье, лучше об этом не думать! Какой бы продвинутой эта штука ни была, она не успеет… точно не успеет.

Гарри! Думай о чем-нибудь нейтральном… например, о полиции на хвосте.

Ах, да — за мной же погоня!

Избавиться от полицейской погони можно по-разному. Например, дать залп главным калибром и полюбоваться получившимся в итоге фейерверком. Данный способ хорош, если вы — флотский, в звании не ниже капитан-лейтенанта, и рассекаете атмосферу на чем-нибудь вроде крейсера. Еще вариант — взмахнуть волшебной палочкой и придать копам облик, куда более отвечающий их душевному складу, конкретнее — больших бородавчатых жаб-летяг. С удовольствием применил бы именно его, но вот незадача — как раз сегодня вышел из дому без волшебной палочки.

И ведь говорила мне мама: Гарри, никогда, никогда не выходи из дому не проверив, взял ли ты волшебную палочку… то есть, я хотел сказать, станнер. Как сейчас помню — станнер Мк. 4–51, модель:

А) так называемой «карманной» носки;

Б) разрешенная к применению гражданским;

В) модернизированная кустарным образом в мастерской старого Дика.

Такой уж у нас район — идешь и не знаешь, что бросится на тебя из ближайшей подворотни.

Вот. Ну, а если вам вышеуказанные варианты чем-то не подходят — скажем, крейсер на парковочной орбите остался или Книгу Заклинаний плохо помните, — тогда действовать придется чуть сложнее.

Этап первый: ногу на тормоз, штурвал от себя. Если вы проделаете это правильно, ваш флаер исполнит фигуру, именуемую «колокол» или «кобра Пугачева» — по легенде, так звали изобретшего этот маневр знаменитого русского байкера. Начинающие угонщики свято верят, что эта фигура позволяет им на миг исчезнуть с полицейского сканера. Допплер-эффект и все такое прочее. Сказки, конечно, — полицейский флаер с радаром можно отыскать разве что в музее, — но мы-то с вами люди опытные, мы другого хотели.

Этап второй: отключить внешние сенсоры флаера.

Этап третий: выкинуть наружу «хлопушку».

Этап четвертый: зажмуриться!

Для надежности я еще и ладони к глазам прижал — и все равно в первый миг после этого сумел различить только хоровод радужных пятен. Мысль о вглядывавшихся в преследуемый флаер полицейских — которые сейчас наверняка видят куда более роскошный фейерверк — чуть подняла мне настроение, но лишь чуть-чуть.

Впрочем, глаза — это ерунда, зрение вернется через полчаса максимум. А вот что «хлопушка» творит с тонкими контурами сенс-систем, даже и представлять не хочется.

Этап пятый — выкинуться наружу самому. Через люк в крыше. Механизм стопора дверей в полете тупой, примитивный и очень надежный. Имей ты хоть самую лучшую в галактике взлом-прогу, подчини инк-пилот хоть пять раз подряд, а дверь тебе в полете все равно не открыть, пока не окажешься в «рамках безопасности»: скорость менее двадцати километров в час, высота менее трех метров… штраф за незаконную переделку механизма стопора более пяти килоэко. Потому — идем через люк в крыше. Делать это надо быстро — очень скоро инк опомнится и продолжит выполнять полетное задание. Что в этом такого страшного? Ну… вы же помните, до какой скорости разгоняется «Порш» за семь неполных секунд? А теперь представьте, что сотворит набегающий поток с идиотом, который в этот миг будет торчать из люка…

Лично я на отсутствие воображения никогда не жаловался и потому вывалился наружу не быстро, а очень быстро.

Этап шестой — достать из кармана парашют и надеть его. Спокойно, не торопясь, ведь если вы будете при этом нервничать, у вас наверняка либо клапан заест, либо стропы перепутаются. А до земли-то не так уж далеко…

Этап седьмой — лежать, уткнувшись мордой в грязь, пока слетевшиеся со всей округи бело-зеленые стервятники ползают над полем, просвечивая прожекторами каждый паршивый колосок неопшеницы. Долго лежать.

* * *

— Да-а, паренек, видать, сегодня был не твой день, — доверительно сообщил мне водитель аэробуса.

Я вздохнул, согласно кивнул, огляделся — кроме меня и водителя в аэробусе были лишь пожилая негро-китаянка да парочка гуппи на заднем сиденье. Пустой рейс, и ничего удивительного — мало кому стукнет в голову посреди ночи тащиться через океан.

— Осторожно, люк задраивается. Следующая остановка — Бостон-Ньюпорт.

— А долго лететь-то?

— Ну-у, — задумчиво протянул водитель, — если над Атлантикой пробок не будет, минут за сорок дош-кандыбаем.

— Хорошо бы…

Хочу домой! Ванну, массаж и спать! Впрочем, начать спать можно уже в ванной.

Я осторожно (ночной заплыв через Рейн избавил меня от грязи с пшеничного поля, но, карабкаясь на берег, я поскользнулся… три раза) — присел на сиденье и снял очки. Посмотрел на них, тоскливо вздохнул и попытался вспомнить, в каком кармане лежит салфетка для протирки оптики.

— Это что у тебя, инфор такой новый?

Ну вот. Начинается.

Сначала они всегда спрашивают про очки. Потом следует вопрос об одежде. Некоторые, самые проницательные, догадаются осведомиться о моем возрасте — и, услышав ответ, обычно отодвигаются подальше. Словно законной, в государственном медцентре произведенной генетической модификацией можно так вот запросто заразиться воздушно-капельным путем.

Но сначала они всегда спрашивают про очки.

— Это очки, — сказал я. — Старинный оптический прибор, предназначенный для коррекции недостатков зрения.

— Ч-чего?

— Коррекции недостатков зрения, — повторил я. — Вижу я без них плохо.

— А…

— Лечению не поддается, — уточнил я. — Пробовали пересадить здоровые — отторгает.

— А…

— Пробовали. И не только это. Бесполезно.

— Эк оно, — озадаченно моргнул водитель. — Ну а почему эти…

— Очки.

— Очки, а не инфор?

— Я в обычном инфоре одну рябь вижу, — пояснил я. — Приходится индивидуально, на заказ делать. И платить — дорого. Он у меня дома лежит, на полке. А стекла — они дешевые.

Это была далеко не вся правда. Вернее сказать, это была не совсем правда. В чем-то это была даже и не правда вовсе.

К счастью, впереди нарисовался грозовой фронт, и водитель переключил свое внимание с моей персоны на панель управления. Повезло.

Почему повезло? Ну, ведь уже почти два часа как начался вторник, а убивать по вторникам — очень плохая примета. По крайней мере, у нас в семье. Папа, например, даже твиххилов, то есть тараканов, не разрешал по вторникам травить.

В пробку над Атлантикой мы все же попали — и потому, продремав почти час в аэробусе и еще два десятка минут в такси, к двери офиса я подошел почти что довольным. Потому и открыл ее бит-картой, а не ногой.

Ванну, массаж и спать! Ванну, массаж и спать! Если меня пустят в ванну быстро, я, пожалуй, начну считать, что для этой цивилизации не все еще потеряно.

— Привет, Гарри!

— Как добрался?

— Доброй ночи, Полли, доброй ночи, Мин, а-теперь-пожалуйста сгиньте-куда-нибудь пока-я-не-при-му-ванну я крайне-опасен-для-окружающих.

Мин и Полли — это две очаровательные, черноволосые, черноглазые, умненькие почти до гениальности… и как две капли воды похожие друг на друга стервоч… э-э… девчушки семнадцати лет от роду. Хотя на самом деле одной из них всего три года. Ну, вы правильно догадались — клонирование. Правда, каждая из них утверждает, что это она решила завести себе подругу по постельным, и не только, играм. Ох уж мне эти дети — нет, чтоб ручного дракончика… то есть, я хотел сказать, ручного тираннозаврика завести.

Вот эти-то ангелочки и представляют собой лицо, мозг, ум, разум и так далее «Агентства по решению проблем „Крокнейл“». Соответственно, ваш покорный слуга является руками, ногами и прочими пригодными для набивания шишек и синяков частями этого самого агентства. Правда, бьют меня редко — рост метр пятьдесят пять и внешность четырнадцатилетнего мальчишки имеют свои преимущества… а кроме того, я умею очень артистично изображать потерю сознания. Бесчувственное тело, как правило, бьют не очень долго — это скучно и неинтересно.

Ах, да. Еще девочки иногда зовут меня в свою кровать.

— Странно, — Полли сделала вид, что принюхивается. — Меркаптаном вроде бы не пахнет. Или поразивший тебя вирус передается только при личном контакте?

— По-моему, бедняжка просто устал. — Мин всегда понимала меня как никто другой.

— Гарри, что тебе принести в ванну: курительные палочки, фюль, холодный чай, Полли с новой татуировкой?

Я изобразил глубокую задумчивость.

— Холодный чай, если можно.

Разумеется, меня надули. Вместо чая пришла Полли и принесла на кончиках своих чудесных никелированных ноготков — точно-точно, больше ей спрятать эту гадость негде — какую-то стимулирующую дрянь. В итоге я выбрался из ванны через десять минут, чувствуя себя при этом отвратительно бодрым. Убить бы кого… но все еще тянулся вторник, и месть пришлось ограничить надеванием Поллиного халатика и ее же шлепанцев. В таком виде я и пополз в направлении приемной для клиентов, по совместительству и по ночам — кухню.

— Посылка дошла благополучно?

— Да. Клиент уже рассчитался.

— Хоть что-то хорошее в этом мире… та-ак! Здесь стояла моя банка «хеннесси»!

— Я ее выбросила.

— Что! Это же антиквариат…

— Гарри! «Хеннесси» не разливали по жестяным банкам.

— Как это — не разливали?! — возмутился я. — В «Багдадском связном»…

— …количество ляпов в минуту колеблется между тремя и пятью, а в батальных сценах доходит до двадцати, — заявила Мин.

Спорить с женщиной — дело заведомо бессмысленное. Особенно когда эта женщина едина в двух лицах и оба этих лица являются твоими работодателями.

— Надеюсь, — я решил сменить тему, — раз вы сказали, что клиент рассчитался, сие также означает, что я, наконец, получу аванс… за позапрошлый месяц.

— А зачем он тебе?

— Куплю галстук.

— У тебя же и так три десятка этих… раритетов.

— Тридцать четыре, — уточнил я. — Но зеленого в серую сеточку у меня еще нет, а именно такой галстук, как мне кажется, будет…

— Денег ты не получишь, — сказала Полли. — Их уже нет.

— Неужели ты заплатила налоги?

— Нет. Я купила рекламное время.

— Ясно. — Думаю, изданный мной тоскливый стон мог бы сделать честь любому баныли… то есть я хотел сказать, что это был хороший, эффектный стон.

— Очередная гениальная идея крошки Полли. Пять тысяч… э-э… четыреста тридцать седьмая по счету. Или четыреста тридцать восьмая?

— Гарри.

— Что «Гарри»? Я с рождения Гарри!

— Гарри, нам нужны новые клиенты!

— Нам нужна новая прога бухучета! И корм для совы хотя бы на месяц вперед!

— Гарри, успокойся!

— Я спокоен! Проклятье, разве вы не видите, как я спокоен! Разве я кого-то душу, кого-то убиваю! Нет, я спокойнее мороженых тритонов!

— Ты никого не убиваешь, потому что сегодня вторник.

Я уже говорил, что Мин всегда понимала меня как никто другой? Умная девочка…

— Первый рекламный блок должен был пойти двадцать минут назад, — примирительно сказала Полли. — Гарри, вот увидишь…

И в этот миг пиликнул сигнал вызова.

— Трансформ! — взвизгнула Мин.

Само собой, я не успел отскочить, и убегавшая в стену табуретка пребольно стукнула меня по колену. В результате пару секунд спустя взору звонившего предстал не просто стоящий посреди чинно-делового помещения паренек в кричаще-радужно-палевом халате и шлепанцах, а паренек, который прыгает на одной ноге и бормочет проклятья на языке, неведомом никому из присутствующих. Включая его самого.

— Ниглинг?!

В певучем голосе звонившего слышалось неподдельное изумление — и надо сказать, оно было взаимным.

Все-таки далеко не каждый день в нашу контору звонят эльфы.

На самом деле они и Президенту Федерации не каждый день звонят. Потому как прямая передача данных на пару десятков парсек пока что находится за пределами технических возможностей. А на носителях информации — любых! — изображение эльфа не сохраняется. Магия.

Ах да. Эльфы никогда не посещали Землю. Видимо, до сегодняшнего дня. Жители Миров вообще не очень любят посещать нашу планету — Большую Ошибку Природы, нелепого техногенного уродца среди сонма почтенных цивилизаций Великого Пути Чародейства и Волшебства.

И сегодня — вторник. Ой, как нехорошо-то получается… ужас, тихий, тихий ужас.

Полли сумела издать лишь вздох. Томный. Мин оказалась немного более разговорчива.

— Ч-ч-ч-т-т-о-о, п-п-п-ростите?

Я мысленно попытался прикинуть размеры свежезаработанного комплекса неполноценности, мысленно же охнул и решил в ближайшее же время организовать сбор подписей на петицию в Куда-Нибудь-Правитель-ственное с требованием: допускать к лицезрению эльфов только после соответствующей медикаментозной обработки. Антишок, антистресс, антидепрессанты… что-нибудь для ухудшения зрения тоже лишним не будет.

— Этот ниглинг с вами? — требовательно осведомился эльф.

— Ниглинг?

— Он, — сказал эльф, указывая — правда, я так и не понял, как, ведь до тыканья пальцами мирянин не снизошел — на меня.

— Как-как ты меня назвал?

— Ты, — эльф выглядел озадаченным… то есть, наверное, это выражение его ослепительно-прекрасного личика было аналогом человеческой озадаченности, — похож на ниглинга.

— Ниглинги — это какие-то миряне? — иногда мои догадки тоже бывают близки к гениальности.

— Жители Мира Нигл, — подтвердил эльф. — Их облик схож с твоим.

— Вот как… надо будет съездить туда на экскурсию.

Как только получу аванс… лет за тридцать вперед.

— Что угодно вам, благородный гость? — Полли наконец выпала из транса и попыталась придать нашему диалогу чуть более меркантильное направление.

— Имя мне Л’ерни. — Врет, моментально подумал я, эльфов с таким неблагозвучным именем попросту не бывает. — Я только что прибыл в ваш Мир.

Снова врет. «Только что» — это когда звонят из кабинки в космопорту. Интерьерчик же за спиной у эльфа очень похож на комнатушку дешевого мотеля.

— У меня есть проблема.

— В таком случае, — с оттенком гордости произнесла Полли, — вы обратились точно по адресу. Мы в «Крокнейл» занимается именно решениями проблем.

— Полли, Полли, — прошептал я, — крошка, не сходи с ума.

Даже если вся проблема эльфа сводится к заусенцу на мизинце левой руки — все равно ею должны заниматься три на десять в пятой степени чиновников Федерации. Таможня. Контактная комиссия. Администрация Президента Федерации. СБ. Флот Открытого Космоса. Воздушная полиция. Иммиграционный отдел, наконец! Но никак не мы.

— Я видел ваше глашатайное обещание, — сказал эльф. — Хочу, чтобы вы решили мою проблему.

— А что за проблема-то?

— Этого я не могу сказать. — Эльф оглянулся. — Не этим… это ваше передающее заклятье… я в него не верю.

— И совершено правильно делаете, — быстро поддакнула Полли. — Даже по самой защищенной линии опасно говорить о чем-либо серьезном, а уж по обычной городской…

— Нам надо встретиться.

— Несомненно. Вы сейчас находитесь…

— …мотель «Бладхаунд», сектор Ц-32, второй подуровень, — сообщила Мин, которая, оказывается, уже почти минуту отчаянно манипулировала датапагом.

— …там, куда мы можем попасть…

— …десять минут лету на такси.

— …через двадцать минут.

— Спешите же! — бросил эльф и отключился.

— Уф! — Полли обессиленно рухнула в кресло. — Ущипните меня кто-нибудь… ай!

— Ты сама попросила.

— Ущипнуть! А не выдрать полкило мяса из предплечья!

— Теперь веришь?

— Не совсем, — призналась Полли. — Слишком уж это невероятно… эльф… на Земле… и звонит в нашу контору…

Я принялся насвистывать первые такты «Theme From Godfather». Получалось лучше, чем обычно, то есть не преотвратно, а просто плохо.

— Гарри!

— Я просто хотел заметить, — сказал я, — что есть способ, причем элементарный…

— Запись, конечно же… — Я уже говорил, что Мин понимает меня с полуслова, а иногда даже с полумысли. — Чебур, выдай запись последнего звонка!

— Запись последнего звонка отсутствует. — В кои-то веки наш разлюбезный инк задействовал в голосе обертоны растерянности и обиды. А то мне уже начало казаться, что Мин некорректно добавила модуль индивидуальности в его структуру. — Имеется запись лакуны продолжительностью четыре минуты двадцать семь и тринадцать сотых секунды.

Запись лакуны — это сильно. Похоже, бедолага от растерянности начал слегка подтормаживать, на манер древнемифического «Виндоуз-Линолеум».

— Значит, это был не глюк!

— А жаль, — вздохнул я.

— Едем! — решительно скомандовала Полли.

До второго подуровня сектора Ц-32 — к слову, вполне приличный район, даже непонятно, какого черта делает здесь этот клоповник «Бладхаунд», — мы добрались за четырнадцать минут. А еще через две минуты осторожно вошли в номер 415 — потому что при попытке воспользоваться переговорником на двери выяснилось, что переговорник отключен, зато и сама дверь оказалась не заперта.

Л’ерни ждал нас. То есть, наверное, он ждал нас — глядя на него, я не мог твердо сказать, хотел ли он нас дождаться.

Уверенно же я мог сказать, что легенды не врут — кровь у эльфов и в самом деле голубая. Точнее, голубовато-серебристая и чем-то неуловимо похожа на ртуть.

Крови было много. На полу… на стенах… на потолке… даже не верилось, что весь этот объем изначально помещался всего лишь в одном, не очень высоком и довольно щуплом с виду существе.

Или он был не один?

Убийца его точно был не один — судя по многочисленным отпечаткам. Или же у него было минимум пять пар ног, обутых в кроссовки пяти разных размеров… и привычка бегать по полу… стенам… потолку — вокруг плафона он-они ходил кругами минут пять, не меньше.

— Проклятые байты… — Полли, похоже, была на грани истерики или впадения в ступор. — Кто мог это сделать?

— Бригада хирургов-маньяков? — предположил я.

— Нет. — Наклонившись, Мин подняла с пола… кажется, это было кистью, вернее, частью кисти. Посмотрите — разве это похоже на аккуратный разрез?

— Это не похоже и на очень неаккуратный разрез, — фыркнул я. — Скорее — на то, что некто просто взял и порвал нашего несостоявшегося работодателя на кусочки. Причем довольно мелкие.

— Некто, обладающий нечеловеческой силой.

— Или силовым скафандром.

— Но… кто?

— Практически — кто угодно, — задумчиво сказала Мин. — Теоретически же… если Л’ерни и в самом деле только что прибыл на Землю… космопорт… дорога до отеля… то вряд ли он успел за столь непродолжительный срок нажить себе врага столь же опасного, сколь и безумного. Куда более логичным выглядит предположение, что враг этот следовал за ним по пятам.

— Замечательно! Выходит, мы можем с облегчением вычеркнуть из числа подозреваемых несколько десятков миллиардов граждан Федерации и сосредоточить свои усилия на жителях Миров. Мин, не напомнишь, сколько Миров, по мнению экспертов Федерации, насчитывала Известная Ойкумена вчерашним утром?

— Душка Полли, язва Полли, — пробормотал я, следуя примеру Мин. В смысле, наклоняясь и подбирая с пола… нет, не фрагмент эльфа, а всего лишь изящную золотисто-зеленую безделушку, брошь или что-то в этом роде. Люблю сувениры.

— Гарри! Что ты делаешь?!

— Мародерствую помаленьку.

— Гарри!

— Если хочешь, я могу спуститься назад в холл и купить в торговом автомате пару сумок повместитель-ней…

— Гарри!!!

Полли умеет визжать. Как-то раз она таким вот взвизгом разбила бокал. Естественно, хрустальный, антикварный… и принадлежавший мне.

— Ты можешь предложить какое-то более разумное занятие? — тихо осведомился я.

— Да!!!

— Какое же?

— Найти того, кто совершил это… это…

— …кощунство, — подсказала Мин. — Или святотатство.

До сего дня мне казалось, что девочки если и числят себя среди приверженцев какой-то религии, то религией этой является шиндуизм. По крайней мере, бродячим проповедникам именно этой секты Полли как-то пожертвовала пятнадцать эко. Не уверен, что среди духовных ценностей основанной за полвека до Контакта конфессии могут оказаться эльфы…

Впрочем, спорить я не стал. В религиозных догмах Гарри Легики, если помните, имеется пункт, что: спорить с женщиной — дело заведомо бессмысленное, особенно когда эта женщина едина в двух лицах и оба лица являются твоими работодателями. Вместо этого я тяжело вздохнул, вытащил из кармана микроразрядник «хрумка» и уточнил:

— Полли, ты уверена?

— В чем? — непонимающе переспросила девушка.

— В том, что хочешь найти.

— Да!!!

Я вздохнул еще раз — вторник ведь все еще не кончился, он был со мной. Поднял «хрумку» и выстрелил в стену над двумя отпечатками в кровавой луже. Отпечатками, которых в ней не было еще полминуты назад.

Мне повезло. То есть вампира и вообще трудно убить одним выстрелом из микроразрядника, а уж мелнианского высшего вампира — и подавно. Вот и сейчас мой разряд всего лишь вскрыл ему грудную клетку, забрызгав при этом половину многострадальной комнаты зеленоватой гнилью… и, судя по шипению, порядочно разозлил.

С чего я так хорошо разбираюсь в вампирах? Ну, Кто еще умеет и любит бродить по потолкам… и вообще я обожаю смотреть «Нэшнл Джиогрэфик».

К нашему счастью, вампиры — общим числом пять голов — были в номере не одни. Кроме них, здесь наличествовало трое существ, весьма похожих на обычных людей — с поправкой на снежно-белую кожу, небольшие рожки над бровями и манеру кутаться в черные плащи. Впрочем, на подуровнях, начиная с третьего, кишмя кишат и куда более экзотически выглядящие личности.

— Вы — друзья этого отродья иилира.

Если под отродьем иилира имелся в виду покойный эльф Л’ерни, то утверждение было не совсем справедливым. Вернее сказать, совсем не справедливым. Но поскольку данная фраза прозвучала именно как утверждение, а не вопрос, я счел за лучшее воздержаться от ее комментирования.

— Где оно?

А вот это был уже вопрос — и должен признать, он поставил меня… как же это… нет, не раком… и не козерогом… а-а, вспомнил: поставил в тупик!

— Оно?

— Не пытайся казаться большим идиотом, чем ты уже есть, землянин, — угрожающе произнес один из Черных Плащей. — Скажи нам то, что мы желаем — и ваша смерть будет легкой…

Некоторое время назад мне уже делали подобное предложение. Тогда я предпочел помучиться — и не прогадал. Но сегодня, похоже, был не тот случай. И вдобавок ко всему — вторник, черти б его взяли!

— Боюсь окончательно уронить ваше мнение о землянах, миле, — промямлил я. — Но тем не менее вынужден настаивать, что понятия не имею, где сейчас находится столь необходимое вам оно. Скажу больше: я даже не представляю, о каком оно вы спрашиваете.

— Быть может, — Черный Плащ навис надо мной, что, с учетом почти метровой разницы в росте, особого труда для него не составило, — ты скажешь, что даже не представляешь, кто мы?

— Ну-у… если я признаюсь, что так и есть, вы не очень сильно на меня разозлитесь?

— Ты смеешь утверждать, что никогда не слышал о Лордах Тьмы?!

Наверное, в этот миг мне стоило бы в ужасе рухнуть на пол. Клянусь, если бы меня не держали двое вампиров, то именно так я бы и поступил. Ну, а с вампирами пришлось ограничиться мелкой дрожью и отчаянным мотанием головой.

— Ваша проблема, парни, — голосок Мин звучал на редкость спокойно. Девочка то ли в глубоком шоке, то ли опереточный вид наших захватчиков не сумел внушить ей должных опасений, — что вы слегка забылись. Я готова охотно поверить, что в Мирах вы и впрямь большие и жутко ужасные шишки, но поверьте и вы мне: среднестатистическому земляшке глубоко плевать и на вас и на ваши Миры, да и вообще на все, кроме биржевой сводки, скачек и аэробола!

Думаю, эти Лорды Тьмы живут — если к ним вообще применимо это понятие — чертовски долго. Также думаю, что за всю их долгую жизнь таким тоном с ними никто разговаривать не пробовал. Разве что какой-нибудь безумец.

И, похоже, Мин была сочтена как раз относящейся к данной категории. Ничем иным я не могу объяснить тот факт, что ее не испепелили на месте, не превратили в ергалиа… во что-нибудь ужасное, а просто-напросто проигнорировали.

— Где оно?

Пустить, что ли, струйку слюны изо рта, тоскливо подумал я. Или рановато?

— Оно?

— Яйцо.

Дело проясняется. Черным Плащам нужно какое-то яйцо. И вряд ли это одно из двух моих — уж настолько-то они в человеческой анатомии должны разбираться…

— Э-э… по-моему, его здесь нет, — пробормотал я. — То есть я, конечно, не смотрел, например, под кроватью. Но вы-то, наверное, туда заглянули?

Нависший надо мной Черный Плащ дернул рукой так, словно собрался одним движением вырвать мне глаза, нос и нижнюю челюсть.

— Говори! — прошипел он. — Или мы убьем твоих женщин!

Кажется, я начал догадываться о причине столь пристального внимания к моей скромной персоне — Черные Плащи явились из патриархального Мира Мысль о том, что главной может быть существо женского пола, им явно внове.

— Ну, это, конечно, очень страшная угроза, — пробормотал я. — Только…

Черный Плащ отступил на шаг и озадаченно переглянулся со своими собратьями.

— Только?

— Только согласно заключенному между нами троими контракту мы являемся взаимонаследниками, — сказал я. — К страховым премиям это также относится. — Черный Плащ продолжал безмолвствовать, и я решил найти еще более простые слова: — В общем, вы пригрозили сделать меня очень богатым человеком.

— Где Яйцо?

На этот раз рука Черного Плаща нацелилась мне куда-то в район печени — и останавливаться в последний миг, похоже, не собиралась. Я мигом вспомнил стоимость соответствующего органа на черном рынке… длину очередников на пересадку в Федеральном Трансплантационном Фонде… начал открывать рот… и в этот момент пол, стены и потолок номера взорвались.

Знаете, как можно безошибочно отличить среди прохожих сменившегося с дежурства штурм-полицейского? Правильно — по шишке на лбу. Привычка не замечать стен — а как их замечать, если на диспе боекостюма от них одни контуры и те бледными цветами? — в обыденной обстановке порой весьма болезненна.

Сейчас в номер ворвалось не меньше двух десятков штурмовиков — и в нем сразу стало очень тесно.

Всерьез сопротивлялся только один из Лордов Тьмы. Бросившихся на него штурм-полицейских он расшвырял заклятьем, демонически — кажется, это называется так — расхохотался, взмыл в воздух и скрылся в дыре в потолке.

Ошибка. Я-то примерно догадывался, как могут думать полицейские, и потому успел зажмуриться — а вот вампирам не повезло. Генерируемый ТОПом, си-речь тактическим орудием поддержки, плазменный шар при попадании в цель, как правило, лопается, выделяя при этом в световом спектре до семидесяти процентов энергии. Похоже, как раз ТОП штурмовая группа наверху и оставила, не забыв запрограммировать его на стрельбу по всему, что появится. Потом штурмовики ломанулись вниз, проделав при этом в потолке пять достаточно больших дыр — в общем, как я уже сказал, вампирам не повезло. Лорду Тьмы, судя по донесшемуся запаху паленого мяса, тоже.

Еще один Лорд успел закрыться магическим щитом — который тут же принялись деловито поливать из бластеров разрядами малой интенсивности. Патовая ситуация — пока Лорд поддерживает щит, он не способен колдануть ничего другого, а стоит ему щит убрать… ну, дня три он его продержит, впрочем, стимуляторов в аптечке боекостюма хватит на неделю.

Затем штурм-полицай наступил мне на ногу — и я решил, что пришел подходящий момент для потери сознания.

* * *

— Если вы скажете, что не знаете, кто такой я, — ворчливо заметил человек за столом, — то, в отличие от Лордов Тьмы, я вам не поверю.

— Милс, — обиженно всхлипнул я, — неужели я и в самом деле похож на большого идиота?

Второй сын шелдонского герцога средней захудалости — впрочем, если верить слухам, лишенный прав на дворянство ввиду отсутствия даже минимальных магических талантов — ренегат, объявленный вне закона на большинстве Миров и полковник Службы Безопасности Земли Бар Корин неопределенно хмыкнул.

— Более всего вы похожи на ниглинга.

Я с трудом удержался от вопля: «Да кто, черт возьми, эти проклятые ниглинги?».

— Так в Мирах именуют выходцев с Нигла, — Бар Корин явно владел искусством отвечать на невысказанные вопросы. — Ростом они невелики, сложения щуплого, а обличьем порой напоминают детей.

— И в самом деле похоже, — хихикнула Мин. — Гарри, а ты уверен, что среди твоих предков не было мирян?

— Уверен! — мрачно буркнул я и, повернувшись к полковнику, спросил: — А ноги у них шерстью не покрыты?

— Странный вопрос. — Ну да, откуда Бар Корину знать земную классику. — Не уверен, но пока мне не доводилось слышать, чтобы ниглинги выделялись этим среди прочих. Славятся же ниглинги, — прищурился полковник, — своими способностями к чародейству.

— Ну, значит, наш Гарри совершенно точно не имеет к этим ниглингам ни малейшего отношения, — уверенно заявила Полли. — Его магические способности являют собой величину сугубо отрицательную.

— Вы столь компетентны в этом вопросе?

— Милс! — в голосе Полли зазвенели нотки, которые я, после недолгого раздумья, решил счесть опасными. Крошка Полли девочка ранимая и не любит, когда в ее словах сомневаются. А полковники СБ, наверное, не любят пререкаться с подростками.

— Если вы внимательно взглянете на мой файл, который наверняка открыт в одной из винд перед ващим носом, то увидите, что я имею лицензию практикующей ведьмы.

— …выданную метеоцентром свободного штата Небраска, — кивнул Бар Корин. — Да, понимаю. Эти ваши Спутники Погодного Контроля весьма удобная вещь… для практикующих ведьм.

Мне вдруг стало неуютно. Маловероятно, чтобы Бар Корина могла всерьез заинтересовать та давняя история, да и Мин все же вскрышечник не из последних, но… кажется, одних только прямых убытков тогда насчитали полмиллиона эко, а если начнут подавать иски на косвенный ущерб… ох-х… мы ведь и представить не могли, что небольшой торнадо может натворить столько.

— Впрочем, — задумчиво сказал полковник, — мы отклонились от интересующей меня темы. — Итак… что они от вас хотели?

— Где оно? — Мин попыталась воспроизвести зловещий шепот Лорда Тьмы, но, по-моему, получилось у нее неважно. Видимо, сказалось отсутствие многовековой практики черной волшбы и некромантии.

— Где оно? — переспросил Бар Корин. — Это они у вас хотели узнать?

— Угу.

— И… — Бар Корин сосредоточенно разглядывал… хм, если я правильно вычислил направление его взгляда, то разглядывал он кончики ушей Мин… которые под этим взглядом медленно пунцовели. — И вы им ничего не сказали.

— Милс, вы сама проницательность, — раздраженно фыркнула Полли. — Как вы только догадались?

Полковник пожал плечами.

— Вы были живы в тот момент, когда мы атаковали, — просто сказал он.

— О да, мы стойко держались!

Я закашлялся. Остроумия Полли не занимать, но вообще-то стойкость при допросе, на мой взгляд, далеко не то качество, которым стоит щеголять в гостях У СБ. Могут ведь и не поверить на слово.

Память услужливо подсунула анекдот про встречу контрразведчика ВКС и опера СБ. Флотский хвастается, что они на днях «разговорили» вакуум, на что эсбэшник равнодушно замечает: «Вакуум для нас давно пройденный этап, а вот не далее как сегодня утром…».

— Разумеется, — без тени улыбки кивнул Бар Корин. — Трудно ведь выдать тайну, неведомую тебе. Не так ли?

— А что, — с интересом спросила Мин, — вам тоже нужно Яйцо?

— Юная леди, — полковник тяжело вздохнул, — много проще сказать, кому Яйцо не нужно!

— Мне, например, — тихо пробормотал я.

— Ой!

Мы — я, Бар Корин и Полли, — дружно обернулись и уставились на Мин, зажимавшую себе рот с таким видом, словно только что проглотила Самую Последнюю во Вселенной Шоколадную Конфету.

— Ой — что?

— Просто я подумала, — пискнула девушка, — все эти… которым нужно Яйцо… теперь, когда эльфа нет… они ведь будут охотиться за нами?!

Я уже говорил, что Мин — умница и мои мысли читает? Говорил?

— Эльф, — Бар Корин вздохнул еще раз. — Последний из древнего рода Хранителей. Ваши предки еще не положили первый камень в основание пирамид, когда семье К’улиеши была доверена Белым Советом величайшая из великих честь.

Я попытался представить себе яйцо, пролежавшее несколько тысяч лет.

— Э-э… а вы уверены, что оно не протухло?

Судя по усмешке Бар Корина, это был не самый умный вопрос.

— К’улиеши были Хранителями не Яйца, — наставительно произнес полковник. — Они были Хранителями Белых Драконов.

— А-а… и это самое Яйцо — последнее во Вселенной?

Интересно, сколько может стоить подобный раритет? Думаю, что…

— Нет, — разочаровал меня Бар Корин. — Но белых драконов во все времена было немного, ныне же…

А-а, значит, не все так плохо.

— И потому Яйцо весьма ценно для одних и бесценно для других, — закончил полковник.

— Тогда, — озадаченно сказала Полли, — я не понимаю, зачем эльф вообще привез его на Землю.

— Эльфы… — Бар Корин поскреб подбородок. — Кто скажет, что сумел постичь мотивы их поступков? Мудрец из мудрецов не возьмется.

— Быть может, — предположил Корин, — он надеялся столь неожиданным поступком сбить со следа настигающих его? Или…

— Послушайте! — не выдержала Мин. — В конце концов… вы же СБ! Почему вы с первого шага не накрыли этого Хранителя Яйца таким колпаком, чтобы сквозь него и молекула без трехуровневого допуска не просочилась?

— Потому, юная леди, что это был эльф! — буркнул Бар Корин. — И пока он бродил по космопорту, мы не могли найти его с помощью камер слежения, а людей хватило лишь на то, чтобы установить наблюдение за выходами — и то мы его едва не упустили.

— И долго он разгуливал?

— Почти сорок минут, — сказал полковник. — Затем сел в такси, прилетел в этот… мотель «Бладхаунд» и почти сразу же позвонил вам. Как назло, штатная штурм-группа отдела была задействована в операции на Западном Побережье, и, пока их выдернули оттуда, время ушло безвозвратно.

Нам точно известно, — продолжил Корин, — что Яйцо было у К’улиеши, когда он проходил таможенный досмотр. Также мы уверены, что он не отправлял его из номера. Судя же по тому, что Темные решили дождаться вас, в номере они Яйца не нашли.

— Может, плохо искали? — предположил я.

Полковник не удостоил мою версию даже презрительной усмешки.

— К’улиеши находился в космопорту почти сорок минут, — повторил он. — Одних только космолетов с массой покоя свыше двадцати килотонн за этот временной отрезок стартовало семнадцать. Что до остального…

Остальное мы могли представить и сами. Сотни полторы посудин поменьше, раза в три большее количество внутриатмосферных транспортников, тысчонка-другая пассажиров…

— Вы закрыли космопорт? — спросил я и почти сразу же осознал идиотизм заданного мной вопроса. СБ может многое, и я охотно верю, что у Бар Корина хватит полномочий на приказ о блокировании — но уже через несколько минут об этой сенсации верещало бы сто десять процентов новостных лент. Ибо Служба почти всемогуща, а для того, чтобы перекрыть все возможные каналы утечки информации, потребовалось бы всемогущество абсолютное.

— Нет.

— То есть, — подытожила Полли, — проклятое Яйцо сейчас может находиться где угодно.

— Ну, — задумчиво сказал я, — лично я бы исключил из списка, скажем, центр Солнца.

— Смешно. — Тон, которым полковник выцедил это определение, наводил на мысль о сосудах Дьюара. Или элементах Пелтье. Очень, очень холодно. Интересно, если я съем за раз кило пять мороженого… фисташкового или карамельного… мне удастся извлечь из себя подобную тональность? Или гортань будет способна лишь хрипеть?

— А обыскали?

— Мы работаем над этим.

Я не помнил, сколько именно квадратных миль уродует собой космопорт, но число это наверняка было большим. И обшарить их качественно, не прерывая при этом тамошний бешеный хаос, исключительно по недоразумению именуемый «нормальным рабочим ритмом» — задача из тех, на которые обычно посылают сизифов.

— На данный момент, — Бар Корин чуть довернул к себе винду, — обследовано примерно…

Он осекся, с недоумением глядя на вирт-экран, затем потянулся куда-то под стол — и в этот миг дверь… нет, не влетела внутрь, а всего лишь открылась.

За ней обнаружились три типа в сине-серых комбах — стоявший впереди невысокий человечек чем-то напоминал страдающего геморроем бухгалтера из сериала «Жизнь и смерть на станции Россошь-7», двое же крепышей за его спиной обладали настолько невыразительными и незапоминающимися лицами, что эмблемы отдела внутренних расследований СБ им, по моему скромному мнению, были не нужны.

— Полковник Бар Корин? — Вопрос бы явно риторический, поскольку выбрать из нас четверых кандидата на роль мирянина особого труда не составляло.

— Что все это… — Эту фразу полковник также не закончил, и помешал ему разряд станнера, пущенный одним из крепышей. Вбив в застывшего Корина еще две голубоватые молнии — чистейшей воды садизм, ведь станнерный передоз чертовски неприятная штука… впрочем, кто, кроме садистов, может служить в «инквизиции»? — безликие парни подскочили к столу, выдернули получившуюся из полковника статую и уволокли… куда-то.

«Бухгалтер» же остался. К сожалению.

— Не напомните, какой сегодня день недели? — вежливо спросил я.

Адресованный мне взгляд было весьма затруднительно классифицировать как приязненный — обычно так смотрят разве что в микроскоп, на инфузорию-туфельку. Впрочем, до ответа «бухгалтер» все же снизошел:

— Сегодня вторник.

Какая жалость. То есть я и так знал, что вторник все еще со мной, но вдруг? Если уж вокруг нас начали суетиться всякие эльфы, вампиры, черные маги и Яйца исчезающих видов драконов, то почему бы для разнообразия не случиться и какому-нибудь приятному чуду?

— Надеюсь… — Полли, когда захочет, умеет подниматься из кресла исключительно царственно. Правда, хочется ей этого редко — шедевры современного дизайна, к каковым относились здешние кресла, стоят дорого… и у нас в конторе их нет. — Вы проводите нас к выходу?

Я было понадеялся, что «бухгалтер» не перенесет подобной наглости и сомлеет. Увы, эсбэшник оказался вынослив и сумел отделаться всего лишь секундным замешательством.

— Разумеется, — от появившейся на его лице улыбки, по-моему, перекосило бы любого аспида. — Следуйте за мной.

Занятно — до кабинета Бар Корина нас вели минут пятнадцать. Обратный же путь к свободе занял от силы минуты три: коридор, лифт…

— Проходите.

…и посадочная площадка. Судя по смогу — метрах в пятистах над поверхностью.

На площадке имелись: флаеры «линкольн-аверджер», угольно-черного, как душа колониальной администрации, цвета, общим числом три. И люди в черных же пен-куртках, — правда, на сей раз эстетический эффект был слегка подпорчен нарукавными эмблемами — два метра роста и самую малость поменьше в плечах, общим числом десять. Оценив статичность лиц и прочих деталей организма парней как близкую к абсолюту, я решил, что комитет по встрече составлен из киборгов.

Весело. Я не помнил, сколько именно фирма «Линкольн» дерет с миллионеров — а люди с меньшим индексом благосостояния среди клиентов «Линкольна» не числятся — за свою последнюю модель, но думаю, что общая стоимость встречающей делегации за десять миллионов эко переваливала. А если — заслышав шипение за спиной, я обернулся как раз вовремя, чтобы сполна насладиться зрелищем закрывающегося люка, — еще прибавить к ним подкупленного эсбэшника…

— Не знала, что корпорация «Гико-транс» подрабатывает таксоперевозками, — фыркнула Мин.

— В любом случае, — парировала Полли, — эти такси мы не заказывали.

Девчонки пытались казаться храбрыми — неплохо, но объективной реальностью было то, что единственным вариантом дальнейшего пути пока что виделась лишь призывно распахнутая дверь среднего флаера. Правда, где-то в клубах смога позади флаеров имелся край посадочной площадки, но шансы достичь его лично я оценивал как исчезающе малые. Даже по сравнению с шансом научиться летать за время свободного падения от вышеупомянутого края до мостовой.

— Сидячую забастовку устраивать будем? — поинтересовался я.

— А сколько, по-твоему, она может продлиться? — безнадежно осведомилась Мин.

— Ну, если повезет, секунды полторы.

— Тогда не стоит.

* * *

Кабинет Бар Корина, решил я, был не в пример уютнее, чем у Главы Совета Директоров корпорации «Гико-транс». В частности, каких-либо сидячих приспособлений для посетителей здесь не предусматривалось. Единственный стул — гнутая никелированная труба и пластиковый диск, подражание так называемому «бизнес-стилю» конца XX века — находился под седалищем хозяина кабинета, а столь же псевдоантикварный стол служил ему же опорой для локтей. Больше никакой мебели в данном помещении не наблюдалось — даже вообразившая себя гигантским окном стена за спиной Главы вместо привычной молекулярной пленки мерцала голубоватым отблеском силового поля.

При виде этого чудо-окна я немедленно рванулся назад, угодил в лапы сразу двух киборгов, изобразил сеанс почти отчаянной борьбы… и порвал рукав куртки. Своей, понятное дело — пен-куртки здешних бар-маглотов были сшиты, если верить моим отбитым пальцами, из армированного текс-лиазола.

Затем я начал зеленеть.

— Мой вид внушает вам столь явное отвращение?

— Не ваш, — прохрипел я. — Позади вас.

Смешно, однако Джордж Эрлинг Гико-младший обернулся — словно и впрямь ожидал увидеть нечто более отвратное, чем вид утреннего мегаполиса с четырехкилометровой высоты.

— Вам не нравится?

— У меня высотобоязнь…

…идиот, мысленно договорил я и, согнувшись, старательно… гм, обработал правый ботинок ближайшего киборга остатками эсбэшного кофе вперемешку с полупереваренной эсбэшной же булочкой.

Милс Гико-младший выглядел слегка ошарашенным — похоже, те, кого он приглашал в свой кабинет до сих пор, умудрялись как-то сдерживать рвотные позывы.

— Вызывать врача?

— Уже не надо, — с грустью произнес я и немедленно опроверг собственные слова, разукрасив левый ботинок своего конвоира все той же кофе-булочной гаммой. Люблю симметрию, она, говорят, оказывает успокаивающее воздействие на нервную систему.

— Врача, быстро! — рявкнул Джордж Эрлинг.

— И кровать, — оседая, прошептал я. — Пол такой твердый…

Очнулся я две минуты спустя, и стоило мне это немалых усилий. Не верите? Ну, сами попробуйте не вскочить пуганым кроликом, когда вам в шею тычут безыгольным инъектором с тройной дозой рдента-2Ц-Те еще ощущения, но я был настроен всерьез… и открыл глаза, лишь ощутив спиной нечто мягкое. Диван из конференц-зала, тоже псевдоантиквариат, но, к счастью, конец не XX века, а XVIII — я это парчовое уродство пару раз в новостях видел.

— Итак, — у милса Гико-младшего, похоже, имелась заранее заготовленная речь, и он был полон решимости ее произнести, — я ценю время, как ваше, так и свое собственное, и потому буду краток. Вы знаете, что мне надо. Назовите свою цену.

Стон, который я издал, был почти непритворным. Опять? Яйцо? Боги, ну кто из вас придумал эту дурную бесконечность в действии?

— Если вы, — медленно произнесла Полли, — фразой «что мне надо» подразумеваете Яйцо Белого Дракона, то вынуждена вас разочаровать. Ни я, ни мои друзья не имеем ни малейшего представления о том, где эта вещь может находиться в данный момент.

— Ответ неверный.

— Иного не будет, — отрезала Мин.

Джордж Эрлинг Гико-младший издал нечто вроде «хрю-хрю».

— Кажется, — вкрадчиво произнес он, — вы не совсем верно оцениваете сложившуюся ситуацию. Что, в свою очередь, препятствует достижению нашего взаимопонимания. Что ж… я попытаюсь устранить этот недостаток. Итак, законный Хранитель Яйца мертв. Из трех прибывших по его пятам Лордов Тьмы двое убиты при штурме, третий же пока находится в коме, и его возможности влиять на ситуацию сопоставимы с… — Джордж Эрлинг снова хрюкнул, — с возможностями сидящего в следственном изоляторе «инквизиции» СБ полковника Корина. Говоря проще, они равны нулю. Как видите, игроков сравнимого со мной масштаба на доске не осталось.

— А полковник застрял в изоляторе надолго?

— Дня на два. Срок не столь уж большой… — Многозначительная пауза. — Однако… — Еще более многозначительная пауза. — …мои специалисты по медикаментозному допросу уверяют, что им хватит и одной Десятой этого срока, чтобы узнать все. Конечно, продолжил Джордж Эрлинг, — я бы предпочел не терять зря и этих часов. А вот что выберете вы…

Поскольку из реально доступных нам вариантов выбора наличествовал лишь один, я начал было открывать рот, дабы сообщить Главе Совета Директоров о нашем решении помучиться… затем увидел еще один вариант разрешения ситуации. Увидев же, очень быстро скатился с дивана на пол и постарался стать как можно более плоским.

— Ну вот что, — раздраженно начал миле Джордж, — ваши дурацкие выходки начинают…

Я еще успел заметить — и порадоваться, — что девочки последовали моему примеру. А вот узнать, что именно начинают мои выходки, так и не сподобился, ведь, когда по силовому полю стреляют из квик-резо-натора, поле обычно лопается, и, как правило, с оглушительным треском. Если же при этом за выстрелом резонатора следует залп из дюжины стволов разнообразной стрелковки, а мигом позже к веселью присоединяются уцелевшие охранники… в общем, в помещении стало шумно.

Впрочем, ненадолго. Нападавших было много, и преимущество киборгов в быстроте реакции они успешно скомпенсировали плотностью огня.

Если оно вообще было, это преимущество в реакции — ибо едва только первый из нападавших прыгнул к нам, он поскользнулся, упал и проехал на пятой точке метра три, отчаянно ругаясь. Насчет «ругаясь» — это я предположил, потому как разобрать эту насмешку над членораздельной речью было нереально: шепелявость, да еще вдобавок какой-то жуткий акцент. Так вот, когда он прыгнул, я, даже не поднимая головы, догадался, кем являются наши гости. По запаху.

— О нет, — простонала Мин. — Только не это. Только не мутанты.

— Вшта-ать!

Представьте себе нечто среднее между человеком и жабой. Вообразили? И как, вам сильно хочется выполнять распоряжения, отдаваемые подобным «тоже разумным»?

— Вшатать, я гжзю! Вшиво!

Ах да. Не забудьте представить, что в лапах эта особь держит укороченный бластер ФН-Фал 67. Что? Говорите, это резко меняет дело? Вот и я так же подумал.

— Впегед!

Данную команду я, после недолгого раздумья, классифицировал как приглашение проследовать в отсек зависшего перед окном аэрофургона. Как оказалось — угадал.

Аэрофургон, к слову, был настолько древним «Рено», что в споре об его происхождении версия мусорной свалки шансов на успех не имела. Музей или частная коллекция, а то, что обшарпан донельзя — так в лапах у мутантов любая тачка за пару дней превращается в разваливающееся на лету корыто.

Следом за нами в этот же отсек сложили — вернее, небрежно пошвыряли — останки бармаглотов-охран-ников. Некоторые из них все еще… нет, не шевелились — искрили.

Затем люк захлопнулся.

— Какое счастье.

— Счастье?!

— Счастье, — Мин пришлось изрядно напрячься, чтобы перекрыть надсадный вой турбин, — что ни один из них не полетел с нами.

— А-а. Да, это действительно счастье.

— Мы можем попытаться открыть люк.

— Зачем? — удивился я. — Я и так могу сказать тебе, что за ним будет воздух. Пустой.

Что-то заскрежетало по правому борту, аэрофургон качнулся, вой турбин на миг перешел из надсадной тональности в надрывную…

— Гарри!

— Конечно, — продолжил я, — в открытый люк можно будет… э-э, похоронить наших знакомых из Гико и таким образом лишить мутантов хотя бы части добычи.

— Гарри!!

— Нет, в самом деле — тут барахла тысяч на пятьдесят.

В этот момент аэрофургон вошел в пике. Ускорение сначала прижало нас к стенке, а затем небрежно присыпало сверху той самой грудой останков. Почти все они имели острые края… и я говорил уже, что некоторые из них все еще искрили? Так вот, они здорово искрили!

Затем мы приземлились. Нет, не совсем так — мы при-чего-то-там, и доносившиеся снаружи чавкающие звуки наводили на очень печальные размышления относительно этого самого чего-то.

— Зажмите нос!

Люк распахивался медленно, сопровождая каждый дюйм своего пути ужасающим скрежетом. Впрочем, на звук я почти не обращал внимания, завороженный куда более жутким зрелищем, а именно — вползающими внутрь отсека белесыми клочьями тумана.

— Эй, вы!

Что-то небольшое, крутясь, влетело в отсек и шлепнулось на пол, распавшись при этом на три… лопни мои глаза! Три респиратора!

— Надевайте и вылазьте!

Кажется, пришло время пугаться всерьез, подумал я, натягивая респиратор. В мутантском подполье не так уж много особей, способных, во-первых, говорить сравнительно членораздельно, во-вторых, сообразить, что, подышав привычными для подпольщиков ароматами, гости сверху могут преждевременно отправиться в утиль. Ну а в-третьих, сообразить, что именно надо предпринять для устранения пункта два. Поправка — таких существ в рядах мутантов очень немного, и все они принадлежат к категории «один из лидеров незаконной группировки, награда за живого или достоверно подтвержденный факт ликвидации — от двухсот тысяч эко до миллиона триста».

Думаю, полиция или СБ весьма неплохо заплатили бы даже за информацию о нынешнем облике этих самых лидеров. Думаю также, что мы в ближайшее время эту информацию получим… а ведь вторник все еще со мной.

— Вперед!

Команда была подкреплена тычком приклада в спину. Впрочем, я бы и так пошел только вперед — именно впереди начиналась широкая, с почти сухим полом, труба. Во всех же других направлениях, на сколько хватает глаз, зловеще поблескивала гладь отстойника.

— Быстрее! Сучи копытами!

— Копыта были у твоей мамочки, — огрызнулась из-под респиратора Полли. — А у нормальных людей ноги.

— Ну, ты! — рявкнул наш конвоир и пребольно врезал прикладом… мне.

Конвоируй он нас в одиночку, на этом бы его жизненный путь и завершился. Даже несмотря на вторник…

К сожалению, конвоировали нас двое. Вторым был крупный пес с облезлой, а кое-где и просто драной шкурой. Из прорех тускло поблескивали анодированные ребра и прочая биомеханическая начинка. Иллюзий по поводу него лично я не питал — на разрывание нас троих в мелкую тряпочку у твари уйдет не больше двух секунд.

Так что цель моя была куда проще.

Я упал, заработал еще два пинка ботинком, сделал вид, что пытаюсь подняться, и обмяк. Расчет был прост — убивать меня вряд ли будут, для этого вовсе необязательно было везти нас в такую даль и глубь, бить — тоже рискованно, ибо от проводимых неспециалистами побоев у пленников может произойти сбой в хранилище информации. То есть в голове. И если подобное несчастье приключится, голову будут откручивать уже не пленному.

Правда, был еще вариант, что волочь меня дальше Прикажут Полли и Мин, но девочки ведь тоже умеют спотыкаться, падать… в общем, бери меньше, кидай дальше, пока летит — отдыхай!

Я и отдыхал, благо лежать на прохладном бетоне было хорошо. К сожалению, чертов конвоир оказался еще и расторопным типом — носилки подтащили почти сразу.

На носилках же я почти уснул.

* * *

Это был штаб. По крайней мере, я думаю, что помещение, сплошь заставленное упаковочной тарой — используемой, видимо, в качестве столов и стульев, — стены которого увешаны голопортретами Маркса, Ленина, Че Гевары, Славы Кпсс, Джуно Гим и Р2Д2, ничем иным, кроме как штабом подполья, быть не может.

Мне здесь не нравилось. Во-первых, все еще тянулся вторник, во-вторых же, меня беспокоила тенденция наших перемещений. СБ — корпорация «Ги-ко-транс» — теперь вот мутанты… если хоть кому-нибудь интересно мое мнение, то сообщаю: в СБ было лучше всего. Там угощали кофе и не спрашивали про треклятое Яйцо.

— Где оно?!

Задавший вопрос тип, наверное, считал, что выглядит угрожающе. Признаю, основания для подобного заблуждения у него были — если в тебе два с лишним метра росту, а выглядишь ты как богомол — руки-клешни-пилы, жвалы вместо зубов и все прочее. Так вот если у тебя все это имеется, то ты смело можешь рассчитывать напугать, скажем, гусеницу. Или таракана. Но не меня — я не боюсь насекомых.

— Где оно?!

— Который сейчас час? — спросил я.

Богомол замер. Вот она, оборотная сторона жутких пилообразных клешей — ими не поработаешь с наручным датапагом.

— Тринадцать ноль пять, — хором прошипел сидевший за соседним столом сиамский тройняшка.

— А-а, — я зевнул. — Тогда оно уже пересекло марсианскую орбиту.

— Что? Что ты сказал?!

— Эльф отправил его экспресс-почтой на Плутон-5, — пояснил я. — А в качестве получателя вписал самого себя. Старый трюк, он вычитал про него в каком-то древнем детективе.

Если они, уроды, не задумаются, откуда эльф мог добыть древний земной детектив, то следующим номером программы надо будет попробовать продать им орбитальный мост.

— Ты лжешь!

Знаете, когда прямо перед твоим лицом бесится от злости огромное хищное насекомое, — это страшно. И знаете почему? Все просто — запах из пасти такой, что даже респиратор не справляется… а оно еще вдобавок слюной брызжет.

— Разумеется, я лгу, — тут надо было бы принять вид оскорбленной невинности. Но, увы, я понятия не имею, как должна выглядеть оскорбленная невинность. Просто невинность встречал, и не раз, однако все они оказывались покладистыми… во всех смыслах. — Правде-то вы все равно не поверите.

— Ну, довольно, — негромко скомандовали откуда-то с потолка. Я напряг глаза, но не увидел ни вампира, ни человека-мухи. — Идея с допросом была пустой тратой времени с самого начала. Ведите их к толстому Джо.

— Бу сде, брат-мутант, — браво отрапортовал потолку давешний конвоир и, перехватив поудобнее бластер, рявкнул: — А ну, живо!

Я подумал о вторичном обмороке — но носилки Уже уволокли, а пол в штабе выглядел на редкость грязным. Собственно, пола было практически не видно под… гм, следами жизнедеятельности руководящего звена повстанцев. Не знаю, как вам, а лично у меня при одной мысли о том, чем эти ребята могут плеваться, наступает паралич колен и шейных мышц.

— Этот толстый Джо, надеюсь, не насекомое? — поинтересовался я.

— Толстый Джо, — конвоир даже не оскорбился на «насекомое», явно собираясь сказать отвратную новость, — телепат. Лучший на всей этой дерьмовой планетке, что бы там ни вякали чинуши из Ментального Департамента! С вами он долго не провозится. Сказано — быстрее. Я, — оскалился конвоир, — люблю, когда толстому Джо говорят сделать быстрее. Толстый Джо будет торопиться, будет спешить… и ваши мозги после него будут годиться только для кухни. Деликатес, гы-гы-гы. Пробовал когда-нибудь паштет из мозгов, а?

— Знаешь, — начал я. — Думаю, твоя мать…

— Заткни пасть!

Приклад, пол, два пинка… правда, на сей раз наш друг-мутант не стал организовывать вызов носильщиков, а просто поднял меня за ворот куртки и собственнолапно протащил оставшийся десяток метров.

— Твои новые клиенты, Джо!

— Я в курсе.

Удивительно, но толстый Джо выглядел почти как обычный человек. Высокий, толстый… или, правильнее сказать, жирный, но человек.

Вот только у обычных людей не бывает третьего глаза посреди лба. Глаза, который моргает, открывается… начинает пристально вглядываться… заполняет собой весь мир.

И наступила темнота.

А потом я увидел свет.

Свет был голубовато-белый, очень яркий, а источником его была тонкая деревянная палочка. Палочку держал перед собой эльф.

— Добрый день, — пропел он. — Вилаулиети имя мне. Помочь вам пришел я.

— Проклятые байты, — простонала Полли и упала.

— Я с ней ничего не делал, — поспешно сказал эльф. — Мое заклинание лишь монстров усыпить должно было.

Приглядевшись, я увидел, что данный эльф явно происходит из другой разновидности, нежели наш покойный клиент. Меньше ростом и какой-то зеленоватый. Хотя последнее может объясняться и глюком освещения.

— Заклинание здесь ни при чем.

Хорошее, к слову, заклинание — вырубились не только мутанты, но и пес-биомех, а также, судя по темноте и тишине, системы жизнеобеспечения.

— Ты случаем не знаешь, где тут выход?

— Я покажу.

Полли все еще лежала на полу. Я было наклонился к ноге мутанта-конвоира — хорошо пропотевший носок действует радикальнее любого нашатыря, — спохватился и, присев над девушкой, осторожно приподнял край ее респиратора.

— Кха-кха-кха… что за… Гарри!

— Идти сможешь?

— Нет! — Полли схватилась за протянутую ей руку так, что я едва не растянулся на полу рядом с ней. — Только бежать! Прочь отсюда!

— Тогда — побежали! — предложил эльф.

Не будь со мной девочек, я бы непременно предложил задержаться — в штабе мутантов наверняка имелось множество интересных и ценных вещей. Ну да ничего, зайду как-нибудь в другой раз.

Эльф и пять минут бега пополам с ползаньем на карачках привели нас в небольшой ангар, единственным содержимым которого было аэротакси — судя по сравнительно неплохой сохранности, исполнявшее роль личного лимузина кого-то из лидеров подполья. А еще через минуту мы вырвались из смога — и кабина озарилась лучами огромного красного шара, висевшего над самым горизонтом. Не солнца, разумеется — солнце было еще высоко, — а рекламы над скайхаусом кока-колы.

— Куда теперь?

— Подальше от них! — Эльф махнул палочкой у меня перед лицом, и я увидел… увидел… их.

Больше всего они были похожи на огородные пугала, старательно задрапированные в рваные черные тряпки. Вот только огородные пугала не имеют привычки порхать над мегаполисом, и в длину они поменьше полусотни метров.

— Что это?

— Мёрлы, — ответил эльф. — Ищейки Темных. В поисках нас они рыщут… и нет участи страшнее, чем угодить в их леденящие объятья.

— Я тоже не любитель межвидового секса, — пробормотал я, выкручивая штурвал. — И вообще…

— Темные? — недоверчиво переспросила Мин. — Но разве Лорды Тьмы не в СБ?

— Многолика Тьма, — пропел Вилаулиети. — И многочисленны ряды слуг ее. Лордов Тьмы сразили вы, но иные желают Яйцом завладеть.

Один мёрл выплыл из-за угла скайхауза меньше чем в километре от нас. В следующую секунду в него врезалась продолговатая туша внутригородского пассажирского маршрутника. Эльф, вытянув шею, с любопытством пронаблюдал, как черные лоскуты, кружась, исчезают в клубах смога.

— Невидимость, — заметил он. — Не достоинства одни только имеет, но и недостатков не лишена.

— Так куда лететь-то?

— Не знаю, — устало выдохнула Полли. — Не знаю.

Впереди замаячили сразу два мёрла. Свеча, иммельман… спокойно, ребята, я всего лишь старое такси… просто такси… такси… конечно же., просто такси!

— Думаю, — тихо сказала Мин, — нам нужно лететь на явку.

— Про нее могли узнать.

— Я хорошо замела следы. И в любом случае, — вздохнула Мин, — это надо сделать, потому что только там…

— …ты сможешь узнать данные таксиста, который вез К’улиеши из космопорта, — закончил я.

— Гарри! Неужели ты…

— Ага. — Это было рискованно, но я не смог удержаться, и, обернувшись, подмигнул ошеломленной девушке. — Я тоже догадался, где спрятано Яйцо.

* * *

— Доброго дня, Полли, доброго дня, Мин, доброго дня, Гарри, доброго дня, незнакомый мне, но без сомненья заме…

— Вилаулиети звать меня, — поспешно произнес эльф.

— Какое замечательное имя, — восхитился домовой. — Я непременно запомню его.

Интересно, почему девчонки останавливают меня всякий раз, когда я тянусь к настройкам этого кретина? Всего-то понизить уровень оптимизма…

— Я необычайно, необычайно соскучился по вам, — продолжал заливаться соловьем чертов инк. — Долгими днями одному в пустой квартире так скучно…

Нет, определенно я доберусь до его настроек… хотя… выехавший в коридор серв с плотно заставленным подносом на манипуляторе поднял мое мнение о домовом пунктов на двадцать.

— Мин, сколько времени тебе потребуется? — отрывисто спросила Полли.

— Как повзет, — прочавкала Мин сквозь ветчину с капустой. — Не забвай, до него могли д’браться и эс-бэшники.

— Если Бар Корин все еще под замком, то вряд ли. Кто, кроме него, может заняться этим…

— Хто годно. СБ нельзя недооценивать.

— Тогда — быстрее за дело!

— Уже лечу!

Девчонки исчезли так быстро, что я едва успел сцапать с устремившегося за ними серва кремовое пирожное и стакан агри-колы. Эльф оказался более расторопен — он нахватал не меньше дюжины булочек с корицей.

— Вкусно, — сообщил он, заглотав первую. Легендарной эльфийской грацией в его движениях сейчас и не пахло — видно, бедолага здорово проголодался.

Я пожал плечами.

— По сравнению с творениями ваших кондитерских магов…

— Все равно вкусно.

— Как скажешь…

— Скажи, — Вилаулиети прикончил последнюю булочку и сожалением уставился на свои ладони. Кажется, ему очень хотелось их облизать. — Скажи, как понял ты, где Яйцо находиться может?

— Скажу, — пообещал я. — Только не в коридоре. Пойдем… — В общем-то, выбора особого и не было. — Пойдем на кухню.

Наша Глубоко Законспирированная Квартира для Очень Тайных Встреч — сокращенно «явка» — еще и очень маленькая. Кроме единственной комнаты в ней наличествует не менее единственная кухонька, санб-лок же приходится вызывать из коридорной стены.

Зато на кухне есть терминал. Не такой, понятное дело, удобный, как в комнате. Но сенс-панель и г-экран наличествуют, а что, собственно, еще надо?

— Что делаешь ты сейчас?

— Формирую запрос, — сказал я. — На тот случай, если у Мин не выгорит.

Стой Мин или Полли сейчас рядом со мной, они бы преизрядно удивились… но поскольку их рядом не имелось, то и действовал я почти спокойно.

— Ты рассказать обещал.

— Помню, помню. На самом-то деле, — усмехнулся я, — рассказывать особо нечего. Простая логика — ну что такого мог учинить мирянин, впервые попавший на Землю? Помню, я сам и то не сразу научился пользоваться организатором маршрута. Не-ет, я уверен, так вот сразу, едва прилетев, этот К’улиеши даже с ячейкой-хранилищем не смог бы управиться.

— В чужом Мире непривычно многое, — согласно кивнул эльф. — Но ваш Мир пропастью от прочих отделен. Магия разговаривать нам дает, но понимание лишь редко подарить может.

Надеюсь, подумал я, очень-очень надеюсь. Потому как если Вилаулиети поймет, что на самом деле я вытворяю с терминалом… в особенности если он поймет, кому именно адресован мой «запрос»…

— А в мотеле, — продолжил я, — Яйца уже не было.

— Ты хочешь сказать, по дороге исчезло оно?

— Верно. Полковник Корин сказал, что К’улиеши воспользовался аэротакси — это такая летающая повозка, наподобие той, что привезла нас сюда.

— Ведомо мне сие.

— Думаю, — сказал я, — он к тому моменту уже почувствовал, что его враги тоже появились на Земле. Или вот-вот появятся. Потому и не стал брать Яйцо с собой в мотель. А значит, оно могло остаться только в такси, если не рассматривать всерьез версию о выброске через окно… впрочем, это засекли бы ребята Бар Корина.

— Теперь понял я ход мыслей ваших, — кивнул эльф. — Верным он мне мнится.

— Верный он или нет, — заметил я, вырубая терминал, — мы узнаем, лишь добравшись до таксиста. Кстати, о добравшись… схожу-ка я прогуляться.

— Помощь требоваться тебе будет?

Я одарил эльфа одним из своих лучших оценивающих взглядов.

— Ну, если ты хорошо разбираешься в интеллектронике флаеров…

— Заколдовать лишь механизмы ваши умею я, — грустно сказал Вилаулиети.

— А ты уверен, что заколдованный флаер будет Нормально левитировать?

— Ни в чем не уверен я в Мире вашем, — вздохнул эльф. — Вдобавок колдовство может внимание мёрлов привлечь, нам не нужное.

— Вот видишь. Но не волнуйся — делом займется лучший специалист «Агентства по решению проблем „Крокнейл“».

На отгонку флаера мутантов и поиск-взлом-доставку новой машины у лучшего специалиста ушло почти полчаса. Видимо, по этой причине взгляд встречавшей меня Полли не выражал почти ничего, кроме желания выцарапать мне… что-нибудь.

— Гарри!

— Мы уж решили, что ты набрался и подцепил пару-тройку шлюх в местном террариуме, — радостно сообщила Мин, за что была вознаграждена укоризненно-недоуменным взглядом… не моим, понятное дело, а эльфа.

— Считали мы, что беда застигла тебя, — выдал он свою версию происходившего в мое отсутствие. — Идти спасать решено было.

— Полли, поверь, я торопился как только мог, — соврал я. — Но чертов вторник… к одному флаеру хозяин вышел, едва не застукал, у второго при попытке атаки схему выжгло…

Да, я знаю, врать нехорошо, а что делать? Сказать правду: Полли, я тут крутил восьмерки над соседним кварталом, чтобы кое-кто получил шанс опередить нас?

— Гарри, знаешь…

— Полли, довольно, — перебила ее Мин. — Если мы еще на пререкания время терять будем…

— Верно-верно, — поддакнул я. — Тем более что ругать меня можно будет и по дороге. Мин, я так понимаю, адрес у тебя?

— Хантер-стрит 375, четвертый подуровень, моно-дом 4, жилая ячейка 410, — отбарабанила юная хакерша. — Роман Донехи. Сейчас он дома.

— А флаер? — быстро спросил я.

— Принадлежащее ему такси значится как находящееся в ремонте.

* * *

— В этом сарае можно ремонтировать что-то сложнее зажигалок? — недоверчиво уточнила Полли.

— У старика Boy хорошие цены, — пояснил Донехи. — Не надо тратиться на аренду в мегаполисе да запчасти дешево достаются.

— Еще бы.

Мастерская старика Boy представляла собой небольшой тексалиновый купол, установленный на кое-как расчищенном пятачке посреди свалки. Вокруг же, на сколько хватало глаз, тянулись бесконечные мусорные барханы — тянулись до самых окраин мегаполиса… впрочем, отсюда было видно лишь бурое облако смога и торчащие из него иглы скайхаузов. Очень безрадостная панорама, в особенности для тех, кто знает о выделяемых на утилизационные нужды суммах. И кто бы мог подумать, что обычный мусор может стать настоящим золотым дном?

— Которая из этих развалюх — твоя?

— Моя малышка, — обиженный тон у Донехи отчего-то вышел писклявым, что было весьма забавно с учетом имевшегося у него пивного бочонка типа «пузо выпирающее», — крайняя справа.

— Отлично, — весело сказал я. — Давайте-ка…

Договорить мне не дал Вилаулиети, вернее — его волшебная палочка. Короткий взмах — и выдранная «с мясом» дверь, лениво вращаясь, улетела куда-то за соседний бархан. В следующий миг эльф уже сидел внутри.

— Где оно? Где?

— Твой ночной клиент, — повернулся я к таксисту, — сидел на заднем сиденье, так?

— Так, — простонал Донехи. — Чертов мирянин. Вертелся там как… я еще по первости обрадовался, думал, хвастаться буду, а потом как началось… Малышка барахлить начала, едва не упала, теперь вот вы…

— ГДЕ ОНО?!

— Подушка заднего сиденья, — посоветовал я и был вознагражден зрелищем полета упомянутой подушки… разодранной. И кто бы, спрашивается, мог подумать, что тонкие эльфийские пальчики способны на такие подвиги?

— Нашел! Я нашел его!

Я аккуратно водрузил на место свежепротертые очки и приготовился смотреть.

Гм. Честно говоря, ожидал большего. Столько разнообразного народу охотилось за этим Яйцом — и сложило головы на этой охоте. Нет, я понимаю, что Яйцо Белого Дракона не обязано выглядеть как бриллиант или творение тополога-абстракциониста, но что это окажется всего лишь белое яйцо… большое, правда.

— Я нашел его!

Эльф зато сиял во всех смыслах этого слова — он не только выглядел донельзя счастливым, но и в самом деле светился, неярким, но вполне различимым даже под солнечными лучами светом. Светло-зеленым.

— Я нашел, нашел, нашел, нашел, нашел…

— Во-первых, — заметил я, — не ты, а мы. Во-вторых же… положи Яйцо на землю. Осторожно.

Эльф перестал улыбаться.

— Почему я делать это должен?

— Потому что, — ох и шуму же сейчас будет, — ты никакой не эльф!

— Интересно, — забавным образом из голоса Ви-лаулиети пропала певучесть. — Кто же, по-твоему, я?

— Ну, я плохо разбираюсь в обитателях Миров, — заметил я. — Но если судить, например, по росту, то ты — гоблин.

Вилаулиети моргнул.

— Как ты догадался?

Речь его вновь звучала напевно — и очень плохо сочеталась с невысоким зеленокожим и клыкастым уродцем, в которого он обратился, развеяв заклятье-маску.

Я пожал плечами.

— Инк в квартире видел тебя.

— Что? Ах да, — гоблин почти земным жестом щелкнул пальцами. — Ваши демоны не могут видеть эльфов. Моя ошибка, согласен… но забрать Яйцо она мне не помешает.

— Помешает.

— И как же? Уж не ты ли встанешь на моем пути?

Несмотря на показную уверенность, гоблин нервничал — это было видно и по дрожанию направленной на меня волшебной палочки… и по запаху. Гоблы всегда потеют, когда нервничают.

— На твоем пути встану я.

Гобл стремительно развернулся, с недоумением уставился на таксиста — и расхохотался.

— Ты, жалкий слизняк, который… — Гобл осекся, гладя, как лицо Марка вспухает несколькими буграми… сминается… втянулось пузо., расправились плечи… негромко хрустнули, перемещаясь, кости черепа… ойкнула Полли.

— Я уж начал опасаться, что вы не получили мое сообщение, — буркнул я.

— Как видите, получили, — усмехнулся «таксист». — Капитан Тайк, контрразведка флота. А вы, Вилаулиети — арестованы!

— И немедленно положи Яйцо! — звонко выкрикнула Мин.

— Ага, только вот кандалы на себя наколдую, — огрызнулся гоблин. — Думаешь, я испугаюсь простенького превращения? Вы, лишенные даже капли магии… думаете, я хоть на миг испугаюсь вас?!

— Нет, конечно же. — Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более безмятежно. — Я думаю, что ты испугаешься тени.

— Что-о-о?!

О низком уровне интеллекта гоблинов ходят легенды даже на Земле.

— Тень, — начал объяснять я, — возникает вследствие того, что некое тело преграждает путь солнечным лучам. Как правило, чем больше это самое тело, тем больше получившаяся тень.

— Я знаю, что такое тень! — заорал гоблин. — Я… — Не договорив, он резко вскинул голову и замер.

— Проклятые байты, — прошептала Полли. — Это… линкор?

— Ну что вы, — улыбнулся капитан Тайк. — Всего лишь крейсер. Впрочем, уверен, что наш зеленый друг согласится с тем, что и крейсер — достаточно крупная штука. Двадцать пять километров в длину, чуть больше пяти в ширину. Не так ли, Вилаулиети… или как тебя звать на самом деле?

Гоблин упал — к счастью, на спину, так что прижимаемое к брюху Яйцо пострадать не могло, — и все равно я еле-еле сдержал вопль ужаса. Затем гоблин вскочил.

— Не-ет! — завизжал он, вскидывая палочку. — Вам не удастся отнять его у меня! Моя магия…

Докричать ему помешал ветер — шквальный ветер, возникший словно бы ниоткуда. Гоблин упал вновь, и на этот раз одновременно с ним упала Полли, Мин же просто отшвырнуло метра на три.

— Твоя магия тебе не поможет! — крикнул я сквозь вой. — Ходовые генераторы крейсера порождают искажения в Едином Поле, хаос рвет саму изнанку Вселенной. Ты не сможешь колдовать!

— Со мной Яйцо и воля всех гоблов! — проверещал Вилаулиети. — Я смогу! А ты…

Он яростно махнул на меня палочкой, что-то выкрикнул, на миг стал сияюще-переливчатым, словно радуга… и лопнул.

Ветер стих.

Мы с капитаном прыгнули одновременно. И, разумеется, столкнулись. Лбами. А Яйцо у самой земли сумела подхватить Мин.

— Послушайте, Легика, — флотский осторожно коснулся контура будущей шишки. — Что вы тут несли про искажения в Едином Поле… хаос… откуда вы взяли эту чушь?

— Из глобалки, разумеется, — ответила вместо меня Мин. — Засекреченные результаты «программы Гало» — какой-то венерианский хакер спер их из базы данных Флота в прошлом месяце.

— Какой-то хакер… — скривился Тайк. — «Программы Гало» никогда не существовало, это выдумка парней из отдела дезинформации. А фальшивая база данных Флота, куда они регулярно сливают подобную хренотень, — вообще их любимый проект.

— Но, — ошарашенно пробормотал я, — тогда отчего взорвался наш зеленый друг?

Контрразведчик медленно обвел взглядом разлетевшиеся ошметки Вилаулиети… посмотрел на меня… на заслонивший три четверти небосвода крейсер… снова на меня.

— Понятия не имею, — признался он.

* * *

Вечер того же дня, второй этаж «Агентства по решению проблем „Крокнейл“», комната Гарри.

Сначала он запер дверь. Потом вызвал стенной шкаф и, привстав на цыпочки, вытащил из-под небрежно сваленной на верхней полке груды старинных шейных платков небольшую деревянную палочку. И взмахнул ею.

Палочка прочертила золотисто-искрящийся след — и, прежде чем эти искры успели погаснуть, на столе у окна появился развернутый свиток пергамента, а в воздухе над свитком повисло, нетерпеливо подрагивая, перо.

— Значит, так, — задумчиво произнес невысокий, очень похожий на обычного земного подростка человек. — Пиши: Любезнейший Дангмаль. Точка.

— Я умею ставить знаки препинания, — обиженно прошуршало перо.

— Не спорь, — строго сказал маг. — А пиши. Любезнейший Дангмаль. Спешу обрадовать вас вестью, что проблема, которая столь беспокоила вас в последнее время, ныне была разрешена, и решение сие нельзя не счесть наиблагоприятнейшим для всех нас…

Юрий Нестеренко.

Резервная копия.

Врач был низенький, круглолицый, с короткими пухлыми пальцами. Несмотря на седые вихры за ушами, он чем-то напоминал большого младенца. По тому, как он теребил в руках распечатку и избегал смотреть мне в глаза, я все понял прежде, чем он открыл рот.

— Мне очень жаль, мистер Декстер, — сказал он наконец.

— Сколько мне осталось? — спросил я.

— Это диффузная опухоль мозга, — продолжал он заготовленный монолог, словно не расслышав моего вопроса. — Злокачественная. Быстро растущая…

— Я спросил — сколько? — перебил я.

— Э-э… Примерно три недели, чтобы уладить дела. После этого физически вы можете прожить еще месяца полтора, но это уже будет… Вы понимаете, мозг уже…

Я хорошо понимал его смущение. Нечасто в наши дни врачам приходится выносить приговор. В условиях, когда медицина позволяет за четыре недели вырастить любой орган и даже все тело целиком, излечимы практически все болезни. Но мозг… мозг остается нашей ахиллесовой пятой. (Сказано коряво, но мне теперь не до упражнений в изящной словесности.) Что толку от того, что можно искусственно вырастить новый, если личность остается в старом и необратимо погибает вместе с ним? Впрочем, кое-какой толк все-таки есть…

— Я понял, доктор, — кивнул я. — Спасибо и прощайте.

— Если вы еще не сняли копию, сейчас самое время, — поспешно произнес он.

— Именно этим я и собираюсь заняться, — заверил я его, поворачиваясь к двери.

— Простите, — донеслось мне вслед.

Я прошел до конца коридора и вышел на посадочную площадку. Мобиль услужливо поднял дверь перед хозяином.

— В Институт Свенсона, — распорядился я, усаживаясь.

— Принято, мистер Декстер, — отозвался компьютер, закрывая дверь и защелкивая ремни. — Ожидаемое время полета — двадцать шесть минут. Желаете в пути ознакомиться с последними новостями?

— Я уже знаю последние новости, — усмехнулся я.

— Тогда музыку?

— Ничего не надо. Впрочем, сделай мне «Марсианский закат».

— Должен заметить, сэр, что указанный коктейль содержит вредные для здоровья компоненты. Может быть, лучше апельсинового сока?

— Исключи заботу о моем здоровье из своей программы.

— Вы уверены, сэр?

— Абсолютно.

— Извините, ответ допускает различные толкования.

— Я абсолютно уверен, — произнес я совершенно спокойно. Если компьютер уловит нотки раздражения, он решит, что я действую под влиянием минутных эмоций, и позже переспросит еще раз.

— Исполнено, сэр.

Мобиль поднялся до третьего транспортного эшелона и влился в поток машин, мчащихся над вершинами небоскребов. Я откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— Ваш коктейль, сэр.

Я, не глядя, протянул руку, отодвинул пластиковую крышку, взял бокал за темный холодный низ, отпил с обжигающего красного верха. С иронией подумал, что моя копия явится в мир слегка пьяной. Что ж, это будет мой последний подарок ей, точнее, ему.

Резервное копирование… Наш жалкий эрзац бессмертия. Когда-то люди пытались утешить себя тем, что продолжаются в своих детях. Мы продолжаемся в своих копиях. Это уже ближе к истине, но все-таки бесконечно далеко от нее…

Методика ускоренного клонирования позволяет вырастить из клетки донора тело взрослого человека всего за четыре недели. В том числе, разумеется, вырастает и мозг — физиологически и анатомически полноценный, но пустой, если не считать безусловных рефлексов. Разум попросту не успевает развиться за столь короткий срок. И это хорошо, иначе вместо клона, пригодного для наших целей, получалась бы полноценная личность со всеми причитающимися правами. Раньше новый мозг отправлялся в мусоросжигатель — пересаживать его, как я уже сказал, бессмысленно. Но с тех пор, как научились читать информацию из мозга и, главное, записывать ее туда, появилась возможность создавать резервные копии личностей точно так же, как прежде копировали компьютерные файлы.

Это не бессмертие. Когда просочились первые слухи об опытах группы Свенсона, многие газеты вышли с заголовками типа «Бессмертие у нас в кармане», но это был обычный безграмотный журналистский бред. Личность не переселяется в компьютер, а из него — в новый мозг; личность остается в старом теле и умирает вместе с ним. Просто создается еще одна личность — точная копия исходной, какой та была в момент перезаписи. Если бы обратная перезапись — из компьютера в мозг клона — происходила тут же, на свете появилось бы две независимые личности, идентичные в первый момент, но все более расходящиеся со временем, как расходятся, к примеру, братья-близнецы. Но такое категорически запрещено; по закону новая личность создается только после смерти старой. До этого момента вся считанная из исходного мозга информация хранится на компьютерных носителях — не в виде живущего и развивающегося сознания, а в виде мертвого, неизменного набора данных, так что никакой памяти о компьютерном периоде у копии не сохраняется.

Поскольку физически и ментально копия в точности воспроизводит оригинал, она получает тот же юридический статус, какой был у оригинала на момент перезаписи. Его имя, его имущество, его работу, его родственников, включая супруга. Копирование, таким образом, имеет приоритет над наследованием: если умерший оставил копию, завещание не вступает в силу. Тут, правда, возникает масса всяких казусов, связанных с тем, что статус оригинала мог поменяться уже после перезаписи. Он мог сменить работу, проиграть деньги, развестись или жениться и т. п. Мог совершить преступление или сесть в тюрьму за совершенное ранее (копирование заключенных запрещено). Но после целой серии судебных процессов были, наконец, выработаны правила на все эти случаи. Так, имущество достается копии как при обычном наследовании — в том виде, в каком оно было на момент смерти оригинала. Развод или брак, имевший место после перезаписи, должен быть совершен заново с согласия обоих супругов. На работе копия подлежит восстановлению в должности, бывшей на момент перезаписи, либо увольнению с этой должности с выплатой причитающегося пособия.

Копия не несет ответственности за противоправные деяния оригинала, совершенные после перезаписи, но несет ответственность за совершенное до. Последний пункт вызвал особенно много возражений: получалось, что за преступление может быть осужден тот, кто его не совершал. Но возобладала другая логика: да, физически обладатель этого тела не совершал преступления, но фактически его личность — это личность преступника, избежавшего наказания, и как таковая представляет точно такую же опасность для общества, как и личность оригинала. Впрочем, под давлением правозащитников срок давности для копии по преступлениям оригинала был ограничен тремя годами.

Многим довольно трудно разобраться во всем этом с первого раза. Что поделать — копирование вошло в нашу жизнь совсем недавно, и самих копий еще мало. Я даже не знаю, доводилось ли мне встречаться с ними — выяснять, является ли кто-то копией, считается грубейшим вмешательством в частную жизнь, тайну копирования стараются охранять так же тщательно, как тайну усыновления. Большинство моих знакомых так и не узнает, что я умер и мое место занял другой…

Некоторые особо проницательные, возможно, заметят, что я помолодел на восемь лет. Мне тридцать восемь, а клетки для клонирования я в последний раз сдавал в тридцать. Доктора не рекомендуют делать это позже, когда в организме уже начинаются возрастные изменения. Некоторые, правда, все равно предпочитают создавать для копии более старые клоны, чтобы различие с оригиналом не бросалось в глаза. Правозащитники требуют запретить такую практику, утверждая, что это нарушает права копии, обрекая ее на короткую жизнь в изначально старом теле. Их противники возражают, что, поскольку копия имеет все воспоминания оригинала, это то же самое, как если бы она сама прожила все эти годы — а значит, ее жизнь состоит не только из короткого будущего, но и из длинного прошлого. В Конгрессе идут дебаты по этому поводу, но решение пока не принято. Похоже, однако, что на сей раз победа будет целиком на стороне правозащитников.

Мобиль пошел на снижение и мягко опустился на площадку во внутреннем дворе.

— Институт Свенсона. Время в пути — двадцать пять минут пятьдесят секунд, — доложил компьютер.

— В первый раз у нас? — осведомилась молоденькая медсестра, пока я, придвинув к себе монитор, заполнял форму.

— И в последний, — ответил я.

— О, простите, — порозовела она.

Я всего полчаса как обречен, а их извинения уже успели мне надоесть.

Вопрос ее не был лишен смысла — сама процедура считывания личности стоит не так уж дорого (записи — гораздо дороже), и даже за то короткое время, что существует копирование, многие, особенно люди рискованных профессий, успели пройти ее не один раз. Не всем ведь повезло так, как мне — большинство не знает, когда умрет, вот и обновляют свою компьютерную копию периодически, чтобы в случае чего разрыв получился небольшим. Наверное, когда-нибудь резервное копирование станет такой же рутинной регулярной процедурой, как профилактический поход к дантисту.

— Вы указали, что желаете начать выращивание клона немедленно, — сказала медсестра, глядя на свой монитор. — Я обязана предупредить, что, если вы будете живы, когда клон достигнет зрелости, его придется уничтожить.

— Не буду, — заверил я ее и растянул губы в улыбке. Наверное, это больше походило на оскал, и она снова поспешно уткнулась в монитор. Убедившись, что деньги с моего счета переведены, она встала.

— Пойдемте, я провожу вас, мистер Декстер.

Я прошел за ней по пустому коридору в кабинет. Ничего необычного: кушетка, какие-то приборы, компьютерный терминал, свернутый кольцами жгут проводов, венчающийся сеткой с датчиками. Следуя указаниям сестры, я сел на кушетку. Она, сверяясь с показаниями приборов, закрепила датчики у меня на голове. Практически все то же самое было в кабинете доктора, вынесшего мне приговор.

— Теперь ложитесь, закройте глаза и расслабьтесь. Это будет похоже на сон. Неприятных ощущений не будет.

Приборы загудели чуть громче — или, может, то была просто игра воображения. Я почувствовал легкое головокружение. Перед глазами замелькали несвязные образы, в сознании проносились обрывки фраз.

Действительно, что-то подобное испытываешь, когда засыпаешь. Но образы не были фантасмагоричными, как во сне — нет, все это были мои реальные воспоминания, многие из которых, как мне казалось, стерлись из памяти много лет назад. Страница книги, прочитанной в детстве; фрагмент лекции в колледже; телевизионные новости двадцатилетней давности; счет футбольного матча (я никогда не был спортивным фанатом); имя девчонки, на которую я никогда не обращал внимания… Калейдоскоп кружился все быстрее, я вспоминал тысячи вещей в минуту — быстрее, чем мог их осознать. Возникло ощущение, что я мягко проваливаюсь в красноватую пустоту — это было не страшно, скорее приятно. Затем мое сознание окончательно растворилось в этой пустоте, и я погрузился в нирвану.

Из нирваны меня вывело мерное попискивание. Я открыл глаза и несколько секунд соображал, где нахожусь. Затем я сфокусировал взгляд на источнике звука и увидел монитор, на котором светилось сообщение «Запись закончена успешно». Значит, где-то в недрах этого компьютера в виде трехмерного массива байт теперь записана вся моя жизнь, все воспоминания, мысли и чувства, все, что делает меня — мной…

Я вспомнил о поставленном мне диагнозе и пожалел, что не остался в нирване. Но что поделаешь — пора было возвращаться в реальный мир. Я ждал, что сестра снимет с меня датчики, но этого не произошло. Я осторожно повернул голову. В кабинете никого не было.

Я подождал еще пару минут, а затем почувствовал раздражение. Какого черта, у меня осталось всего три недели! И я должен терять свое время из-за нерадивости какой-то девчонки?! Я осторожно снял сетку, ожидая, что включится сигнал тревоги. Но ничего не случилось — процедура была закончена. Я встал с кушетки, оделся и вышел в коридор.

Когда прозрачные двери в холл уже разошлись, пропуская меня, я услышал сзади торопливый стук каблуков и окрик: «Мистер Декстер!» Но я не стал оборачиваться. Не хватало еще выслушивать извинения в третий раз.

— Домой, — велел я компьютеру мобиля.

— Ожидаемое время пути — двадцать одна минута. Желаете прослушать последние новости?

— Я же сказал — я уже знаю новости! — рявкнул я. — Отныне запрещаю тебе проявлять инициативу. Выдавай информацию только по запросу.

— Исполнить не могу, сэр. Я обязан сообщать информацию, представляющую непосредственную угрозу вашей безопасности.

— Ладно, но только ее. — Объяснять компьютеру, что понятие безопасности потеряло для меня всякий смысл, бесполезно.

— Исполнено, мистер Декстер.

Судя по наступившему молчанию, он считал, что в настоящий момент мне ничто не угрожает. Впрочем, он не может рыться в моем медицинском файле без моей просьбы. На этом тоже в свое время настояли правозащитники.

Я летел и думал об оставшихся трех неделях. По истечении их я покончу с собой, не дожидаясь, пока опухоль разрушит мой разум. Как встречали смерть древние римляне, обреченные по приказу кесаря? На роскошном пиру, под звуки чарующей музыки, в окружении верных друзей и юных красоток…

Нет, это не по мне. Истратить свои последние мгновенья на ласки шлюх — что может быть пошлее? И верные друзья… какие они, к черту, друзья. «Привет, Рон. Привет, Боб. Как ты, Рон? Отлично, Боб. Пока, Рон…» Точно так же они будут обмениваться ничего не значащими фразами и приглашать на барбекю мою копию, и совершенно незачем им знать… Пожалуй, еще пару месяцев назад я бы доверился Дэну. Дэн, старый друг. Сделавший все от него зависящее, чтобы место генерального менеджера досталось ему, а не мне. «Ты же понимаешь, Рон, это бизнес. Ничего личного…» Пошли они все к черту. Не хочу никого видеть.

Махнуть на Гавайи? Сейчас не сезон отпусков, можно, пожалуй, снять уединенный домик вместе с куском побережья, чтобы никто не докучал… Подумать только, за свою жизнь я три раза побывал на Луне и ни разу — на Гавайях. Дело прежде всего… Да, я всегда был человеком действия. Удовольствие никогда не было для меня главным. Ну или, может быть, представление о счастье просто никогда не связывалось у меня с тупым лежанием в шезлонге на берегу. Я уже не помню, когда в последний раз был в отпуске (воистину, в последний раз…) Ставить цель и добиваться ее — вот в чем моя суть. Недаром для выходца из трущоб я сделал головокружительную карьеру. И, как говорится, если бы мне дали прожить жизнь заново — прожил бы ее так же. Хотя, конечно, к врачу пошел бы раньше. Но что уж теперь…

Три недели, чтобы доделать дела. Врач, сам того не подозревая, выдал мне единственно правильный рецепт. Попытайся я напоследок насладиться жизнью, проводя дни в праздности — и эти дни превратятся в кошмар. Я взвою от тоски и ужаса, мысли о смерти не будут покидать меня ни на минуту. Только дело и может быть для меня спасением. Но ирония судьбы заключается в том, что как раз сейчас все мои дела закончены, так или иначе. Борьба за кресло генерального менеджера проиграна. Бракоразводный процесс завершен. Новый дом куплен и обустроен, вложения в акции не вызывают опасений. Собственно, я и поход к врачу откладывал потому, что хотел сначала разобраться с другими заботами — как мне казалось, более важными… Начинать что-нибудь новое и крупное уже поздно. Дело потеряет для меня всякий смысл, если я буду знать, что не успею его закончить.

— Ваш дом, мистер Декстер. Время в пути — двадцать одна минута двадцать секунд.

Точность. Я всегда любил точность, но сейчас она вдруг стала меня раздражать. Я и без того знаю, что у меня мало времени.

— Впредь округляй время до минут.

— Принято, сэр.

Компьютер дома, получив сигнал от компьютера мобиля, открыл дверь. Я направился прямиком в спальню. От всех этих мыслей у меня разболелась голова. А может быть, не только от мыслей. Я принял таблетку и, не раздеваясь, завалился на кровать.

Мне снилась какая-то вечеринка. Вроде бы в офисе, но в то же время у меня дома. Еще в том доме, где мы жили вместе с Шилой. Шила была совсем молоденькой, словно тогда, когда мы только познакомились — хотя я помнил, что мы уже успели развестись. Еще там был Дэн и другие друзья и сослуживцы. Играла музыка, с потолка непрерывно, словно снег, сыпалось конфетти. То тут, то там звучал смех и хлопали пробки. Затем поднялся Дэн с бокалом в руке, позвонил ножом по хрустальной ножке, прося тишины.

«Леди и джентльмены! Сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить кончину нашего дорогого Рона!».

«Эй! — возмутился я. — Я еще живой!».

«Ты покойник, Рон, и пожалуйста, не перебивай», — ответил он, продолжая растягивать губы в улыбке, а Шила прошипела, зло повернувшись ко мне: «Рон, ты опять меня позоришь!».

«Если до вас дошли какие-то слухи, то это клевета, — возразил я. — Они опровергнуты в последнем пресс-релизе компании».

«Никаких слухов, Рон, — покачал головой Дэн. — У тебя рак мозга, и все это знают».

«Ты! — воскликнул я в бешенстве, осознавая истину. — Это ты мне устроил!».

«Не надо было его убивать, Дэн, — капризно надула губки Шила. — Кто теперь будет платить мне алименты?».

«Извини, — еще шире улыбнулся он. — Это просто бизнес, ничего личного».

«Как ты это сделал?» — спросил я.

«Помнишь наше последнее барбекю, Рон?».

Я покосился на свою тарелку и увидел, что в ней лежит огромный, величиной с хорошего краба, жареный паук. Кусок его был уже отрезан и наколот на мою вилку.

«Это все пауки, Рон, — сказал Дэн. — Они пожирают твой мозг».

Тогда я напряг волю, желая, чтобы в руке моей оказался пистолет, и он там оказался. Я принялся стрелять в Дэна. При каждом выстреле из него начинал бить фонтанчик, как из дырявого шланга. На пятом или шестом выстреле он упал. Присутствующие разразились аплодисментами. Я перевел пистолет на Шилу.

«Только на это ты и способен!» — воскликнула она, презрительно отворачиваясь. Она великолепно умела презрительно отворачиваться, подозреваю, она тренировалась в этом перед зеркалом.

Тут сзади хлопнула дверь, и раздался голос Дэна: «Браво, Рон, все, как я запланировал!».

«Ты? — я обернулся к нему. — Ты не умер?».

«Нет, придурок, ты застрелил мою копию! Правда, я классно придумал?».

Я бросился на него, и тут комната наполнилась полицейскими. Я боролся с ними, отпихивал, но мои движения становились все слабее, потому что они опутывали меня паутиной. Я совсем выбился из сил, чувствуя, как паутина забивается в нос и рот… и тут, наконец, проснулся с бешено колотящимся сердцем.

Голова была мокрая, особенно почему-то шея и затылок, но не болела. Последние фразы сна еще звучали у меня в ушах. Конечно же, это бред. Дэн не имеет к моей болезни никакого отношения. И никакой копии у него быть не может, пока он жив. Да и после его смерти она вряд ли появится. Дэн из тех людей, которые не переносят напоминаний о собственной смертности. Такие люди крайне неохотно пишут завещания, страхуют свою жизнь или делают резервные копии личности. К первым двум действиям их все же вынуждает многолетняя культурная традиция (да и то лишь в том случае, если у них имеется семья), но третье пока еще остается непривычной экзотикой, и никакая семья тут не поможет. Тем более что семьи часто сами со страхом относятся к перспективе копирования своих близких. Уже были случаи, когда супруги или другие родственники отказывались жить с копиями, даже несмотря на то, что при жизни оригинала сами просили его скопироваться. Мысль о том, что копия — это нечто ненастоящее, подделка, чуть ли не монстр Франкенштейна, оказывалась сильнее полного физического и психического сходства. Конечно же, это предрассудок, но человечеству еще долго предстоит его изживать…

Значит, когда Дэн умрет, место генерального менеджера вновь станет вакантным. И если это произойдет достаточно скоро, наилучшим кандидатом вновь окажется Рональд Декстер. Пусть даже это будет Рональд Декстер Второй.

Я встал и в волнении принялся расхаживать по комнате. Дело. Вот оно, дело, достойное последних трех недель. Я начинал с нуля, даже хуже чем с нуля — с минуса. Многие из моих детских приятелей давно сгинули в тюрьмах. Но я вырвался, пробился, зубами и когтями втащил себя в истэблишмент. Никто не заботился обо мне, кроме меня самого. Но у моей копии, у Рональда Второго, пока еще есть кому о нем позаботиться. Я сделаю его появление на свет более благоприятным, чем мое собственное. Я расчищу кое-какие завалы на его пути. В конце концов, никого ближе и роднее его у меня нет и быть не может. А дальше он пойдет сам. Он справится. Я верю в него, как в самого себя.

Я ни секунды не терзался сомнениями, заслуживает ли Дэниэл Батлер смерти, и тем более вправе ли я это решать. К черту высокопарные разглагольствования. Это бизнес, Дэн, ничего личного. Впрочем, личного предостаточно. Ты не церемонился со мной и на-Щей дружбой, чтобы занять этот пост — ну так не жди, что я буду церемониться с тобой. Мне нечего терять, Дэн, и это делает меня всемогущим.

Я остановился и произнес это вслух: «Я всемогущ». Обществу следовало бы изолировать безнадежных больных сразу после постановки диагноза. А лучше — сразу же подвергать эвтаназии. Потому что других рычагов воздействия на нас у общества нет. Современная полиция прекрасно оснащена технически, но она рассчитана на преступников, которые стремятся выжить и избежать наказания. А мне даже нет нужды особо скрываться. Я могу подойти к Дэну среди бела дня и застрелить его на глазах у сотни свидетелей. Моей копии ничего за это не будет. Конечно, некоторые посмотрят косо — раз, мол, Рональд Первый оказался способен на убийство, чего ожидать от Рональда Второго. Но мои адвокаты — которые станут к тому времени его адвокатами — легко докажут, что последние поступки Рональда Первого вызваны серьезной патологией мозга, каковая у Рональда Второго отсутствует.

Впрочем, немного поразмыслив, я пришел к выводу, что убивать Батлера в открытую не стоит. Если меня тут же возьмут или застрелят, я больше уже ничем не смогу помочь Рональду Второму, а ведь Батлер — не единственная помеха, с какой ему предстоит встретиться. Правда, скрываться от полиции годами мне тоже не придется. Если у меня будет дня три, я, пожалуй, управлюсь. Но все равно, личный пистолет отпадает. Оружие, продаваемое частным лицам, стреляет только в руках у владельца, делает индивидуальную насечку на пуле, да еще посылает при этом сигнал на полицейский сервер о времени и месте стрельбы. Ну что ж, у меня еще остались кое-какие знакомые со времен трущобного прошлого…

Я включил терминал, удалил, не читая, неразобранную почту и запустил поиск по базе данных. Из трех видеофонных номеров два не отвечали, по третьему располагалась какая-то контора. Что ж, неудивительно — в последний раз я вспоминал об этих парнях лет пятнадцать назад…

Ладно, попробуем глобальный поиск через сеть. Раздел: Персоналии. Имя: Тим Джокер. То есть не Джокер, конечно же. Как же его настоящая фамилия? Картер? Купер? Ч-черт… Крайтон! Тимоти Крайтон. Возраст: 37–39. Область поиска: надеюсь, Тим, ты все еще в городе.

Компьютер выдал мне пятерых Крайтонов. Ладно, придется звонить им всем, все равно у меня защищенный канал… Не полагаясь на свою зрительную память, я откопал в архиве старую цифровую фотографию — мы тогда снялись всей компанией, нам было лет по шестнадцать — и подключил ее к системе распознавания.

Мне повезло — нужный мне Крайтон оказался вторым в списке. Распознавалка утвердительно пиликнула, когда он после седьмого или восьмого звонка появился на экране. Классные все-таки эти программы, безошибочно находящие в толстом лысом бородаче черты худенького остроносого мальчишки…

— Привет, Тим. Узнаешь? Это Рон Декстер.

— Дек? Сколько лет мы не виделись?

— Много, Тим, много.

— У меня не определяется твой номер.

— Я звоню по защищенному каналу.

— Стал большой шишкой, а, Рон? Уж не на правительство ли ты работаешь?

— Нет, на «Юнайтед Роботикс».

— Неважно выглядишь.

— Выматываюсь на работе. Как там наши?

— Слушай, Дек, я ж тебя знаю. Наши тебе до фонаря. Если ты вспомнил обо мне спустя столько лет, значит, у тебя есть неотложное дело, так что давай выкладывай.

— Ну, допустим. Тебя не пасут?

— Я уж давно не давал им повода. Говори свободно.

— Мне нужен мытый ствол.

— Ну ты даешь, Дек! Решил поиграть в гангстеров? Как бы там ни было, я этим не занимаюсь. Я уже пять лет как законопослушный гражданин.

— Тим, я ведь не зову тебя грабить банк или что-то вроде. Просто достань мне пушку. Остальное не твоя забота.

— Мне это не нравится, Дек.

— Надеюсь, тебе понравятся десять штук.

— Похоже, ты не шутишь, — покачал головой Тим. — Огнестрел или лучевик?

— Лучевик, конечно.

— Мытый лучевик достать сложнее. Его на коленке не соберешь. Как скоро он тебе нужен?

— Очень скоро.

— Ладно, я позвоню тебе дня через три.

— Ты позвонишь мне завтра, или твои десять штук уйдут кому-нибудь более расторопному.

— Ты все тот же, Рон, — уж если вцепишься, своего не упустишь, — хмыкнул он. — Что-нибудь еще?

— Да. Еще мне нужен «эдем».

— Дек? — его редкие брови вздернулись вверх. — Я надеюсь, ты не собираешься пробовать это дерьмо? Из подсевших выкарабкивается один из ста. А подсаживаются с первой дозы.

— Это не для меня, — соврал я.

— Похоже, кто-то из твоих влип по-черному.

— Похоже на то.

— Сколько тебе нужно?

— Полграмма. — Вообще-то смертельная доза — четверть грамма, но я решил перестраховаться.

— Эдемщику этого хватит на пару недель максимум.

— Я уже сказал, это не твоя забота.

— Ладно, Дек, я сведу тебя с дилером. Но сам я эту дрянь и в руки не возьму. Если меня поймают с «эдемом», это верный четвертак. Да и тебе меньше десятки не дадут.

— Ладно, ладно. Сколько я тебе за это должен?

— Ничего, Дек. Расплатишься с дилером сам. Ствол — другое дело, это честный товар. Но я бы чувствовал себя последним ублюдком, если бы взял с тебя деньги за «эдем».

Отсоединившись и заодно заблокировав любые входящие звонки, кроме звонков с номера Крайтона, я продолжил обдумывать предстоящую операцию. Проще всего было бы прийти к Дэну домой — он, разумеется, пустит меня, ничего не подозревая. Но дома у него жена и дети, а кроме того, его компьютер зафиксирует мой визит. Незаметно прикончить его в офисе было бы еще проблематичнее, не говоря уже о том, что в офисе он может не появиться еще несколько месяцев — сотрудники его уровня работают дома, благо защищенные каналы скоростной цифровой связи позволяют получать информацию и руководить подчиненными из любой точки мира. Значит, надо дождаться, пока он отправится еще куда-нибудь… придется установить наблюдение за его домом. Разумеется, я займусь этим сам, совершенно не к чему впутывать в это дело лишних людей.

Дэн не очень-то легок на подъем, и, возможно, мне придется провести в ожидании много часов, а то и несколько суток без сна. Я подошел к аптечке, достал пузырек гипнодола, не раз выручавший меня и прежде. Когда-то считалось, что выспаться впрок невозможно, но «Вестерн Фармасьютикалз» опровергла этот тезис. Несмотря на то, что я спал совсем недавно и больше не хочу, препарат заставит меня уснуть еще часов на двадцать, после чего я с легкостью смогу обходиться без сна трое-четверо суток.

Разбудил меня звонок Крайтона. Я знал, что это Крайтон, еще до того, как протянул руку к кнопке — ведь все другие звонки мой ви-фон просто не принимал. Тим, должно быть; не слишком глубоко увяз в честной жизни — во всяком случае, с моим заданием он справился за шестнадцать часов. Он сообщил мне место, где меня дожидается пистолет, и е-мэйл наркодилера — разумеется, временный, заведенный специально для разового контакта со мной. Списавшись с дилером, я получил инструкции по переводу денег.

Когда двенадцать лет назад наличные деньги были окончательно изъяты из обращения, многие наивно полагали, что это станет тяжелым ударом для преступности. Но, разумеется, преступность приспособилась к переменам даже быстрее, чем законопослушные граждане. Вы перечисляете деньги какому-нибудь абсолютно легальному и выдержавшему дюжину проверок благотворительному фонду. Он, в соответствии со своим уставом, выдает их в кредит второй организации под гарантию третьей. Та перебрасывает их в свой филиал на Кипре, откуда они переводятся с баланса на баланс куда-нибудь на Тайвань и т. д. и т. п. Пару раз обогнув земной шар, ваши деньги — точнее, нолики и единички электронных транзакций — в конце концов (в зависимости от суммы это занимает от нескольких минут до пары дней) оседают на каких-нибудь марокканских или азербайджанских частных счетах, пароль к которым знает ваш реальный получатель. Конечно, это чуть более сложно, чем просто передать деньги из рук в руки, но не намного — ведь всю операцию просчитывают компьютеры. Зато никаких комических сцен из старых боевиков с заброшенными ангарами, набитыми долларами тяжелыми кейсами и нервными парнями с автоматами с обеих сторон.

Заброшенные ангары — это вообще дурной стиль. Пистолет я забрал в кабинке туалета на узловой станции монорельса, а ампула с наркотиком была приклеена под клавиатурой уличного терминала в деловой части города. Теперь осталось лишь выбрать подходящую посадочную площадку неподалеку от дома Батле-ра и ждать.

Я припарковал мобиль на верхнем ярусе торгового центра. Трехэтажный особняк Батлера был отсюда как на ладони — правда, на ладони руки длиной в милю, но для оптики мобиля это не препятствие. Я вывел на экран максимальное увеличение. Высокий забор с колючей проволокой поверху, черные башенки генераторов силовой защиты, не позволяющей нежеланным мобилям проникнуть на территорию сверху… да, Батлер заботится о своей безопасности. Бизнес есть бизнес, занимая высокий пост, лучше не рисковать. Машин семейства Батлеров не видно — они, разумеется, в подземном гараже. Пожалуй, старый добрый вертолет мог бы сесть во двор, но где сейчас найдешь вертолет, не говоря уже о топливе для него? И всю электронику у него бы вышибло к чертям при проходе через поле…

Закат уже горел расплавленным золотом в окнах небоскребов, а на востоке всходило орбитальное зеркало. Я люблю это краткое время, когда на небе сияют два солнца — настоящее и отраженное, и Земля кажется планетой двойной звезды… Но, любуясь световыми эффектами, я чуть не пропустил, как в саду Батлеров клумба вместе с несколькими деревьями отъехала в сторону, и из образовавшейся круглой дыры в воздух поднялся темно-синий мобиль. «Мицубиси Форд 400М», как и у меня. У нас с Дэном одинаковые машины.

Это соображение навело меня на новую мысль. До этого я намеревался всего лишь поравняться с Дэном в воздухе, открыть окно и застрелить его. Лучевое оружие — чертовски удобная штука, недаром его не продают частным лицам. Помнится, в старых фильмах из лучевых пистолетов вылетали этакие сверкающие стержни, летевшие так медленно, что от них можно было увернуться, да еще издававшие при этом визг или чмоканье… Поразительная безграмотность. Направленное излучение на то и направленное, что его не видно со стороны (разве что в рассеивающей среде), бьет оно бесшумно и со скоростью света. Ни один из пассажиров летящих поблизости мобилей ничего не заметит. «Мицубиси Форд» с мертвым Батлером будет продолжать полет по прежнему курсу, ведомый компьютером, потом совершит посадку… Пройдет достаточно времени, прежде чем тело обнаружат.

Но теперь мне разонравилась эта идея. Батлер умрет мгновенно, так и не узнав, кто его убил. Конечно, Дорогу Рону Второму он этим освободит, но неплохо бы заставить его уплатить по счетам Рону Первому. За все те гнусности и интриги, которые он пустил в ход, чтобы место генерального менеджера досталось ему.

Так что я решил не убивать его в воздухе, а проследить, куда он полетит. Может быть, там нам удастся уединиться на пару слов.

Минут через десять я догнал его, пристроился в хвост и велел компьютеру следовать за ним, соблюдая дистанцию. Даже интересно, куда это он собрался на ночь глядя. Только бы он не сел на защищенную стоянку…

Позади остались особняки элиты и деловой район. Мы летели над многоквартирными домами среднего класса. Над одним из домов мобиль Батлера вдруг мигнул стоп-сигналами и, сбросив скорость, приземлился на свободное место на крыше. Никакого защитного поля здесь, конечно, не было — не тот уровень жилья. Я описал широкий полукруг, глядя, как фигурка Дэна скрывается в дверном проеме, и тоже пошел на посадку, опустив мобиль подальше от батлеровского.

Нападать на него прямо на крыше было, конечно, глупостью: в любой момент может выйти кто-нибудь из жильцов, да и пролетающие сверху могут заметить. У меня был готов более хитрый план, возникший в ту минуту, когда я вспомнил о сходстве наших машин. Но прежде следовало узнать, сколько у меня времени.

Я запросил у компьютера адрес дома, вышел в сеть и загрузил список жильцов, а затем, введя свой пароль, — список сотрудников нашего отделения «Юнайтед Роботикс». Выяснилось, что в доме проживают трое наших людей. Два из них были ничем не примечательные мелкие сошки, которых вряд ли почтил бы личным визитом сам генеральный менеджер. А вот третья, мисс Лора Дейтон… Что ж, очень похоже на истину. Старый пошлый сюжет: босс и его секретарша. Интересно, какие байки он рассказывает своей жене. Впрочем, какие бы ни рассказывал, вряд ли у него хватит наглости провести здесь всю ночь. Но часа два у меня есть.

С пистолетом во внутреннем кармане я выбрался на крышу и, петляя между машинами, пошел к моби-лю Дэна. Конечно, внутрь мне не влезть: его компьютер не откроет постороннему, а при попытке взлома.

Поднимет тревогу. Но лючок подзарядки мало кому в голову придет запирать. На крыше, как обычно, было несколько зарядных автоматов; я подошел к ближайшему, оплатил заказ анонимной карточкой, благо мелкие суммы разрешается платить анонимно, взял толстый кабель с четырьмя гнездами на конце и потащил его к мобилю Дэна. Прежде чем вставить кабель в лючок, я лучом пистолета разрезал снизу изоляцию. После того как гнезда с мягким щелчком приняли в себя клеммы мобиля, осталось лишь надавить на кабель сверху — и его нижняя часть замкнулась на корпус.

Я отскочил от шарахнувшего искрами разряда. Запахло озоном и горелым пластиком. Отлично, теперь дыра в изоляции обгорела и уже нельзя однозначно сказать, что это сделано лазером. А электросистема мобиля выведена из строя. Не вся, конечно, но достаточно, чтобы летать было нельзя.

Я выдернул кабель и засунул его обратно в автомат, а затем позвонил в бюро ремонта и сделал заказ, оплатив его все той же карточкой. «Принято, сэр, эвакуатор прибудет через семнадцать минут», — сообщил приятный девичий голос. За что люблю роботов — они не задают лишних вопросов.

Семнадцать минут спустя, как и было обещано, тяжелый грузовик-эвакуатор с низким гудением завис над стоянкой. В стальном брюхе открылся люк, и на тросе вниз спустился приземистый робот. Деловито открыв в задней части «четырехсотого» крышку гнезда диагностического интерфейса, он сунул туда щуп, убедился, что множественные отказы в электросистеме действительно имеют место, и вознесся обратно. Грузовик опустился ниже, четыре могучих опоры-манипулятора обхватили мобиль Дэна, а затем эвакуатор со своей ношей плавно взмыл и взял курс на ремонтный Центр.

Я вернулся к своему мобилю, сел в кабину и перелетел на то место, где только что стояла машина Бат-лера. Остался последний штрих — изменить изумрудную окраску на темно-синюю. Но это как раз одна из фирменных особенностей «четырехсотых» — покрытие, меняющее коэффициент преломления под действием магнитного поля. Вводишь в компьютер цветовые составляющие — и окраска корпуса меняется на глазах.

Я перебрался на заднее сиденье. В моем плане оставалось одно слабое место — Батлер мог заметить, что у машины другой номер. Но я надеялся, что он выйдет от любовницы не в том настроении, чтобы присматриваться к номерам.

Ждать пришлось не так уж долго, чуть больше получаса. Все-таки Дэн, при всех его недостатках, деловой человек и ценит свое время. Не глядя в сторону номера, он подошел к двери, открывшейся по моей команде, и, что-то насвистывая, плюхнулся на переднее сиденье.

— Компьютер, блокируй двери, — сказал я.

Батлер испуганно обернулся.

— Рон? Что ты здесь делаешь?!

— Жду тебя.

— Как ты попал в мою машину?

— Ошибка. Это ты попал в мою машину.

Он дернул ручку двери, сначала слегка, потом сильнее. Никакого результата.

— Видишь? Компьютер слушается меня, а не тебя. Компьютер, затемни окна, поднимись до эшелона тридцать и возьми курс на запад.

Батлер овладел собой и широко улыбнулся.

— Рон, у тебя получился классный прикол, я и в самом деле испугался. А теперь, если не возражаешь, я тороплюсь домой.

— Возражаю, Дэн.

Улыбка еще висела на его лице, как неубранный после праздника транспарант, но блекло-голубые глазки снова забегали.

— Это что, похищение?

— Нет.

— А что?

— Убийство. — Я наставил на него пистолет.

Похоже, эта мысль показалась ему столь невероятной, что он на миг обрел прежнюю самоуверенность:

— Рон, ты же не хочешь сказать…

— Хочу. И сказать, и сделать. У меня есть другая кандидатура на пост генерального менеджера. Это же бизнес, не так ли, Дэн?

Его пухлые губы задрожали, на лбу выступил пот. Тем не менее он постарался придать голосу максимум твердости, когда заявил:

— Ты не выстрелишь.

— Почему? — искренне заинтересовался я.

Он, похоже, собирался воззвать к доводам морального характера, но, взглянув мне в глаза еще раз, передумал.

— Если эта пушка зарегистрирована не на тебя, она просто не сработает. А если сработает, полиция немедленно получит сигнал.

— Если кто-то из нас двоих и идиот, то этот кто-то не я, — просветил я его. — Мне прекрасно известно обо всех этих полицейских штучках. А вот тебе, похоже, неизвестно, что помимо стандартного оружия существует и другое, от этих штучек свободное. В кругах, в которых я был вынужден вращаться в юные годы, оно именуется мытым. Его либо изготавливают в подпольных мастерских, либо переделывают из стандартного. Дело это трудное, опасное и, разумеется, подсудное, но нет такой вещи, которую люди не сделали бы за деньги — тебе ли этого не знать.

Он окончательно потерялся. Только открывал и закрывал рот, как рыба.

— Нет, — наконец пролепетал он. — Не надо.

— Считаю по пяти, — сообщил я. — Попробуй за это время придумать аргумент, почему мне не следует тебя убивать. Раз.

— Рон, пожалуйста!

— Два.

— Ради нашей дружбы!

— Карьера значила для тебя куда больше нашей Дружбы. Почему я должен рассуждать иначе? Три.

— Я завтра же подам в отставку!

— Ты сегодня же побежишь в полицию. Четыре.

— У меня жена и дети!

— А также любовница-секретарша. Я в курсе. Пять.

Он крепко зажмурился, и в наступившей тишине я услышал какой-то странный стук. Сперва я кинул взгляд на приборную панель, проверяя, уж не вышло ли что-нибудь из строя в самый неподходящий момент, а затем понял, что это клацают его зубы. Я подождал еще несколько секунд, а затем выстрелил ему в переносицу.

Тело я выбросил в лесу, в восьмидесяти милях за городом. Затем велел компьютеру лететь назад.

После первого в моей жизни убийства я не почувствовал ничего особенного. Было, разумеется, удовлетворение от воплощения в жизнь (или правильней сказать, «в смерть»?) моего плана, но ни сумасшедшей радости, ни страха, ни раскаяния я не испытывал. Просто решенная проблема. И, размышляя о том, чем мне заняться теперь, я подумал, что остались и другие проблемы, которые мне следует решить прежде, чем они достанутся Рону Второму.

В частности, с какой стати ему платить алименты Шиле? Может быть, в неком высшем смысле такое заслужил я, как наказание за непростительную глупость, которую допустил, женившись по любви, — но уж никак не Рон Второй, которого тогда и на свете не было. Закон считает иначе, но сейчас закон — это я.

Я проверил индикатор заряда (разумеется, единственный выстрел в Батлера съел совсем чуть-чуть энергии) и посмотрел на часы. С этими орбитальными зеркалами, уничтожившими ночь, часто сбивается субъективное ощущение времени… Было 8:20 пополудни, и лететь оставалось еще минут пятнадцать. Что ж, еще совсем не поздно, чтобы нанести моей бывшей дорогой женушке визит.

На сей раз я не опасался лететь к ней прямо домой. Потому что, черт возьми, прежде, чем она загребла его по решению суда, это был и мой дом. И я знал, где там находится компьютер и как убрать из его памяти нежелательную для меня информацию.

Защитного поля не было — все же это дорогая игрушка, а скидки, которые «Юнайтед Роботикс» предоставляет своим сотрудникам верхнего звена, теперь Шилу никаким боком не касались. Так что я сел прямо во двор. Дверь, разумеется, была заперта, и системы охраны — настороже, готовые поднять тревогу и вызвать полицию, но я совершенно не собирался вламываться или прокрадываться в здание. Я просто позвонил Шиле из мобиля. Как я и рассчитывал, она оказалась дома.

— Шила, это я. Впусти меня, нам нужно поговорить.

— Рон? — она смотрела на меня так, словно я был коммивояжером, оторвавшим ее от любимого сериала. — Не о чем нам разговаривать. Если ты намерен оспаривать решение суда, обращайся к моему адвокату.

— Я не собираюсь ничего оспаривать… — начал я, но она меня не слушала:

— Это, в конце концов, невыносимо. Я истратила на тебя шесть лет моей жизни. Три месяца длился этот ужасный судебный процесс. И вот, наконец, только я почувствовала себя свободной, как ты снова объявляешься у меня под окнами и собираешься прочесть мне очередную нудную лекцию. Лекцию о том, какой ты замечательный и какие идиоты все, кто с тобой не согласен.

— Шила…

— Я вычеркнула тебя из своей жизни, Рон, пойми ты это наконец. Я не желаю тебя ни видеть, ни слышать, ни помнить. Наш брак был ошибкой, и лучше было исправить ее поздно, чем никогда. Так что, пожалуйста, оставь меня в покое!

— Шила, черт побери! Ты можешь замолчать на Минуту и выслушать?! Я умираю!

— Ну да, конечно. Ты всегда умираешь на своей работе, ни на что другое тебя не остается. А сколько раз я умирала от тоски, живя, как монашка, при живом-то муже, целыми днями уткнувшемся в свой компьютер!

— Шила!!! Это не фигура речи! Я на самом деле умираю. У меня рак мозга!

— Ага, и даже сейчас я должна решать твои п… — Ее рот захлопнулся на полуслове. До нее, наконец, дошло. — Рон, ты это серьезно?

— Хотел бы я, чтобы это было шуткой…

— И… — Она мучительно подбирала слова. — Точно уже ничего нельзя сделать?

— Ничего. Мне осталось совсем немного.

На ее накрашенном лице отразилась борьба чувств, ей явно не хотелось меня впускать, но в то же время в свете открывшихся обстоятельств она не решалась ответить отказом.

— Входи, Рон, — сказала она наконец. — Я в гостиной.

Она встретила меня в дверях комнаты и тут же отступила на шаг, словно боясь, что я попытаюсь ее поцеловать. Злость исчезла с ее лица, уступив место иному выражению. Нет, не жалости — скорее страха. Она смотрела на меня так, словно моя болезнь была заразна. Словно в моем обличье в дом вошла сама Смерть Собственно, так оно и было, но она об этом пока что не могла знать. Мой пистолет лежал во внутреннем кармане.

— Садись, — она сама опустилась на наш длинный восточный диван, тянувшийся почти через всю комнату. Я подвинул себе кресло и сел напротив. Она коротко посмотрела на меня, затем снова отвела взгляд куда-то в угол. Пальцы с наманикюренными ногтями теребили край халата. За ее спиной беззвучно катились невысокие волны и в лучах заката реяли чайки — жидкокристаллические обои демонстрировали программу «вечер на море».

— Ну, как ты тут живешь? — спросил я, прерывая неловкое молчание.

— Ну, в общем, у меня все о’кей, — начала она неуверенно, но вскоре оживилась: — Вот сад переделывать собираюсь. В этом сезоне в моде китайский стиль. Магда себе уже такой сделала, прелесть! Эти бумажные фонарики мне так понравилось… Жалко, что сейчас уже не бывает темноты, я думаю, не заказать ли над садом крышу с затемнением. Я взяла у Магды контактный ее дизайнера…

Она болтала еще о чем-то, но я не слушал. Я смотрел на женщину, с которой прожил шесть лет. Внешне она почти не изменилась, разве что стала больше краситься, сколько я ни отговаривал ее от этой дурацкой манеры. И все же я с трудом мог узнать в этой самодовольной стерве ту нежную девушку с серебряным голосом, которая очаровала меня когда-то. Хотя она и тогда была пустышкой, красивой куклой. Но я говорил себе, что это не от недостатка ума, а от недостатка образования; я тешил себя надеждой, что сам займусь развитием ее личности, что сделаю из нее идеальную спутницу для себя, это представлялось мне интересной творческой задачей…

— Что ты сейчас читаешь? — перебил я ее монолог. Она замерла с открытым ртом, брови округлились укоризненно.

— Но… Рон… я давно уже… сейчас вот сериал идет интересный…

И с этой женщиной я прожил последние годы своей жизни. И эта женщина виновна в моей смерти — если бы не этот чертов бракоразводный процесс, я бы, наверное, обратился к врачу раньше…

— Зачем ты столько красишься, Шила? Я тебе столько раз говорил, что это вульгарно. Чем больше человек озабочен своей внешностью, тем меньше у него внутри. А с этими зелеными волосами ты и вовсе похожа на утопленницу.

Она не знала, обидеться ей или принять это как шутку, и оттого ее лицо обрело комичное выражение. Пока она решала этот вопрос, до меня вдруг дошло, что даже такая глупая вертихвостка, как Шила, не стала бы наводить макияж на ночь глядя без всякого повода. И еще я припомнил, что за время разговора она пару раз мельком взглянула на часы.

— Ты кого-то ждешь, — понял я.

— Ну… в общем, да.

— Понятно, — я поднялся из кресла и прошелся по комнате. — И кто же он?

— Рон, я больше не твоя жена. Я не обязана давать тебе отчет, — смущение быстро испарилось из ее голоса.

— Ну конечно. Но я почему-то обязан отдать тебе этот дом и платить алименты. Тебе не кажется, что это нелогично? Впрочем, логика никогда не была твоей сильной стороной.

— Так ты все-таки пришел насчет раздела имущества! — ее голос окончательно обрел тот же мерзкий тембр, что и во время разговора по ви-фону.

— Да. И я нашел более дешевый и эффективный способ, чем обращаться к адвокату.

Я достал пистолет и навел его на Шилу. В ее глазах метнулся испуг, но она тут же презрительно скривила напомаженные губы:

— Брось, Рон. Ты на это не способен.

— До чего же вы все неоригинальны, — вздохнул я. — Один наш общий знакомый, чей труп сейчас валяется в лесу, тоже так думал.

— Ты… ты хочешь сказать, что и вправду кого-то убил?!

— Да, менее часа назад.

— Кого?! — она даже вскочила с дивана. В голосе ее звучал ужас, но я понял, что испугалась она не за себя. Она решила, что я добрался до ее любовника.

— Шила, я ведь больше не твой муж и не обязан давать тебе отчет, — улыбнулся я.

Ее взгляд сосредоточился на пистолете, смотревшем прямо в вырез ее халата.

— Ты и в самом деле хочешь меня убить? — Она все еще не верила.

— Именно за этим я и пришел.

— А… твоя болезнь? Это правда?

— Нет, конечно. Я это придумал, чтобы ты впустила меня в дом.

Она стрельнула глазами налево, затем направо и поняла, что пытаться бежать бессмысленно. Никому еще не удавалось убежать от лазерного луча. Ее лицо побледнело, отчего макияжные пятна выступили особенно безобразно, затем вдруг стало наливаться багровой яростью. Но прежде, чем поток ругательств успел сорваться с ее губ, она вдруг снова переменилась в лице.

— Рон, — сказала она, — я тут подумала… ну, насчет нашего брака… вообще-то я была неправа… все было не так уж плохо… и даже… мы, может быть, могли бы…

Рука Шилы коснулась кнопки халата, и тот легко соскользнул к ее ногам, оставив ее совершенно голой. В этом сезоне загар опять был не в моде, так что кожа у нее была белая, как брюхо лягушки. Шила стояла так и улыбалась мне — как ей казалось, обольстительно, но на самом деле заискивающе.

Я выстрелил три раза.

Она повалилась на диван, конвульсивно изогнулась, словно в порыве страсти, и застыла с бесстыдно раскинутыми ногами. Я заметил, что она снова отрастила волосы на лобке — меня всегда тошнило от этого зрелища. Я брезгливо отвернулся.

В тот же момент раздался переливчатый звонок. Кто-то хотел войти в дом.

Я поднял с пола халат и вытащил из кармана пульт. Шила всегда его там таскала. Наведя пульт на стену, я нажал кнопку — на фоне золотистого морского заката возникло изображение звонившего. Камеру, которая показала бы ему меня, я, конечно, включать не стал.

Я моментально узнал его. Это был Ловелл, психокорректор Шилы. Человек, разрушивший наш брак.

Ну, то есть, конечно, этот брак был ошибкой с самого начала. Но в первые годы мы как-то ладили. Окончательно все пошло наперекосяк, когда она стала посещать его сеансы.

В прежние времена деньги из людей тянули психоаналитики, теперь психокорректоры. Если можно считать и записать личность целиком, то можно это проделать и с отдельным ее фрагментом. Попутно внося изменения, избавляющие человека от комплексов, внушающие ему уверенность в себе, вытравляющие неприятные воспоминания и т. п. Разумеется, деятельность психокорректоров обставлена кучей всевозможных запретов и регламентации, дабы не позволить им злоупотреблять своей властью. Любые изменения производятся только с письменного согласия пациента, вся аппаратура психокоррекции находится в собственности Министерства здравоохранения и не подлежит передаче в частные руки, любые производимые на ней действия протоколируются. Но правозащитники упорно твердят, что всех этих мер недостаточно, и у меня есть серьезное подозрение, что в этом они правы.

— Привет, сладкая, — сказал он, глядя в камеру. — Ты не впустишь своего папочку?

Ах, вот как. Ну конечно, впущу. Я нажал кнопку, открывающую входную дверь, убрал пистолет в карман и вышел в полутемный коридор.

Он поднимался по лестнице, полный самых приятных предвкушений, и заметил меня, только практически столкнувшись нос к носу.

— Рональд? — его лицо на мгновение вытянулось, но тут же вновь обрело профессионально приветливое выражение. — Это вы? — (Нет, придурок, это папа римский!) — А где Шила?

— Шила ждет вас, — я сделал приглашающий жест в сторону гостиной. — Она уже готова.

Он подозрительно покосился на меня, затем еще раз, когда я пошел следом за ним, но все же вошел в гостиную. Мое присутствие никак не входило в его планы, но мысль о том, что у меня больше нет на Шилу супружеских прав, очевидно, притупляла его бдительность. Может быть, он даже решил, что я тоже хочу стать его клиентом.

— Шила? — В моем присутствии он все же воздержался от словечек типа «сладкая». — Я, кажется, чуть задержался, но… О боже!!!

Надо отдать ему должное — он моментально понял, что она мертва. От лучевого оружия остаются аккуратные маленькие дырочки, почти всегда бескровные, так что их не сразу заметно.

Он резко обернулся и натолкнулся взглядом на мой пистолет.

— Что вы наделали… — пробормотал он.

— Это наши с Шилой дела, — ответил я. — Вы в них не вмешивайтесь, а я не буду вмешиваться в ваши. Вы ведь пришли сюда ее трахнуть? Ну так валяйте, она, как видите, в полной готовности. А я пока подожду.

— Вы совершаете ужасную ошибку, — произнес он. — Давайте спокойно все обсудим.

— Ты не понял, что я сказал? — я нетерпеливо шевельнул стволом в сторону трупа. — Давай, приступай.

— Рональд, выслушайте меня. Вы находитесь в состоянии стресса…

— Снимай штаны.

— Что? — Он глупо уставился на меня.

— Штаны. Ты должен их снять. Ты ведь не можешь трахнуть ее в штанах? Это не под силу даже психокорректору, правда?

— Рон…

— Говорить будешь, когда я разрешу. Снимай, а то я начинаю терять терпение.

Не сводя взгляда с кончика ствола, он расстегнул и спустил ниже колен брюки, затем трусы. Я брезгливо поморщился и перевел ствол на обнажившуюся плоть.

— И этим ты хотел трахнуть Шилу? Тебе, должно быть, приходится здорово промывать мозги пациенткам, чтобы они согласились трахаться с тобой. Пожалуй, если я выстрелю туда, ты ничего особенного не потеряешь.

— Пожалуйста, не стреляйте, — прорвалось у него. От его профессионального самообладания не осталось и следа. — Я сделаю все, что вы хотите…

— Я хочу, чтоб ты умер.

— Пожалуйста, умоляю вас…

— Бери ручку, бумагу и пиши, — я подошел к терминалу гостиной, выдернул бумагу из принтера и положил на столик. — Признание во всех случаях секса с пациентками. Имена, фамилии, даты. Не вздумай врать.

— Да-да… я сейчас… — путаясь в болтающихся на лодыжках штанах, он подошел к столику и принялся писать, неумело водя ручкой. Не часто в наше время человеку приходится писать от руки что-нибудь более сложное, чем собственную подпись.

Одного листа ему не хватило, пришлось дать еще один. Я бегло просмотрел крупные каракули, не забывая следить за Ловеллом, затем отложил их в сторону.

— Очень хорошо. Теперь иди к Шиле.

Он прошаркал к дивану и остановился, преданно глядя на меня.

— Хочешь еще что-нибудь сказать перед смертью?

— Вы же обещали, что отпустите меня!

— Я? — удивился я. — Когда? Я только велел, чтобы ты написал признание.

— Моя смерть вам ничего не даст! — он сорвался на визг. — У меня есть резервная копия!

— Во-первых, тебе это ничем не поможет — ты-то сдохнешь, — напомнил я. — Во-вторых, до твоей копии я тоже доберусь, как только она появится. — На это, конечно, у меня уже не оставалось времени, но он-то этого не знал.

Он силился еще что-то сказать, но издавал только нечленораздельные звуки. Внезапно из вялого пениса Ловелла на его голые ноги, на спущенные штаны и на пол полилась желтая струйка мочи.

Я выстрелил.

Забрав листки из гостиной, где уже распространялся мерзкий запах, я прошел в свой бывший кабинет и включил терминал там. Я сунул признание Ловелла в сканер и отправил копии в Комиссию по медицинской этике и в редакции нескольких газет.

Теперь следовало позаботиться о себе и удалить из памяти домашнего компьютера всякие упоминания о моем визите. Я привычно ввел имя «администратор», пароль и…

«Пароль неверен. Доступ запрещен», — огорошила меня машина.

Опечатка? Я попробовал еще раз. Тот же результат.

Шила! Чертова сука, она сменила пароль! Вот уж не думал, что это придет в ее глупую голову. К компьютерам она относилась так, как первобытный дикарь — к магическим амулетам. То есть пользовалась, не имея понятия, что это такое, и уж тем более не смея что-то менять. Не иначе, Ловелл ее надоумил.

Так, ладно, без паники. Несмотря на все разъяснения специалистов по информационной безопасности, которые сейчас печатают даже в женских журналах, абсолютное большинство пользователей — а уж такие, как Шила, в первую очередь — используют очень простые и легко подбираемые пароли. Чаще всего — имя сексуального партнера. Как зовут Ловелла? Джон? Нет, кажется, Джеймс.

«Джеймс», — ввел я.

«Пароль неверен. Доступ запрещен. Предупреждение! Трижды введен неверный пароль. Доступ заблокирован».

Ну, это еще не так страшно. Это только на пятнадцать минут. А вот если и следующая серия из трех попыток окажется неудачной, компьютер отправит сигнал в полицию…

Пятнадцать минут я слонялся по дому, как зверь по клетке. Наконец уселся за терминал в спальне.

«Джим».

«Пароль неверен. Доступ запрещен».

«Ловелл».

«Пароль неверен. Доступ запрещен».

Вот дерьмо. Если идея смены пароля принадлежит Ловеллу, то, может быть, «Шила»? Нет, он был не так глуп — если пароль придумал он, мне его в жизни не подобрать… Да и рисковать больше нельзя. Придется потрошить компьютер.

Я поднялся на чердак, куда от всех терминалов сходились провода к центральному системному блоку. Чтобы вытащить матрицу с записью, придется отключать питание — а это значит отключение управляемых компьютером систем безопасности по всему дому. А это, в свою очередь, значит сигнал в полицию. Но не сразу — бывают ведь и случайные сбои питания, — а через тридцать секунд. Чертовски мало, но надо успеть.

Я вздохнул, надел перчатки, еще раз мысленно представил всю последовательность действий и вырубил оба тумблера, основной и резервный. Не тратя время на отвинчивание, срезал винты лучом. Сорвал крышку. Отсоединил шлейфы других устройств — матрица специально упрятана в самый низ, чтоб труднее было извлекать. Сорвал пломбы. Выдернул разъемы. Еще четыре выстрела по кронштейнам — не повредить бы чего по соседству… Рванул из недр корпуса увесистый прозрачный параллелепипед.

Не поддается!

Рванул сильнее — матрица выскочила, но при этом я порвал перчатку о разрезанный кронштейн. Однако рука вроде не пострадала — а то бы они нашли частички крови и кожи, и ДНК-анализ указал бы на меня даже точнее, чем компьютерная запись. Теперь подсоединить обратно все шлейфы (главное — не перепутать, какой куда!) и, не тратя времени на закрывание крышки, снова включить питание.

Я посмотрел на часы. Ровно тридцать секунд. Кажется, уложился. Или нет? Монитор показал, что терминалы в трех комнатах не работают — видимо, что-то я все-таки подсоединил криво. Но это мелочи, а вот время…

Матрицу я отправил в мусоросжигатель, выставив максимальный температурный режим, а сам выбежал из дома и прыгнул в мобиль, велев компьютеру подняться на скоростной эшелон и лететь в противоположном от ближайшего полицейского участка направлении.

Минут через двадцать, несколько раз поменяв курс, я удостоверился, что меня не преследуют. Но город, пожалуй, лучше все-таки покинуть. Почему бы не слетать, к примеру, на западное побережье? А там в спокойной обстановке подумаем, что делать дальше… Дом можно арендовать прямо в полете.

Но вот чего я не могу сделать прямо в полете — это поесть. В мобиле остались лишь ингредиенты для пары коктейлей, этого явно недостаточно. Перед дальней дорогой надо бы подкрепиться. Я запросил у компьютера ближайший ресторан.

— «Желтый цеппелин», сэр, — ответил компьютер. — Два километра, десять часов.

«Десять часов» — это не время работы, а направление. И действительно, повернув голову на шестьдесят градусов влево, я и без всякого компьютера смог увидеть «Цеппелин» — огромный вакуумный аэростат, висящий над городом на восьмисотметровой высоте. Четыре троса, заякоренные на крышах ближайших небоскребов, удерживали его на месте. Сбоку он и впрямь походил на цеппелин, но собственных двигателей у него не было, да и форма была на самом деле не веретенообразной, а эллипсоидной, этакий сплюснутый сверху и снизу шар. Верхняя часть эллипсоида была не желтой, а синей от фотоэлементов, питавших ресторан энергией. Гондола, тоже круглая, имела две палубы — на нижней находилась стоянка мобилей, на верхней — собственно сам ресторан, окруженный смотровой галереей. Вскоре после свадьбы Шила упросила меня свозить ее туда, но больше я там не был: цены кусаются, да и вообще я всегда предпочитал тратить на еду как можно меньше времени и питаться дома.

Но сейчас я решил, что мой визит в «Цеппелин» не слишком подорвет бюджет Рона Второго, и я вполне могу позволить себе поужинать там во второй и последний раз в жизни. На стоянке как раз осталось последнее свободное место, куда я и посадил свою машину. По ажурной винтовой лестнице я поднялся на вторую палубу и вошел в ресторан.

Внутреннее убранство воспроизводило стиль «Хинденбурга» и других дирижаблей прошлого века. Разумеется, вместо стали, кожи и дерева использовались современные сверхлегкие полимеры, но иллюзия выглядела очень правдоподобно. Даже свет орбитального зеркала, бивший прямо в круглые восточные иллюминаторы, встречал на своем пути не обычное поляризационное затемнение, а старинные шторки. Роботы-оркестранты (скорее всего — нашего производства), одетые по моде двадцатых годов XX столетия, наигрывали негромкие мелодии в стиле ретро.

Я сел за свободный столик и подождал, пока официант в форме стюарда принесет мне меню. В «Цеппелине» столики не оборудовались терминалами, и заказ можно было сделать только таким образом. Большинство названий блюд было мне незнакомо — я никогда не был гурманом, — и я доверился выбору официанта. С аппетитом съев что-то рыбное под пикантным соусом и запив бокалом белого вина, я принялся оглядывать посетителей, лениво размышляя, какова была бы их реакция, если бы они узнали, что рядом с ними ужинает вооруженный убийца трех человек.

За соседним столиком сидела худенькая девушка, выглядевшая лет на шестнадцать. Это, конечно, ничего не значило — в этом сезоне модно выглядеть лет на шестнадцать, а на самом деле ей запросто могло быть все тридцать пять. Не ослепительная, но довольно симпатичная, она сидела тем не менее одна: на ней не было значка оферты, подтверждающего готовность знакомиться, и никто не отваживался подсаживаться за ее столик — кому охота попасть под действие Закона о харассменте. Не особо задерживаясь на ней взглядом — это ведь тоже харассмент, — я посмотрел левее, на смачно глодающего индюшью ножку толстяка; мой взгляд уже без всякого понукания скользнул еще дальше, и то, что я увидел в иллюминаторе за плечом обжоры, мне совсем не понравилось.

К «Цеппелину» приближался полицейский мобиль. Зависнув на уровне иллюминаторов, он скользнул вниз, и через несколько секунд пол чуть заметно качнулся. Я знал, что свободных мест на посадочной площадке нет, да и крена приземление туда практически не вызывает. Значит, мобиль пришвартовался с внешней стороны, и прилетевшие, оставив гравикомпенсатор включенным, сейчас переходят на площадку по трапу. Значит, им очень нужно попасть сюда.

Я сунул руку во внутренний карман.

В дверях показались двое полицейских, в форме и при оружии. Оружие, правда, висело у них на поясе. Будь они поумнее, они бы вошли как штатские. Но полиция, со всем ее современным техническим арсеналом, просто отвыкла от того, чтобы ей оказывали сопротивление. Они привыкли, что противостояние с преступником длится лишь до тех пор, пока необходимо его вычислить и найти. После чего он поднимает руки со словами «Ладно, ваша взяла, офицер». Всякий преступник знает, что, раз уж его нашли, шансов у него нет, и, сопротивляясь, он только значительно ухудшит свое будущее. Но это не распространяется на тех, у кого просто нет будущего.

Они оглядели гостей и двинулись прямиком ко мне, провожаемые любопытными взглядами. Черт, быстро же они на меня вышли… Должно быть, распускаемые правозащитниками слухи о секретных маяках, которые ставятся на каждый мобиль и включаются по сигналу из полиции, все-таки правда.

И в этот момент девушка из-за соседнего столика поднялась и двинулась к выходу, оказавшись между мной и полицейскими. Решение созрело мгновенно. Я вскочил, обхватил ее за горло локтевым сгибом левой руки, прижимая к себе, а правой вдавил ей ствол в висок.

— Никому не двигаться!

Ответом мне был дружный женский визг. Моя денница, впрочем, не визжала, она только удивленно ойкнула. Вопреки моему приказанию, посетители, вскакивая из-за ближайших столиков, бросились врассыпную.

— Всем лежать! — гаркнул я. — На пол!

Лучевое оружие — замечательная штука, но в одном оно все-таки уступает огнестрельному: из него нельзя полоснуть грохочущей очередью над головами. Невидимый и беззвучный луч не оказывает такого психологического эффекта. Кое-кто все же распростерся на полу, стараясь забиться под столики, но остальные продолжали разбегаться.

В этом, впрочем, был и положительный момент: ломанувшиеся к выходу едва не снесли полицейских. На какой-то момент в этой суматохе я потерял своих противников из вида, а когда между полуоголенными женскими и облаченными в разноцветные костюмы мужскими спинами вновь мелькнул темно-синий мундир, я увидел, что стоящий напротив меня и раздраженно расталкивающий толпу полицейский только один. Я быстро повернул голову налево, потом направо — и как раз вовремя, чтобы заметить его напарника, заходившего сбоку. Продолжая прикрываться заложницей от первого, я развернул руку с пистолетом в сторону второго. Тот тоже вскинул свое оружие с явным намерением стрелять. Закрыться я уже не успевал и потому выстрелил первым.

Коротко вскрикнув и выронив пистолет, он упал на столик позади себя. Столик опрокинулся, и полицейский свалился на пол. Люди, видевшие это, застыли в ужасе. Еще кто-то пронзительно завизжал.

Я резко обернулся к оставшемуся полицейскому, целясь в него из-за плеча девушки. Тот поспешно поднял руки; его пистолет повис скобой на указательном пальце.

Воцарилась мертвая тишина. Даже роботы перестали играть — их программа предусматривала остановку при наличии признаков чрезвычайной ситуации. Те из гостей, кто еще не успел выбежать из ресторана, замерли на месте — иные в достаточно комичных позах.

— Брось оружие и подтолкни ногой ко мне, — велел я полицейскому.

Он повиновался.

— Теперь иди в свой мобиль и убирайся. И передай своим, чтобы не приближались к ресторану, если хотите видеть заложников живыми. А вы все на пол, руки за голову, быстро!

Теперь они меня послушались.

— Каковы ваши требования? — спросил полицейский уже на пороге.

— Я сформулирую их позже и пришлю вам кого-нибудь. А сейчас проваливай.

Пол несколько раз чуть дрогнул, и я увидел в иллюминаторы, как разлетаются в разные стороны мобили тех, кто успел выскочить. Не выпуская девушки, я развернулся на месте, обводя зал стволом пистолета. Среди распростертых на полу фигур было два официанта, но ими, конечно, персонал «Цеппелина» не исчерпывался.

— Эй, — сказал я, — эй, официант! — Оба подняли головы. Я ткнул пистолетом в сторону ближайшего. — Ты. Сходи и приведи всех, кто здесь работает. И без глупостей. Я сказал — всех, значит — всех.

Пока он ходил за коллегами, я, заставив девушку присесть, подобрал лежавший у ног пистолет и сунул в карман. Затем, волоча заложницу за собой, подошел к подстреленному полицейскому, тронул его ногой. Он был мертв. В его серых глазах застыло удивление.

Скверно. Я не хотел убивать полицейского. Но если бы я не выстрелил, он бы убил меня. А впрочем, какая теперь разница? Я — всемогущ!

Я подобрал и его пистолет. Теперь рукоятки торчали у меня из обоих карманов. Не слишком удобно. Пожалуй, надо было дать первому уйти вместе с оружием. Сработал дурацкий стереотип из старых боевиков…

Вернулся официант, с ним официантка — «стюардесса» и еще четверо в обычных костюмах. Так как в нормальных условиях они не выходили в зал, им не нужен был маскарад, и теперь трудно было сказать, кто из них повар — оператор кулинарных машин, кто администратор, кто инженер… Да и не важно.

— Леди и джентльмены, мы отправляемся в небольшое путешествие, — объявил я. — Кто-нибудь из вас, — я указал пистолетом на персонал, — пойдите и отцепите тросы.

— Но… это невозможно, — попытался протестовать один из них.

— В самом деле? — Я прицелился ему в голову.

— Не надо геройства, Джонс, — сказал другой. — Я сделаю это, мистер, только не стреляйте! Мне надо сходить за инструментом.

— Хорошо, — кивнул я. — Но помни, без глупостей.

Он нырнул в дверь с табличкой «Только для членов экипажа», откуда они появились перед этим. Минуту спустя он вышел снова, держа в руке какую-то блестящую железяку, похожую на разводной ключ, и прошел мимо меня к выходу на галерею. Я увидел, как он идет снаружи мимо иллюминаторов…

Вдруг раздался оглушительно громкий сухой щелчок, и одновременно что-то ударило меня в спину. Я не устоял на ногах и повалился на пол вместе с девушкой. В недоумении обернувшись, я обнаружил, что один из посетителей вскочил на ноги, и в руке у него дымится огнестрельный пистолет.

Проклятье, кто же мог подумать, что у одного из этих придурков окажется оружие! Какой нормальный человек в наше время ходит в ресторан с пистолетом?! Только чокнутые маньяки вроде тех, что в прошлом веке были помешаны на рытье противоядерных убежищ… Но самое скверное, что он явно собирался стрелять во второй раз, а я лежал в чертовски неподходящей позе и никак не успевал навести на него оружие первым.

Однако в этот момент ресторан качнуло. И не слегка, как при взлете мобиля с края площадки, а очень основательно, как морское судно в сильный шторм. Повалились стулья, поехали под уклон столы, бились и катились падающие бутылки, расплескивая по полу вино, заложники скользили по полу среди сыплющихся, кувыркающихся и дребезжащих тарелок и бокалов из небьющегося материала… Герой-самоучка тоже не устоял на ногах и грохнулся вместе с пистолетом, приложившись боком об столик. Я выстрелил в него, но не попал, потому что мы с моей пленницей теперь тоже скользили вниз.

Он вскочил, кривясь от боли, бросился бежать вверх по накренившемуся полу, поскользнулся на какой-то закуске, упал на колени и продолжил бегство уже на четвереньках. Мне было уже не до стрельбы, ибо я почти въехал в копошащуюся людскую кучу у стены и должен был энергично отползать, пока они не опомнились и не вырвали у меня оружие. Когда, наконец, я счел свое положение достаточно устойчивым, в прямом и переносном смысле, мой противник был уже у выхода. Я выстрелил ему вслед и, кажется, попал, судя по донесшемуся вскрику. В следующий миг он скрылся за дверями, и я не знаю, насколько серьезной оказалась его рана.

Едва все более или менее успокоилось, инженер или кем он там был отцепил второй трос, и ресторан снова накренился, теперь уже в другую сторону — к счастью, не прямо противоположную, иначе люди, столы и стулья всей кучей поехали бы прямо на меня. Наученный горьким опытом (а ведь мог бы и сам подумать, к чему приведет отцепление тросов!), я уперся подошвами ботинок в пол и на сей раз остался на месте.

После отсоединения третьего троса ресторан накренило сильнее всего, да еще вдобавок начало вращать. Я увидел в иллюминатор своего посланца, который уже не шел по галерее, а полз, цепляясь за внешнюю оградительную сетку. Он взглянул внутрь, я погрозил ему пистолетом, и он, восприняв это как призыв поторопиться, с удвоенной энергией пополз к четвертому тросу. Через пару минут ресторан сильно качнуло в последний раз, и он, слегка пошатавшись с быстро затухающей амплитудой, выровнялся. Ничем больше не удерживаемый, он плыл по воздуху, плавно набирая высоту.

Я тяжело поднялся на ноги и поднял полузадушенную пленницу. Остальные заложники ругались, стонали и кряхтели, барахтаясь вдоль стен, выбираясь из-под столов и стульев. Зрелище они являли презабавное — облитые вином, перемазанные соусами и пюре… Дамы пытались привести в порядок разорванные платья, ползали на четвереньках, разыскивая потерянные туфли и сумочки. Кто-то истерически верещал, отпихивая от себя труп полицейского.

У меня жгло бок и спину с правой стороны. Приложив туда на миг руку с пистолетом (левой я все еще удерживал девушку), я, как и ожидалось, почувствовал горячее и влажное. Раз я мог стоять, вряд ли рана была по-настоящему опасной, но сил она мне отнюдь не прибавляла, особенно учитывая, что кровотечение еще продолжалось.

Я оценил ситуацию. Один, раненый, я вряд ли совладаю с этой оравой, у которой раздражение вот-вот пересилит страх. Девушка прикрывает меня только с одной стороны, и у меня нет глаз на затылке. Одну пулю в спину я уже получил…

— Тихо! — рявкнул я. Заложники замолчали, вспомнив о своем положении. Множество взглядов, испуганных или разозленных, устремились на меня. — Слушайте все! Сейчас вы, без паники и давки, а организованно, пройдете вдоль стен на выход. Спуститесь на нижнюю палубу, сядете в свои мобили и улетите. Моей заложницей остается эта девушка. Передайте полиции, что, если они хотят снова увидеть ее живой, ни один мобиль не должен подходить к «Цеппелину» ближе чем на километр. Пока это все.

Нельзя сказать, чтобы у них получилось совсем без паники и давки, хотя они старались. Последние еще толкались в дверях, а первые внизу уже ругались по поводу состояния своих мобилей, которые во время расцепления тоже ездили по площадке, сталкиваясь друг с другом, хотя внешнее ограждение и удержало их от падения вниз.

Серия толчков, теперь, когда аэростат не был привязан, более заметных, возвестила об их отлете. Освободившись от тяжести мобилей и людей, ресторан быстро пошел вверх. Почувствовав падение давления и температуры снаружи, входная дверь автоматически герметизировалась.

Я подвел девушку к забытому у стены трупу полицейского, снял у него с пояса наручники и защелкнул их на ее заведенных за спину руках. Браслеты тут же автоматически сузились, подстраиваясь под тоненькие запястья. Интересная штука эти современные полимеры… Она не сопротивлялась, только спросила:

— Зачем? Я ведь все равно не сбегу. Куда бежать с летящего аэростата?

— А твой мобиль?

— До него еще надо добраться. А я не знаю, как разблокировать дверь.

— Я тоже, — усмехнулся я. — Но я ранен, и ты могла бы этим воспользоваться.

— А если я пообещаю не пользоваться?

— Мне очень хочется верить твоим обещаниям, но наручники надежнее. Но ты не думай, я не хочу причинять тебе зла. Давай присядем.

Я вытащил из груды мебели стол и пару стульев и поставил это все на середину зала. Нашлась даже почти чистая скатерть и прозрачная вазочка с искусственными цветами. Застелив стол скатертью и водрузив на нее цветы, я сделал приглашающий жест. Девушка неловко присела на краешек стула.

— Что будешь пить? — осведомился я. — Сегодня я Угощаю.

— Как? — усмехнулась она, звякнув цепью. — Лакать из миски?

— Через соломинку, — предложил я.

— Безалкогольное красное вино. Я не люблю спиртное.

— Хорошо. Подожди немного.

Я обошел зал, проводя инспекцию неразбившихся закупоренных бутылок, и через несколько минут вернулся с двумя из них. Безалкогольное для нее и обычное — для меня. Мне-то уже незачем заботиться о своем здоровье. Зайдя в дверь «Только для членов экипажа», я вернулся с двумя чистыми бокалами и соломинкой в пакетике.

Хотя соломинка была длинной, девушке все же пришлось наклониться, чтобы поймать ее губами. Я рассеянно смотрел на ее рассыпавшиеся каштановые волосы и думал, что это, пожалуй, их естественный цвет.

— Куда мы летим? — спросила она, отпив около трети бокала.

— Куда ветер дует, — пожал плечами я. — Если верить утреннему прогнозу, сейчас он юго-восточный.

— Но у вас есть какая-то конечная цель?

— Нет, — ответил я.

— Тогда зачем вы все это устроили?

— А что мне оставалось делать?

— Как что? Просто позволить им увести меня.

Я поперхнулся, брызнув вином на скатерть.

— Тебя? Ты хочешь сказать, что они приходили за тобой?

— Ну конечно, — пожала плечами она. — Я уже собиралась им сдаться.

— Что ты такое натворила? — рассмеялся я, не зная, стоит ли принимать ее слова на веру. — Ограбила банк?

— Ну, не совсем, — ответила она серьезно. — Взломала школьную сеть и исправила кое-какие оценки.

Я расхохотался в голос.

— И из-за этого, по-твоему, станут присылать двух полицейских с оружием и наручниками?

— Взлом компьютерных сетей — федеральное преступление, — строго сказала она, явно недовольная недооценкой своего криминального таланта. — От года до двадцати, в зависимости от последствий. А У меня это к тому же не первый случай. В первый раз меня замели два года назад, но тогда я отделалась предупреждением, потому что мне еще не было шестнадцати.

— Так ты, выходит, хакер?

— Есть немного, — улыбнулась она.

— И тебе не тридцать пять?

— В августе будет семнадцать.

Мне вдруг расхотелось смеяться. А что, если это правда? Если полиция приходила за ней, а меня никто не искал и не подозревал? А я, выходит, своими руками отнял у себя последние три недели… точнее, две недели и пять дней. Ибо будущее мое, особенно после убийства полицейского, абсолютно однозначно, и никакие заложники не позволят мне оттянуть его больше чем на несколько часов.

Должно быть, мой взгляд полыхнул злостью, потому что девушка вдруг посмотрела на меня с испугом и даже попыталась отодвинуться от стола.

— Мистер? Я что-нибудь не так сказала?

— Нет, ничего… не обращай внимания, — я скривил губы в улыбке.

— Я, конечно, не собиралась попадаться на такой ерунде, — добавила она извиняющимся тоном, — просто кто же мог ожидать, что на какой-то паршивый школьный сервер поставят такую навороченную систему защиты. Я читала о таких, ими пользуется ЦРУ, чтобы скормить врагу ложную информацию, а заодно проследить, откуда он за ней пришел… Я, разумеется, попыталась замести все следы, но в таких делах никогда не знаешь точно… Вот я и решила, что, если уж меня загребут в тюрьму — схожу напоследок в «Цеппелин». Никогда раньше не была, дорого… А тут решила — гулять так гулять. — Она снова улыбнулась. — И если уж мне все равно суждено закончить этот день в наручниках, то пусть лучше так, как получилось. Так интереснее. Хотя, конечно, жаль этого беднягу копа, — добавила она поспешно.

— Я не хотел его убивать. — Что это со мной? Чего ради я оправдываюсь перед какой-то девчонкой?

— Я так и поняла, — кивнула она.

Мы молча допили вино. Она не стала возвращаться к своим расспросам, и я был ей за это благодарен. Вместо этого она встала из-за стола и подошла к иллюминаторам. Я последовал за ней.

Под нами далеко внизу — километрах, должно быть, в пяти — извивалась серая лента Миссисипи; ближайший ее изгиб золотился в свете орбитального зеркала. По обоим берегам тянулись леса, перелески, заброшенные поля и плантации — синтезированные продукты все более вытесняют старое доброе сельское хозяйство, но сверху и эти квадраты и прямоугольники образовывали живописный орнамент.

Между нами и землей плыли редкие белые облака, похожие на разлохмаченные клочки ваты. Мы постепенно обгоняли их — здесь, на высоте, скорость ветра была больше. Какой-то мобиль, сверкая в лучах зеркала, двигался навстречу нам, но, как видно, получив предупреждение с земли, свернул в сторону.

— Людям надо чаще угонять аэростаты, — заметила девушка. — Гравикомпенсаторы сделали полет доступным каждому, но отняли у него величественность. Мы носимся в своих мобилях, отдав управление компьютеру, слушая, как он читает нам биржевые сводки или играет поп-музыку, и затемнив окна, чтобы внешние виды не мешали. А по-моему, если красота мешает делу, к черту такое дело…

— Я думал, хакеры проводят всю жизнь, не отрываясь от компьютера, — удивился я.

— А не надо судить о нас по дурацким фильмам, — возразила она. — И вообще, хакеры бывают разные.

У меня вдруг закружилась голова, и я невольно схватился за плечо девушки, чтобы сохранить равновесие. Та вскинула на меня удивленный взгляд — это показалось ей грубым.

— Извини, — сказал я. — Я, должно быть, много выпил или…

— …потерял много крови, — закончила она за меня. — Вашей раной определенно надо заняться. Снимите наручники, и я перевяжу вас.

— А ты умеешь?

— В отряде герлскаутов я была одной из лучших.

— Да и чем перевязывать?

— У полицейского должна быть аптечка. Им положено. Только вы уж ее сами достаньте, а то я покойников… это… недолюбливаю.

— Эх ты, а еще герлскаут, — поддел ее я, размыкая наручники.

Она с интересом осмотрела свои запястья, словно радуясь, что снова может поднести их к глазам.

Не то чтобы я видел в этом особый смысл, учитывая, сколько мне теперь осталось, — но разделся до пояса, стиснул зубы и приготовился терпеть. От первых прикосновений ее прохладных пальцев я действительно чуть не взвыл, но дальнейшие были скорее приятны.

— Ну что ж, вы везучий, — констатировала она. Эх, знала бы ты! — Пуля ударила в ребро, срикошетила и вышла сбоку. Внутренние органы не задеты, в ребре, может быть, небольшая трещинка, но не более.

Когда она закончила перевязку, я, брезгливо отбросив липкую от крови рубашку, надел пиджак на голое тело. Девушка сходила вымыть руки и вернулась.

— Хотите снова меня сковать? — игриво поинтересовалась она.

— Нет, — я отдал ей наручники. — Если хочешь, можешь выбросить.

— Оставьте, еще пригодятся, — возразила она. — Наденете их на меня, если снова встретимся с полицией.

«Если!» Не «если», а «когда»… Да и не поможет. Копы стараются не брать живыми тех, кто убивает их коллег.

— Почему ты встала на мою сторону? — спросил я. — Ведь я угрожал убить тебя. Собственно, и теперь угрожаю.

— Ну, это же для них, — сказала она как о чем-то самом собой разумеющемся. — Вы ведь не сделали бы это на самом деле.

Я невесело усмехнулся.

— Сегодня я убил трех человек, не считая полицейского.

Она помолчала.

— Но, наверное, для этого были веские причины? — спросила она наконец.

— Ну, в общем, были. Два дня назад я побывал у врача…

Сам не зная почему, я рассказал ей практически все. Не назвал разве что имени Тима и не сказал про лежавшую у меня в кармане ампулу с «эдемом».

— Знаю, это звучит дежурной фразой, но мне правда жаль, что с вами все так вышло, — сказала она, когда я закончил.

— Мне тоже, — хмыкнул я. — Особенно что я влип в эту дурацкую историю с захватом ресторана и убийством полицейского. Теперь скрыть мою смерть не удастся, и, боюсь, это может повредить Рону Второму. По закону он не отвечает за все, что я натворил, но общественное мнение… Так и вижу аршинные заголовки «КОПИЯ УБИЙЦЫ-ТЕРРОРИСТА ПРЕТЕНДУЕТ НА ВЫСОКИЙ ПОСТ В „ЮНАЙТЕД РОБОТИКС“». Какой уж тут генеральный менеджер… Хотя… все зависит от того, как повернуть дело. Правозащитники давно бьются против дискриминации копий за действия оригиналов. Рон Второй мог бы стать символом этой кампании, тем более что у него не будет опухоли мозга, и лозунги абстрактного гуманизма в этом случае получают вполне рациональное обоснование. И «Юнайтед Роботикс» с ее лозунгом «На шаг впереди прогресса» вполне могла бы специально сделать упор на то, что ее генеральный менеджер — копия, продукт одной из самых впечатляющих современных технологий…

— Я буду свидетельствовать в вашу защиту, — горячо заверила она. — Я помогу вашим адвокатам доказать, что убийства были результатом болезни, а в остальное время вы действовали исключительно гуманно.

— Если они поверят преступнице-рецидивистке, — усмехнулся я.

Она опустила голову.

— Черт, как не хочется в тюрьму, — донеслось из-за свесившихся волос. — Впрочем, глядя на ваши проблемы, я понимаю, что мои — это ерунда.

Внезапно из скрытых динамиков прозвучала тревожная музыкальная фраза, и затем женский голос компьютера произнес:

— Леди и джентльмены, мы приносим извинения за неудобства, но по техническим причинам ресторан закрывается. Просьба проследовать на выход. Времени для эвакуации достаточно, просьба покидать ресторан организованно и без паники. Благодарим за понимание.

— Это еще что? — вскинула голову девушка.

— Не знаю. — Я поднялся и нырнул в дверь «Только для членов экипажа». Здесь истина открылась мне сразу, не потребовалось даже искать компьютер — во всех помещениях мигали красные транспаранты «Разгерметизация оболочки». И я ничуть не сомневался в причинах этой разгерметизации.

Я вернулся в зал. Девушка снова стояла возле иллюминаторов и смотрела на землю. Под нами простиралось плато Озарк — ровное и лысое, как стол в морге. Не спрячешься.

— Мне кажется, мы снижаемся, — заметила она.

— Да. Нас подстрелили.

— Но кто? Я все время поглядывала в иллюминаторы. К нам не приближался ни один мобиль.

— Очевидно, зашли сверху. Не удивлюсь, если это даже был лазер со спутника. Военные любят иногда устроить такой перформанс для прессы.

— Мы разобьемся? — Я снова увидел страх в ее больших карих глазах.

— Нет. Им же не нужен скандал с гибелью заложницы, даже если они и впрямь хотят тебя арестовать. Они очень тщательно рассчитали размер дырочки, чтобы мы опустились достаточно плавно. Прямо к ним в руки.

— Сколько у нас времени?

— Думаю, примерно полчаса.

— Мы можем удрать на вашем мобиле! Или на моем.

— Куда бы мы ни полетели, нас будут пасти со спутников и с земли. А у мобиля рано или поздно кончится энергия, и придется садиться. А на земле нас будут уже ждать полицейские снайперы. Ты ведь не можешь прикрыть меня сразу со всех сторон.

— И что мы будем делать?

— Знаешь, лично я со всей этой суматохой так и не успел толком перекусить. Ты как?

— Пожалуй, я тоже успела проголодаться. Гулять так гулять! Я ведь именно за этим прилетела в «Цеппелин».

Мы вошли в «Только для членов экипажа», отыскали кухню и набрали себе разных экзотических блюд — уже подостывших, но выглядевших и пахнувших аппетитно. Вряд ли все это можно было съесть за полчаса, но хотя бы попробовать по кусочку от каждого…

«Как встречали смерть древние римляне? На роскошных пирах…».

— Мне добавят срок еще и за уничтожение чужой собственности, — вздохнула она, подцепляя на вилку прозрачно-розовый мясной ломтик.

— Скажешь, что я принудил тебя под дулом пистолета, — в тон ей ответил я.

«… под звуки чарующей музыки…».

— Оркестр! — обратился я к роботам. При отцеплении тросов они были единственными, кто удержался на ногах (наша разработка!), и с тех пор стояли неподвижно, как статуи. — Что-нибудь итальянское. Из классики.

«… в окружении верных друзей и юных красавиц…».

Что ж, то и другое у меня есть, причем в одном лице. Я вспомнил, что так и не спросил ее имени. Впрочем, теперь уже неважно…

Осталось уложить последний элемент мозаики. У римлян этим элементом был хирург, вскрывающий вены обреченному. У меня есть кое-что получше.

— Я сейчас, — сказал я, направляясь в сторону туалета.

Я встал над раковиной и вытащил из кармана ампулу — блестящий, почти плоский овал с красным содержимым. Да, технологии шагают вперед во всех областях. Это вам не какой-нибудь грязный шприц, как у наркоманов прошлого. Это целая машинка с цифровой установкой и индикацией дозы, безболезненным перфоратором, автоматическим впрыском и стерилизацией… Нажимая крохотные кнопочки, я выставил дозу — «500». Цифры на индикаторе окрасились красным на черном фоне, предупреждая, что доза смертельна. Современные наркодилеры заботятся о своих клиентах, не хотят, чтобы те уходили в мир иной слишком скоро… С другой стороны, воля клиента — закон. «Эдем» вообще идеальный наркотик для самоубийства. Передозировка не вызывает субъективно неприятных ощущений. Просто умираешь, и все — притом с удовольствием.

Я снял пиджак, чтобы было удобнее, нащупал пульс на локтевом сгибе, прижал к этому месту помеченный стрелкой конец ампулы и нажал круглую кнопку. Раздался короткий пшик, и я ощутил легкое покалывание. Вот и все. Через полчаса я буду уже мертв.

Я посмотрел на себя в зеркало — вероятно, в последний раз. В общем-то, я был довольно симпатичным парнем. Такое лицо можно представить и на афишах фильма (впрочем, кто в век компьютеров снимает фильмы с живыми актерами?), и на плакатах политической партии. Экий, однако, вздор лезет в голову… Потом мой взгляд скользнул ниже, и я отметил, что живот у меня по-прежнему подтянутый, хотя времени на спорт в последнюю пару лет не было совершенно (черт, да какое это теперь имеет значение?!). Гигантской белой сколопендрой с пластырными ногами на бок из-за спины выползала повязка…

Стоп. Что-то было не так. Я еще раз окинул себя взглядом, провел рукой по груди, по животу…

Шрам! Ну, конечно же! Подарок трущобной юности, след от удара ножом. Я тогда три месяца провалялся в больнице — у моей семьи не было денег на быструю регенерацию… Я регулярно натыкался на него, когда мылся в душе, он стал такой же привычной частью тела, как и любая другая…

Его не было.

Все еще не веря себе, я ощупал кожу сантиметр за сантиметром. Абсолютно гладкий живот. Никаких следов шрама.

Этому могло существовать только одно объяснение. Я не Рон Декстер Первый. Рон Декстер Первый умер. Я его копия! КОПИЯ!

Сознание копии полностью идентично сознанию оригинала на момент перезаписи. Естественно, у меня осталась память и об опухоли Рона, и обо всех его врагах и проблемах. А сестра в клинике Свенсона — чертова сука!!! — куда-то свалила — может, в сортир, может, поболтать по ви-фону — как раз перед моим пробуждением. И меня не предупредили! А потом… потом я сам заблокировал свой ви-фон и не читал почту. А те, с кем я общался в эти дни, были просто не в курсе. Некому было объяснить мне, что у меня нет никакого рака мозга, что я не доживаю последние дни ради своей копии, а живу для себя…

Рон! Рон Первый! Почему ты не сделал того, что на твоем месте сделал я? Неужели просто потому, что тебе после возвращения из института приснился другой сон, нежели мне? Или, может, ты покончил с собой сразу? Или погиб еще как-то? Если бы я, воплощая свои планы, обнаружил, что иду по твоим стопам — я бы понял, в чем дело…

Поздно. Слишком поздно. Я убийца четырех человек, включая полицейского, внизу меня ждут снайперы, а по моим жилам уже циркулирует смертельный яд.

Роман Афанасьев.

Два нуля.

1.

Начиналось все обыкновенно — бутылка водки, три стакана, стол с драной клеенкой. Тост. Потом Витька поднял стакан, исходящий сивушными маслами, задрал пухлый локоть и выдохнул. Выставил кадык, откинул голову, опрокинул стакан в раззявленный рот. А потом, продолжая движение, опрокинулся сам, вместе с табуреткой, стаканом и куском хлеба в левой руке. Он упал на спину, цельно, монолитно, глухо стукнув затылком о линолеум, но так и не выпустил из рук закуски и стакана. Проход между плитой и столом был невелик, но Витек вписался в него четко и ровно, как опытный гонщик в крутой поворот. Алекс Кобылин, хозяин маленькой однокомнатной квартиры, где выпивали друзья, и ахнуть не успел.

— Витек, ты че? — удивился Серега Конопатов, старший брат Витька.

Брат не ответил. Он лежал на полу, сжимал пустой стакан и молчал. Вроде и не дышал.

— Витька! — позвал Сергей, почесывая небритую щеку. — Да ты чего, в натуре?

Спохватившись, сорвался с табуретки, выбрался из пятачка между столом и холодильником, бухнулся на колени. Схватил брата за плечи и попытался приподнять, но тот глухо булькнул, и на его серых губах проступила белая пена.

Алексей посмотрел, как Серега тормошит брата, пытаясь привести его в чувство крепкими оплеухами, и вздохнул. Он быстро, по-деловому, высадил стакан и полез на стол — братья плотно закупорили выход с кухни.

— Витек, ну что ты, — причитал Сергей, — ну что ты, ептыть!

Алексей на коленях прополз по столу. Свалил на Витька пустую бутылку, смахнул локтем солонку, раздавил блюдце, служившее пепельницей, и благополучно десантировался со стола у самой двери.

— Чего там? — спросил он у Сереги, потирая ушибленный локоть.

— Да не знаю, — отозвался старший Конопатов. — Хрень какая-то. Пена, вон, смотри.

— А его собака не кусала? — спросил Алексей.

— Да, точно! Вчера пришел бухой, ничего не помнил, рука — разодрана. Сказал, что кто-то укусил.

— Понятно, — буркнул Кобылин и побрел в коридор.

— Лех, ты куда?

— К соседке.

— Охренел? Витек загибается, а ты по бабам?

— У нее телефон есть. Пойду, «Скорую» вызову.

— Ага! Давай гони, Кобылин, — согласился Сергей и отвесил брату звонкую оплеуху.

Алексей вышел в коридор, нашарил босыми ногами шлепанцы, накинул куртку. Потоптавшись по раскиданной обуви, открыл дверь и выбрался на площадку. Оглянулся по сторонам. День. Все соседи на работе. Дома только Петровна — старая карга, что может насмерть заговорить даже участкового. Лехиных гостей она не любила. Да и самого Алекса тоже. Все вспоминала его маму, Валентину, что умерла три года назад, и стыдила Кобылина за раздолбайство. Ругалась, что Алексей, тридцатилетний лоб, нигде не работает, только и знает, что водку жрать с алкашами. Алекс и правда за последние три года нигде не работал. Раньше был курьером, подрабатывал в разных конторах, разносил бумажки по всей Москве. Потом, после смерти матери, крепко запил, да так и не смог остановиться. Отца он и не помнил, родных не знал и потому доживал в маленькой квартирке, выпивая с новыми друзьями, перебиваясь случайными подработками то на стройке, то в магазине. Жил как хотел, не напрягаясь, и другой жизни не желал.

Предвкушая очередную порцию ругани, Кобылин вздохнул, поднялся на этаж выше и позвонил к Петровне. Та отозвалась сразу, как будто ждала, и окрысилась из-за двери, словно учуяла водочный дух. Алекс препирался с ней минут пять. Дверь она так и не открыла, но в конце концов согласилась вызвать «Скорую».

Поблагодарив вежливо, как только мог, Кобылин спустился к себе на этаж. Увидев настежь распахнутую дверь, удивился — помнил, что вроде ее прикрыл. Зайдя в коридор, он обнаружил, что курток братьев на вешалке нет. Алекс прошел на кухню — и там пусто. Конопатовых как ветром сдуло. Кобылин бросился к окну, выглянул во двор и увидел, как щуплый Сергей тащит на спине пухлого Витька в сторону продуктового магазина. Братья работали в нем грузчиками, всех давно знали, и Алексей решил, что так даже будет лучше. Там Витьку точно помогут — и стакан нальют, и врача вызовут. Все же какой-никакой, а коллектив.

Алексей обернулся и окинул долгим взглядом разгромленную, уже не в первый раз, кухню. Если что и осталось у него с прошлой жизни, так это любовь к порядку. Бардака он не терпел. Поэтому, недолго думая, нагнулся, подобрал посуду и сунул в раковину. Потом смахнул осколки блюдца со стола в мусорное ведро, заботливо протер клеенку тряпочкой и склонился над мойкой. Ему нравилось мыть посуду: размеренные движения успокаивали, настраивали на мирный лад. Можно ни о чем не думать и просто греть руки в теплой воде.

За Витька он не волновался. Не в первый раз попадет в больницу и, дай бог, не в последний. Выживет. Как выживал сотню раз после пьянок в подворотнях, квартирах и бомжачьих лежбищах.

Вздохнув, Кобылин открыл горячую воду и взял первую тарелку с присохшей рыбьей чешуей.

2.

Когда дверной звонок разразился мерзким жестяным кваканьем, Алексей вздрогнул и выронил стакан. Тот гулко бухнул в мойку, обиженно звякнул и лопнул, засыпав слив крупными осколками. Алексей машинально схватил самый большой, порезался и сунул палец в рот.

В дверь все звонили — настойчиво, но без истерики, словно выполняя рутинную работу.

— «Скорая», — вслух предположил Кобылин и пошлепал в коридор.

Он даже не заглянул в «глазок», сразу распахнул дверь настежь. И тут же пожалел об этом.

На пороге стояли двое крепких ребят, и меньше всего они напоминали врачей «Скорой помощи». Один, ростом поменьше, — в черном кашемировом пальто. Лицо вытянутое, крысиное, а под носом жесткая щеточка рыжих усов. Сквозь дымчатые очки он окинул Кобылина неприязненным взглядом и поморщился. Второй — здоровенный детина в кожаном плаще до пят, стриженный наголо и с серьгой в левом ухе, улыбнулся так, как мог улыбнуться тяжелогруженый «МАЗ». Сердце у Алексея ухнуло в пятки.

— Гражданин Кобылкин? — осведомился щуплый.

— Кобылин, — автоматически поправил Алексей. — А вы кто?

— Кто надо, — отозвался здоровяк и шагнул вперед, вдавливая хозяина квартиры в коридор.

Под его напором Алексей отступил, и гости ввалились в прихожую. Щуплый быстро закрыл за собой дверь.

— Мужики, вы чего? — тихо спросил Кобылин, чувствуя слабость в районе колен.

Здоровяк распахнул плащ, — словно дверцу шкафа открыл, — и достал короткое помповое ружье. В его огромных лапах оно казалось большим пистолетом, похожим на кремниевый. Но это было самое настоящее оружие — блестящее, увесистое даже на вид, источавшее угрозу, как потревоженная ядовитая змея. В лицо Алексею глянул черный провал ствола, похожий на железнодорожный туннель, и он понял: сегодня — не его день.

— Мужики, — простонал он. — Вы чего, мужики? А?

— Поворачивайся, — велел щуплый. — Давай, шевелись.

Алексей, трясясь как осиновый лист на ветру, повернулся и положил руки на затылок — точно как видел в кино.

— Снимай штаны.

— Мужики, — взвыл Кобылий. — Ну, вы чего, а?

— Снимай! — рявкнул здоровяк и выразительно чем-то клацнул.

Дрожащими руками Алексей распустил ремень, и потертые вьетнамские джинсы сползли на колени. В голове мелькали картинки из криминальной хроники, где показывали труп, распиленный на куски и оставленный в ванной. Алексей разом протрезвел и застучал зубами.

— Майку, — сказал щуплый, — майку подними!

Негнущимися пальцами Кобылин зацепил край майки и натянул ее до самых лопаток.

Здоровяк сдавленно хрюкнул. Алексу показалось — от вожделения, и он тихо застонал, борясь с подступившей тошнотой. Краем уха он услышал, как щуплый что-то прошептал здоровяку. Тот тихо буркнул в ответ.

— Нет ни хрена! — бросил щуплый и снова зашушукал.

Кобылин понял, что они решают — как поступить с трупом. Закружилась голова.

— Нагнись! — велел здоровяк.

— Мужики, — снова заныл Кобылин, — мужики, ну вы чего, а?

— Вот заладил, чего да чего, — недовольно отозвался здоровяк. — Нагибайся, кому сказано!

Алексей чуть согнул ослабевшие колени, нагнулся и едва не заплакал. Тут же сильный удар по заднице швырнул его вперед. Он рыбкой нырнул на кухню, под стол, ударился головой о ножку. Не обращая внимания на боль в макушке, ухватился обеими руками за штаны и завертелся ужом, натягивая спасительные джинсы на тощие ноги. Он еще раз стукнулся головой о ножку стола, но даже не заметил этого. Затянув ремень так, что живот прилип к позвоночнику, обреченно всхлипнул и выглянул из-под стола.

Коридор оказался пуст. Гости ушли, оставив после себя слабый запах дорогого одеколона и машинного масла.

Алекс на четвереньках выбрался из-под стола и так же, не разгибаясь, пополз в коридор, стуча коленными чашечками о линолеум. Очутившись у входной двери, он приник к ней ухом и затаил дыхание. На площадке стояла мертвая тишина. Где-то далеко, под окном, хлопнула дверца автомобиля. Потом загудел мощный движок, и машина стартовала, взвизгнув на прощанье резиной.

Чувствуя неземное облегчение, Алексей поднялся на ноги и закрыл дверь на оба замка. Подергал за ручку. Картонная дверь заходила ходуном, грозя сорваться с петель.

— Вот дерьмо, — сказал Алексей самому себе.

И тут же понял, что ему сейчас хочется больше всего.

Укрывшись в туалете, он подумал о том, что дверь не защитит его даже от соседских школьников. Ее можно высадить хорошим плевком. Почему он никогда не заботился о двери? Даже замки ни разу в жизни не менял.

Он с содроганием вспомнил бритоголового и подумал, что его не остановит и бронированная банковская дверь. Но что им было нужно? На грабителей гости не походили. На серьезную братву — тоже. Да и брать-то у него нечего — разве что два мешка пустых бутылок да старенький телевизор советских времен.

— Перепутали, — предположил Алексей вслух. — Наверно, с каким-то Кобылкиным.

Сразу стало легче. Да, конечно, перепутали. Наверняка ехали на разборки с должником Кобылкиным, да ошиблись адресом. Увидели, что не тот, кто нужен, дали по жопе и ушли. Все верно. Алексей попытался убедить себя в том, что все так и было на самом деле. В это так сильно хотелось верить, что это почти удалось. Но на душе остался тревожный осадок. Глубоко внутри царапалось неприятное ощущение, что все не так просто, как кажется на первый взгляд.

— На хрена им моя жопа понадобилась? — спросил Алексей сам себя.

Не найдя ответа, он решил, что тут поможет только хорошая доза стимулятора. Он вышел на кухню, помыл под струей холодной воды все, что смог, достал заначку и отправился в ларек.

Короткими перебежками он добрался до знакомой палатки, обменял мятые десятки и горсть мелочи на бутылку живительной влаги и быстро вернулся. Дома он закрыл дверь на оба замка, подпер ее тумбочкой из-под телевизора и только тогда успокоился.

Ночью спал плохо.

3.

К концу недели странное происшествие забылось. Алексей перестал передвигаться по двору рывками, как при обстреле, и больше не подпирал на ночь входную дверь тумбочкой. Странные визитеры растаяли как страшный сон, не оставив и следа. Иногда Кобылину чудилось, что все произошедшее — его видение. Большой и качественный глюк, приключившийся с ним на почве острого алкогольного отравления, приправленного шоком от вида заболевшего Витька. Но, к сожалению, списать все на глюк невозможно. Удар по Жопе был совершенно реальным, даже синяк остался. Но больше всего Алекс беспокоился за Конопатовых.

Братья пропали. С тех пор как Сергей унес Витька Из квартиры Кобылина, их больше никто не видел. Они не появлялись дома, не ходили в магазин на работу и даже не торчали до полуночи у доминошного столика, распивая добытую днем бутыль. Как в воду канули. Карен, носатый кавказец, — то ли хозяин магазина, то ли его крыша, — тоже не видел их. Алексей забежал к нему на минутку, спросить про Конопатовых, да так и остался на день. Карен сначала шумно сокрушался по поводу пропажи братьев, потом жаловался на то, что работы много, а потом Алексей внезапно очутился у грузовой газели с перчатками на руках. Удивляясь сам себе, он в одиночку перетаскал все упаковки с минералкой в подсобку и только потом понял, что Карен ни слова не сказал о деньгах за работу. Но чернявый не обидел — и денег дал, и пару пластиковых пузырей пива. Алексей оживился и с радостью согласился поработать грузчиком, пока не вернутся братья.

Работа ему неожиданно понравилась. Она пришлась как нельзя кстати, в карманах давно царило запустенье. Пить Алекс бросил — после визита странных гостей не мог спокойно смотреть на стакан. Даже от запаха мутило. Все вспоминался ствол помпового ружья — черный бездонный колодец, где можно запросто утонуть. Топиться не хотелось. Поэтому Алексей работал на убой, ел сладости, те, что не пробовал с самого детства, и даже стал прикидывать — не удастся ли скопить на новый телевизор. В жизни намечался некий просвет, и Алексей чувствовал себя прекрасно, словно вышел из долгого запоя. Так, собственно говоря, и было на самом деле.

Он бодро таскал ящики три дня. А в пятницу вечером его скрутило. Руки сводило судорогой, да так, что локти прижимались к животу. Болела спина, ноги и лопатки. Мышцы болели не сильно, но постоянно, однообразно, чем доводили до безумия. Организм ныл и страдал, не давая Алексею ни минуты передышки. Он метался по кровати, никак не мог заснуть и беспомощно комкал подушку.

Братья так и не вернулись. Завтра ему предстояло ударно потрудиться — Карен заранее предупредил, что в выходные работы будет много. Но как работать, если весь разваливаешься на куски? Если каждая клеточка ноет, а та, что не ноет — вопит от боли в полный голос?

В конце концов, он уронил подушку, попытался ее поднять и чуть не свалился с кровати. Выругавшись, Алексей понял, что в эту ночь ему не заснуть. Часы отмерили полночь, рано утром надо вставать — разгружать машину, а он еще даже не заснул. С утра будет как выжатый лимон. Нет, так дело не пойдет.

Привычно засосало под ложечкой. Для хорошего сна существовало одно народное средство, проверенное целыми поколениями. Но Кобылин немного сомневался — не станет ли ему еще хуже. В конце концов, он сдался, шумно почесал поясницу, крякнул и поднялся с кровати. Босиком прошлепал на кухню и распахнул старенький холодильник. Нетронутая бутылка дешевой водки одиноко ютилась в пустом углу, между престарелой сосиской и черствой горбушкой.

— Не буду увлекаться, — пообещал Алексей сам себе. — Только чуточку. Чтобы лучше спалось.

Он достал бутылку и поставил на стол. Привычно обхватил ладонью жестяную пробку, но тут же спохватился и зашарил по столу руками. Во всем должен быть порядок. Не найдя искомого, выругался, зажег свет и достал из шкафчика последний стакан. И только потом, с чувством гордости за самого себя, взялся за бутылку.

Пробка издала предсмертный хруст и отправилась в мусорное ведро. Алексей аккуратно наклонил бутылку над стаканом, прикидывая на глазок, сколько налить.

— Не увлекаться, — напомнил он себе. — Чуточку. Чтобы спалось лучше.

Бутылка качнулась, пустила в стакан тонкую струйку Кобылин сжал руку, и предплечье тут же пронзило огнем. Пальцы свело судорогой, и Алексей вздрогнул. Ладонь разжалась, бутылка выскользнула, повалила стакан, скатилась по столу и хлопнулась на пол. Искрящимся фонтаном брызнули осколки, и по кафелю расползлась огромная лужа водки.

— Мля! — выдавил Алексей.

Он с ужасом смотрел на прозрачные осколки, что плавали в луже, напоминая осколки айсберга. Такого с ним не случалось аж со времен училища. Он так растерялся, что даже не знал, что делать. Просто стоял, пока холодная водка не доползла до босой ноги.

— Твою мать, — расстроился Кобылин.

Он широко шагнул, перебрался через минное поле осколков и пошлепал в комнату. Конечно, хорошо бы прибраться на кухне, но сейчас заниматься уборкой не хотелось. Хватит неприятностей. Не хватало еще порезаться.

Запах водки расползся по квартире удушливым облаком. Не то чтобы он был неприятен Алексею, нет. Но он напоминал о несбывшемся желании, а это оказалось на редкость неприятно.

Кобылин немного помялся, потом решительно натянул носки, джинсы и майку. Он решил, что раз ночь пошла псу под хвост, то пропадать следует достойно. С музыкой.

Он накинул куртку и сунул руку в карман. Под пальцами приятно зашуршали деньги, и на душе потеплело. Алексей давно отвык от этого звука. Он достал купюры, позвенел в кармане мелочью и прикинул, что, пожалуй, может позволить себе приличную бутылку, нормальную, из магазина. А не то палево, что он пил в последние полгода. И закусь. Все же в постоянной работе были свои преимущества.

В коридоре он задержался и глянул в зеркало на дверце шкафчика. Из мутного стекла на него глянула небритая рожа. Рост чуть выше среднего, широкие плечи, плоский живот, тощие ноги. Вот только сальные патлы свисают до ушей, а щетина грозит перерасти в бороду. Еще и синяки под глазами. Но если натянуть старый свитер, то, быть может, удастся сойти за гениального художника. Или непризнанного писателя.

Настроение улучшилось. Тридцать лет — это еще не старость. Алексей подумал, что в жизни определенно настала светлая полоса. Он даже попытался припомнить, когда он в последний раз видел Ленку — тощую как жердь бабу, старше его лет на пять, с которой он по молодости лет пытался встречаться. Вроде видел ее недавно во дворе. Может, правда, свитер купить?

Насвистывая прицепившуюся еще днем мелодию, он обулся, вышел на площадку и аккуратно запер дверь. В подъезде оказалось тихо, все соседи спали, и Алексей тихонько, чуть ли не на цыпочках спустился к выходу. Еще не хватало кого-нибудь разбудить. И так в прошлый раз дед из пятой квартиры грозился милицией.

На улице он первым делом закурил мятую папиросу, а потом двинулся знакомым маршрутом — наискосок через двор, в сторону круглосуточного ларька, что приютился сбоку от магазина. Там сегодня дежурила Верка — толстая баба, горластая, но добрая. Алексей ее прекрасно знал и был уверен — она-то не подсунет палево.

Проходя по двору, он краем глаза заметил некую странность. Что-то было не так, но Алексей не мог сказать — что. И только протиснувшись сквозь ряд припаркованных машин и уткнувшись носом в огромный черный джип, понял — что. Таких машин отродясь в его дворе не водилось. Алексей остановился и заглянул в салон. Бесполезно. Сквозь наглухо затонированные окна ничего не видно.

— Вот ведь, — сказал Алексей и сплюнул. — Повезло кому-то.

Водительская дверь тихо щелкнула и распахнулась, едва не смахнув Кобылина с бордюра. Из темного салона на него мрачно глянул здоровенный бритый мужик. В черном кожаном плаще.

— Повезло, — согласился он.

Кобылин попятился, икнул и выронил папиросу. Распахнулась задняя дверь, и Алекс увидел, как в темноте блеснули дымчатые очки.

— Ты садись, — пригласил здоровяк.

— Не, — Алексей помотал головой. — Я пойду. Мне надо.

— Садись, — терпеливо повторил бритоголовый, и в его руках тускло блеснул металл.

На трясущихся ногах Алексей подошел к задней дверце. Тощий подвинулся, поманил за собой пальцем, и Кобылин взобрался на высокое сиденье.

— Дверь, — бросил здоровяк.

Алексей захлопнул дверцу и вздрогнул — показалось, крышка гроба захлопнулась. Его гроба. Личного.

В салоне было темно и тихо. Движок не работал, свет не горел. И даже приборы не светились. Кобылин даже не видел тощего, сидящего рядом, хотя и слышал его ровное дыхание. На секунду почудилось, — что он в склепе. И что эти странные ребята вот-вот превратятся в мертвецов, как в том фильме, что крутили вчера по ящику. Алексей так ясно представил себе сгнившие лица, что снова икнул.

— Ага, — согласился здоровяк. — Это правильно.

Щуплый повернулся к Алексу, и его очки блеснули в свете уличного фонаря — зло и опасно, как глаза зверя.

— Ну что, — сказал он, — Вячеслав Кобылин, да? Приятно познакомиться.

— Мужики, — отозвался Алекс, ерзая на кожаном сиденье. — Вы меня с кем-то перепутали.

— Не думаю, — отозвался тощий. — Что, потерял Конопатовых? Пропали братья?

— Вроде того, — растерянно согласился Кобылин.

— Хочешь их найти?

— Нет, — быстро откликнулся Алекс.

— А вот мы хотим. Поможешь по-хорошему или как?

— Мужики, я ничего не знаю. Они как тогда пропали, так их никто больше не видел.

— Это и мы знаем, — сказал тощий. — И еще знаем, где они сейчас. Ты должен нам помочь — пойти к Конопатовым и поговорить с ними. Понял?

— Понял, — Алексей кивнул. — А зачем мне к ним идти?

— Ну, ты даешь, мужик, — удивился здоровяк. — Ты жить хочешь или как?

Кобылин подумал. Совсем немного.

— Хочу, — сказал он. — Очень.

— Значит, пойдешь.

— Ладно, — согласился Алексей, понимая, что на этот раз пинком по жопе он не отделается. — А потом чего?

— Скажешь Конопатовым, что мы хотим их видеть, — сказал тощий.

— А потом?

— Потом уйдешь оттуда. Быстро и без лишних вопросов.

— И все?

— Все. Вернешься к себе домой и навсегда забудешь о том, что встречался с нами. И с Конопатовыми.

— Ага, — уныло протянул Алексей. — А вы меня не шлепнете? Ну, как свидетеля?

— Свидетеля? — удивился здоровяк. — Свидетеля чего?

Кобылин замолчал и подумал еще немного. В животе заурчало, да так громко, словно машина завелась.

— Ничего, — отозвался он. — Я же ничего не видел и не слышал. Даже если кто спросит. Да?

— Молодец, — одобрил тощий. — Быстро схватываешь.

Кобылин выпрямился и даже откинулся на спинку сиденья. От сердца отлегло. Вроде никто его не собирается убивать. Попал случайно на чужие разборки, с кем не бывает. Пацаны вроде неплохие: крутые, но не отморозки. Даже в морду не дали. Если все сделать правильно, от него отстанут, зачем им лишний труп?

— Все понял? — осведомился щуплый.

— Ага, — отозвался Алексей, уже уверенно и твердо. — Пойти к Конопатовым и сказать, что вы хотите их видеть. Потом уйти.

— Понятливый, — заметил здоровяк. — А на вид — тормоз.

— Все, кончаем треп, — бросил очкарик. — Поехали, время не ждет.

Здоровяк без лишних слов повернул ключ зажигания, и джип заурчал, тихо, но мощно, как обожравшийся сметаны кот. На приборной доске потусторонними огнями зажглись индикаторы, и машина тронулась с места.

Алексей взглянул в окно на родной подъезд. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие — показалось, что видит его в последний раз. Кобылин сглотнул и проводил взглядом песочницу с чудом сохранившимся деревянным грибком. Когда он исчез за поворотом, он откинулся на сиденье и прикрыл глаза.

4.

Машин на дорогах было на удивление много. Алексей всегда думал, что в час ночи движение затихает, но оказалось, что это не так. Конечно, нет бесконечного потока машин, нет пробок, как днем, но и пустыми дороги не назовешь. Массивные тушки иномарок плывут по скоростным полосам, и неоновые отблески гуляют по их полированным бокам. Шустрые таксисты на продуктах отечественного автопрома снуют по шоссе между ними, как прилипалы между акулами, подрезают всех и вся, даже сейчас, когда на дорогах полно свободного места. Город живет суетливой насыщенной жизнью, не обращая внимания на то, что наступила ночь. И, похоже, не собирается отходить ко сну.

В окно джипа Алексей разглядывал пролетающие мимо дома. Он даже не догадывался, куда его везут, но зато засек направление — север. И непохоже, что в центр, скорее на окраину. Куда это ухитрились забраться Конопатовы? В ночной клуб или казино?

Алексей представил похмельных братьев в казино и хмыкнул. Нет, скорее всего, они забились в какую-то вонючую дыру, куда брезгуют заглядывать эти крутые парни. Вот они и нашли его, Кобылина. Сами, наверно, боятся испачкаться. Все сходится. В какой-нибудь бомжатник везут. Или на свалку.

Догадка вышла на первый взгляд правдоподобной и немного утешала. Если это на самом деле так, то бояться нечего. Главное, не болтать лишнего, не дышать на свалке носом, и все будет в порядке.

В салоне по-прежнему было темно и тихо. Никакой музыки. Братки даже освещение не включили. И молчали. Кобылину стало немного не по себе, но он решил, что так даже лучше. Похоже, новые знакомые — серьезные люди, а не шантрапа, что ради развлечения может отлупить прохожего бейсбольными битами. Главное — ни о чем не спрашивать. И не слушать.

Резкий гудок разбил тишину в салоне и заставил! Алексея подпрыгнуть на сиденье. Сердце дало сбой, и только через миг Кобылин сообразил, что это не выстрел в затылок, а мобильный телефон.

Щуплый запустил руку за отворот пальто и достал черную коробочку мобильника. Откинул одним пальцем крышечку и приложил к уху.

— Привет, Вещий, — сказал он. — Это Сэм.

Алексей быстро глянул на него и тут же отвернулся. Он уставился в окно, разглядывая пролетавшие мимо витрины, и сделал вид, что его совершенно не интересует разговор. Не нужно слушать такие разговоры. Вредно для здоровья. Может, уши заткнуть?

— Да. Едем на точку. Да, все по плану. Нет, подкрепления не надо. Хорошо. Отбой.

Тощий щелкнул крышечкой и спрятал телефон в карман. Алексей почувствовал на затылке его пристальный взгляд и влип носом в стекло, сделав вид, что страшно заинтересовался рекламными плакатами.

— Что там? — спросил здоровяк.

— Порядок, — отозвался щуплый, назвавшийся Сэмом. — Вещий волнуется. Напоминает, чтобы не шумели, а то отдаст на съедение Маше.

Здоровяк гулко рассмеялся, и машина вильнула.

— А что с подкреплением? — спросил он.

— Предлагал вторую группу.

— Это с Колей? Ну, его на хрен, маньяка. Сами справимся.

— Вот и я так подумал. Делов-то на две копейки. Зайдем, возьмем, что надо, и обратно.

Здоровяк что-то буркнул под нос и прибавил скорость.

Алексей заелозил на сиденье, пытаясь сдержать дрожь. Во рту стало сухо, а коленки затряслись. Вот и все. Попал. Конечно, не нужны им никакие Конопатовы, они вообще никому не нужны, алкаши чертовы. И не братки это, они так не разговаривают. Опера. Или кто похуже. Зачем им понадобился тихий доходяга Алексей Кобылин? Может, правда, братья влезли в какое стремное дело, а он пойдет свидетелем? Ой, как плохо. Не хочется даже думать, что делают со свидетелями.

— Слышь, Кобылкин, — позвал Сэм. — Не трясись. Сиденье ходуном ходит.

— Я Кобылин, — привычно поправил Алексей. — Да я и не трясусь.

— Ну да, — отозвался щуплый. — Фигачишь как вибратор. Меня аж подбрасывает.

Алексей шумно сглотнул.

— Да ты не ссы, мужик, — бросил здоровяк. — Все будет путем. Ты нам на хрен не нужен. Вернешься в свое болото и будешь дальше бухать. Если все правильно сделаешь.

— Сделаю, — угрюмо бросил Алексей. — А вы меня того.

— Да кому ты нужен, — Сэм хмыкнул. — Тоже мне, президент.

— Мужики, отпустите меня, а? — заныл Кобылин. — Зачем я вам? Вы крутые, сами справитесь.

— Не, — отозвался здоровяк. — Без тебя не справимся. Гордись.

— Ну, позовите подкрепление, у вас же есть… — Алексей осекся.

Сэм глянул на него поверх очков, и Кобылину вдруг показалось, что насчет никому не нужного свидетеля получилось как-то неубедительно.

— Что-то ты слишком понятливый, — сказал Сэм. — И разговорчивый.

— Да ладно, Сэммиус, — прогудел здоровяк. — Брось. Хватит его пугать. А то, как дойдет до дела, обосрется и все завалит.

Сэм отвел взгляд и посмотрел в окно на пролетающие мимо витрины магазинов. Алексей перевел дух, чувствуя, что, и правда, едва не обделался.

— Ты не бойся, — сказал здоровяк. — У нас своя работа, у тебя своя. Сделаешь и свободен. А хочешь, денег дадим. Тебе деньги нужны?

— Нет, — быстро отозвался Алексей.

— Фига себе! Сэм, посмотри на человека, которому не нужны деньги. Счастливый!

— А что так? — осведомился Сэм. — Почему не нужны?

— Будет нужно — сам заработаю.

— Во, — бросил здоровяк. — Молодец. А на вид алкаш алкашом.

Сэм хмыкнул и снова глянул на Алексея. На этот раз не зло, скорее с удивлением.

— Я не алкаш, — обиделся Кобылин. — Просто иногда выпиваю.

— Конечно, — отозвался Сэм. — Три года нигде не работаешь, пьешь с дворовыми бичами почти каждый день. Жрешь погань, да и пьешь дрянь. Мебель пропил. Скоро и квартиру пропьешь, в бомжи подашься. Если не траванешься палевом. И бабы у тебя пару лет не было, не считая той старой шлюхи из третьего подъезда. Конечно, ты не алкаш. Академик.

Алексей онемел. Он судорожно втянул носом воздух, хотел запротестовать, но только зашипел, как проткнутая шина. Правда, все правда. Воздух кончился.

— Мужики, — сдавленно позвал он. — А вы откуда? Из ФСБ?

Здоровяк заржал во всю глотку, с подсвистом, со всхлипами. Большая машина дрогнула, отзываясь на смех водителя. Сэм вяло улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Не забивай себе голову.

— А откуда вы все знаете? — спросил Алексей.

— Оттуда, — здоровяк мотнул головой. — От верблюда.

— Понятно, — со значением произнес Кобылин и вжался в сиденье.

Он уже не дрожал. Стало намного легче, страх отступил, только пот холодил лопатки. Убивать не будут. Может, завербуют? А пусть, пусть вербуют. Может, сгодится еще. В самом деле — терять-то уже нечего. Прав тощий Сэм — до пропасти остался только шаг.

Алексей расправил плечи и сел ровно. Впервые за много лет он кому-то понадобился. Именно он. Не его квартира, не деньги, не полупьяный слушатель, которому можно излить накипевшее — а он сам. Вернее, то, что он может сделать.

— А Сэммиус — это позывной? — спросил он.

Здоровяк снова заржал. Тощий злобно зыркнул на его бритый затылок.

— Знаешь, Фродо, — сказал он, — я бы на твоем месте поменьше смеялся. Что-то ты развеселился нынче вечером.

— Сэм и Фродо? — переспросил обалдевший Кобылин.

Реклама фильмов мимо него не прошла. Он прекрасно помнил шумиху, устроенную в стеклянном ящике перед премьерой американского фильма. Тут хочешь не хочешь, а узнаешь, кто такие Сэм и Фродо.

— А ты, Сэм, что-то много болтаешь, — угрюмо отозвался здоровяк.

— Да ладно, — отозвался щуплый. — Он никому не расскажет. Правда, гражданин Кобылин?

— Правда, — быстро согласился Алексей и кивнул так, что в шее хрустнуло.

— А если и расскажет, представляешь, что о нем подумают?

Бритоголовый Фродо хихикнул.

— Поэтому и имена такие? — догадался Кобылин. — Чтобы никто не поверил?

— Конечно, — легко согласился Сэм. — Агент Смит, конечно, солиднее, но эта марка зарезервирована нашими заокеанскими коллегами.

Кобылин попытался припомнить, где слышал про агента Смита. Джеймса Бонда он прекрасно помнил, а вот Смита… Вспомнил.

— Гоните, да? — обиделся он. — А я вам помогать собрался…

— Тогда иди за белым кроликом, Нео, — выдавил здоровяк и сдавленно загоготал.

На этот раз его поддержал и Сэм — мелким ехидным смешком. Алексей надулся и уставился в окно. Центр они давно проехали и теперь блуждали по спящим окраинам. Сияющие витрины остались позади, и на спящих улицах царила темнота. Стало зябко.

— Уф, — сказал Фродо, отсмеявшись. — А путевый мужик попался. С юмором. Даже жалко его.

— Ничего, — отозвался Сэм. — Если такой путевый, то выберется.

— Откуда? — осторожно осведомился Алексей.

На этот раз ему никто не ответил. В салоне наступила гнетущая тишина, и Кобылину в очередной раз стало страшно. С ним нормально разговаривали, шутили, даже имена сказали. Может, потому, что он не должен откуда-то выбраться? Должен остаться там навсегда, чтобы никому ничего не сказать?

— Ладно, — бросил Фродо. — Поржали, и будет. Приехали.

Джип заложил крутой поворот, рыкнул движком и встал, качнувшись на рессорах.

— Так, — сказал Сэм. — Все настроились. Кобылин!

— А?

— Слушай внимательно. Сейчас войдешь в зал. Тебя остановят. Скажи, что ищешь Конопатовых. Ты их друг. Тебя отведут к ним. Как увидишь братьев, сразу скажи, что тебя послали нулевики. И что будут ждать завтра на том месте, где братья вчера резвились. Скажешь, хотят поговорить. Все. Больше ты ничего не знаешь. Поднимаешься и уходишь.

— А если не отпустят? — спросил Алексей.

— Ну, значит, не повезло, — отозвался Сэм. — Значит, не выбрался.

— Э! Как-то нехорошо получается.

— Иди, иди, — велел здоровяк. — Отпустят тебя, не волнуйся. Как старого знакомого. Потому к братьям тебя и посылаем.

— А, — с облегчением выдохнул Алексей. — Теперь понятно.

Он выглянул в окно и почесал кончик носа. Выходить не хотелось. В животе ворочался поздний ужин, предупреждая, что дело может кончиться плохо. Но Алексей и сам это знал. Без всяких подсказок.

— А Конопатовы что, наркодилеры? — спросил он. — Замаскированные?

Фродо сдавленно хрюкнул.

— Не твое дело, — огрызнулся Сэм. — Все, давай вали, пока я тебя не замаскировал.

— А нулевики это вы? — снова спросил Кобылин, пытаясь оттянуть неприятный момент, когда придется выйти из машины.

— Тем более не твое дело, — отозвался Сэм.

Он положил руку на плечо Алексея и сжал — неожиданно сильно, как клещами. Кобылин вскрикнул от боли.

— Иди, — велел тощий, сверкая очками. — Это не игра. Хватит юлить. Не сделаешь, как велено, потеряешь башку. Одним алкашом меньше — никто и не заметит. Понял?

— Понял, — севшим голосом отозвался Алексей, чувствуя, как снова начинают дрожать руки. — Куда идти-то?

— Туда, — отозвался Фродо и ткнул в лобовое стекло своим коротким дробовиком. Как указкой.

5.

Кобылин нехотя перебирал ногами, но все же шел, чувствуя, как в спину смотрит черный зрачок ружья. Идти не хотелось. Но и помирать тоже. Поэтому он медленно продвигался к цели, матеря сквозь зубы братьев Конопатовых.

Нет, конечно, это не казино. Но и далеко не бомжатник. Точкой оказался небольшой двухэтажный торговый центр. Один из новых, из тех, что строят по заграничной технологии. Белые пластиковые стены, пластиковые окна, синенькая отделка — все это собирают из кусочков, как конструктор, и за пару недель на пустом месте вырастает такой вот домик.

Место оказалось на удивление безлюдным. Пустое шоссе, пара фонарей и — центр. Правее светилась яркими огнями автозаправка, но до нее было довольно далеко. Еще дальше, справа, расположился новый спальный район — сейчас темный и тихий, как покинутый дом.

Алексей поднял голову. На втором этаже тускло светились буквы — Торговый Центр. Он знал, что там, наверху, полно маленьких павильонов, где торгуют разной всячиной — от ботинок до сладостей. Но больше его удивил первый этаж. Над входом значилось — Зал Игровых Автоматов. Поразмыслив, Алексей решил, что вот это, пожалуй, потянет на казино для Конопатовых. Но почему этот центр построили здесь, на окраине? И так далеко от домов? Обычно в таких местах строят огромные торговые молы, площадью на пару квадратных километров. Делают большую стоянку и ждут покупателей со всех концов города. А то и маршрутку пускают до ближайшего метро, чтобы приманить людей. А тут что? Мелковато для торгового центра.

Алексей остановился у крыльца с серыми скользкими ступеньками. Над прозрачными раздвижными Дверями мягко сияла разноцветная гирлянда, хотя на дворе стояла ранняя осень и до Нового года было еще далеко. Кобылин снова почесал кончик носа, оглянулся. Черный джип стоял на месте — тихий и неподвижный, как затаившийся зверь. Алексею показалось, что даже отсюда он видит, как в салоне сверкают очки Сэма и дробовик Фродо.

Он повернулся, сунул руки в карманы болотно-зеленой штормовки, косо скроенной ушлыми китайцами, и поднялся на крыльцо. Сердце колотилось в ребра как маленький моторчик, и Кобылин чувствовал себя миксером из рекламы.

Он шумно сглотнул горечь, проступившую на языке, и сделал шаг вперед. Прозрачные двери расступились, открывая звенящую, гудящую и бибикающую темноту. Алексей глубоко вдохнул и вступил в темный проем.

Зал — весь первый этаж — оказался забит игровыми автоматами. Черные коробки, усеянные светящимися огоньками, были расставлены по всему этажу строгими рядами. Все они звенели, жужжали и пиликали простенькие мелодии. У дальней стены виднелась длинная барная стойка с блестящим хромом поручнем. Перед ней стояли высокие стулья. Обычный большой зал автоматов, на первый взгляд ничем не примечательный.

Что Алексея удивило, так это количество посетителей. Несмотря на поздний час, зал был набит людьми. Они стояли у аппаратов, сидели у стойки, просто слонялись по залу с печальным видом. Все это напоминало Кобылину американские фильмы про казино — так же шумно, много народу и в воздухе плавает облако сигаретного дыма. Вот и здесь так же. Правда, размах поменьше. Этакое мини-казино для бедных.

Кобылин осмотрелся. Братьев он, конечно, не заметил. Слишком людно. Надо у кого-нибудь спросить, но у кого? Алексей немного потоптался у входа, а потом решительно двинулся к барной стойке, нащупывая в кармане полтинник. Из тех же фильмов он уяснил — бармены знают все. А если не все, то наверняка знают тех людей, что знают это искомое все. Оставалось надеяться, что полтинника хватит. Жаль, конечно, что не доллары. Но и тут — не Лас-Вегас.

До стойки он не добрался. На полпути из темноты вывернулась квадратная фигура в черном костюме с белым пятном бейджика на груди. Охранник.

— Играете? — мрачно осведомился он у растрепанного Алексея.

— Нет, — твердо ответил он. — Ищу Серегу и Витьку.

— Кого? — переспросил охранник, удивленно приподняв бровь.

— Виктора и Сергея Конопатовых, — поправился Кобыл ин.

— Зачем? — осведомился охранник.

— Нужно поговорить. Я их друг.

— Как зовут?

— Алексей Кобылин.

Охранник смерил его оценивающим взглядом. Просто-таки облил презрением, от макушки до пят. Но сдержался.

— Подождите тут, — велел он и отошел в сторону.

Кобылин остался на месте. Его немного покачивало — коленки ослабели, и он едва держался на ногах. Проводив взглядом плечистую фигуру охранника, Алексей заметил, что тот спрятался за аппарат и достал мобильник. Потом посмотрел прямо в глаза Алексею. Кобылин тактично отвел взгляд, рассматривая рекламу на стене. Там было что-то про удачу. Но Алекс так волновался, что буквы прыгали перед глазами, и никак не удавалось прочитать, что там советуют. Он не выдержал, повернулся обратно. Охранник уже прятал телефон во внутренний карман. Заметив, что Алексей на него смотрит, поманил к себе пальцем.

Нехотя Кобылин двинулся в темноту. Охранник крепко взял его за локоть и повел — почти потащил — к барной стойке. Но, не дойдя до нее пару шагов, свернул в темный коридор. Алексей быстро перебирал ногами, пытаясь приладиться к широкому шагу охранника, но все никак не попадал в такт. Поэтому он и не успел испугаться — был слишком занят. А когда коротенький закуток окончился дверью с цифровым замком, он понял — пугаться поздно.

Охранник ловко набрал пальцем код, распахнул дверь и вытолкнул Алексея на широкую лестничную площадку. Там его ждал второй охранник — точная копия первого. Он точно так же ухватил Кобылина за локоть и потащил вниз по лестнице.

Алексей уже не боялся — просто не мог. Запас страха на сегодня был исчерпан. Он только с удивлением отметил, что лестница светлая и широкая, как в супермаркете. Ей бы не в подвал вести, а в банкетный зал. Кобылий подумал — может, внизу автостоянка? Или правда — банкетный зал?

Его ожидания не оправдались — через два пролета лестница кончилась узенькой дверцей, за которой таился длинный темный коридор. Охранник прикрыл за собой дверь и повел Алексея дальше. В этом коридоре не было того великолепия, что царило наверху. Серые стены из грязной штукатурки усеяны сырыми пятнами, под высоким потолком тянулись серые трубы с изодранной обмоткой. Лампочки без плафонов свешивались с потолка на длинных проводах, напоминая замученные голодом груши. В ответвлениях коридора грудой свалены старые столы, серые канцелярские стеллажи, шкафы… Все это напомнило Кобылину подвал старого НИИ, где ему довелось поработать после училища младшим техником. Он подумал, что подвал гораздо старше того здания, что построено над ним. Как они это устроили? И зачем?

По хитросплетениям коридоров блуждали минут десять — сворачивали в темные закоулки, проходили мимо покосившихся деревянных дверей, выкрашенных серой краской, и останков мебели. Кобылин окончательно запутался в лабиринте и начал подозревать, что подвал намного больше, чем здание наверху. Бодрости это не прибавляло. Он давно отчаялся понять, во что он вляпался на этот раз, но, чем больше он видел, тем хуже ему становилось.

В конце концов, Алексею стало казаться, что охранник и сам заблудился в этой извилистой каменной кишке. Но как только он так подумал, охранник остановился и толкнул ногой неприметную серую дверь с облупившейся краской, что на вид ничем не отличалась от прочих.

— Принимай! — крикнул он и втолкнул Алексея внутрь.

Комната оказалась большой и светлой. Лампы дневного света мягко горели под потолком и отражались от белой кафельной плитки на полу. Вдоль стен, выкрашенных белой же краской, стояли столы, на них громоздились шкафы со стеклянными дверцами. Рядом примостилась раковина, из нее торчал тусклый кран советских времен.

Алексею почудилось, что он попал на огромную кухню старого пищеблока. Или в столовую. Но потом он заметил, что посреди комнаты стоит железный стол, и тут ему поплохело по-настоящему. На столешнице были разложены блестящие медицинские инструменты. А за столом, спиной к нему, стоял человек в белом халате. И что-то подсказывало Кобылину, что это вовсе не повар.

Человек обернулся, и Алексей с облегчением выдохнул. Это оказался Сергей — старший из братьев Конопатовых.

— Привет, Алексей, — сказал он.

Конопатов бросил на стол шприц и пошел к Алексу. Но чем ближе он подходил, тем больше Кобылину хотелось вжаться в стену. На первый взгляд это был Серега. Но одновременно это был и не он. Чисто выбритое лицо, расправленные плечи, строгий пробор. Под белым халатом — черный костюм, даже галстук есть. Алексей чуть не застонал. Тот Серега, с которым он пил на кухне паленую водку, никогда бы не надел галстук. И не назвал бы его Алексеем.

— Рад тебя видеть, — сказал Сергей, подходя к Другу.

Он ухватил безвольную руку Кобылина и потряс ее, вместо того чтобы хлопнуть по плечу. Алексей на рукопожатие не ответил. Он аккуратно вынул свою ладонь из Серегиной и опустил глаза.

— Как ты нас нашел? — спросил тот. — Впрочем, неважно. Удачно ты зашел, как раз вовремя. Заходи, будь как дома. Сейчас все устроим.

И он стал подталкивать Алексея к столу. Тот, затравленно озираясь, сделал несколько шагов по скользкому кафелю и остановился.

— Серег, — шепотом позвал он. — А что тут происходит-то? А? Что случилось?

— Ты о чем? — невинно осведомился Сергей, подвигая ногой железный стул поближе к другу.

— Ну, куда вы тогда подевались? И что ты тут делаешь?

— Не обращай внимания, — махнул рукой Конопатов. — Ты садись, садись.

Алексей присел на холодное сиденье и задрожал так, что зубы застучали. Конопатов легко, одной рукой, придвинул стул вместе с Алексом к железному столу, словно приглашал отобедать. Кобылин посмотрел на ряд блестящих инструментов, задержал взгляд на пилочке с огромными зубьями и отвернулся.

— Серега, — жалобно позвал он. — А что происходит-то?

— Ты не волнуйся, Алексей, — серьезно и чуть торжественно отозвался Конопатов. — Я тоже сначала волновался. А потом все наладилось. Все будет путем.

— Что будет?

Сергей навис над другом, положил руку на плечо.

— Все хорошо, — с нажимом сказал он. — Верь мне.

От него пахло дорогим одеколоном. Сладковатым и немного душным, так что у Алекса даже зачесалось в носу. И он не выдержал.

— Ты кто? — тихо спросил он. — Ты же не Серега.

Конопатов рассмеялся и похлопал друга по плечу.

— Я это, я, — сказал он. — Со мной все в порядке. Ты не бойся. Один укольчик, и ты тоже будешь в порядке. И главное, никого не надо сверху забирать.

Он повернулся и взял со стола шприц, уже наполненный прозрачной жидкостью. Алексей глянул на него и шумно сглотнул.

— Серег, — позвал он. — Меня тут попросили кое-что передать тебе.

— Что? — сосредоточенно спросил Конопатов, выдавливая из шприца пузырьки воздуха.

— Два нулевика просили передать, что хотят поговорить. Ждут вас завтра на том месте, где вы резвились вчера. В то же время.

Сергей отвел взгляд от шприца и с удивлением глянул на друга.

— Какие нулевики? — спросил он. — Ты о чем?

— Ну, это, — растерялся Алексей. — Мужики. Крутые. Поговорить с тобой и Витькой хотят.

— Не знаю таких, — отрезал Конопатов. — Что за ерунда. Опять палева нажрался?

— Да, — быстро согласился Алексей. — Палева. У Верки.

— Так и знал, — с отвращением бросил Сергей и поморщился. — Ладно, и это пройдет. У меня же прошло.

— Так я пойду? — тихо спросил Алексей и попытался встать.

Тяжелая рука Сергея легла на плечо и придавила к стулу. Весила она не меньше тонны, и Алексей понял, что — не выбраться.

— Ты сиди, — велел Конопатов, поднимая другой рукой шприц. — Главное, не ори. Они этого не любят.

— Кто? — шепотом осведомился Кобылин.

— Они.

Сергей ткнул шприцем в потолок. Алексей поднял голову, огляделся и увидел, что в углах комнаты, под самым потолком, висят камеры — маленькие коробочки на длинных ножках. Все они смотрели на него. На Алексея Кобылина, которому собирались сделать Укол.

— Знаешь, сколько народа за тобой сейчас наблюдает? — спросил Сергей. — Уйма. На меня тоже смотрели. Я сам потом у экрана сидел. Знаешь как интересно? И ты будешь потом смотреть. Так что не дергайся и не ори. Не позорься, а то потом засмеют.

— Кто засмеет?

Сергей хмыкнул. Он сжал плечо друга, наклонился и приставил шприц к его шее. Алексей почувствовал холод иглы и вздрогнул. Сергей смотрел прямо ему в глаза, и в его взгляде чудилось что-то чужое. Совсем не Серегино. Да и вовсе — нечеловеческое. Алексею хотелось кричать, но чужой взгляд не давал этого сделать, он давил, прижимал к стулу и заставлял молчать.

— Не бойся, — мягко попросил Сергей, и глаза его заблестели. — Больно не будет.

Его губы растянулись в злой улыбке, и Алексей понял — сейчас это случится. Он хотел закрыть глаза, но не смог. Только сжался в комок, ожидая укола.

Но Конопатов остановился. Он замер и повел носом, словно принюхиваясь. Его глаза заметались, обшаривая углы комнаты за спиной Алексея. А потом на его щеках выступила щетина, вылезла за один миг. Из-под верхней губы показались зубы — острые, как у собаки. Сергей выронил шприц, развернулся, прыгнул к двери, и белый халат за его спиной метнулся, как белые крылья.

В ту же секунду дверь с треском вылетела, и весь проем заполнил собой широкоплечий Фродо в черном плаще. Алексей, освобожденный от тяжелого взгляда бывшего друга, обрел, наконец, голос. И заорал.

6.

Выстрел прозвучал, как взрыв, и эхо заметалось по белому кафелю. Сергея, летевшего к двери, отбросило назад. Он упал на спину, заворочался и оглушительно завыл, заглушая крик Алекса.

Фродо шагнул в комнату, щелкнул ружьем, досылая патрон, и медленно подошел к Сергею.

Кобылин умолк — воздух кончился, а новый вдох никак не получался. Он не мог отвести взгляда от Конопатова, что возился на полу, пытаясь встать. Белый халат на его груди был разворочен зарядом картечи, и кровь толчками плескалась во все стороны, покрывая белоснежный кафель алыми брызгами. Но Алексей не замечал ее. Он смотрел на руки Сергея, обросшие жестким черным волосом, на длинные когти, что беспомощно царапали кафель. И на черную шапку волос, из-под которой виднелись звериные уши.

Фродо подошел к Сергею, опустил дробовик, прицелился и спустил курок. Выстрел в упор размазал голову Конопатова по полу. Разбитая картечью плитка брызнула во все стороны, и один окровавленный кусок упал прямо на стол перед Кобылиным. Тот посмотрел на осколок, перевел взгляд на труп Сергея, бившийся в судорогах, и забулькал. К горлу подкатился склизкий ком, Алексей упал со стула, встал на четвереньки и выблевал все, что съел за ужином.

Когда желудок вывернулся наизнанку, Кобылин привычно утерся рукавом и поднял взгляд. Труп уже затих, только чуть подрагивали огромные когти, цокая о кафель. Алексей быстро отвернулся, и ему на глаза попался Фродо. Он деловито осматривал шкафы, открывая стеклянные дверцы и перебирая пузырьки, стоявшие на полках. Он казался невозмутимым, словно ничего не случилось, и даже насвистывал бодрый мотивчик.

— Эй, — слабо позвал Алексей. — Эй!

Здоровяк не ответил. Он хмыкнул, положил ружье на стол и извлек из недр плаща маленький железный чемоданчик — не больше дамской сумочки. Поставил на стол, раскрыл и стал укладывать в него маленькие пузыречки из темного стекла, добытые из шкафчика.

— Фродо! — прохрипел Алексей, хватаясь за край стола.

Бритоголовый обернулся.

— А! Кобылкин! Ну, ты как, живой?

— Кобылин! — сердито поправил Алексей, поднимаясь на ноги. — Что это было?

— Что именно? — осведомился Фродо, продолжая сортировать пузырьки.

— Ну, это. Это же не Серега, да?

— Не обращай внимания, — посоветовал здоровяк, так и не обернувшись. — Все кончено. Ты свою работу сделал. Свободен. Сейчас заберу кое-что, и пойдем. Даже до дома тебя довезу.

Алексей опасливо стрельнул глазами в сторону трупа и быстро отвернулся. К горлу снова начал подбираться ком, и Кобылин уцепился обеими руками за стол.

— Что происходит? — спросил он. — Фродо, слушай, ты же его убил! Ты Серегу убил!

Здоровяк обернулся и злобно глянул на Кобылина. Алексей попятился.

— Убил. И вовремя. Он бы тебя не пожалел. Еще пара минут, и ты стал бы таким, как они. Укол успокоительного, чтобы сердечко не сдало и…

— Кто они? — свистящим шепотом осведомился Алексей.

Фродо открыл рот, чтобы ответить, но спохватился и плотно сжал губы. Он хмуро посмотрел на Кобылина и покачал головой.

Где-то вдалеке хлопнуло. Потом еще раз. Фродо встрепенулся, склонил бритую голову набок, прислушиваясь к звукам.

— Это Сэм, — сказал он. — Вот дурень. Сказано же — без шума. Вещий нас теперь так отполирует…

Алексей вдруг понял, что это выстрелы. Где-то в коридорах подвала щуплый Сэммиус устроил стрельбу.

Здоровяк запустил руки в шкаф, выгреб кучу пузырьков и ссыпал их в металлический чемоданчик.

Снова раздались выстрелы. Раз, два, три — словно кашель у соседа за стеной. Фродо замер. Алексей втянул голову в плечи, начиная догадываться, что ничего еще не кончено. Все только начинается.

— Что за черт, — в сердцах буркнул здоровяк. — Он что, белены объелся? В кого он там палит?

— Может, в этих? — предположил Кобылин. — Ну, тех, про которых ты не говоришь?

— Да тут нет никого, — зло бросил Фродо, пытаясь застегнуть чемоданчик. — Только твои братишки долбаные.

— А те, что смотрят? — спросил Алексей.

— Какие? — удивился Фродо.

Кобылин молча ткнул пальцем в потолок, здоровяк поднял голову и увидел камеры.

— Бля, — ошарашенно выдохнул он.

Один долгий миг он смотрел на черные коробочки под потолком. Потом губы сжались в узкую полоску, Фродо прищурился и быстрым движением выхватил из-за пазухи пистолет. Четыре выстрела слились в один. Алексей запоздало пригнулся, и на него посыпались обломки камер.

— Мать твою, — зашипел бритоголовый, хлопая себя по плащу. — Твою мать…

Из бокового кармана он выхватил черный мобильник, откинул крышку, прижал к уху.

— Давай, — шептал он. — Давай…

Алексей подумал, что нужно бы задрожать, да сил больше нет. Внутри у него словно перегорел предохранитель. Он уже не боялся и ничему не удивлялся. Все происходящее было настолько безумным, что Кобылин даже подумал, что у него просто начинается белая горячка. Наверняка он траванулся палевом и теперь лежит на кухне, под столом, заблеванный по самые уши. А Конопатовы вызывают ему «Скорую».

Алексей глянул в сторону обезглавленного трупа и шумно сглотнул. Мертвый Сергей выглядел слишком реально. Слишком. Даже с этими дурацкими ногтями.

— Вот срань! — крикнул Фродо. — Не берет. Драный подвал!

Он сунул телефон в карман и взглянул на окончательно ошалевшего Кобылина.

— Доигрались, — прошипел он. — Я же говорил, рации нужны. Нет, мать, понты поперли. Как же, мо-била в карман, пистолет за пояс… Позеры сраные.

Он сердито засопел и одним движением захлопнул чемоданчик. Внутри звонко хрустнуло, но Фродо, не обратив на это внимания, одним движением запихал его в глубь плаща. Пистолет он положил на стол, рядом с ружьем. Потом выгреб из кармана плаща горсть толстых патронов и перезарядил помповик.

За стеной снова бухнул выстрел. Теперь ближе, чем раньше. Фродо глянул на черный проем двери, схватил ружье, а пистолет сунул в карман — как игрушку.

— Пошли, — скомандовал он. — Будем выбираться. Держись позади и не высовывайся. Отстанешь — твои проблемы. Понял?

Не дожидаясь ответа, Фродо развернулся и пошел к двери. Алексей засеменил следом, старательно обойдя окровавленный труп по широкой дуге. У темного проема бритоголовой остановился, и Кобылин чуть не воткнулся в широкую черную спину. Света в коридоре не было, и казалось, что за дверью плещутся густые чернила.

Фродо расправил плечи, покачал головой, разминая шею, и быстро высунулся в коридор. Рядом бахнул выстрел, но бритоголовый успел отпрянуть и прислониться к косяку. Он выставил в коридор ружье, выстрелил в ответ и прислушался. Тихо.

Нулевик выругался и с ненавистью глянул на лампы под потолком. Потом он распахнул полы плаща, и Кобылин тихо ахнул: на Фродо оказался толстенный военный жилет-разгрузка с множеством кармашков. Из каждого что-то торчало — пистолетные обоймы, проводки, пакетики, карандаши… Здоровяк оказался не таким уж полным — это жилет делал его фигуру квадратной.

Фродо вытащил из кармана пистолет — большой я блестящий, на вид — совершенно киношный. Сменил обойму, взвесил в руке и с тоской окинул взглядом стены.

— Кобылкин, — тихо сказал он. — Стрелять умеешь?

— Я — Кобылин, — терпеливо повторил Алексей. — Умею.

— Ого, — удивился бритоголовый. — Откуда?

— В армии служил.

— А на вид и не скажешь. В каких войсках?

— Мотострелки.

— Да уж, видно, что не десант. Ладно, один хрен. Смотри. Берешь пистолет, становишься на мое место. Когда скажу, высовываешь руку в коридор и стреляешь влево. Три раза. Понял?

— Понял, — кивнул Кобылин. — Три раза.

Здоровяк покачал головой, снял пистолет с предохранителя и сунул в руки Алексу. Пистолет оказался очень тяжелым и чуть не выскользнул из вспотевших рук. Кобылин ухватил его обеими руками и поднял.

— Осторожнее, — буркнул Фродо. — Только по моей команде. И нажимай сильно. Изо всех сил. Понял?

Алексей снова кивнул. Бритоголовый с сомнением поджал губы и покачал головой. Потом поднял руку и щелкнул выключателем на стене. Комната моментально погрузилась во мрак, и Алексей вздрогнул. Он-то думал, что здоровяк начнет палить по лампочкам, как ковбой в салуне. О выключателе он совершенно забыл.

Рядом зашуршало, царапнуло по коленке, и Кобылин понял, что Фродо присел на корточки. Он напрягся, ожидая команды, и тут же понял, что не знает, куда стрелять. В наступившей темноте не было видно даже рук. Алексей пощупал воздух левой рукой и нашарил дверной косяк.

До коленки дотронулись, и Алексей чуть не заорал от испуга. Почудилось, что подполз мертвый Конопатов и пытается ухватить за ногу.

— Кобылин, — прошипели снизу.

— Что? — шепотом отозвался Алексей, чувствуя, что еще немного, и сердце выскочит из груди.

— Давай, мудак!

Кобылин выставил руку в коридор и нажал на спусковой крючок. Он оказался жестким и холодным И тугим. Пальцу стало больно, но Алексей все давил на железяку, чувствуя, как внутри пистолета что-то ворочается. А потом вдруг палец провалился и пистолет выстрелил.

Отдачей чуть не свернуло кисть. Тогда Кобылин высунул в коридор руку по локоть, согнул его и выстрелил еще раз. Под ногами зашуршало, Фродо выкатился в коридор, и Алексей выстрелил третий раз. И сразу, эхом, в темноте тяжелой артиллерией гулко бухнул дробовик. Алексей замер, и наступила тишина.

Потом в темноте что-то забулькало и зашуршало. И вдруг завыло. Алексей вскрикнул и спустил курок. Грохнул выстрел, и вой оборвался.

После минутной тишины в коридоре, у самого пола, вспыхнул маленький огонек. Кобылин осторожно выглянул из дверного проема и опустил пистолет.

Фродо лежал на полу, выставив вперед дробовик, и светил в темноту маленьким, но удивительно ярким фонариком.

— Эй, — шепотом позвал Кобылин.

Фродо сердито цыкнул на него и скользнул вперед, ловко и бесшумно, как змея. Алексей высунул голову в коридор и увидел, что бритоголовый стоит на коленях. У его ног, в круге света, распростерлось человеческое тело, а из-под него расползалась густая масляная лужа.

— Фродо! — позвал Алексей.

— Тихо, — отозвался тот, наклоняясь над трупом.

Он пощупал рукой мертвую грудь и вдруг хихикнул.

— Да ты в него попал, — сказал он. — Два раза. Командо хренов.

На лбу Кобылина выступил холодный пот. Он прислонился плечом к дверному косяку и тихо икнул.

— Поздравляю, — сказал Фродо. — С почином тебя, академик.

Алексей снова икнул.

— И не вздумай блевать, — предупредил здоровяк. — Нужно выбираться. Потом душу отведешь, снаружи.

Где-то далеко снова глухо стукнул выстрел. Сэм тоже не сидел без дела.

— Все, — вскинулся Фродо. — Пошли. Давай, давай, не спи. За мной.

Он встал и на цыпочках двинулся в темноту. Алексей выполз в коридор и на негнущихся ногах пошел следом. Его мутило, голова кружилась, а на языке проступила горечь. От пистолетной отдачи болела рука, а растянутые мышцы спины ныли. Хотелось прилечь и забыть обо всем, что он увидел в этом подвале. Но все же Кобылин упрямо шел следом за бритоголовым. Он не хотел остаться один на один с этой темнотой. Ни за что.

7.

Лампочки в коридоре не горели, и сначала Кобылин двигался на ощупь, стараясь не отставать от нулевика. Но потом глаза привыкли — где-то в недрах лабиринта свет все же горел, и темнота не была абсолютной.

Фродо не торопился. Он шел осторожно, как по тонкому льду. Часто останавливался, прислушиваясь к тьме. В такие моменты Алексей замирал и старался не дышать. Но страха не испытывал — огромный пистолет остался у него. От металла теплыми волнами исходили спокойствие и уверенность. Это успокаивало.

Но темнота давила на плечи. Иногда Алексу казалось, что коридор сужается и стены вот-вот схлопнутся, как ладони великана. А он останется между ними — давленым комаром. Потом Кобылину показалось, что они заблудились, и после очередного поворота он не выдержал. Подошел поближе к темной фигуре и зашептал:

— Ты знаешь, куда идти?

— Знаю, — шепотом отозвался Фродо. — Иди за мной. И главное — не вздумай стрелять. В меня попадешь.

— Ага, — отозвался Алексей, быстро опуская пистолет, нацеленный в спину здоровяка.

Он помолчал немного, прислушиваясь к дыханию Фродо, и снова не сдержался:

— Почему фонариком не светишь?

— Еще не время.

— А где Сэм?

Фродо быстро обернулся и отвесил Кобылину крепкую затрещину. Тот вскрикнул и отшатнулся.

— Заткнись, — прошипел здоровяк. — Идиот. Иди тихо, понял?

Алексей молча кивнул, не решаясь подать голос.

Фродо подождал немного и, не услышав ответа, двинулся дальше. Он свернул за угол, и Кобылин поспешил следом — знал, что в одиночку не выберется из этого лабиринта.

Сразу за углом он воткнулся в широкую спину замершего Фродо и замер. Здоровяк молча продвинулся вперед, подальше от спутника, и снова замер.

Впереди колыхалась тьма. Она напоминала безбрежный океан, в котором легко сгинуть без следа. Казалось, в нем нет и не может быть ничего живого, но Алекс знал, что это не так. Он чувствовал — там, впереди, что-то есть. Оно таилось в кромешной тьме и выжидало. Что-то темное и смертельно опасное.

Фродо не шевелился и, похоже, не дышал. Он тоже чувствовал это. У Алексея затряслись руки, а волосы на голове встали дыбом. Ему стало так страшно, что захотелось завыть в полный голос и броситься прочь, подальше от этого ужаса. Останавливало только одно — не хотелось поворачиваться спиной к живой темноте. Только не спиной.

Фонарик в руках Фродо вспыхнул маленьким солнцем. Луч белого света выхватил из темноты темную фигуру, отразился в огромных глазах, полыхнувших огнем, и Алексей вскрикнул.

Свет погас, и дробовик Фродо взорвался ослепительной вспышкой. Из темноты раздался всхлип, но здоровяк выстрелил еще раз, и звук оборвался. В наступившей темноте осталось только жутковатое бульканье.

Алексей прижался вспотевшим лбом к холодной стене и тихо заскулил. Хотелось блевать, но было нечем.

— Кобылин, — позвал Фродо.

Алексей зажал рот, обрывая собственный стон, и с опаской повернулся. Он не хотел получить еще одну затрещину.

Фонарик снова вспыхнул и выхватил из темноты фигуру на полу. Черный костюм, начищенные ботинки… Присмотревшись, Алексей узнал охранника, что водил его по коридорам. В круг света попала левая рука, и Кобылин увидел длинные, изогнутые серпом когти. Вздрогнул.

Фродо обвел фонариком мертвое тело и провозгласил:

— Вот так свет побеждает тьму!

Ухмыльнувшись, он подошел к трупу, наклонился над ним и стал деловито ощупывать карманы пиджака.

— Знаешь, Кобылин, — сказал он. — А ты парень ничего, молодец. Если еще трястись перестанешь, цены тебе не будет. Знаешь, я сначала думал, что ты лох. А на поверку ничего, крепкий. Мы еще…

В последнюю секунду Алексей почувствовал движение воздуха и даже открыл рот. Но вскрикнуть не успел.

Из темноты бесшумно вылетело огромное тело и упало на Фродо. Здоровяк уронил фонарик, рывком поднялся, пытаясь стряхнуть нападавшего, но не смог. Тот оказался больше и сильнее. Он просто толкнул Фродо и прижал его к стене, как здоровенный хулиган первоклашку.

В рассеянном свете фонарика Алексей увидел то, от чего снова заскулил. На Фродо напал волк. Черный мохнатый волк. Он прижал здоровяка к стене, положил на плечи огромные лапы и попытался откусить ему голову. Бритоголовый вцепился обеими руками в мохнатую шею и постарался отодвинуть в сторону слюнявую пасть с огромными клыками. Со стороны это выглядело так, словно он танцует вальс с догом-переростком. Это было так дико, что Алексей замер, не в силах поверить собственным глазам. Он завороженно смотрел на невозможный танец и очнулся, только когда Фродо сдавленно захрипел. Медленно, как во сне, Кобылин поднял руку с пистолетом и нажал на спусковой крючок.

Первый выстрел пришелся волку в мохнатый бок. Он дернулся, попытался развернуться, и вторая пуля попала ему в грудь. Содрогнувшись, он пошатнулся, наклонился, и последняя пуля попала точно в голову, сбив его с ног, как кеглю. Волк повалился навзничь, а сведенный судорогой палец Алексея замер на холодном металле. Он все еще жал на спусковой крючок, но патроны в обойме кончились.

Кобылин так и стоял, целясь в мертвое тело, пока не подошел Фродо и не вытащил пистолет из онемевших пальцев. Только тогда Алексей отвел взгляд от мертвого тела и взглянул на бритоголового.

— Что, — спросил он и сглотнул, — что это?

— Оборотень, — спокойно отозвался Фродо и выщелкнул пустую обойму из пистолета.

— Какой оборотень?

— Обыкновенный. Не слышал, что ли? Человек, типа, превращается в волка. И всех кусает.

Алексей перевел взгляд на мертвое мохнатое тело. Он, конечно, слышал про оборотней. И в газете читал, и фильмы видел. Но всегда считал, что пить, конечно, надо, но не до такой же степени.

Фродо протянул руку и больно ущипнул Алекса за локоть.

— Ты что? — вскинулся Кобылин.

— Не ссы, академик. Все взаправду. Ты не спишь и не под кайфом.

— Белочка? — с надеждой спросил Алексей.

— Иди потрогай свою белочку, — предложил Фродо.

Кобылий отрицательно замотал головой. Он не собирался подходить к мертвому телу. Ни за что на свете — что бы там ни лежало. Бритоголовый хмыкнул и ловко вставил в пистолет новую обойму. Щелкнул затвором, протянул Алексею.

— На, — сказал он. — Держи. Заслужил.

Алексей принял пистолет, растерянно повертел в руках и сунул за пояс. Фродо обнял его за плечи и доверительно зашептал:

— Спасибо, Кобылин. Выручил. Я и не ждал. Вот погоди, выберемся, я за тебя словечко замолвлю. Будешь как сыр в масле кататься. И за мной не заржавеет, если что — только свистни.

— Ага, — отозвался Алексей. — Ага.

— Ладно, — Фродо отстранился и хлопнул его по плечу. — Пора двигать. Надо найти Сэма и по-быстрому свалить из этого гадюшника.

Он подошел к трупам, подобрал фонарик, подмигнул Алексу и выключил свет. Темнота душным покрывалом навалилась на плечи, но теперь Кобылину было на нее наплевать. Он немного подумал и решил, что все самое страшное в своей жизни он уже видел. К тому же теперь у него есть свой пистолет и здоровый бритоголовый напарник с помповым ружьем. А еще он убил оборотня. Так что бояться нечего. Все плохое уже случилось. Он сошел с ума, только и всего.

— Кобылин, — позвал Фродо, — ты идешь?

— Ага, — отозвался Алексей.

Он шагнул в темноту, ориентируясь на шорох плаща. Потом вытащил пистолет из-за пояса и снял с предохранителя.

8.

Фродо двигался быстро и бесшумно. Он семенил на цыпочках по коридору, держа наготове дробовик, и Алексей старался не отставать. Стало светлее — впереди горела одинокая лампочка, и Фродо уверенно продвигался к источнику света. У поворотов он останавливался и поднимал руку. Тогда Алексей приподнимал огромный пистолет обеими руками и задерживал дыхание. Фродо нырял за угол, потом возвращался, давал отмашку, и Кобылин, облегченно выдохнув, опускал оружие.

Они спокойно прошли пять поворотов и, в конце концов, добрались до перекрестка, где сходились два коридора. Из-за угла бил яркий свет, и Алексей приободрился — он помнил этот перекресток. Судя по всему, до выхода было не так уж далеко.

У самой развилки бритоголовый остановился, и Алексей привычно притих у него за спиной. Фродо заглянул в соседний коридор и замер. Кобылин шумно выдохнул и вскинул пистолет. Фродо вполголоса выругался и скрылся за углом.

Алексей бросился следом. Выскочив на свет, он снова вскинул пистолет, готовясь спустить курок, но тут же опустил оружие. Опасности не было.

Посреди коридора лежали трупы. Четыре мертвых тела раскинулись на бетонном полу, залитом кровью. А среди них, привалившись спиной к стене, сидел Сэм. Фродо стоял рядом.

Алексей засунул пистолет за пояс и подошел ближе, стараясь не наступать в кровавые лужи. Неподвижные тела пугали его. И вовсе не тем, что были мертвыми, нет. Он успел заметить мохнатую спину, бледную руку с огромными когтями и босые ноги. Нелюди. Вернее, не совсем люди.

Стараясь не смотреть под ноги, он подошел к Фродо, который уже склонился над напарником.

— Семен, — протянул здоровяк. — Как же ты так, Семен.

Алексей опустил взгляд и шумно сглотнул. Правая сторона лица Сэма превратилась в кровавое месиво. Казалось, его с размаха ударили по голове дубиной с шипами. Кровь темным лакированным потоком заливала шею и спускалась на плечо, изодранное в клочья. Левый рукав пальто выглядел так, словно в него выстрел или картечью. Рука выгнулась под странным углом и пряталась за спиной. Правая, с пистолетом, лежала на коленях.

— Семен, — застонал Фродо.

Сэм вздрогнул и разлепил уцелевший глаз. Алексей сдавленно вскрикнул и отпрыгнул назад, влепившись спиной в стену. Он вскинул пистолет и прицелился в Сэма, собираясь выпустить всю обойму, если тот попытается встать. Кобылин видел сегодня достаточно, чтобы поверить в ходячих мертвецов.

Фродо протянул руку, собираясь коснуться плеча напарника, но потом опустил ее. Семен вытолкнул из посеревших губ темный сгусток крови и булькнул.

— Семен! — позвал Фродо.

— Много, — прохрипел Сэм. — Очень много.

Бритоголовый всхлипнул.

— Почему? — прохрипел Сэм.

— Сходка, — глухо отозвался Фродо. — Сегодня они собрались тут. Мы же не знали…

— Не повезло, — булькнул Семен.

— Как ты? — спросил бритоголовый.

— Начинается. Ждал тебя.

— Черт! — процедил здоровяк. — Черт, черт!

— Образцы?

Фродо хлопнул по груди, и железный чемоданчик отозвался глухим стуком.

— Хорошо, — выдавил Сэм.

Он разжал пальцы, оставил пистолет на коленях и рывком поднял руку. Вытащил мобильник из внутреннего кармана и бросил под ноги Фродо. Следом за ним последовали две пистолетные обоймы и толстый кожаный бумажник.

Бритоголовый молча все подобрал и рассовал по карманам плаща. Потом наклонил голову, не решаясь взглянуть в лицо напарнику.

Семен опустил руку на колени и сжал пистолет.

— Иди, — велел он.

Фродо распрямился и встал. Он смотрел сверху вниз на изуродованное лицо напарника и молчал. Тот прикрыл глаз, словно собираясь с силами, и снова открыл его.

— Федор, — позвал Сэм. — Ты уж не облажайся. Доставь образцы в отдел. Чтобы не зря… Ради меня, ладно?

— Конечно, Семен, — тихо отозвался Фродо. — Все будет путем.

— Ну, иди же!

— Прощай, Семен, — сказал бритоголовый. — Прощай.

Он резко повернулся и зашагал прочь по коридору. Алексей отлепился от стены, взглянул на Сэма, закрывшего глаз, и припустил следом за бритоголовым. Он догнал его у самого поворота, когда тот собрался свернуть за угол.

— Стой, — сказал он, хватая Фродо за рукав. — Подожди! А как же Сэм? Он же еще живой. Может, в больницу его?

Здоровяк переложил дробовик в левую руку, правой обнял Алекса за плечи и увлек за угол. Так, в обнимку, он вел его по темному коридору до тех пор, пока из-за спины не раздался приглушенный выстрел. Фродо вздрогнул, и его рука упала с плеч Кобылина.

— Федор, — тихо позвал он.

— Что?

— Это Сэм?

Фродо кивнул.

— Почему?

Здоровяк остановился. Он повернулся к Алексу, осмотрел его с ног до головы, словно увидел первый раз, и прикусил губу. Потом оглянулся по сторонам, выглянул из-за угла и, убедившись, что опасности нет, привалился спиной к стене. И обмяк, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Хочешь знать, почему я оставил Семена?

— Да.

— Так было нужно, — отозвался Фродо. — Его укусили. Скорее всего, он бы не выжил с такими ранами. Хотя превращение уже началось. Это могло его спасти, но…

— Он стал оборотнем?

— Да. От этого нет противоядия. Он должен был стать таким же, как они. Но не стал. Нет ничего хуже бывшего охотника, ставшего тварью. Такое уже случалось. Поэтому у нас есть негласное правило — если что, то… сам. Чтобы никому из друзей не пришлось сделать это.

Фродо замолчал и опустил голову. Алексей пожевал губами. Боль в спине прошла. Он давно перестал дрожать, и теперь его пугало только одно — что он вернется обратно в пустую квартиру и на следующий день пойдет разгружать машины. Потом купит водки, уткнется носом в телевизор… Нет. У него за поясом торчал пистолет, он убил оборотня, а то и двух, и видел, как убивают тех, кому была нужна его помощь. Где-то внутри появилось давно забытое ощущение, — словно цветок расцвел. Алекс понял, что ему хочется жить. Жить по-другому, не так, как раньше. Не доживать. Почувствовал, что снова приоткрылась дверь, которую он захлопнул давным-давно, запечатав замок пластиковым стаканчиком и соленым огурцом. И он хотел ее открыть. Больше всего на свете — хотел.

— Зачем вы ко мне пришли? — спросил он.

Фродо взглянул на него и поджал губы. Он увидел в глазах доходяги тот свет, что когда-то давно увидел в зеркале. У себя в глазах. Он не хотел ничего говорить, но… Но впереди был длинный коридор, сходка оборотней, а Сэм остался там, на бетонном полу. С пистолетом в мертвой руке. И он решился.

— Мы искали Конопатовых, — тихо сказал Фродо. — Засекли, что младшего подрал один из волколаков.

— А зачем осматривали меня?

— Шерсть. Вдоль позвоночника, копчик, ягодицы. Черная густая шерсть, как воротник на шубе. Первый признак. Ты оказался чист.

— Но вы вернулись. Зачем я вам понадобился?

— Ты должен был отвлечь братьев. Мы думали, что сегодня здесь будут только они. Конопатовы должны были отвлечься на разговор с тобой, а мы бы спокойно забрали образцы. Черт. Мы не знали, что они устроили сходку. Тебя сразу взяли в оборот, хотя на твоем месте должен был оказаться кто-то из игрового зала. Да и братья… Они изменились быстрее, чем мы предполагали. Им это понравилось. Они не сопротивлялись.

— Они стали оборотнями?

— Конечно. И должны были заинтересоваться, откуда ты узнал про их лежку.

— А как же я? Я тоже должен был стать таким после этой встречи?

Фродо отвел глаза, но Алексей взял его за плечо и сжал пальцы.

— Скорее всего, мы бы тебя отбили, — неохотно произнес здоровяк. — Но шансы были невелики.

— Пушечное мясо, да?

— Да.

— Ладно, — сказал Алекс, убирая руку. — Ладно. Что за образцы? Что вообще происходит?

Фродо покачал бритой головой.

— Нет, — сказал он. — Не сейчас. Потом. Если выберемся. Тебе расскажут другие, у нас так принято.

— У кого?

— У охотников, — глухо ответил Фродо. — У нулевиков.

— Почему нулевики?

— Наш отдел называется два нуля.

— Это как сортир, что ли? — удивился Алексей.

Федор поднял голову, глянул на Кобылина и криво улыбнулся. Совсем не весело.

— Точно, — сказал он. — Потому что вокруг нас постоянно такое вот дерьмо. А мы его разгребаем. Сначала кажется, что два нуля, это как у Джеймса Бонда — лицензия на убийство. Но немного поработаешь и четко понимаешь — два нуля это сортир. Засорившийся. А ты в него голыми руками. Глубоко, по самые уши, пока не…

Фродо махнул рукой и замолчал.

— Отдел чего? — спросил Кобылин.

Федор снова криво ухмыльнулся.

— Не, — сказал он. — И это, братан, как-нибудь потом. Если выберемся.

Алексей кивнул. Он узнал достаточно, чтобы решить, что делать дальше. Достаточно, чтобы далекая пустая квартира показалась ему тюрьмой. Он отступил на шаг и положил руку на пистолет. В его глазах тлел мрачноватый огонек, пропавший давно, после армии, когда он так и не смог восстановиться в институте и пошел в училище.

Фродо оглядел Кобылина с головы до ног, отлепился от стены и шумно вздохнул. Потом вскинул дробовик и покачал головой из стороны в сторону, разминая шею.

— Ну что, Леха, — сказал он. — Теперь ты готов?

— Готов, — глухо отозвался Кобылин. — Что нужно делать?

— Значит, так. План простой: идешь за мной и стреляешь во все, что шевелится. Кроме меня. Понял?

— Понял.

— Наверху нас будут ждать. Поэтому стреляй быстро. Понял?

— Понял.

— Ну, вот и все, Леха. Поехали.

Фродо резко выдохнул, вскинул дробовик и свернул за угол. Алексей шагнул следом, оставляя за спиной страх, боль и ощущение собственной бесполезности. Он снова был нужен. Фродо, нулевикам и — самому себе.

9.

Длинный коридор упирался в белую офисную дверь. Кобылин сразу ее узнал — она вела на лестницу. Над ней не было таблички с надписью «выход», но как только Алексей ее узнал, ему показалось, будто эти буквы вспыхнули над белоснежным пластиком ослепительным зеленым светом. Как в темном кинозале.

Фродо быстро шел по коридору, твердо и уверенно сжимая двумя руками дробовик. Алексей семенил следом, за правым плечом нулевика, держась так, чтобы можно было стрелять, не зацепив при этом Фродо. Пистолет он держал наготове. Теперь он не казался ему тяжелым. Ничуть. В нем заключалась его собственная жизнь, и он нес ее легко и свободно.

У двери Фродо остановился, внимательно посмотрел на замок, подергал ручку и отступил на шаг назад. Алексей подался в сторону и прижался к стене коридора, держа дверь на прицеле. Здоровяк качнулся и со всей силы засадил ногой прямо в замок. Картонная офисная дверь затрещала, с мясом вылетела из косяка и рухнула на площадку.

Нулевик поводил кургузым стволом дробовика из стороны в сторону и, убедившись, что на площадке никого нет, вошел в дверной проем. Алексей отлепился от стены и двинулся следом, пройдясь по выбитой двери.

Фродо ждал его на площадке. Задрав голову, он рассматривал лестницу так, словно это гора, на которую ему придется забраться без альпинистского снаряжения. Алексей тоже посмотрел наверх.

Ничего необычного. Широкая лестница, с белыми ступеньками и пластмассовыми перилами. Совсем как в супермаркете. Пролет, площадка, пролет. Один этаж. Выхода отсюда не видно, вторая площадка точно над головой, но, похоже, на ней никого нет — на лестнице царит мертвая тишина.

Алексей взглянул на Фродо. Тот, почувствовав его взгляд, обернулся и покачал головой. Потом переложил дробовик в левую руку и вытащил из-за пазухи большой черный пистолет. Обойма у него оказалась такая длинная, что торчала из рукоятки, словно не влезла до конца.

Развернувшись спиной к лестнице, нулевик вскинул обе руки и, целясь в потолок, стал пятиться как рак, медленно поднимаясь по ступенькам. Кобылин понял: если на площадке над их головами кто-то затаился, то он получит хорошую порцию свинца.

Алексей прижался к правой стене и тоже стал подниматься, собирая на плечо белую штукатурку.

На площадке между этажами Фродо остановился и прижался спиной к стене. Рук не опускал, держал на прицеле дверь, ведущую в игровой зал. Алексей вышел на площадку и замер, не зная, что делать дальше.

— Присядь, — шепотом велел Фродо.

Кобылин без возражений опустился на корточки у перил, пристроился к ним так, чтобы была видна дверь в зал. И взял ее на прицел.

— Сейчас я пойду вперед, — прошептал нулевик. — Стану у двери. Потом открою ее. Когда она распахнется, стреляй в проем. Будет там кто или нет — все равно стреляй.

Алексей кивнул и обернулся.

— А если там люди? — спросил он. — В зале?

— Все равно стреляй, — велел Фродо. — Нет там людей. Или разбежались, или их уже сожрали. И вот еще что…

Все случилось в один миг, Алексей даже обернуться не успел. За спиной раздался скрип двери, лицо Фродо исказила злобная гримаса, а потом ударили первые выстрелы.

Кобылин так и не повернулся. Нулевик, спуская курок, пнул его сапогом в грудь, и Алексей кубарем скатился по лестнице. Обмирая от ужаса, он вскочил на ноги и бросился на помощь Фродо.

Тот все стоял у стены и палил из пистолета вверх, в дверь, ведущую в игровой зал. Дробовик валялся на площадке — нулевик выстрелил из него только один раз, а потом бросил, потому что не мог передернуть затвор одной рукой. У него остался только пистолет, и он судорожно бился в руках здоровяка, выплевывая свинцовые градины со скоростью пулемета.

Над головой Алексея на площадке закричали, потом завыли, и голоса на миг заглушили пальбу. Кобылин рванулся вверх по лестнице, развернулся и, едва увидев верхний край двери, начал стрелять. Он никого не видел, но стрелял просто от нахлынувшей ярости, выплескивая ее вместе с пулями. Вверх. В сторону врага.

Вой оборвался. Алексей выстрелил еще раз и еще, а потом понял, что стреляет только он. Кобылин опустил пистолет и взглянул на Фродо. Тот стоял с вытянутой рукой, все еще целясь в невидимую мишень. Стена вокруг него была изрыта пулями и напоминала фотографию Луны.

— Фродо, — тихо позвал Алексей.

Нулевик медленно повернул к нему бритую голову, блестящую от проступившего пота, и опустил руку с пистолетом.

— Все, — сказал он. — Уже все.

И сполз по стене, оставив на ней широкую кровавую полосу.

Алексей вскрикнул, уронил пистолет и бросился к нулевику. Тот сидел на полу, привалившись спиной к стене.

— Федор! — позвал Алексей, хватая нулевика за руку. — Фродо!

Тот открыл глаза и взглянул на Кобылина. Плащ на его груди был пробит в трех местах, и по черной коже ползли тягучие кровавые ручейки.

— Кобылин, — сказал нулевик. — Подожди.

Алексей сглотнул, борясь с подступившей тошнотой. Он сжал руку здоровяка и с ужасом ощутил, что та холодна как лед.

Федор положил пистолет на пол и расстегнул плащ. Он медленно достал из-под полы металлический чемоданчик и протянул его Кобылину. На блестящей крышке красовалась огромная вмятина от пули.

— Возьми, — прошептал нулевик. — Отнесешь.

— Куда? — спросил Алексей.

Здоровяк снова запустил руку за пазуху и достал мобильник Сэма.

— На, — сказал он. — Тебе позвонят.

Алексей принял из его рук мобильник и спрятал в карман. Фродо сдавленно булькнул, и на его губах проступила кровавая пена. Он попытался что-то сказать, но так и не смог. Молча достал из кармана свой телефон, бумажник Семена и барсетку с документами. Бросил это под ноги Кобылина и махнул рукой.

Алексей сгреб все в кучу и рассовал по карманам ветровки, вымазавшись в крови Фродо. Тот одобрительно кивнул, попытался сглотнуть, и кровь снова запузырилась на его губах.

— Уходи, — выдавил он. — Придут еще. Скрро. Кобылин!

Алексей взял нулевика за руку, и тот крепко ухватил его ладонь.

— Прощай, академик.

Глаза Фродо закрылись, он вздрогнул всем телом раз, другой, из открытого рта плеснулся темный поток. Его пальцы разжались, и рука бессильно упала на камень площадки.

Алексей впился зубами в свое запястье, чтобы сдержать крик. Он почувствовал, как по щекам потекли теплые слезы и запутались в отросшей щетине. К горлу подступила тошнота. Алексей рывком поднялся, отнял руку ото рта и жадно глотнул воздуха, пропитанного сладковатым запахом крови.

— Прощай, Федор, — сказал он. — Прощай.

Его взгляд упал на металлический чемоданчик, стоявший на площадке рядом с растекавшейся лужей крови. Алексей шумно вздохнул и с опаской глянул на темный проем двери. Нужно было выбираться, пока не пришли те, другие, о которых предупреждал Федор.

Алексей оглянулся в поисках пистолета. Его нигде не было видно. Скорее всего, скатился вниз по ступенькам. Спускаться вниз, обратно к темному лабиринту — не хотелось. И тратить драгоценное время на поиски пропавшего оружия — тоже.

Алексей глянул на Фродо и решил, что не станет выдирать из мертвой руки пистолет. Поэтому он нагнулся и поднял дробовик.

Он оказался тяжелым и чуть теплым. Алексей покрутил его в руках, рассмотрел на боку выдавленную надпись «Remington». Алексей взялся за накладку под стволом и потянул к себе — так, как видел в кино. Дробовик заскрежетал и выплюнул красную картонную гильзу. Она тяжело плюхнулась в лужу крови Фродо. Алексей прикусил губу, дернул накладку от себя, и новый патрон со звоном занял свое место. Алексей довольно кивнул — все оказалось не так сложно, как казалось на первый взгляд.

Металлический чемоданчик не влез ни в один из карманов куртки. Тогда Алексей взял его в левую руку, ружье в правую и оглянулся. Бросив последний взгляд на мертвого Федора, он стал медленно подниматься по лестнице, крепко сжимая пистолетную рукоять дробовика.

На площадке он задержался. Проход загораживал труп — лежал на животе, наполовину высунувшись из двери. В обеих руках покойный держал пистолеты, и потому Алексей опасливо пихнул его ногой. Потом вздохнул, наступил на податливую мягкую спину, шагнул на следующий труп, прошелся по чему-то мягкому и выбежал в зал.

Люди исчезли. От былого празднества азарта не осталось и следа. Свет нигде не горел, и в темноте лишь игровые автоматы поблескивали разноцветными огоньками. Вдалеке светлым пятном виднелся выход: двор перед торговым центром был освещен и сквозь прозрачные раздвижные двери в зал лился призрачный свет. Он падал на пол и лунной дорожкой тянулся к самым ногам Алексея. Раздвижные двери никак не могли закрыться, что-то им мешало: они то сходились, то снова расходились, и от этого свет призывно мерцал.

Кобылин вздохнул, оглянулся. Позади, у двери ведущей на лестницу, лежали четыре тела. Он узнал только охранника, что провел его в зал, и бармена, стоявшего за стойкой. Судя по всему, они оказались последними. А может, и нет. Алексей набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание и шагнул вперед — прямо на дорожку из неонового света.

Он крался между игровыми автоматами, стараясь не шуметь, и держал дробовик наготове. Автоматы позвякивали, и Алексей вздрагивал от каждой рекламной мелодии. Ему хотелось расстрелять эти чертовы штуки, но он боялся поднимать шум. Поэтому лишь крепче сжимал зубы и шумно дышал носом.

Когда до выхода осталась всего пара шагов, Алексей облегченно вздохнул, чувствуя, как холодный пот проступил на лопатках. Он остановился и приготовился к последнему рывку. И услышал шорох.

Вскрикнув, Алексей обернулся и вскинул дробовик. У крайнего автомата, на полу, возилась темная фигура, ворочалась, пытаясь подняться. Кобылин прицелился в нее, но человек уцепился за автомат, приподнялся, и на его лицо упал бледный свет.

— Кобылин, — позвал Витька.

Алексей опустил ружье и медленно подошел к Витьке Конопатову. Тот сидел, привалившись спиной к игровому аппарату. Правую ноту он вытянул вперед, и Алекс сразу заметил рваную дыру на голени. Лицо Конопатова, пухлое, как у младенца, казалось в призрачном свете белым, как простыня. Маленькие глазки смущенно выглядывали из-под кучерявого светлого чубчика. Витька.

— Алекс, — позвал он. — Это ты?

— Я, — отозвался Кобылин, рассматривая раненую ногу Конопатова.

— Помоги. Вытащи меня отсюда, мне врач нужен. Ты на машине?

— Да.

— Отвези меня в больницу. Я тебе покажу, в какую. Ну, давай руку. Руку давай!

Алексей медленно поднял дробовик, и толстый ствол уперся точно в лоб над невинными светлыми глазками.

— Прощай, Виктор, — сказал Алекс.

И все же он дождался того момента, когда зрачки Конопатова сузились, превращаясь в звериные, а когтистая лапа ухватила за ногу. И только тогда спустил курок.

Заряд картечи разнес голову Виктора в клочья, и темную коробку игрового автомата залепило кровавыми ошметками. Алексей аккуратно освободил штанину из когтистой руки, повернулся и пошел к выходу. Не оборачиваясь.

У дверей он остановился, передернул затвор, загнал новый патрон в ствол и только тогда перешагнул через забытую сумку, что мешала закрыться дверям. Он спустился по ступенькам, быстро прошелся по освещенному двору и нырнул в спасительную темноту. Остановился. Обернулся. Над торговым центром горели красные буквы и Алексею казалось, что они нарисованы свежей пульсирующей кровью. Он сглотнул, пытаясь избавиться от противного сладковатого привкуса во рту, и отвернулся.

Черный джип нулевиков стоял на прежнем месте, сливаясь с темнотой. Алексей нерешительно двинулся в его сторону, но потом остановился. Он не умел водить машину.

Кобылин в растерянности стоял у широкой дороги и не знал, что делать. Наверно, нужно выйти к дороге, проголосовать, а потом расплатиться из бумажника Сэма. Но куда ехать? Домой? Нет, только не туда. Да и в машину его никто не посадит — с дробовиком. А бросать оружие не хотелось. Алексей просто не мог заставить себя расстаться с ним. Не сейчас.

Карман куртки зашевелился, и Кобылин вздрогнул. Но это оказался лишь мобильник Сэма. Он бился в кармане пойманной рыбой и мерзко квакал, предупреждая, что еще немного, и он разразится мелодией. Алексей взглянул на дробовик в правой руке, потом поставил чемоданчик на асфальт и достал телефон, не выпуская оружие из рук. Откинул крышечку.

— Алло? — спросил он, прижимая мобильник к уху.

— Сэм? — раздалось из трубки.

— Это Алексей.

— Какой Алексей?

— Кобылин.

В трубке наступила тишина. Только кто-то сердито сопел в ухо.

— Они за тобой заехали и взяли с собой? — спросили, наконец.

— Да.

— Где вы сейчас?

— На точке. У торгового центра.

— Где Сэм?

— Он, — Алексей сглотнул, — он выбыл.

— Фродо?

— Тоже.

В трубке снова замолчали. Алексей терпеливо ждал. Но при этом он посматривал по сторонам, держа наготове дробовик. Он никак не мог забыть когтистые лапы и пылающие злобой глаза оборотней. Он знал — они где-то рядом. Они спешат сюда, чтобы разобраться с теми, кто разорил их гнездо.

— Что произошло? — спросили из трубки.

— Было много оборотней, — отозвался Алексей. — Фродо сказал, что это сходка. В подвале началась стрельба. Федор и Семен убили всех оборотней, но и сами погибли. А я вышел.

— Образцы?

— У меня. Фродо отдал их мне, велел отнести Вещему.

Мобильник разразился порцией отборного мата. Алексей даже отодвинул трубку от уха. Потом, сквозь ругань, услышал свое имя.

— Да? — сказал он.

— Машина есть?

— Есть, но я не умею водить.

— Охренеть. Ладно. Тогда выходи на дорогу, иди в сторону центра города. Старайся не светиться. Ни с кем не разговаривай. Не привлекай внимания. Иди быстро, сейчас к точке сбегутся уроды со всей округи. Тебя нагонит машина — белая «Лада» — «шестерка». И подберет. Если что-то изменится, я перезвоню. Все, пошел!

Телефон пискнул и замолчал. Алексей сунул его в карман, посмотрел на джип. Он пытался вспомнить, с какой стороны они приехали. Вспомнил.

Алекс оглянулся по сторонам. Тихо. Пустынно. Город спал, и никому не было дела до маленького торгового центра, битком набитого трупами. И ему тоже больше нечего было здесь делать.

Кобылин очень аккуратно засунул дробовик за пояс, стволом в штанину, и прикрыл его курткой. Взял в руки металлический чемоданчик, перебежал пустую дорогу и быстро пошел в сторону центра, держась в темноте, подальше от светлых пятен фонарей.

Он шел и думал о том, что ему хочется выпить. Большой граненый стакан водки. Он так думал. Но на самом деле не хотелось. Это был лишь последний всплеск старой жизни. Алекс вспоминал пробитую пулями грудь Фродо, изуродованное лицо Сэма и понимал, что на самом деле ему хочется только одного — снова почувствовать в руке пистолетную рукоять и поймать в прицел мохнатую фигуру с горящими желтыми глазами.

Он знал, что больше никогда не вернется в магазин разгружать машины. И никогда не вернется в пустую квартиру, где еще витал водочных дух. Не вернется домой, где все напоминало ему о прошлой жизни — бесполезной и бесцельной, как мятый пластиковый стаканчик. Уезжая вместе с Фродо и Сэмом, он чувствовал, что видит свой дом в последний раз.

Его предчувствие сбылось.

Дмитрий Янковский.

Правильный выбор.

Глава 1. Схватка.

У меня в ушах так колотила кровь от пережитых перегрузок, что мне несколько секунд после серии орбитальных маневров пришлось приходить в себя. Я был уверен, что бой закончился нашей победой — мы с Дораном и Гносом на трех скоростных истребителях «D-6» отсекли правое крыло боевого охранения вражеских крейсеров и подставили их под огонь нашего эсминца «Слава Республики». Бортовая плазменная артиллерия разделалась с тяжелыми бронированными штурмовиками Бессмертных в считаные минуты, избавив нас от сложного и опасного орбитального боя. После этого Доран ввязался в стычку с остатками левого крыла, Гное получил повреждение двигателя и отправился на базу академии, а я принял приказ перейти в распоряжение передовой группы, купирующей прорыв Бессмертных в четвертом приграничном секторе. Крикнув Дорану по связи, что отхожу, я утормозил машину, сменил орбиту и начал разгон с экономией топлива, используя дармовую гравитацию звезды.

Я уже был готов снова врубить маршевые дюзы и выйти на разомкнутую параболу, когда меня атаковали сразу четыре вражеских истребителя. Причем момент они выбрали до предела неудачный для меня — для данной расстановки сил я занимал далеко не лучшую орбиту, проходящую через восьмидесятый сектор по астроцентрическим координатам. Вывернуться из опасной и неожиданной ситуации я мог как на разгоне, так и на торможении — надо было срочно выбрать, что именно делать. В первом случае четверка нападающих останется ближе к звезде, а во втором, наоборот, я уйду на более низкую орбиту, оставив противника на внешних относительно себя секторах.

Оба маневра имели почти равные преимущества. Если противник окажется ближе к светилу, то у меня повысится свобода орбитального маневра вплоть до ухода в межзвездное пространство, но тогда на фоне звезды мне куда труднее будет брать Бессмертных в прицел, даже в радарный, поскольку этот чертов термоядерный шар мощно излучал во всех спектрах — от корпускулярного до рентгеновского. Если же на внешней орбите окажется противник, то я хоть и смогу в какой-то мере затеряться среди излучений, но зато возможность маневра снизится многократно.

Самое обидное заключалось в том, что на принятие столь сложного решения ситуация отпускала мне не более пяти секунд. В такой ситуации крайне тяжело удержаться от паники — рассудок впадает в ступор, а принимать решения, как я всегда считал, надо именно рассудком. Но теперь все вышло иначе — я попросту инстинктивно рванул рукоять тяги маршевых двигателей на себя, выводя свой «D-6» на более высокую орбиталь. И лишь когда моя машина перенеслась на внешнюю относительно противника орбиту, я понял, что совершил ошибку, оставив четыре вражеских истребителя на фоне звезды. И один-то в потоке излучения поди возьми на прицел, а тут полная четверка! Им же меня выцелить — делать нечего, тем более в четыре спаренных скорострельных плазменных пушки. Выходило, что я сам себя поставил в крайне невыгодное положение, в котором на моей стороне остается только возросшая степень орбитальных маневров.

Однако, что показалось мне очень забавным, на уровне чувств, а не разума я ощутил себя легко и свободно, а от паники не осталось и следа. Передо мной словно весь космос открылся, во всех своих четырех измерениях.

Тут-то до меня и дошло, что на самом деле любая тактика огневого контакта была бы для меня проигрышной, выступи я с открытым забралом. Ну невозможно выдержать напор четырех истребителей, если сражаться с ними лоб в лоб, да еще в одиночку. Поэтому не было ни малейшей разницы, легко мне было бы целиться в противника или сложно, поскольку у моей бортовой артиллерии попросту не хватило бы огня для поражения стольких целей в весьма ограниченный промежуток времени. Зато возросшая возможность маневра давала мне как минимум два спасительных варианта.

Во-первых, я мог попросту выйти из боя, сбежать, если выражаться проще. За это меня, ясное дело, предадут трибуналу, отправят на каторгу года на три и уж точно выгонят из академии, но зато имелась возможность спасти свою шкуру. Во-вторых, можно было из боя не выходить, сохранить лицо, свободу и честь истребителя, да и шкуру сохранить тоже, правда, с куда меньшей, чем в первом варианте, долей вероятности. Мне пришло в голову, что если не использовать всю мощь маршевых двигателей, если сделать вид, что пытаюсь выйти из боя, а на самом деле не усердствовать в этом, то четверо вражеских пилотов не смогут устоять перед искушением попытаться меня догнать. Дальше все будет зависеть от моих навыков, от уровня подготовки, а главное — от моей решимости выиграть схватку.

Решимость имела особое значение потому, что разрулить ситуацию оптимальным для себя образом я мог только в том случае, если противник, увлекшись погоней, сломает строй. А по доброй воле никто этого делать не будет, мне придется вынудить их, навязать такой темп смены орбит, при котором возникающие перегрузки окажутся на пределе человеческих возможностей. А поскольку разные люди переносят перегрузки по-разному, стройный клин противника неизбежно растянется, давая мне шанс вступать в схватку с каждым по очереди, а не биться со всеми одновременно. Мало того, если перегрузки окажутся достаточно жесткими, кое-кто из преследователей может и вовсе сойти с дистанции, поскольку догонять и спасаться — очень разные вещи. Азарт погони, конечно, тоже толкает на риск и дополнительные усилия, но инстинкт самосохранения оказывается сильнее. Так что в этом плане у меня было даже некоторое преимущество.

На самом деле драться мне не хотелось. Я очень устал в предыдущем бою. Устал от перегрузок, от необходимости повышенного внимания, да и просто шесть часов безвылазно за штурвалом — то еще удовольствие. Тем более за штурвалом истребителя в реальном, а не учебном бою. К тому же мой летный опыт оставлял желать лучшего — курсанту последнего курса Летно-Боевой академии очень трудно сражаться с матерыми асами гвардейской истребительно-штурмовой эскадрильи Лже-Бастинов. Но на то и придумана присяга вместе с ответственностью за ее нарушение, чтобы в таких ситуациях инстинкт самосохранения толкал в бой, а не в сторону. Хотя бы потому, что мгновенно распылиться на атомы от прямого попадания плазмы кажется куда менее страшным, чем перенести два-три года каторги. В общем, именно в данном случае решение приняли за меня, чему я был искренне рад. Мне пришлось драться, а не драпать, а раз так, то следовало делать это с наибольшей эффективностью и с наименьшим риском для жизни.

Бросив взгляд на радарные метки, мерцавшие в искрах радиационных помех, я прикинул, по какой траектории мне лучше разгоняться, чтобы максимально эффективно растянуть строй противника. На начальном этапе маневра невозможно было определить это со сколь-нибудь значительной точностью, тем более с моим весьма скромным боевым опытом. Но и ошибиться было нельзя. Так что мой выбор направления разгона был во многом хрестоматийным — я рванул в сторону противника, огибая его по широкой орбитальной параболе. Такой маневр неизбежно вынудит Бессмертных на разворот, а это, даже при высокой слаженности действий, непросто выполнить строем, к тому же с учетом орбитальных законов движения.

Промчавшись почти сквозь боевые порядки врага и увернувшись от трех лобовых плазменных залпов, я действительно сломал строй Бессмертных, а заодно прилично от них оторвался. Тут-то и началось самое сложное. Зная, что меня ждет, я понизил температуру в кабине, поскольку из-под защитной лицевой маски у меня уже потекли струйки пота. Заодно пришлось больше насытить дыхательную смесь кислородом — хоть и не полезно для легких, зато повышает реакцию и добавляет выносливости. Разогнавшись и вырубив маршевые движки, я отпустил машину в инерционный полет и активизировал все вооружение бортовой батареи, чтобы при случае одним нажатием гашетки обрушить на противника всю огневую мощь. Плюс к тому у меня еще оставались три малокалиберные термоядерные мины, но их применять надо с умом, чтобы хоть кто-то нарвался хотя бы на одну. Если же выбросить их раньше срока, любой истребитель расстреляет их с дальней дистанции.

Снова глянув на радар, я поразился, насколько эффективно мне удалось сломать строй противника — истребители Бессмертных перекрыли друг друга, из-за чего стрелять могли только два передних. Самое время сбросить первую мину! Причем у меня не было ни малейших иллюзий по поводу того, что на нее кто-то нарвется, смысл сброса был совершенно в другом. Дело в том, что мощность термоядерного фугаса, пусть и малого калибра, настолько высока, что даже в вакууме, где исключены ударные волны, близкий взрыв мог нанести истребителю повреждения, несовместимые с продолжением боя. Поэтому расстреливать мины следует с приличных дистанций, а попасть в столь малогабаритную цель не просто. Так что моей задачей было не столько поразить взрывом один из вражеских истребителей, сколько отвести от себя огневую мощь их бортовых батарей. И воспользоваться этим, естественно. Поэтому прежде, чем сбросить фугас, я подготовился к довольно сложному маневру, который пару раз неплохо у меня получался в учебных боях.

Подправив вектор тяги маневровых дюз, я коротко ударил в пространство маршевыми, чтобы стабилизировать полет, затем снова пустил машину по свободной орбитальной траектории и взялся за рукоять сброса. Коротким движением я сбросил мину и тут же рванул топливо в правой маневровой дюзе, разворачивая свой истребитель на сто восемьдесят градусов. В космосе нет большой разницы — лететь носом по ходу движения или кормой, а вот плазменные орудия на «D-6» ориентированы строго вперед, так что каждый раз, если хочешь отстреливаться от нападающих, приходится разворачиваться к ним лицом. Причем это не так просто, как кажется, поскольку надо не только развернуть машину, но и очень точно остановить разворот в определенный момент, коротко ударив противоположным маневровым двигателем.

Однако, несмотря на пережитую нервотрепку, я справился с задачей успешно, в результате чего клин Бессмертных влип в сетку моих прицелов. И тут же вражеские истребители расчертили тьму вакуума белыми трассами плазменных залпов, но мне на маневры ухода не надо было тратить время и силы, потому что целили они не в меня. Для них в пространстве болтался более достойный предмет приложения огневой мощи — сброшенная мною мина. А чтобы поразить ее, нужна определенная сноровка. И не поразить нельзя, а то так шарахнет по боевым порядкам, что можно будет по всем орбиталям собирать оплавленные броневые щиты. Так что секунд на двадцать, а то и на сорок про меня пилоты забудут, в этом не было ни малейших сомнений. Я же в течение этого времени мог выцеливать и поражать Бессмертных беспрепятственно.

Не тратя драгоценного времени даром, я нажал на гашетку, отправляя в пространство по прицельному вектору такую порцию плазмы, что, попади она даже в ад, чертям все равно стало бы жарко. Что уж говорить об истребителе, пусть и защищенном магнитной броней? На атомы его, конечно, не распылило, но от прямого попадания он раскалился добела, а через миг рвануло топливо в баках, расшвыряв во все стороны стремительные, на глазах остывающие осколки корпуса.

Я толкнул ногой педаль управления маневровой дюзой, чуть переводя прицел в сторону, на другого противника, но тот, получив сигнал от прицельного сканера, завертелся в маневре ухода и вывалился из моей сетки орудийного наведения. Понятное дело, что этим он ослабил общую огневую мощь группы, а Бессмертным и так приходилось туго, поскольку расстояние до мины стремительно сокращалось и она все еще не была поражена. Так что я представляю, в каких выражениях увернувшийся от меня истребитель получил от своего командира крыла приказ вернуться в строй. Но было поздно — на такой скорости, которую я задал для орбитального боя, восстановить развалившийся клин было уже невозможно.

Упустив одну цель, я тут же поймал в сетку наведения следующую и выжал гашетку раньше, чем вражеский ас врубил тормозные дюзы. Часть моего залпа он сбил встречными факелами активного торможения, но я не отпускал гашетку, подрабатывая маневровыми дюзами и не выпуская его из прицела. Парню пришлось не сладко — он не мог вырубить дюзы, защищаясь огнем от плазмы, поэтому испытывал тяжелейшие перегрузки. При этом он стремительно терял скорость, а следовательно, начинал все сильнее терять астроцентрическую высоту, выходя из боя на более близкие к звезде сектора. Он испугался, я понял это через пару секунд. Да и легко ли не испугаться, когда в тебя лупят из всех стволов, а единственный щит, спасающий тебя от неминуемой смерти, — твои работающие на износ тормозные дюзы?

У меня мелькнула мысль его пожалеть, оставить в покое, пусть уходит из боя, но в приступе азарта и бешенства рука помимо моей воли сжимала гашетку. Честно говоря, я так увлекся удержанием вражеской машины в прицеле, что совершенно выпал из ритма схватки. Тут-то мне и прилетело. Командир вражеского крыла набрал скорость, оставил за кормой мину и влупил мне по касательной в борт добрую порцию плазмы. Причем он был настоящий мастер, бил по вектору, без прицела, чтобы не спугнуть меня писком противоорудийного сканера. Это снизило точность и результат попадания, но мне оказалось достаточно и этого. Кормовая часть моего истребителя раскалилась, угрожая взрывом запасов топлива, так что мне пришлось со всем возможным проворством бросать орудийную гашетку и хвататься за рычаг катапульты под креслом. Сработало — страшный пинок в зад вышвырнул меня из кабины вместе с креслом. Но тут же взорвались контейнеры с топливом, не только придав мне дополнительное ускорение, но и обдав левую половину тела чудовищным, нестерпимым жаром. Через немыслимо краткую долю секунды я ощутил укол инъектора, вогнавшего мне в бедро дозу анабиозной сыворотки, а еще через миг меня замотало в кокон противовакуумной защиты. Дышать внутри было нечем, поэтому легкие обожгло дыханием смерти, а тело свело отчаянной болью ожога, но уже через пару десятков секунд я почувствовал, как проваливаюсь в черную, похожую на смерть пропасть анабиоза.

Глава 2. Выпуск.

Я терпеть не могу принимать решения. Если совсем честно, то сама необходимость выбрать что-то одно из некоторого количества вариантов кажется мне унизительной. Пусть даже выбор предстоит всего из двух альтернатив, но ведь от другого придется тогда отказаться! Со стороны это может показаться похожим на жадность, но никто из знакомых не мог меня упрекнуть в этом пороке. Скорее… Скорее мне просто каждый раз было боязно принимать на себя ответственность за собственное решение.

Мой боевой товарищ Доран, однокашник по Республиканской Летно-Боевой академии, при всем хорошем ко мне отношении зачастую бурчал, что когда-нибудь из-за собственной нерешительности я попаду в серьезную передрягу. И вот сбылось — я чудом остался жив, получил приличный ожог и чуть не вылетел из академии по решению медицинской комиссии. Так мой первый бой чуть не стал последним.

Как-то раз, незадолго до выпуска, мы с Дораном выпивали в кабачке «Пирс» в двух кварталах от академии. Посетителей было немного, наличности у нас — тоже, так что мы с ним больше болтали, чем пили, попутно просматривая военные сводки на мультисетевом мониторе, встроенном в стол.

— Это ты накаркал! — прямо заявил я Дорану, выпив очередную стопку «Битума».

— Ты о чем? — покосился он на меня.

— О моем ранении! — пояснил я, потрясая в воздухе указательным пальцем. — Кто мне постоянно лил в уши, что я поплачусь головой за свою нерешительность?

— Остынь, дружище! — Доран посмотрел мне в глаза. — Если я в чем и виноват, то как раз в противоположном. Я так часто сетовал на твою нерешительность, что ты ударился в другую крайность. Ты погорячился! Надо было раньше оставить парня в покое, тогда бы у тебя было достаточно шансов выйти из боя победителем или с меньшими потерями. Хотя… В чем-то ты прав. Горячность является обратной стороной нерешительности, точнее, ее компенсацией. А надо придерживаться золотой середины.

— К черту! — Я пьяно помотал головой. — Лучше уж проявлять нерешительность. Я от нее меньше пострадал, чем от горячности.

Доран вздохнул и решил сменить тему.

— Скоро Лже-Бастинам конец придет, — сказал он. — Если штурмовики Королевства и наши республиканские силы дальше так будут давить, то скоро от Бессмертных останутся лишь куски обшивки, разбросанные по космосу. Зря они ввязались в такую жесткую борьбу на два фронта.

— Да и черт с ними, — отмахнулся я. — Меня больше волнует распределение после выпуска. Тебе-то хорошо, у тебя стандартный диплом, куда направили, туда и пойдешь. А мне пришлось…

— Что значит пришлось, Бак? — усмехнулся До-ран. — Кто тебя заставлял рвать задницу и сдавать все экзамены на отлично?

— Ты же знаешь, из какой я семьи! — поморщился я. — Меня бы со свету сжили, не добейся я особого диплома. Только и было бы разговоров о славных предках, которых я мог оказаться не достоин. Родителям совершенно не интересен тот факт, что мне теперь придется сделать более чем непростой выбор — выбрать для себя место службы.

— Могу подсказать неплохой способ снять с себя ответственность за это решение.

— Интересно… — без особого интереса вымолвил я.

— Воспользуйся чьим-нибудь советом, — спокойно ответил Доран.

— Например, родительским, — вздохнул я. — И полететь служить на забытую всеми богами систему Альго, где угораздило погибнуть моего деда. Как-то, прямо скажу, безрадостно.

— Все куда проще, — улыбнулся Доран. — Меня распределили на форпост Грут, и я буду чертовски рад, если мой друг Бак, с которым мы скушали не менее двух пудов соли за семь лет обучения, полетит со мной.

— Ты с ума сошел, — покачал я головой, налил в стопку «Битум» и выпил. — Конечно, мои домашние мечтают о моем славном послужном списке, но не настолько, чтобы позволить мне служить на одном из форпостов, куда война между Лже-Бастинами и Королевством может перекинуться в любой момент, как лесной пожар. Вряд ли они мечтают получить мое бренное тело в керамзитовом гробу с изображениями республиканских регалий. Знаешь, как они пережили мое ранение?

— Ну и какого черта они позволили тебе поступить в академию в таком случае?

— Тебе этого не понять. Это вопрос происхождения и родового офицерского долга. Однако все хотят расплатиться с долгами, потеряв на этом как можно меньше.

— А чего же ты сам хочешь? — Доран глянул на меня с иронией.

— Не знаю, — честно признался я. — С одной стороны, я учился на истребителя, чтобы воевать. Это правда. С другой, хотелось бы не огорчать родителей и начать тихую карьеру штабного офицера. С третьей, я не прочь отправиться служить с лучшим другом.

— Тогда первое ничем не противоречит третьему, — пожал плечами Доран.

— А родители? — вздохнул я.

— Да тьфу на тебя, — почти всерьез психанул он. — Взрослый мужик, а ведешь себя как девка на выданье! Рано или поздно тебе все равно придется научиться делать выбор и нести за него ответственность.

— Но я хочу принимать верное решение, а не абы какое!

— Как же ты не понимаешь, что зачастую случайное решение может оказаться куда вернее продуманного!

— Как это? — удивился я.

— Очень просто! Зачастую у человека попросту не хватает данных для верного решения, а приняв хоть какое-то, ты продолжаешь двигаться, а не топтаться на месте. Ты же сам рассказывал, как рванул рукоять управления маршевым двигателем раньше, чем принял решение на осмысленном уровне. Тебя разве не это спасло от прямой стычки?

— И что ты мне предлагаешь? Сыграть в «чет-нечет»?

— Нет, — улыбнулся Доран. — Но что-то эффективное в этом плане тебе надо придумать. Тебе нужна штуковина, которая избавит тебя от груза ответственности за решения. Попробую что-нибудь сообразить. А пока надо допить эту бутылку, у нас увольнение заканчивается через два часа.

А через три дня выпускникам с особым дипломом предстояло реализовать свое право выбора места распределения. Мне, понятное дело, тоже. Надо сказать, что той ночью спал я неважно, изнервничался и устал. В ночных кошмарах я то превращался вместе с машиной в плазму при вражеском попадании, то лебезил перед начальством в роли молодого штабного офицера. В общем, выспался хуже некуда, лучше бы вообще не ложился.

А утром меня огорошил Доран.

— Ну что, дружище? — весело спросил он, ввалившись в мою комнату, как обычно, без всякого предупреждения.

— Ничего, — пробурчал я в ответ.

— А у меня «чего». Точнее, подарок для тебя. Тематический. — Он бесцеремонно уселся на край моей кровати.

— Доран… — простонал я. — Мне худо и без твоих шуточек!

— Сейчас станет лучше. Давай свой наручный вычислитель.

— За каким чертом?

— Я для тебя программку написал. Инструмент для принятия решений. Давай, давай, не криви лицо!

Мне проще было сунуть ему боевой наручный вычислитель, чем продолжать пререкаться. Доран настроил его на прием и слил со своего планшета какую-то небольшую программу.

— Владей, — улыбнулся он, возвращая мне вычислитель. — Там все проще некуда.

Я безразлично закинул машинку на прикроватный столик и глянул на друга. До игрушек ли мне было сейчас? Через два часа я должен был предстать перед комиссией по распределению.

— Да не вешай ты нос! — подмигнул Доран. — Как-нибудь все решится.

— Как-нибудь не надо, — устало отмахнулся я. — Хотелось бы принять правильное решение. Чтобы хорошо было всем.

— Так не бывает, — однокашник встал и пожал плечами. — Одной задницей в два кресла не сядешь. Однако главный секрет в другом.

— В чем же?

— В том, что одно решение ничуть не лучше другого.

— Я уже от тебя это слышал. Бредовая философия.

— Может, и так. Ладно, дружище, мне пора собираться. Надеюсь, еще свидимся перед отлетом. А если нет… Мультисетевой адрес ты знаешь.

Он коротко махнул рукой и шагнул за порог комнаты. Мне стало еще более грустно, чем было. А что делать? Жизнь — злая тетка. О завтраке не хотелось и думать, да и кто станет наказывать за нарушение распорядка в день отлета? Посидев на кровати немного, я скосил взгляд в сторону столика. На нем лежал мой наручный боевой вычислитель, совмещавший в себе несколько важных для выживания приборов. Но основой машинки был обычный компьютер на базе не очень мощной квантовой колбы.

Несмотря на крайне нервное состояние, меня все же взяло любопытство по поводу внедренной туда программы. Взяв машинку, я отыскал вращающуюся иконку, которая появилась среди других, — это был значок-монограмма, сочетавшая в себе слова «да», «нет» и знак вопроса. Я выбрал ее и запустил программу.

В моментально раскрывшемся окне появилось приглашение: «Задай вслух вопрос, на который можно дать положительный или отрицательный ответ». Я удивленно приподнял бровь и прошептал:

— Вот шельмец Доран!

У меня не было ни малейших сомнений в том, что он написал простейшую игрушку на основе генератора случайных чисел, выдающую «да» и «нет» с примерно одинаковой вероятностью.

«Фраза прозвучала без вопросительной интонации», — появилась надпись на мониторе.

Это меня поразило, поскольку говорило о том, что программка оказалась куда сложнее, чем я ожидал, — в нее еще и анализатор интонации встроен. Похоже, дружище Доран провел за написанием этой штуки не одну бессонную ночь. Все же он чертовски хорошо ко мне относился. Мне стало стыдно за то, что я с ним даже толком не попрощался.

— Шельмец Доран? — произнес я с вопросительной интонацией.

Монитор приборчика тут же вспыхнул разноцветьем огней, на нем закружились вихри, его рассекло линиями, сетками, треугольниками, затем все приобрело объем, разлетелось десятками тетраэдров и додекаэдров. Я усмехнулся столь детскому подходу, но через пару секунд на экране появился ответ. Причем в такой форме, что у меня чуть волосы на голове дыбом не встали.

«Еще какой шельмец!» — гласила надпись.

— Ничего себе… — прошептал я.

В чем тут фокус, я понятия не имел, но мне это было простительно, поскольку программирование не являлось моим хобби, как у Дорана. Одно было ясно точно — на одном лишь генераторе случайных чисел, то есть на случайном переборе вариантов «да» или «нет», программа работать никак не могла. И хотя по большому счету это ничего не меняло, однако любопытство по поводу новой игрушки охватило меня больше прежнего. Конечно, какие бы продвинутые ни использовал Доран, но это была чистая математика, которой ни один здравомыслящий человек свою судьбу не доверит. Хотя… Идиотов полно. Некоторые, я слышал, принимают решение в зависимости от того, какой стороной достанут купюру из кармана. Но я точно был не из их числа, меня сызмальства приучали, что решения надо принимать взвешенно и обдуманно, а потом нести за них всю ответственность. А тут эта программа…

На самом деле соблазн использовать ее для выбора места службы был очень велик. Именно в этом случае какое бы решение я ни принял, кто-то пострадал бы наверняка. Если поеду на форпост с Дораном, пострадают родители, поскольку никем, кроме штабного генерала в прославленной дедом системе Альго, они меня видеть не хотели. Если же полечу в Альго, то пострадаю сам. Ведь в академию я поступал не для того, чтобы после выпуска лизать задницы штабному начальству, а чтобы в качестве истребителя-аса стоять на страже территориальных интересов Республики. Мне хотелось летать, я умел летать, это правда, но расстраивать родителей тоже не было никакого желания. Фактически впервые я заподозрил искру истины в словах Дорана о том, что иногда лучше принять любое решение, чем трепать себе нервы, не сделав выбора вообще. А для принятия случайных решений его программа подходила вполне.

— Мне лететь в Альдо или на форпост? — спросил я.

«На вопрос нельзя ответить утвердительно или отрицательно, — зажглась на экране надпись. — Сформулируйте его иначе».

— Мне лететь в систему Альдо? — поправился я.

«Нет», — ответила надпись.

— Мне выбрать форпост?

«Так будет лучше», — прочел я.

Это было более чем забавно. И форма ответов, которая выходила за пределы простых «да» и «нет», и то, что ответ отстаивал мои интересы больше, чем интересы родителей. Я закрыл программу и задумался. А действительно, какой смысл дальше отравлять себе жизнь, если решение, по большому счету, уже принято? То, что его принял не я, а машинка, еще больше все упрощало, поскольку частично снимало с меня ответственность за выбор.

— Значит, так тому и быть, — прошептал я, запуская программу соединения с мультисетью. Соединившись с узлом Дорана, я отправил короткое сообщение: «Дружище, лечу с тобой на форпост. Принял окончательное решение».

Через несколько секунд пришел ответ: «И не сомневался в тебе. Встретимся перед стартом!».

У меня сразу отлегло от сердца. Я почувствовал себя так легко и спокойно, как не ощущал уже очень давно, наверное, со времен беззаботного детства, когда все решения были верными, а ответственность за них доставалась родителям.

Надо ли говорить, что перед комиссией по распределению я предстал с высоко поднятой головой, а вышел из зала с ощущением расправленных за спиной крыльев. Надо сказать, что из-за моего решения Генеральный штаб потерял не одного офицера в моем лице, а нескольких, потому что пятеро однокурсников, получивших вместе со мной особый диплом и вдохновленные моим выбором, также склонились к службе в различных более или менее горячих точках космоса.

На форпост Грут мы отправлялись втроем — я, Доран и еще один парень с нашего курса, которого все за глаза называли Чапой за смешную походку. На самом деле его звали Рон и был он вполне неплохим малым, хоть и нелюдимым. Лично мне ни разу не приходилось видеть его ни в «Пирсе», ни на дружеских вечеринках в жилом корпусе академии. Чем он жил, не знал, наверное, никто. Да ни у кого, по-моему, не возникало любопытства по этому поводу. В общем, компания подобралась вполне ничего. Особенно с учетом того, что Доран умудрился протащить в стандартной курсантской фляжке четыреста граммов «Битума», что никак не могло понизить нашего настроения. Причем я видел это совершенно отчетливо, офицер при входе в шлюз челночного корабля во время стандартного личного досмотра, к которому все мы за семь лет привыкли, открыл фляжку, понюхал и даже лизнул ее содержимое.

— Ты его что, подкупил? — спросил я, когда мы пристегнулись друг возле друга в десантных модулях.

— Неужели я похож на человека, который внезапно разбогател? — улыбнулся Доран. — Нет, Бак, все куда проще. Держи.

Он протянул мне фляжку. Свинтив пробку, я понюхал у горлышка, но не обнаружил и намека на запах спиртного. Похоже, посудина была наполнена обычным тонизирующим напитком, положенным каждому курсанту вместе с довольствием.

— Пей, не стесняйся, — подбодрил меня он.

Я сделал один глоток, второй, а третьего не получилось, поскольку тоник неожиданно иссяк. Однако, судя по весу, фляжка оставалась наполненной больше чем на половину.

— А теперь достаем волшебную палочку… — сказал Доран, вынимая стило из планшета.

Он просунул заостренный конец стило в горлышко, резко ткнул, и тут же по десантному отсеку заструился запах третьесортного «Битума». Затем мой товарищ поддел стило какую-то пленку и вытащил ее через горлышко.

— Все просто, — подмигнул он. — Берешь силиконовую мембрану от датчика шлюзового давления. Она круглая и отлично растягивается.

— Да знаю я! — поторопил я его.

— Ну вот. Мешочком просовываешь ее в горлышко, так, чтобы края торчали. Аккуратно наливаешь в нее «Битум», сколько войдет, потом закручиваешь, завязываешь и кидаешь этот наполненный напитком силиконовый шар внутрь фляги. Он скрывается в ее недрах, оставляя немного свободного места. Наливаешь поверх нее тоник и живешь счастливо.

— Круто! — подал голос Чапа. — А мне можно глоток?

— Обижаешь! — ответил Доран, протягивая флягу будущему сослуживцу.

— Спасибо… — Чапа сделал добрый глоток, почти не морщась. — Теперь можно хоть к черту в зубы лететь.

— Все мы рано или поздно попадем к нему в зубы, — философски заметил я, принимая от Чапы фляжку.

— С чего ты взял? — покосился на меня Доран. — Только от тебя самого зависит, куда ты попадешь в конечном итоге.

— Знаю, — кивнул я, возвращая ему фляжку. — Потому меня так волнует каждый мой выбор.

— Я ничего о выборе не говорил, — покачал головой Доран. — Все зависит не от твоего решения, а от тебя самого, от того, как ты поведешь себя в той ситуации, которую выбрал.

Я не ответил. Честно говоря, мысль показалась мне сложноватой для моментального понимания, тем более после глотка крепкого напитка. Но я ее запомнил на всякий случай. А через несколько секунд зажегся индикатор стартовой готовности, нас рвануло от причала в открытый космос, где на дальнем орбитальном рейде ждал средний десантный корабль «Верность Республике». Он держал путь на форпост Грут, где нам из курсантов предстояло стать боевыми истребителями.

Глава 3. Истребители.

Честно говоря, служба оказалась сложнее, чем я ожидал. Во-первых, форпост представлял собой не планету, а крупную межпланетную станцию, что ужесточало регламент и значительно ухудшало бытовые условия. Все на Груте было подчинено дисциплине, распорядку и тому, что офицеры называли боевой безопасностью. Нам время от времени приходилось отрабатывать действия при пожаре, при разгерметизации, при неожиданном вражеском нападении и в случае других экстренных ситуаций. Такое бывало и в академии, но там все носило оттенок некой игры, а тут, напротив, приобретало черты особой серьезности. Быстро стало понятно, что чем меньше халявишь на подобных учениях, тем целее будет твоя шкура в случае реальной беды.

Во-вторых, вместо восьмичасовой учебы за партой и единственной боевой пограничной стычки, в которой я погорел, нам пришлось на практике осваивать матчасть современнейших истребителей, а еще больше летать. Летать, летать, а потом снова и снова летать — до помутнения разума, до отказа рефлексов, до реальной, вполне физической тошноты. И мы летали. Причем не на знакомых, изученных в академии машинах, а на сверхсовременных истребителях проекта «D-10», или на «Грифонах», как их называли сами пилоты.

Поначалу такая нагрузка вызвала во мне панику. Я вдруг понял, что случайно выбранное программой решение оказалось неправильным, что мне теперь и тут придется страдать и еще выслушивать насмешки и нарекания от родителей. Дорану я об этом говорить не стал и правильно сделал, поскольку довольно скоро втянулся в ритм жизни на форпосте, а летная подготовка стала доставлять куда больше радости, чем напряга. Ведь именно за этим я поступал в академию. Как-то перед командой к отбою, лежа на тесной койке в своей каюте, я вдруг представил, что принял бы другое решение. И ужаснулся. Ведь вместо стремительного полета на мощной машине я мог выбрать судьбу канцелярской крысы, навечно увязшей в норах штабных коридоров. Вместо адреналина от учебных боев я мог выбрать интриги и бессмысленную карьеру, которая не дает ничего, кроме денег и ложного чувства собственной значимости. Тут же это чувство было куда более истинным, поскольку собственная значимость лучше всего проявляется, когда несешься на «Грифоне» через облако плазмы, оставшееся после поражения учебной мишени. Или после учебных баталий, когда ты вылезаешь из кабины весь мокрый от пережитых усилий, а инструктор тебе сообщает, что по показаниям учебных прицелов бой выиграл именно ты, а не твой соперник. Не думаю, что в жизни штабных офицеров, тем более молодых, бывают столь яркие положительные эмоции.

А потом случилась важная вещь: к нам на базу привезли четыре новеньких истребителя проекта «D-22» — современнее просто некуда. Это означало две вещи, одну хорошую, другую тревожную. Первая состояла в том, что кому-то из нас доведется на этом чуде летать. Вторая означала, что конфликт между Лже-Бастинами и Королевством дошел до той стадии, когда в него может быть серьезно втянута и Республика. И первый удар настоящей войны придется на форпосты. Все это понимали прекрасно, в том числе и генералитет нашей военно-космической базы. Именно поэтому условия для соискания возможности сесть за пульт одного из новеньких истребителей были столь странными — добровольцы, решившие принять участие в состязании, должны были знать, что в случае неудачи они не останутся на старой машине, а будут перенаправлены на службу в тыловые соединения. Таким образом начальство получало возможность безболезненно для всех подчистить ряды на случай возможных боевых действий. Ведь если человек не хочет лезть в драку, то никакая присяга не заставит его честно рисковать жизнью, а значит, толку от него в бою будет мало. Зато ему достаточно добровольно войти в число соискателей, затем проиграть учебную схватку, и все — он покидает базу без клейма труса. И все в выигрыше.

Узнав о решении генералитета, я позавидовал тому, как ловко они позволили людям сделать важный выбор, никого не подставив при этом. Но мне предстояло тоже принять решение — подавать заявление соискателя на новую машину или довольствоваться старой. Казалось бы, лучше не дергаться, не рисковать, а то вылететь с форпоста можно в два счета, а мне этого уже совсем не хотелось. С другой стороны… Новая машина меня манила.

Чтобы принять взвешенное решение, я договорился с механиками и пробрался в ангар с «D-22». Новые истребители были великолепны — черные, покрытые пористым слоем активного плазменного поглотителя, с ромбовидными боковыми щитами магнитной брони, с четырьмя маршевыми дюзами, две из которых были резервными на случай перегрева основных. Клиновидный корпус с загнутым вниз клювом венчался, как короной, прозрачной кабиной. Такое «штурмовое» расположение пилотского места на истребителях применялось впервые, что выводило проект в особый боевой класс.

Я стоял, глазел на это чудо инженерной мысли и думал о том, что у меня скорее всего не хватит решимости войти в число соискателей, что скорее всего на стремительной совершенной машине летать будет кто-то другой. И тут я вспомнил о программе, написанной для меня Дораном. А ведь правда, почему бы и нет? Почему бы не переложить на эту игрушку ответственность за решение? Найдя знакомую иконку, я запустил программу и спокойно спросил:

— Мне идти в соискатели? «Обязательно», — высветилась на экране надпись.

— Ну так и будь что будет, — со вздохом облегчения сказал я. — Если проиграю, по крайней мере родители будут довольны.

Бросив взгляд на новенький истребитель, я с возрастающей уверенностью отправился писать рапорт на вступление в группу соискателей. В штабе базы выяснилось, что до меня подали заявления всего семь человек, включая Дорана и Чапу. Это, с одной стороны, меня расстроило, поскольку придется соревноваться с друзьями, но, с другой, давало шанс, пусть и мизерный, выиграть всем. Тогда новое ударное истребительное крыло окажется почти целиком сформировано из выпускников одного курса.

В ночь перед состязанием я почти не спал. Прекрасно понимал, что бессонница подточит силы, но ничего не мог с собой поделать. Конечно, настоящий истребитель должен лучше владеть собой, но в этом я пока был далек от совершенства. Зато в других боевых дисциплинах я оставался одним из лучших, что вселяло некоторую уверенность в благоприятном исходе предстоящего испытания.

Утром к старту были готовы десять человек, включая меня. Остальные восемьдесят пилотов боевого полка не решились рисковать ради более совершенной машины. Надев защитные противоперегрузочные костюмы и маски, мы построились перед ангарами в короткую шеренгу, ожидая представителя командования базой. Наконец он прибыл и поприветствовал нас. Мы отсалютовали, вскинув руки в перчатках к забралам шлемов.

— Сегодня шестеро из вас покинут полк, — начал генерал с самого для меня неприятного. — И каждый должен отдавать себе отчет, что это может случиться именно с ним. Еще не поздно. Если кто-то не уверен в своем выборе, может прямо сейчас покинуть строй.

У меня чаще забилось сердце.

«Вылечу с гарантией, — пронеслось у меня в голове. — Тут собрались лучшие пилоты, а я сопляк в сравнении с большинством из них».

Надо сказать, что все мы трое — я, Доран и Чапа — были сопляками в сравнении с более опытными республиканскими асами. И чего меня угораздило подать рапорт на соискание? Летал бы себе… Честно говоря, я уже всерьез был готов покинуть шеренгу, но, как обычно, замешкался с решением.

— Хорошо, — кивнул генерал. — Раз все остаются в строю, значит, каждый знает, что и зачем делает. По машинам!

И после этого мне оставалось только выполнить команду. Честно говоря, двигался я как во сне, скорее на спинномозговых, вбитых на тренировках рефлексах, чем по велению воли и разума. Меня словно вышвырнуло на баллистическую траекторию, где можно ничего не делать, ничем не управлять, поскольку импульс задан, законы гравитации действуют, а пилоту, чтобы попасть в заданную точку, надо просто не трогать рукоять управления двигателями. Заскочив в ангар и вскарабкавшись по короткой лесенке, приставленной к борту моего истребителя, я протиснулся под открытый колпак кабины и опустил тело в кресло. Это своеобразный психологический якорь — стоит оказаться на месте пилота, тут же один за другим включаются все нужные рефлексы, и ты уже действительно становишься пилотом, сросшимся с машиной мутантом, а не двуногим «мягким», какие остались на пирсе. И маска на лице уже не мешает, и перчатки становятся чувствительней кожи, и шлем превращается в дополнительный слой твоего собственного черепа. Однако этого мало, психика психикой, но для поддержки таких ощущений, с учетом катастрофических боевых нагрузок, требовалась и химическая поддержка. Набрав на пульте только мне одному известную комбинацию цифр, я подал в дыхательную смесь дозу специального психостимулятора, призванного повышать эффективность пилота в бою. Он, конечно, немного присаживал сердце и давал дополнительную нагрузку на почки, зато значительно повышал реакцию, а заодно являлся мощным обезболивающим, что снижало реакцию организма на перегрузках. Кроме того, препарат повышал устойчивость к стрессам, что тоже немаловажно. Ощутив в носу характерный щекочущий запах и горечь, я на пару секунд зажмурился, пропустив по телу несколько судорожных волн. Затем сердце застучало быстрее, на лбу выступила легкая испарина и состояние нормализовалось.

— Формируетесь в два крыла, — сообщил диспетчер, после чего выдал в эфир состав двух противодействующих группировок.

Я порадовался, что у командования хватило ума оставить нас, молодых, в одной команде, а не выставлять сразу друг против друга. Каждому крылу была выделена для связи отдельная частота, чтобы мы могли переговариваться, не слыша противника и не выдавая ему своих замыслов.

— Старт разрешаю, — сообщил диспетчер.

Дальше все зависело от командира крыла. У нас им назначили Кува Бешеного, бывалого пилота, пережившего несколько схваток с Бессмертными.

— Всем продувка! — приказал он.

Я немедленно запустил электронные цепи и подал порцию сжатого газа в камеры сгорания всех моторов.

— Построение косым клином. Дэйв ведущий, я на правом крыле, остальные на левом, в порядке убывания бортовых номеров. Готовность пять секунд.

Я ткнул кнопку таймера на наручном боевом вычислителе, а заодно врубил на нем диктофон, чтобы потом, в спокойной обстановке, проанализировать возникшие в бою ситуации.

— Старт!

Диафрагмы выходных шлюзов раздвинулись, и перед нами вспыхнули колкие звезды открытого космоса. Я толкнул рукоять тяги маршевых двигателей, за спиной рвануло, и мой истребитель вырвался в пространство на двойном факеле фиолетового огня. Выстроившись косым клином, мы, по команде старшего, заняли астроцентрическую орбиталь и стали ждать ответных действий противника. Чапа оказался по левую руку от меня, а Доран по правую, потому что бортовые номера наших машин следовали один за другим. На радаре было видно, как противоборствующее крыло, выстроившись прямым симметричным клином, заняло чуть более внешнюю орбиталь. Я включил сетку прицела и вывел на гашетку управление генератором холодной плазмы, который всегда использовался вместо боевых плазмометов в учебных схватках.

— Атака по азимуту двенадцать! — приказал Кув.

В сложившейся обстановке это было наиболее верным решением, но и наиболее предсказуемым, на мой взгляд. И только мы вышли из состояния инерционного полета, противник тут же вполне адекватно отреагировал. Причем при первом же столкновении мы потеряли Дэйва — кто-то очень метко влупил ему холодной плазмой в брюхо, и он был вынужден выйти из боя. Было не похоже, что он нарочно подставился, так что мне стало всерьез жаль парня — вместо радости обретения новой машины ему несколько месяцев придется отслужить в тылу. Мне такой участи не хотелось совершенно, так что я собрался, включил мозги и стал спешно адаптироваться к меняющейся обстановке.

Столкновение оказалось куда стремительнее и жестче, чем я ожидал. Уже через несколько секунд Чапа очередью снял вражеского ведущего, а я подцепил в борт замыкающего, позволив Дорану чуть вырваться вперед и разорвать надвое строй противника. Нам тоже досталось — получив в правый край клина, мы потеряли командира крыла и остались втроем. Все произошло так быстро и неожиданно, что я не успел удивиться, хотя было чему — два опытных пилота сгорели, а сопливые, только из академии, курсанты остались в строю.

Нас осталось трое против троих, то есть шестеро, так что при потере еще двух человек, все равно с какой стороны, бой будет окончен, поскольку вакантных машин как раз четыре штуки. Доран сразу взял на себя обязанности командира, но в этом, на мой взгляд, уже не было особой необходимости, так как оба строя распались и пошло сражение «каждый сам за себя». Доран тоже вовремя это сообразил и приказал окончательно разбить остатки нашего клина, занять орбиты по собственному усмотрению, а далее действовать по обстановке. Мне это, честно говоря, совсем не понравилось, поскольку автоматически предполагало принятие решений, а не выполнение командирской воли. Но особо сетовать или раздумывать времени не было, так что я вполне по правилам раскидал в уме координаты на троих, чтобы не мешать друг другу, после чего ушел в разгон и занял подходящую, на мой взгляд, точку. При этом между нами и противником образовался значительный разрыв, больше, чем дальность нерассеянного полета холодной плазмы. Бой затих, все пытались понять, как действовать дальше.

А на меня напал приступ веселья. Меня вдруг осенило, что бой учебный, что никого не убили и никого не убьют и что даже в случае поражения через несколько месяцев из тыла можно будет перейти обратно в боевое подразделение, если захочется. И бой — не бой на самом деле, а просто игра, где в качестве приза предлагается новенький, совершенно замечательный истребитель. Так что в проигрыше, по большому счету, никто не останется. Разве что те, кто безудержно хочет драться. Я был не прочь снова потягаться с Бессмертными, но не настолько, чтобы удавиться, потеряв такую возможность. Так что внутренне я был готов к поражению, а это странным образом вызвало во мне незнакомый раньше кураж, так что в бой я ринулся с улыбкой от уха до уха.

Существует особый прием. Если хочешь сразиться с конкретным противником, когда строй уже сломан, можно пару раз пальнуть в его сторону, и большинство понимает, что это вызов на дуэль. Нас было трое на трое — идеальная расстановка сил для поединков в духе древних рыцарских турниров. И это завело меня еще больше. По меткам бортовых номеров на радаре я знал, в какой из вражеских машин сидит тот или иной из моих сослуживцев. Само сочетание слов «сослуживец» и «враг» не имело права на существование, но я об этом уже не думал, меня интересовал вопрос: кому из троих противников бросить вызов. Все они были опытнее меня, но Гаг Утенок был настоящим асом, как-то победившим в одиночку целое крыло Бессмертных из двенадцати истребителей. Ир Безбашенный не так отличился в боях, он был самым слабым из всех, но из нас самым слабым был не я, а Чапа, так что по уму Ира надо было уступить ему. Оставался Мурш Холодильник, пилот среднего класса, он уступал Утенку, но превосходил Безбашенного. Выходило, что если раскидывать силы противников по отношению к нашим, то мне следовало ввязаться в схватку с Утенком, как самому способному, Дорану оставить Холодильника, а Чапе Безбашенного. Но тогда мое поражение можно было считать обеспеченным — Утенок уделает меня в течение нескольких секунд. В общем, выбор был не таким простым, как мог показаться — я или подставлялся сам, или подставлял кого-то из однокашников. Одно другого не лучше. С одной стороны, я не обязан нести ответственность за друзей, когда каждый из них по собственной воле ввязался в авантюру, но, с другой, совесть все же надо иметь.

Я скосил глаза на боевой наручный вычислитель, на миг задумался, а затем запустил гадалку Дорана.

— Мне взять на себя Утенка? — спросил я.

«Не стоит», — ответила надпись на экране.

— Мне вызвать на дуэль Холодильника?

«Да».

Не тратя больше времени, я толкнул педаль управления маневровой дюзой, направил пушку в сторону Холодильника и дал короткий залп. Он тут же ответил и сразу начал боевую смену орбит. Мне таким маневрам еще следовало поучиться. Но делать нечего — ввязался в драку, нечего на одышку пенять. Мне пришлось довольно жестко утормозиться, чтобы зайти Холодильнику на атакующий вектор, у меня чуть глаза при этом не выскочили, так что если бы не стимулятор, мне было бы уже не до управления, я бы у себя за пультом от боли корчился. А так нормально, даже сознание вполне ясным осталось.

Радар показал, что Доран схватился с Безбашенным, а Чапа с Утенком, что, на мой взгляд, ни в какие шлюзы не лезло, однако что-то менять было уже поздно. Передо мной на орбите стабилизировался противник, и мне ничего не оставалось, кроме как вступить в схватку. Однако осадок от бессовестности выбранного решения все же остался.

От посторонних мыслей меня отвлек визг орудийного сканера — я попал в прицел Холодильника. Тут же сработал рефлекс выхода в маневр ухода, я одновременно выжал педаль боковой дестабилизации и шарахнул маршевыми дюзами, кувыркнувшись в пространстве по такой траектории, что сам дьявол не смог бы вычислить упреждение для точного попадания. Холодильнику же до дьявола было как мне до Утенка, так что вражеский залп рассеялся в пространстве, пройдя мимо моей машины. Я же, закончив кувырок, поймал его истребитель в прицел и стиснул гашетку до боли в пальцах. Но и моя плазма пронеслась мимо — Холодильник умел уворачиваться не хуже меня.

И тут началось… Смена орбит, прицеливание, уход, снова смена орбит. Я не заметил, как на четвертом или пятом маневре у меня от перегрузок пошла носом кровь, просто шмыгал, не имея возможности оторваться от управления, пока не стало капать из-под маски на пульт. Но алые капли на панели только сильнее меня раззадорили — я провел несколько реально опасных лобовых проходов, при которых машины могут столкнуться на таких скоростях, что уже ничего не поможет. При этом Холодильник меня едва не спалил, пробив плазмой между щитом магнитной брони и корпусом.

— Бак, остынь! — услышал я голос диспетчера.

Но мне было уже все равно. Радар показал, что Утенок сжег Чапу и теперь спешит прикрыть Холодильника. У меня не оставалось времени на продолжение боя без риска. На одном из проходов, когда наши машины разминулись менее чем в пятидесяти метрах, я ударил ногой в педаль маневровой дюзы и, уже не успевая стабилизироваться, просто выжал гашетку и полоснул плазмой куда придется. Пришлось точно в корму уходившего на новый маневр Холодильника.

— Бой закончен! — поспешил объявить диспетчер. — Что-то вы разгорячились, ребята. Все, четверка победителей: Утенок, Бак, Доран и Безбашенный. Вам летать на новых машинах.

Глава 4. Правильный выбор.

Чапу мы с Дораном провожали через два дня. Он был на удивление весел, то и дело отпускал шуточки, что ему, в общем-то, не было свойственно, да и вообще держался куда лучше, чем я ожидал. При этом он иногда отвлекался и отправлял с наручного вычислителя сообщения. Кому — я не знал. Скорее всего, не знал и Доран. В этом незнании не было ничего удивительного, ведь одной из отличительных черт Чапы являлась скрытность. Хотя в это утро он был более открыт, чем обычно, я это чувствовал.

На пирсе, перед входом в челнок, я пожал ему руку и хотел попрощаться, но он мне не дал, оборвав коротким и совершенно неожиданным словом:

— Спасибо.

— За что? — удивился я.

— Я бы специально не смог проиграть схватку, — ответил он еще менее понятной фразой.

— О чем ты? — решился спросить я.

— Ну… Честь истребителя…

Он окончательно меня запутал.

— Рон, я ни черта не понимаю. Ты что, хотел в тыл?

— Нет, — он улыбнулся и покачал головой. — Если бы хотел, я бы с вами сговорился. Но это было бы нечестно. А так все сложилось само собой. Самым лучшим для меня образом. Я не хотел сдаваться, но мне надо было проиграть. Точнее, мне очень надо было оказаться в тылу.

— Почему? — не сообразил я.

— Мне надо лететь, — Чапа улыбнулся. — Доран тебе расскажет.

— Он в курсе?! — удивился я.

— Да. Так получилось. Ну все, ребята, пока.

Он махнул рукой на прощание и скрылся в челночном шлюзе.

— Пойдем, дружище. — Доран потянул меня за рукав. — Мне надо тебе кое-что показать.

Мы добрались до жилого блока, Доран впустил меня в свою комнату, усадил на стул, а сам уселся на край кровати.

— Представляешь, у нашего Чапы любовь, — огорошил меня товарищ.

— С ума сошел?

— Нет. Я случайно узнал. Чапа в столовой оставил свой вычислитель, и я… Короче, я случайно прочел адресованное ему мультисетевое послание. От девушки. Ну, потом я его расколол, и он мне показал снимок. Вот он.

Доран перекинул что-то на мой вычислитель, я глянул и улыбнулся. Девушка на снимке была по-настоящему красива, а ее улыбка была такой теплой, что у меня не осталось сомнений — нашему другу действительно повезло.

— Ну и дурак же он! — сказал я в сердцах. — О какой чести истребителя может идти речь при таких раскладах? Вдруг тут счастье на всю жизнь?

— Наш Чапа оказался честным малым, — пожал Доран плечами. — Но это не значит, что ему надо было пострадать от своей честности. Ты правильно сделал, что взял на себя Холодильника, а его вынудил сразиться с Утенком.

— Но я ничего не знал про его девушку, выбор был совершенно случайным.

— А я тебе говорил, что случайный выбор часто оказывается верным.

— Но ты понимаешь, что он не может быть верным чаще, чем неверным? Хотя бы в силу теории вероятности.

— Я в данном случае руководствуюсь другой теорией, — спокойно ответил Доран.

— Какой?

— Ну… — Он замялся. — Вот представь, что у каждого человека есть ангел-хранитель, некая высшая сила, у которой есть задачи и цели, а человек является инструментом в ее руках.

— Ты что, серьезно? — Я поднял брови от удивления.

— Серьезно — понятие относительное, — уклончиво ответил он. — Все, что я говорю, это не истина, а лишь отражение истины. Вот, допустим, есть некий механизм, устройства которого мы не знаем, однако ведет себя этот механизм вполне определенным и повторяемым образом. Например, мы нажимаем кнопку, и над ней загорается индикатор. В этом случае мы можем предположить несколько вариантов устройства прибора. Кнопка может включать электронную схему, а может воздействовать на механический рычаг, который замыкает контакт. Проверить истинность первого или второго варианта мы можем только разобрав прибор, но разобрать Вселенную по винтику мы не можем. Так? Значит, любая из двух теорий может быть верной, какая больше понравится. Хоть рычаг, хоть электроника. Главное — чтобы лампочка загоралась.

— Пожалуй, — подумав, согласился я.

— Так вот, теория с высшими силами ничуть не хуже любой другой, не важно, верим мы в нее или нет. Зато она вполне точно описывает порядок вещей.

— И что?

— А то, что этим гипотетическим высшим силам, использующим человека в качестве инструмента для достижения своих целей, очень выгодно процветание этого самого человека. Ведь каждый мастер заботится об инструменте.

— Забавно… — протянул я. — По этой теории мы пешки в чужой игре?

— Скорее ферзи. У нас огромная свобода воли. Но максимальной эффективности и удачи можно добиться лишь на том пути, который соответствует задачам и целям твоих высших сил. Это и есть твой истинный путь. А высшие силы подают тебе знаки, нечто вроде указателей, чтобы вывести тебя на этот путь, чтобы ты двигался по центру тоннеля, а не шкрябал броней по его стенам.

— Что же это за знаки? — заинтересовался я.

— Чем крепче у тебя связь с высшими силами, тем более интимный язык доступен для диалога. В нормальном режиме это язык состояний. Делаешь выбор в правильном направлении и получаешь сигнал в виде легкости и спокойствия. Только сходишь с пути, сразу появляются колебания, волнение, ты начинаешь судорожно искать решение. Но так бывает не всегда. Если ты далеко отходишь от своего пути, твои высшие силы попросту на тебя забивают. Так мастер отбрасывает инструмент, если он перестает выполнять свою функцию. Но все же твои высшие силы остаются к тебе дружественными, и, если ты пытаешься влезть в особо глубокую задницу, они попытаются тебя от нее отвести.

— Как?

— В этом и суть, — улыбнулся Доран. — Если ты попадаешь в задницу, значит, давно перестал понимать язык тех тонких знаков, которые подают тебе высшие силы. И им придется объясняться с тобой в более доходчивой форме. Например, если тебе куда-то не надо лететь, то сама мысль о полете будет вызывать у тебя тревогу и беспокойство. Не поймешь, нарвешься на совет друга, который посоветует тебе не лететь. Пропустишь мимо ушей — потеряешь билет или сломается то, на чем собирался лететь. Или сам заболеешь, но это лишь в случае смертельной опасности от полета.

— Ты серьезно? — с недоверием спросил я.

— А ты разве сам этого не замечал?

— То, что я замечал, можно списать на случайности.

— Что же, по-твоему, является случайностями?

— Маловероятные совпадения.

— Верно. Я не пытаюсь тебе доказать, что все именно так, как я говорю, но если оставаться в рамках данной теории, то все маловероятные события являются знаками высших сил. Счастливые совпадения и удачи являются не наградой за что-то, а просто указателем верного направления. Когда же случайности не в твою пользу, значит, ты несколько раз выбрал неверное направление, надо подправиться. Если же ты вообще глух к знакам, тебе могут и на стене руками хулиганов написать руководство к действию, например, «куда прешься, дебил?».

— Кажется, я понял, куда ты клонишь. Случайный выбор, по твоей теории, помогает высшим силам подать знак. Например, если ты загадываешь «лететь — не лететь», в зависимости от того, какой стороной вынешь из кармана купюру, они выдают тебе ее нужной стороной.

— Примерно так, — кивнул Доран.

— Выходит, твоя игрушка в моем вычислителе просто помогает моим высшим силам указывать мне нужное направление?

— По крайней мере задумывал я ее именно так. И, судя по истории с Чапой, она уже принесла пользу.

— С чего ты взял, что я воспользовался ею в бою?

— Зная тебя и твою решимость… — уклонился Доран от прямого ответа.

— Ладно, — вздохнул я. — Теория забавная, но чтобы ею пользоваться, нужно верить в ее истинность. А для меня это бред, извини. Так что в правильности случайных решений все же усомнюсь.

— А Чапа?

— Счастливая случайность.

Глава 5. Война.

Война для меня началась так, как и должна начинаться война для истребителя — с сигнала тревоги. Сначала прозвучал тревожный зуммер, поднимая с постели весь личный состав, а затем начались толчки и легкие перегрузки — база меняла орбиту, чтобы выйти из зоны поражения вражеских крейсеров. Потом команда на гравитаторе приноровилась к маневрам, компенсировала перегрузки, и стало немного комфортнее. Однако адреналин в кровь выплеснулся, и к моменту старта все пилоты нашей эскадрильи пришли в состояние полной боевой готовности.

В то время я уже хорошенько приноровился к своей новой машине «D-22», практически сросся с ней, мы превратились в единый истребительно-штурмовой организм. У этого чуда инженерной мысли было много достоинств, например обшивка из плазмопоглощающего вещества, кормовая орудийная батарея, избавляющая от необходимости сложных переворотов в бою, а также два торпедных аппарата, снаряженных термоядерными боеголовками. Но главное — на «D-26» был установлен бортовой гравитатор для компенсации перегрузок, что неимоверно расширяло маневренные возможности этой машины. Также был встроен маломощный, но вполне пригодный к использованию субпространственный привод, дающий возможность вести бой на значительном удалении от места базирования.

Правда, увеличился экипаж. Теперь мне полагался еще штурман для управления гравитатором по моей команде, а также для просчета вектора и скорости входа в субспейс. На старых истребителях летали только пилоты, поэтому штурманского состава на базе никогда не было. И каково же было всеобщее удивление, когда генералитет откомандировал нам четырех штурманов для имеющихся «D-22». Все они были женщинами — самой младшей двадцать четыре года, самой старшей тридцать. Ко мне в экипаж назначили Нику, мою ровесницу, штурмана первого класса, имевшую за спиной двадцать семь боевых вылетов на штурмовиках. На тренировках мы с ней вместе налетали около семидесяти часов, и теперь нам предстоял первый совместный боевой вылет.

— Привет! — поздоровался я с ней в коридоре, спеша на предстартовое построение.

Она молча кивнула, и дальше мы побежали вместе. Наше крыло двойных экипажей замыкало правый фланг построения, и встали мы в две шеренги — в первой четыре пилота, во второй четыре женщины-штурмана. Доран стоял рядом со мной.

— Надерем задницу Бессмертным, — с улыбкой заявил он.

— Постараемся, — кивнул я.

Построение оказалось самым коротким за все время пребывания на базе — генерал, едва представ перед нами, сказал короткое напутствие и скомандовал:

— По машинам!

Мы бросились по машинам.

Вместо внешней лестницы на «D-22» был предусмотрен компактный лифт на двух человек, мы с Никой протиснулись в него, взлетели наверх и заняли свои места за пультом. Несмотря на Наличие гравитатора и отсутствие перегрузок, нам все же полагалось принять дозу стимулятора — в обезболивании не было необходимости, а вот повышение тонуса и уровня реакции в бою было необходимо. Вдохнув смесь, мы получили команду на продувку камер сгорания.

— Усилие гравитатора двадцать, — скомандовал я, прикинув параметры выхода на астроцентрическую орбиту.

Ника перевела рычаг в нужное положение.

— Старт! — прозвучал в эфире голос диспетчера.

Диафрагма выходного шлюза раздвинулась, и я тоже скомандовал старт. Нас вытолкнуло к звездам очень мягко — гравитатор прекрасно справлялся с компенсацией перегрузок. Я еще не успел закончить разгон на маршевых факелах, когда заметил на экране радара армаду из двенадцати вражеских крейсеров в довольно плотном боевом охранении, состоящем из десятка штурмовиков и более чем пятидесяти истребителей. Наши силы имели численность вдвое большую, это если считать истребители и штурмовики, а тяжелым флотом мы превосходили армаду Лже-Бастинов еще серьезнее, с учетом прибывшего из системы Камиру пополнения. Однако бой не обещал быть легким хотя бы в силу того, что часть вражеского боевого охранения состояла из гвардейской асов Бессмертных. Как сражаться с ними, я уже знал — летать эти ребята умели великолепно, в боевом духе им тоже трудно было отказать, так что лично я возлагал всю надежду не столько на собственное умение, сколько на техническое превосходство своей новой машины над устаревшей матчастью Лже-Бастинов.

Стабилизировавшись на безопасных орбитах, мы начали получать команды диспетчера о боевых задачах и структуре построения. Нашему крылу из четырех «Гусей», как прозвали «D-22», предстояло занять место в авангарде и, вклинившись в боевые порядки противника, расчленить их надвое, подставив один фланг под огонь стационарных орудийных батарей базы, а другой под удар наших крейсеров и эсминцев. Задача не самая безопасная, поскольку несущиеся с вполне понятной целью четыре истребителя при любых раскладах превратятся в мишень номер один как для корабельных орудий, так и для боевого охранения. Не будь в нашем распоряжении новых машин, о таком маневре нечего было и думать, но само оснащение «Гусей» было настолько продвинутым, что не просто давало шанс уцелеть, а могло обеспечить уверенную победу. По крайней мере на этом этапе битвы.

— Пойдем на форсаже, — сообщил Утенок, командир нашего крыла. — Бортовые вычислители крейсерных батарей не имеют достаточной мощности, чтобы просчитать упреждение на ускорениях, которые способны выдать наши лошадки. Да и коллегам-истребителям придется попотеть, чтобы загнать нас в прицельную сетку. Заходим трапецией, усилие маршевых — шестьдесят.

— Есть усилие шестьдесят! — доложили мы все по очереди.

Ника выставила рычаг гравитатора со встревоженным выражением на лице. Действительно, маршевое усилие в шестьдесят единиц — не шутка. Не будь у нас системы компенсации перегрузок, нас бы размазало по стенкам кабины тонким слоем мясного фарша.

— Готовность, — предупредил я. — Старт!

Представляю, как наше крыло выглядело со стороны в момент старта, — точнее, с точки зрения неприятеля. Мне-то было не до впечатляющих образов, я приводил в готовность бортовую орудийную батарею, но все же нельзя не отдать должного — выступили мы эффектно. На том ускорении, которое позволяли выжать из машин маршевые двигатели и компенсаторы перегрузок, мы не стартовали, а выстрелили собой в пространство. При этом, естественно, нас так быстро вынесло на внешнюю орбиталь, что орудийные вычислители крейсеров поперхнулись поступающими с радаров данными, не успевая выдавать упреждения для поражения целей. В результате весь шквал огня пришелся не по нам, а по тому сектору пространства, где мы должны были оказаться с точки зрения обескураженных кибернетических средств.

Но занятая орбита мало подходила для поставленной задачи — нам надо было вклиниться в строй противника и расчленить его.

— Торможение на усилии восемьдесят, — скомандовал Утенок, когда мы достигли переломной точки баллистической траектории.

Это уже было на грани, но вместо страха вызвало во мне нарастающий боевой кураж. Ника перевела усилие гравитатора, а я так рубанул вакуум тормозными дюзами, что ходовые камеры обзора на миг ослепли. При этом по обшивке, чувствовалось, бугры пошли от неимоверного напряжения, а нам в коконе искусственной гравитации было хоть бы что.

К этому времени пришло в себя вражеское боевое охранение — Бессмертные ринулись в бой, изливая из пушек потоки плазмы. Однако прицельно они бить не могли, поскольку утормозились мы настолько круто, что начали падать на звезду по совершенно немыслимой траектории — фактически отвесно. Для того, чтобы поймать нас в прицелы, им бы пришлось всей эскадрильей выстроиться перпендикулярно вектору орбиты, а это, извините, так просто не выполнить. Мы, напротив, видели вражеские истребители точно в профиль, что сильно увеличило зону поражения и точность прицеливания.

Ну, тут мы и дали им прочихаться. Продолжая падать на звезду почти отвесно, мы рубанули носовыми орудиями и разрезали строй истребителей плазмой, словно ножом. Пять машин тут же исчезли во взрывных вспышках, остальные ушли кто в разгон, кто в торможение, развалив строй.

— Бак и Доран налево, — скомандовал Утенок. — Мы с Безбашенным направо.

Я подрулил маневровыми дюзами, поймал нужный угол и снова поддал маршевыми, выходя на встречную относительно вражеских машин траекторию. Кто-то из особо ретивых Бессмертных на пределе допустимых перегрузок утормозился и зашел мне в хвост, но я долбанул по его магнитной броне кормовой пушкой, вынудив смельчака катапультироваться. Его истребитель не пролетел после этого и тридцати километров, как сказался перегрев обшивки от попадания, и машина, чиркнула в черноте космоса яркой падающей звездой.

Тут нас поддержали огнем республиканские крейсера, и началось всеобщее веселье. С обоих флангов нам на подмогу бросились четыре звена «D-10», продолжая рассредоточение противника, а тяжелые флоты сцепились между собой.

Фактически противостоять нам могли только штурмовики — их тяжелые машины также были оснащены бортовыми гравитаторами, что позволяло им утормаживаться и ускоряться не хуже нас. К тому же они имели численное превосходство более чем вдвое — десять против четырех. Другое дело, что слишком большая масса не позволяла им сравниться с нами в маневренности. Но все равно они нас прижали, пользуясь тем, что, несмотря на изменение вектора траектории, мы продолжали довольно круто падать на звезду. Какая уж маневренность на такой траектории, когда тормозить уже практически некуда, а на одном разгоне, даже на очень мощном, выйти можно лишь на очень предсказуемую траекторию. Так можно и под огонь крейсеров попасть.

Пришлось мне переключить все внимание на кормовую батарею и отстреливаться плотным огнем. При этом приходилось по мере возможности уворачиваться от ответной пальбы. Как только я пытался разогнаться, меня вынуждали тормозить, накрепко заблокировав на траектории, которая с каждым десятком секунд становилась все опаснее. Если торможение и дальше будет преобладать над разгоном, это кончится тем, что я начну падать на звезду совершенно отвесно, превратившись для противника в неподвижную точку на фоне светила. И хотя излучение создает в этом случае не очень благоприятный фон для прицеливания, но неподвижная мишень все же куда проще для поражения, чем маневрирующая.

— Что собираешься делать? — спросила Ника.

— Есть два варианта, — ответил я, не отрываясь от управления кормовой пушкой. — Или попробовать разогнаться, рискуя получить плазмой в бок, или продолжать отстреливаться в надежде сбить этот чертов штурмовик.

— И что ты решил?

— Не знаю! Он верткий на редкость, не могу достать. А пушка у него настолько мощная, что не хотелось бы получить даже вскользь.

— Но что-то делать придется! — вспылила Ника.

Стыд хлестнул меня как кнутом. Одно дело Доран мне читает нотации, другое — женщина. И тут же, словно в ответ на воспоминание о товарище, Дорана сбили. Радар пискнул, показывая потерю одной из машин крыла. Трудно было понять, успел мой друг катапультироваться или нет.

— Черт! — выкрикнул я.

— Успокойся! — осадила меня напарница. — В руки себя возьми.

В ее правоте сомневаться было глупо — в бою действительно не место истерикам. К тому же новая плазменная очередь штурмовика прошла от нашей обшивки в опасной близости. Я собрался и ответил, но снова мимо. Больше времени на принятие решения не оставалось. Ткнув пальцем в наручный вычислитель, я вызвал программу-гадалку и спросил:

— Мне уходить?

«Нет», — лаконично высветилось на экране.

— Отстреливаться?

«Нет».

— Что же тогда? — Я шарахнул кулаком в перчатке по пульту, но понял, что не получу ответа на неверно сформулированный вопрос.

— С кем ты там советуешься? — не поняла Ника.

— С высшими силами, — отшутился я.

Напарница решила не выспрашивать дальше, а я, напротив, догадался озадачить машинку следующим вопросом:

— Прыгнуть в субспейс?

«Да», — высветилось на экране.

Глянув на индикатор искажающей массы и убедившись, что прыжку в подпространство ничего не мешает, я подрулил маневровой дюзой и взял почти перпендикулярный вектор.

— Усилие семьдесят! — предупредил я Нику.

— Есть! — ответила она.

Маршевые движки начали выводить нас на нормальную астроцентрическую орбиту. Штурмовик не замедлил воспользоваться тем, что я подставил ему бок, прикинул упреждение и всадил заряд плазмы в обшивку нашего «Гуся». Хорошо, что мы еще не вышли на полный перпендикуляр! Удар пришелся под очень острым углом, фактически вскользь, но мощность пушки была такова, что плазмопоглощающее покрытие запузырилось, гася энергию. Глянув на запустившийся таймер, я увидел, что покрытие будет распространять температуру по всему объему секунд сорок, затем произойдет неизбежный перегрев и взрыв топливных контейнеров. Рука непроизвольно потянулась к ручке катапультирования, но Ника выкрикнула:

— Прыгай в субспейс!

И я прыгнул. В этом был смысл, поскольку весь энтропийный удар при переходе в потоке физического вакуума приходится на обшивку, охлаждая ее до абсолютного нуля. Нас выкинуло в подпространство, но, поскольку скорость и вектор просчитаны не были, выйти мы могли черт-те где и даже дальше. Благо если не в центре ближайшей звезды. Правда, вероятность такого плачевного исхода была невелика, а маломощность привода снижала ее еще больше, но все равно прыгать вслепую я не люблю до ужаса.

Вакуумный поток подхватил нашу легкую, плохо приспособленную для таких нагрузок машину и понес, угрожающе потряхивая. Температура плазмопоглощающего слоя действительно упала почти до нуля, однако обшивка прогрелась и под ним, причем уже основательно, так что опасность распространения температурного очага по-прежнему сохранялась.

— Продержаться бы в потоке еще секунд двадцать! — воскликнул я.

Ника не ответила. А что отвечать, если даже субпространственный калькулятор отказывался выдавать точные цифры? Время в потоке зависит только от скорости входа в него, а она по вектору была по всем показателям недостаточной для более или менее длительного прыжка.

Через десять секунд температура под слоем снизилась основательнее, чем я ожидал, но безопасного порога еще не прошла. Калькулятор, наконец, справился с вычислением и дал прогноз на выход из потока через шесть секунд.

— Приготовься к катапультированию! — выкрикнул я, прекрасно понимая, что окончательно обшивка остыть не успеет.

На самом деле катапультирование в сложившейся ситуации было крайней мерой, огромным риском, пойти на который можно только под угрозой жизни. Потеря истребителя сама по себе — беда, а с учетом того, что выпрыгнем мы неизвестно на каком удалении от базы, приходилось задумываться и о том, как нас будут спасать. Конечно, кокон катапультной капсулы испускает нуль-сигнал для поисковых групп, а введение в кровь анабиозной сыворотки позволяет прожить без воздуха и еды неделю, но, если за это время нас не найдут, смерть в коконе от удушья будет кошмарной, об этом не хотелось и думать.

Но все же при катапультировании остается больше шансов на выживание, чем при взрыве топливных контейнеров, так что Ника, пусть и неохотно, сжала пальцы на рукояти выброса кресла.

Через секунду мы прыгнули из субспейса в облаке изморози, не спуская взглядов с индикатора температуры. К моему удивлению, его показания сначала замерли, а затем начали очень медленно понижаться. Ника разжала пальцы и откинулась на спинку кресла.

— Кажется, проскочили, — негромко сказала она.

— Инженерам, создавшим эту машину, надо при жизни поставить по памятнику, — с улыбкой ответил я. — «Грифон» точно рванул бы.

— Плазмопоглощающий слой отработал, — предположила напарница. — Но вообще кто-то из нас родился в рубашке, чем спас другого.

— Честно говоря, не очень я верю в судьбу. Дело не в рубашке, а в совершенстве нашего истребителя. Надо сориентироваться в пространстве и решить, что делать дальше.

Бортовой вычислитель довольно быстро определил наше местоположение, а субпространственный калькулятор выдал точную скорость и вектор для возвращения. Я стабилизировал машину в пространстве, но прыгать не спешил.

— Интересно, в какой фазе сейчас находится бой? — спросила Ника, словно прочитав мои мысли.

— Я бы тоже хотел это знать. А то выпрыгнем из субспейса прямо под выстрел линкора…

— Типун тебе на язык! — недовольно пробурчала напарница. — Попробую связаться с базой.

Она провозилась с нуль-передатчиком больше минуты, но без всякого результата.

— Что такое? — удивился я.

— Понятия не имею. — Ника пожала плечами. — База не отвечает, ни один из тяжелых кораблей тоже.

В мою душу закралось беспокойство.

— Не прослушивается даже несущая частота, — подогрела его напарница. — Словно аппаратуру попросту выключили. Бред. Даже если бы силы Лже-Бастинов захватили базу, они бы не стали выключать передатчик. Да и невероятно, чтобы они добились победы такими скромными силами.

— В бою бывает всякое, — хмуро заметил я. — А что, если наших всех попросту перебили? Нет ни базы, ни кораблей…

— Замолчи, — остановила меня Ника. — И так на душе неспокойно.

Она уставилась на ходовой экран обзора, и я догадался, о чем она думает. Вокруг нас простирался необъятный безжизненный космос, в котором база была для нас спасительным островком жизни. Если со станцией что-то случилось, то надежды на выживание будет мало. Точнее, не останется вовсе. И все же надо было решить, когда возвращаться. Прямо сейчас, рискуя попасть под удар противника или даже своих, или позже, когда бой в любом случае закончится. Я поделился сомнениями с напарницей.

— А что говорит твой приборчик? — спросила Ника.

— Чушь это, а не приборчик. Генератор случайных ответов «да-нет».

— Но ведь именно благодаря ему мы прыгнули в субспейс и спаслись.

— Случайность! — Я упрямо покачал головой.

— Хотелось бы побольше таких случайностей. Попробуй, спроси.

Я запустил программку и задал вопрос:

— Нам переждать бой?

«Нет», — лаконично сообщила надпись.

— Возвращаться немедленно?

«Да».

— И что? — спросил я Нику.

— Опасно… Но судя по прошлому разу…

— Все с ума посходили. Предлагаешь воспользоваться подсказкой этой дурацкой игрушки?

— Склоняюсь к этой мысли.

— Ладно, — устало ответил я. — Выходим на маневр. Усилие тридцать. Старт.

Я вывел истребитель на нужный вектор, набрал заданную калькулятором скорость и прыгнул в вакуумный поток.

— Выход на двадцать шестой секунде. — Я сверился с калькулятором. — Будь готова к жесткому маневрированию. Бой черт-те в какой стадии, расстановка сил неизвестна. Можем угодить прямо в пекло.

— Я всегда готова, — ответила Ника.

Калькулятор начал пятисекундный обратный отсчет, я вывел на гашетку скорострельную плазменную пушку и приготовился к худшему. Но когда мы выскочили из субспейса в облаке кристалликов льда, мы не увидели ни фиолетовых звездочек маршевых факелов, ни белых сполохов плазмы — космос был девственно чист. Радар с откликом «свой-чужой» тоже не показывал ничего. Зато когда я бросил взгляд на экран физического радара, показывающего все объекты вплоть до метеорита с горошину, мне стало нехорошо. Все наши корабли, и крейсера, и эсминцы, и истребители, безжизненно дрейфовали по своим орбитам. База тоже не подавала признаков жизни — я включил визуальное приближение, но не обнаружил ни одного включенного источника света, даже ксеноновый маяк не работал.

— Глазам не верю, — прошептала Ника.

В то же время противник начал проявлять активность — из десантных портов тяжелых кораблей вылетело с десяток абордажных челноков, которые без особой спешки и резких маневров начали цепляться к стыковочным узлам наших истребителей.

— Черт! — я догадался погасить свет в кабине и выключить все активные средства. — Кажется, я знаю, что произошло. Слышала про разработку электромагнитных орудий?

— Вроде проводили какие-то испытания. Думаешь, Лже-Бастинам удалось создать рабочий образец?

— Другого объяснения у меня нет. Посмотри. — Я кивнул в сторону экрана. — Похоже, у наших попросту выбило всю электронику.

— Нда… — Ника вздохнула, и я заметил, как у нее дрожат пальцы. — Лже-Бастины нас наголову разбили. Хотя ничего странного в этом нет. Луч электромагнитной пушки можно сделать гораздо шире плазменного потока. Им легче попадать, а эффект не хуже, чем от попадания плазмой. Даже катапультироваться не успеешь.

— Зато все живы, — я пытался ее успокоить, а заодно и себя немного привести в чувства.

— И что толку? Лично для меня рабство страшнее смерти. Надо сматываться отсюда.

— Куда?

— Не важно! — Напарницу начало всю колотить крупной дрожью. — В несколько прыжков даже на такой колымаге, как наша, можно достигнуть обитаемой системы.

— Если повезет. — Я помотал головой. — Такой слабый, как у нас, субпространственный привод может заклинить на третьем-четвертом прыжке. А нам их надо с десяток, не меньше, при нашей скорости входа. Истребитель — не звездолет.

— Но здесь оставаться — верное рабство! Знаешь, что с рабынями выделывают охранники на фабриках?

— Замолчи! — я начал сам заводиться. — А ты не подумала, что нашего появления никто из противников не заметил, иначе уже атаковали бы? Мы имеем преимущество, оказавшись в боевых порядках на исправном, совершенном истребителе.

— Нас накроют электромагнитным лучом, как других.

— Не знаю, не знаю… — сказал я, вглядываясь в экран оптического визира. — Первые модели электромагнитных пушек должны быть очень громоздкими. Их не установить на истребителях и штурмовиках. К тому же энергетическая установка тоже не может быть маломощной. Боюсь, что такую штуковину можно установить только на основательно переделанном крейсере.

— Или на специально оборудованном транспортнике, — добавила Ника.

— Вроде этого, — усмехнулся я, высветив курсором необычную цель.

За строем вражеских крейсеров в темноте космоса притаилась уродливая громада тяжелого транспортника без бортовых огней. Он был весь искорежен модернизацией, обшивка местами снята, а к шпангоутам приклепаны листы толстой магнитной брони, видимо, в тех местах, где вновь установленная машинерия не умещалась в старый объем. За пределами обшивки, опять же под защитой магнитной брони, виднелись многосекционные блоки ядерных энергетических установок, а в носовой части я разглядел с десяток разнонаправленных параболических антенн, которые и были, скорее всего, жерлами электромагнитных орудий.

— Корабль-призрак, — негромко сказала Ника. — Надо драпать отсюда.

— Погоди, — спокойно возразил я и запустил на наручном вычислителе программу-гадалку. — Нам драпать?

«Нет», — высветилось на экране.

— Попробовать поразить эту дрянь?

«Да».

— Штурмовать в лоб плазмой?

«Нет».

— Использовать мины?

«Да».

— Бред, — покачала головой Ника.

— Использовать торпеды?

«Да».

— Мы остаемся, — спокойно заявил я.

— Ты поверил этой дурацкой машинке?

— Недавно ты сама ей поверила.

— И что ты собираешься делать?

— Пока нас не засекли, можно короткими ударами маневровых дюз выйти на атакующий вектор с дрейфующей скоростью. С выключенным активным оборудованием мы ничем не будем отличаться от остальных пораженных лучом истребителей. А в нужный момент выпустим по реакторам обе торпеды.

— Ты сумасшедший, — тихо сказала Ника.

Но в ее глазах мелькнула новая эмоция, которую раньше я в них не видел — смесь жалости и восхищения. Жалости к себе? Восхищения мной? Не знаю. Но, наверное, именно так смотрит женщина на мужчину, когда ощущает себя женщиной, а его мужчиной.

У меня сердце чуть сбилось с нормального ритма, но я успокоился, откинулся в кресле и взялся за рукоять управления. Сверившись с вычислителем, я на краткий миг тронул акселератор маневровой дюзы и тут же погасил факел. Однако приложенного усилия оказалось достаточно для плавной смены орбиты. Радаром и активным прицелом пользоваться было нельзя, поэтому вся надежда была на оптический визир. Беда в том, что по нему можно было определить дистанцию до цели только путем пересчета угловых размеров и кратности приближения. Я диктовал цифры, Ника вводила их в вычислитель и возвращала мне данные о расстоянии до транспортника. Точность при этом, понятное дело, оставляла желать лучшего, но альтернативы этому способу в создавшейся ситуации не было.

Когда же мы вышли на дистанцию удара торпедами, один из челноков направился к нам. Вряд ли кто-то что-то заподозрил, мы вели себя осторожно, но скорее всего противник решил взять на абордаж наш корабль именно потому, что он вышел на неудобную для них орбиту. Конечно, нас они хотели взять в плен, а истребитель отбуксировать или уничтожить.

— Начинаем! — Я переключил на гашетку торпедный пуск. — Ника, приготовься к сбросу двух мин, а я долбану торпедами.

— Есть! — ответила напарница.

Челнок приближался, но мы не собирались его дожидаться. Нажав гашетку, я выпустил обе тяжелых торпеды точно в блоки энергетической установки транспортника.

— Усилие сорок! — скомандовал я. — Старт!

Ника рванула рычаг гравитатора, а я шарахнул в пространство маршевым факелом и выскочил на более высокую орбиталь, как из адской катапульты.

— Сбрасывай! — крикнул я, врубая все активные средства.

Ника швырнула с кормы две термоядерные мины, и они, сохраняя начальную скорость сброса, тоже полетели в борт транспортнику. Мы пронеслись над ним всего метрах в ста, чуть брюхом по броне не чиркнули, и, как только удалились от металлической туши настолько, что погас индикатор искажающей массы, я рванул рукоять выхода в подпространство. Перед самым прыжком позади полыхнуло зарево четырех термоядерных взрывов, испаривших не только блоки реакторов, но и солидный фрагмент обшивки.

Продержавшись в вакуумном потоке десять секунд, мы выскочили в физическое пространство, но времени на отдых у нас не было. Надо было возвращаться и не дать противнику возможности взять на абордаж наши обездвиженные корабли. Мысль идиотская — сражаться в одиночку против целой армады, к тому же каждый раз выпрыгивать в субспейс не получится, поскольку паспортный ресурс у столь маломощного привода рассчитан максимум на пять прыжков. Но все же нам необходимо было это сделать, я даже не стал советоваться с программой-гадалкой.

— Включай аварийный маяк, — сказал я Нике. — Если нуль-сигнал поймают на соседнем форпосте, минут через тридцать тут выпрыгнут из субспейса около десяти наших крейсеров с боевым охранением на борту.

— Полчаса нам не продержаться, — вздохнула напарница.

— А поглядим. Ты же не собираешься жить вечно?

— Но и на тот свет не спешу.

— Тогда какого черта ты делаешь в истребителях?

— Расскажу, если выживем, — пообещала она.

Сверившись с калькулятором, мы оседлали вакуумный поток и через десять секунд выпрыгнули в самом центре боевых порядков противника. Ника включила аварийный маяк и тут же сжала рукоять сброса термоядерных мин, скидывая их парами через каждые десять-пятнадцать секунд. В этом шлейфе сразу сгорели три штурмовика, попытавшихся зайти нам в хвост. Дальше пошло легче — штурмовиков не осталось, а истребители Бессмертных не имели бортовых гравитаторов, что не позволяло им конкурировать с нами в маневренности. Мы с Никой чередовали жесткие старты с не менее жесткими торможениями, вовсю пользуясь компенсатором перегрузки. На таких ускорениях орудийные вычислители крейсеров не могли просчитать упреждения, и вся выпущенная ими плазма рассеивалась и остывала у нас за кормой. Вражеские истребители не имели возможности зайти нам в хвост, поскольку при своих скоростях все время оставались на более низких орбитах.

Мы же носились подобно ангелу смерти, оставляя за собой испепеляющие вспышки термоядерных взрывов, пробивая себе путь сплошным потоком раскаленной плазмы.

На десятой минуте такого безумного боя за нами осталось восемь сбитых истребителей, два пораженных минами штурмовика и один поврежденный крейсер, которому я засадил плазмой точно в лобовую броню рубки, выбив всю вахту и оставив на обшивке медленно остывающее белое пятно. И тут с нами вышел на связь форпост Та.

— Мы засекли аварийный маяк, — сообщил диспетчер. — Что случилось?

— Вся флотилия форпоста Грут обездвижена электромагнитным орудием, — ответил я. — Наших пилотов забирают в плен. Саму пушку мы уничтожили, но наш «Гусь» — единственная уцелевшая боевая единица. Нужна поддержка в виде крейсеров и эсминцев.

— Объявляю тревогу, — сказал диспетчер. — Ожидайте подкрепления через семь минут.

Он отключился, а нас все же умудрились зажать в клин.

— Обходят по двум орбитам! — предупредила Ника.

Я глянул на экран радара и понял, что Бессмертные все же выработали более или менее эффективную тактику против нас — один истребитель на долгом непрерывном разгоне все же вышел на внешнюю, относительно нас, орбиталь, а другой шпарил по внутренней. При этом, уже не пытаясь просчитать упреждение, они попросту молотили по касательной из плазменных пушек, создав огненный клин, из которого нам было не выскочить ни на разгоне, ни на торможении. Какой бы вектор мы ни выбрали — удаляющийся от звезды или сближающийся, под одну из плазменных струй мы попадали с гарантией. Поэтому я вынужден был вырубить все моторы и пустить машину в инерционный полет. Однако и стабильная орбиталь не исключала опасности — в свободном полете без ускорений нас мог сосчитать орудийный вычислитель крейсера, а такого удара ни одному истребителю не выдержать.

Я глянул на индикатор искажающей массы и понял, что можно прыгать. Счетчик ресурса субпространственного привода показал еще два разрешенных прыжка.

— Скидывай маяк! — крикнул я, схватившись за прыжковую рукоять. — Вдруг диспетчер еще не просчитал вектор входа!

Ника катапультировала устройство, а я увел корабль в подпространство.

— Лихой маневр, — сверкнула глазами напарница, когда мы неслись в вакуумном потоке.

Выскочив из него, мы дали себе небольшую передышку. Я тихонько подрулил маневровыми дюзами на нужный вектор и подвесил истребитель на стабильной орбите. Ника просматривала показания приборов.

— Остался один прыжок, две мины и четыре полных контейнера плазменного инициатора. Не густо для полноценного боя. Еще бы минута, и нас бы сбили с гарантией.

— Пожалуй, — улыбнулся я. — Ничего, сейчас подойдут крейсера и восстановят статус-кво. Нам можно не вмешиваться. За семь минут ничего не изменится.

— Не изменится, — кивнула Ника. — Кажется, мы выиграли по всем статьям. Хорошая у тебя на руке машинка.

— Что? — удивился я.

— Мы ведь почти все делали по ее подсказкам и ни в чем не ошиблись.

Я задумался, не зная, что на это ответить.

Глава 6. Тайна Дорана.

Оказалось, что потери форпоста Грут в стычке с силами Лже-Бастинов оказались минимальными. От плазмы пострадали всего два истребителя, а остальные были просто блокированы электромагнитным орудием. В том числе и Доран, он попал под удар первым, еще до нашего первого прыжка. Одним из первых его взяли на абордаж, выволокли из кабины, но добровольно сдаваться он не пожелал, ввязался в драку с экипажем абордажного челнока и крепко получил штурмовыми ботинками по ребрам. Ну и, конечно же, узнав об этом, я поспешил к нему в госпиталь.

— Чуть печенку мне не отбили, заразы, — пожаловался мой приятель. — А ты, Бак, настоящий герой. Мало кто решился бы спасать товарищей в таком неравном бою.

— Отчасти это твоя заслуга, — признался я.

— В каком плане? — Доран удивленно поднял брови.

— Мы с Никой принимали решения, основываясь на ответах твоей машинки.

— Ты серьезно? — товарищ удивился еще больше.

— Вполне. Не дай ты мне ее, все было бы совершенно иначе. Так недолго действительно поверить во вмешательство высших сил.

— Чушь какая-то… — прошептал он.

— Ты о чем? — насторожился я.

— Вы с Никой могли погибнуть из-за меня. Черт! Какой же я идиот!

— Да объяснишь ты что-нибудь в конце концов?

— Эта программа… На самом деле я написал замаскированный сетевой коммуникатор. Я слышал твои вопросы и отвечал. Просто чтобы помочь сделать правильный выбор.

— Ты с ума сошел… — Мне трудно было поверить в услышанное. — Ты просто водил меня за нос? А как же лекция про высшие силы? Черт! Значит я, как дурак, плясал под твою дудку? Доран…

— Прости. Я хотел как лучше.

— Но так нельзя!

— Наверное. Хотя так мы спасли Чапу.

— Бред! Про Чапу ты мне мог честно рассказать, и мы все вместе приняли бы правильное решение.

— Не уверен.

— В чем? — с нажимом спросил я.

— В том, что у тебя хватило бы духу вмешаться в чужую судьбу. Ты и собственную-то остерегался поколебать неправильным выбором.

— Это укор?

— Нет, — спокойно ответил Доран. — Это причина. Причина того, что я залил в твой вычислитель эту программу. Хотя на самом деле все чуть сложнее.

— Это уж точно! — вспылил я. — Простой ситуацию точно не назвать.

— Ты не понимаешь, что на самом деле произошло.

— Произошла подстава.

— Успокойся, — Доран понизил тон. — В бою меня накрыло электромагнитным лучом.

— Знаю, и что?

— Вот чудак-человек! У меня всю аппаратуру выбило, включая коммуникатор. Я не мог отвечать на твои вопросы. И на этот случай, мало ли по какой причине не смогу ответить, в твою программу я зашил простой генератор ответов «да» и «нет». Дошло? Все ответы, которые ты получал после того, как меня подбили, были случайными!

Честно говоря, я мог бы догадаться об этом и сам. Но все же это было слишком невероятным, чтобы поверить в целую цепь подобных совпадений. Ведь если бы я поступал не по советам машинки, то либо мы с Никой погибли бы, либо наши пилоты попали бы в рабство. А так — полная победа. И благодаря чему? Благодаря обычному генератору случайных ответов? Мне было трудно в это поверить.

— Куда проще согласиться с вмешательством высших сил, — произнес я. — Такая цепь случайностей ни в какие шлюзы не лезет. Кстати, ты сам все выдумал про высшие силы?

— Не совсем. Скорее, чуть по-своему интерпретировал. Но в принципе… В принципе это одно из отражений истины. Возможно, случайные ответы и знаки только кажутся нам случайными. Они вполне могут нести важную информацию. Хотя… Мне кажется, что любая машинка и любое гадание — это протез. Каждый человек чувствует, какой выбор в данной ситуации будет верным, но редко доверяет своим ощущениям. Ему куда проще принять случайный ответ. Просто меньше ответственности. И ты тоже чувствовал. Но боялся ответственности, наверное, больше других. Тебе необходим был протез, и я тебе его дал. Но со временем у любого человека могут вырасти крылья, и протезы станут ему не нужны.

— Я просто слепо следовал указаниям твоей машинки. И выиграл. Теперь мне придется либо списать все на случайность, а это сложно, либо поверить во вмешательство высших сил.

— А в собственное ощущение правильности поступка ты не хочешь поверить?

— Не было у меня никаких ощущений, — отмахнулся я.

— Значит, у тебя еще не выросли крылья. Но точно ли ты уверен, что поступил бы иначе, не будь у тебя этой программы?

— Я уже ни в чем не уверен.

Мне пришлось сменить тему, чтобы выбраться из дебрей абсурда, в которые меня все сильнее затягивал этот разговор. Мы с Дораном еще поболтали, пошутили, он рассказал мне, как дрался с абордажными штурмовиками, а я похвастался, что нас с Никой представили к орденам Семи Звезд. На этой приятной ноте мы и расстались.

Ему оставалось лежать в госпитале недели две, а меня кроме ордена поощрили еще и отпуском. Лети, мол, куда хочешь, на средства генералитета. Приятно, сказать нечего. Но надо было выбрать, куда лететь. К родителям? Надо бы, но вряд ли это можно будет назвать приятной поездкой — все начнется с чопорных приемов и ими же закончится. Отправиться на кислородный курорт? Полежать на пляже в обществе длинноногих красоток? Веселее, конечно, но родители в восторг от этого точно не придут. Был еще и третий вариант. Ника, естественно, тоже получила отпуск и, к моему удивлению, предложила мне провести его вместе с ней. Она была родом с кислородной планеты в системе Мару, где климат не хуже курорта, только народу поменьше ввиду удаленности места. Она с восторгом описывала многокилометровый пустынный пляж и свой домик на берегу океана.

Честно говоря, общество Ники я предпочел бы обществу длинноногих красоток. Последний бой очень нас сблизил, и я стал замечать в напарнице новые черты. Она начала волновать меня как женщина, и, в общем-то, судя по некоторым признакам, у меня были некоторые шансы на взаимность. Но родители будут взбешены, когда узнают, что вместо визита к ним я укатил на Мару с какой-то безродной девчонкой, к тому же сиротой.

Выйдя из госпиталя и остановившись в коридоре, я привычно запустил программу Дорана на своем вычислителе. В общем-то я уже был готов задать первый вопрос, когда внезапно понял, что собираюсь совершить абсолютно идиотский поступок. Ведь Доран прав, я действительно чувствовал, какой выбор в данной ситуации верный. Просто раньше страшился доверять этому ощущению. А сейчас?

Усмехнувшись, я безжалостно удалил программу и отправился в штаб писать рапорт на отпуск. На ходу мне вспомнился мотивчик, по словам Ники, очень модный в системе Мару, и я принялся его насвистывать. Мне было легко и свободно, словно за спиной выросли крылья.

Андрей Ливадный.

Мир на ладони.

Порой ему снились странные сны.

Антон не знал, откуда в его сознании возникают такие странные видения. Конечно, он повидал на своем веку множество миров, однако картины, что приходили ему в снах, не имели ничего общего с реальным жизненным опытом.

Хотя кто знает? Вселенная бесконечна, и количество миров в ней неисчислимо. Возможно, где-то есть другие, радикально отличающиеся от него личности, создающие непонятный разуму мрак, исколотый мириадами холодных колючих искр света?

Антон сидел на берегу высохшего русла, представлявшего собой широкий, явно искусственно созданный канал, с неподвластными бегу времени отлогими берегами. Эту серую ленту, проходящую по периферии множества миров, чаще называли дорогой, но однажды в одном из своих путешествий он встретил старого логрианина, который поведал ему, что раньше полноводная река плескалась феерией разноцветных брызг, соединяя бесчисленные миры с какой-то иной реальностью.

Странное утверждение не нашло отклика ни в душе, ни в разуме.

Хотя, наверное, старик был прав — все меняется далеко не в лучшую сторону. Из жизни уходит что-то важное, придающее смысл существованию. Наверное, в поисках этого смысла Антон время от времени пускался в долгие и опасные путешествия — туда, к срединным мирам, не по проторенной дороге, а наугад, сквозь серую хмарь границ, в иные пределы, где, вероятно, не бывал никто, кроме исконных обитателей тех мест.

Конечно, собираясь в очередное путешествие, Шевцов понимал, что рискует. Сидя здесь, на берегу пересохшей реки, он мог не опасаться за свою жизнь — окружающее пространство принадлежало и подчинялось только ему, но, стоило покинуть надежное убежище, как все менялось радикальным образом.

Там, за плотными, труднопроходимыми сумеречными зонами лежали иные пространства, по большей части враждебные, где каждый вдох давался с трудом…

И все же борьба на пределе сил казалась ему предпочтительнее, чем прозябание в собственном доме, где знаком каждый уголок и уже не хочется что-то менять.

От раздумий его оторвал голос, прозвучавший в сознании:

— Господин, мы наблюдаем деформацию сумеречной зоны!

Апатия исчезла, будто ее и не было.

— Где?

— Прямо напротив главных ворот! За лесом!

— Иду. — Шевцов встал, поворачиваясь в сторону своего замка.

В собственном мире, где все подчинено воле хозяина, расстояние вещь относительная, по крайней мере для него самого, и потому Антону оставалось лишь четко сформулировать мысленное желание, чтобы оказаться на наблюдательной площадке, рядом с вызвавшим его начальником стражи. Увидев Шевцова, инсект, закованный, помимо природного хитина, в легкую металлокевларовую броню, жестом указал направление, почтительно отступив на шаг.

Да, действительно, лазурные небеса над лесом потемнели: там клубилось нечто серое, похожее на кучевые облака. Вне сомнения, со стороны межмирья сюда, на просторы спокойной, светлой, умиротворенной Данасии, пыталась прорваться неведомая сила, обладавшая достаточным могуществом и опытом, чтобы вот так грубо переть напролом, презрев все мыслимые законы.

Нетрудно предположить, что гость… или, скорее, гости вряд ли проявят покладистость и дружелюбие, иначе они пришли бы по высохшему руслу реки, — единственной дороге, где не существовало барьеров между мирами, и, остановившись у отмеченной черты, попросили бы позволения пройти через территорию Данасии.

Откровенно говоря, Антон уже успел позабыть, когда в последний раз происходило нечто подобное.

Он закрыл глаза, мысленно сосредоточившись, но энергосканирование пока не давало точного результата, — сопротивление межмирья все еще скрадывало силы вторжения, не позволяя точно увидеть, кто и в каком количестве прорывается через сумеречную зону.

— Воинам — на стены!

Древний, уже почти позабытый клич звонко прозвучал в напряженном, казавшемся предгрозовым воздухе.

Мысли Шевцова приобрели кристальную ясность, ладони ощущали прохладный, чуть шероховатый камень стены, вопреки логике вдруг захотелось, чтобы поскорее лопнула серая хмарь и возникла определенность.

Он взглянул на крохотные фигурки воинов, выглядевшие с высоты темными, сливающимися с фоном стен точками. На нижних укреплениях сейчас шла лихорадочная подготовка к отражению внезапной атаки. Воины — в основном инсекты, среди которых мелькали редкие силуэты людей, отличавшихся более крепким телосложением и носивших иную экипировку, — занимали свои места подле механизмов защитного периметра. Нервно взвизгнули, выдвигаясь в боевое положение, орудийные установки. Небеса над Цитаделью подернулись легким дрожанием — это заработало защитное поле, призванное отражать энергетические удары.

Мысль, оттолкнувшись от этих картин, внезапно скользнула в прошлое.

Те далекие времена уже почти забылись, истерлись в памяти, исчезли под новыми впечатлениями, но сейчас, когда ситуация вдруг повторилась, оказалось, что воспоминания о давних событиях попросту ждали своего часа, притаившись где-то в глубинах подсознания…

…Издревле граничащими друг с другом мирами владели три расы: наиболее многочисленными были логриане — двухголовые ксеноморфы, по своей сущности пацифисты и мыслители, стремящиеся лишь к уединению. Они традиционно занимались торговлей информацией. За ними в количественном соотношении шли люди. И лишь небольшая часть миров принадлежала харамминам — голубокожим гуманоидам, грубым и воинственным, часто вступавшим в бессмысленные стычки с соседями.

Именно логриане во время одного из дальних путешествий поведали Шевцову о золотом веке, когда дружелюбие и согласие царили на просторах бесчисленных вселенных, у каждого мира был свой хозяин, а пересохшее русло несло бурные потоки радужной реки.

Затем случилось нечто необъяснимое. Никто не мог толком рассказать, откуда взялись миллионы бездомных существ, достоверно было известно лишь одно: они появлялись из радужных вод постепенно мелеющей реки и разбредались кто куда. Старый логрианин говорил, что они пришли из иной реальности, но Шевцов не верил такому утверждению, противоречащему его жизненному опыту. У каждого существа должен быть свой мир, и, если они вдруг появились в чужих пределах, это, по мнению Антона, могло означать лишь одно: их личные миры по каким-то причинам разрушились.

Трудно представить, какое бедствие могло уничтожить миллионы миров, но факт оставался фактом: сонмища пришлых существ заполонили окружающие Данасию сопредельные пространства.

Это были смутные, трудные времена. Покой и незыблемость вдруг стали понятиями условными, многие хозяева миров не смогли сопротивляться вторжению пришлых и были вынуждены либо бежать, став изгоями, либо погибнуть, отражая немыслимое нашествие.

Именно в ту пору Шевцов впервые увидел инсектов. Среди орд бездомных они составляли подавляющее большинство, и у Антона еще тогда возникло чувство, что он когда-то (в еще более далеком, нереальном прошлом) однажды сталкивался с ними… и эта встреча носила далеко не мирный характер.

Впрочем, тогда ему было не до глубинных воспоминаний. Он не хотел терять собственный мир, и потому, усвоив горький опыт соседей, чьи владения в одночасье превратились в пестрые стойбища, пошел на рискованный, но, как оказалось впоследствии, единственно верный шаг. Для начала он приютил у себя нескольких лишившихся дома соседей. Дав им возможность управлять небольшим количеством энергии собственного мира, Антон обрел надежных и благодарных союзников. Вместе, прилагая все силы и воображение, они сформировали неприступную Цитадель.

Когда по руслу иссякшей реки во владения Антона вторглись первые разрозненные группы бездомных существ, он не стал уничтожать их, а позволил приблизиться к стенам. Увидев неприступные, отлично защищенные укрепления, никто из пришлых даже не попытался штурмовать их — кому охота быть распыленным и стать частью всеобщей энергии, питающей бесчисленные миры? Нет, хоть они и были бездомными (а потому несли в себе семя отчаянья), здравый смысл не до конца покинул их разум… По крайней мере когда Шевцов обратился к скопившимся у стен Цитадели существам с предложением мира, те не только выслушали его, но и с радостью приняли условия: в обмен на разрешение остаться они поступали на службу к хозяину мира, клялись защищать свой новый дом от вторжений и быть верными данной присяге.

Так Антон получил свое первое войско, разномастное, плохо обученное, но способное под грамотным руководством отразить любое нападение.

Вскоре такой подход стал хорошей традицией, и Шевцов смог сформировать настоящую армию бойцов, которые, за редкими исключениями, оставались преданы ему. С их помощью он вернул исконным хозяевам три соседних мира, граничивших с его собственным; там также были возведены цитадели, и с тех пор необузданные мигрирующие орды уже сознательно сторонились этого участка Вселенной.

«…Неужели все это было со мной?» — подумал Антон, с трудом заставив свой рассудок вынырнуть из омута воспоминаний. События, что промелькнули перед мысленным взором, казались сейчас такими далекими, что уже с трудом верилось в их реальность. С тех пор, похоже, минула целая вечность, раз он успел позабыть, как строилась Цитадель и откуда появились первые ее обитатели.

Сейчас в его мире постоянно проживало пятьсот с лишним существ. Люди, инсекты и даже несколько логриан, изгнанных из своих миров, прекрасно ладили друг с другом, тщательно оберегая островок спокойствия в океане погрузившейся в хаос Вселенной.

«Впрочем, и они уже вряд ли помнят историю своего появления». — Шевцов был уверен: останови он сейчас любого из поднявшихся на стены воинов, и тот в ответ лишь пожмет плечами — для них Цитадель давно стала домом, и они всерьез считали, что так было всегда.

Вечность.

Прошла целая вечность с тех давних времен.

Воспоминания разбередили душу, чувство восторженной новизны, которое он испытывал минуту назад, показалось теперь глупым и опасным симптомом долгого благополучия.

Внезапно восстановленная память заставила его по-другому взглянуть на назревающее событие. Сквозь хмарь межмирья прорывалось не развлечение, не избавление от скуки, а реальная угроза. Не зря ведь он в далеком прошлом прилагал усилия, отвоевывая миры соседей, возвращая их исконным владельцам: таким образом он создал дополнительную преграду на пути любой недружественной силы.

Однако внезапность событий говорила о том, что соседи не успели ничего предпринять, иначе они предупредили бы о надвигающейся угрозе.

Он вновь прикрыл глаза, сосредоточившись на клубящейся серой мгле.

Пространство межмирья уже не сопротивлялось, оно было прорвано неистовым напором силы — сквозь клубящееся облако виднелись смутные тени, не похожие ни на что из когда-либо виденного Шевцовым. Надвигавшиеся на Цитадель существа имели какие-то причудливые формы, присущие скорее механизмам, чем представителям известных рас.

«Машины. Вне сомнения, это машины. Но разве может какой-либо механизм действовать по своей воле?».

Абсурд. Любым механизмом должно управлять разумное существо, однако мысленный взор Шевцова, проникая через броню, не ощущал присутствия внутри механизмов каких-либо живых организмов.

Неприятный холодок коснулся рассудка, непроизвольная дрожь скользнула по телу, возвращая память о таком полузабытом чувстве, как страх.

— Нижние укрепления? — не выдержав, произнес он.

— На связи.

— Вы видите противника?

— Да.

— Почему не открываете огонь?

— Мы ждали команды…

— К фрайгу! — Древнее слово непроизвольно вплелось в мысленную речь. — Всем батареям — беглый огонь!

Твой мир — это ты сам.

Древняя истина. Шевцов не мог ответить, сколько прошло времени с тех пор, как строились эти стены, возводились и оснащались фортификационные сооружения, но, видимо, смутные, вырвавшиеся из плена воспоминания не лгали: хозяина мира нужно довести до определенной степени осознанного желания, чтобы сотворенное им обрело мощь и предназначение.

Сколько же должно пройти спокойных, размеренных веков существования, чтобы память о тех событиях истерлась, потускнела, практически исчезла, болезненно возвращаясь лишь сейчас с первыми залпами энергетических орудий, полыхнувшими с передовых бастионов Цитадели?

Серую хмарь межмирья, прорвавшуюся вслед за пришельцами в проделанную ими брешь, внезапно озарили десятки ослепительных вспышек — казалось, сама реальность содрогнулась, закручиваясь в тугие смерчи, бледный свет разлился над просторами, озарив клубящиеся у самой земли серые облака и движущиеся на их фоне механизмы.

Их были сотни. Сонмище абсолютно одинаковых машин, сохраняя строй, волна за волной появлялись из серой мглы. Похоже, их совершенно не волновала судьба попавших под ураганный огонь собратьев — длинные, тупоносые, скользящие над поверхностью земли исчадия чьей-то злой воли равнодушно обтекали препятствия, с удручающей целеустремленностью двигаясь к стенам передовых укреплений.

Еще минута, и на равнине, среди пологих возвышенностей, уже горело десятка три чадных костров; из пламени, объявшего пораженные механизмы, с ритмичными хлопками выстреливались непонятные капсулы. Полутораметровые цилиндры с закругленными торцами, пролетая по короткой баллистической траектории, вонзались в податливую почву либо, ударившись бортом, откатывались в сторону, отразившись от какого-либо препятствия, и оставались неподвижно лежать, постепенно накапливаясь в распадках меж холмами.

Ураганный огонь по надвигающейся массе механизмов не стихал ни на секунду, но, несмотря на потери, те продолжали движение. Передовые группы атакующих уже достигли основания стен, и избежавшие попаданий машины вдруг начали трансформироваться, выпуская длинные прочные суставчатые манипуляторы. Еще мгновенье, и они с лязгом вонзились в стены; первый из механизмов, закрепившись, начал подтягиваться, поднимаясь вверх, его сноровистые манипуляторы работали попарно, поднимая тяжелую машину по вертикальной поверхности.

Когда механизмы достигли орудийной площадки одного из нижних укреплений, Шевцов вдруг остро почувствовал: на этот раз ему не удастся отбить внезапную атаку пришельцев. Неприступная Цитадель неизбежно падет под монотонным натиском равнодушных к потерям врагов — их было слишком много…

Добравшиеся до площадки нижних укреплений, механизмы тем временем претерпели очередную трансформацию: теперь их манипуляторы удлинились, а между ними возникло напряженное сияние энергетического поля. Антон не успел даже предположить, что последует дальше. Все свершилось на его глазах: одна из машин резко выдвинула четыре телескопических захвата в сторону защитника цитадели, и красноватое сияние окутало воина-инсекта, спеленав того прочнейшими энергетическими узами.

Шевцов не услышал ни вскрика несчастною, ни каких-либо иных звуков — орудия вышележащих укреплений в этот момент перезаряжались, черпая энергию из ткани самого мира, и вокруг наступила короткая тишина, в которой разыгралась немая, но драматическая сцена — манипуляторы механизма, пленившие инсекта, начали укорачиваться, потом внезапно изогнулись, подавая пленника к открывшемуся в борту машины отверстию. Еще секунда, и инсект исчез внутри, а жадные до добычи манипуляторы вновь начали удлиняться, выискивая на просторной площадке очередную жертву.

Антон понял: нужно бежать.

Армия врагов была неодолима. Они вызывали стойкое ощущение мертвой, бездушной силы, победить которую обычными средствами невозможно: какой толк в том, что будет разрушено еще десять или двадцать машин? Остальные продолжат свой уверенный разрушительный путь.

Все происходило достаточно быстро, но, уловив суть происходящего, Антон более не колебался. Быть распыленным в собственном мире или, того хуже — попасть в чрево одной из машин ему вовсе не хотелось, поэтому дальнейшими действиями Шевцова руководил не страх, а здравый смысл. Всегда есть резон остаться в живых перед лицом непонятной, неодолимой силы, чтобы иметь возможность разобраться в причине произошедшего.

Ответом на промелькнувшие в рассудке мысли послужил четкий недвусмысленный приказ:

— Прорываемся! Всем следовать за мной! Уходим в межмирье, только там мы сможем спастись!

Его призыв был услышан. Не прошло и минуты, как на площадке рядом с Антоном стало тесно: каждый из обитателей Цитадели стремился в роковой момент встать ближе к хозяину мира, который обладал властью над энергетикой данности.

Когда на площадке стало совсем тесно, Шевцов крикнул:

— Держитесь друг за друга! Всем задержать дыхание.

Воздух над укреплением начал сгущаться, мутнеть, теряя прозрачность, по периметру зримо обозначившейся сферы потекли искажения; еще секунда, и огромный пузырь защитного поля оторвался от площадки верхнего укрепления, ударился о стену, мягко отскочил от нее и начал удаляться от Цитадели, снижаясь по пологой траектории в тыл прорвавшимся механическим исчадиям.

В первый момент показалось, что на огромный шар, похожий на сгусток помутневшего воздуха, никто не обратит внимания, но прошло всего несколько секунд, и большинство машин, до этого целеустремленно карабкавшихся на стены, вдруг начали разворачиваться. Некоторые в результате столь опасного маневра срывались вниз, однако большинство исхитрилось удержаться на отвесных стенах, и вслед беглецам полыхнул энергетический залп, выдержать который не смогла бы ни одна защитная оболочка.

Призрачная сфера успела преодолеть две трети намеченного Антоном пути, снижаясь и одновременно двигаясь в сторону пробитой между мирами бреши, когда первые разряды чужеродной энергии настигли ее, заставив слабое мерцание неистово вспыхнуть, превращая мутный шар в пылающий болид, внутри которого как в ловушке оказалось заперто около полусотни защитников Цитадели.

Антон ощутил резкий жар, и одновременно горло сжал спазм удушья.

Он боролся изо всех сил, стараясь поддержать целостность защитного кокона, от его неистовых усилий содрогнулась сама реальность. Теперь пагубные искажения приняли глобальный характер: даже прочные, казавшиеся незыблемыми стены укреплений вдруг начали деформироваться, от них к пылающему шару тянулись зримые энергетические потоки, которые, вливаясь в защиту, гасили неистовое пламя… на миг реальность приняла совершенно жуткий, неправдоподобный вид: волны деформаций захватили не только постройки — исказились земля и небо, а шар, казалось, завис на одном месте, привязанный к множеству опор толстыми, похожими на туго сплетенные канаты мутными потоками энергетических выбросов.

Такими запомнил роковые мгновенья Шевцов. Как они виделись остальным, он не знал — мир рушился на его глазах, произошло самое страшное, что могло случиться: его неистовое желание было воспринято окружающим пространством, и теперь все вокруг оказалось подчинено лишь одному порыву — любой ценой удержать защитный кокон от полного разрушения.

Только сейчас он осознал истинную мощь пришлых — даже всей энергии подвластного ему пространства не хватило, чтобы полностью погасить огонь, отразить направленные потоки чужеродного излучения… Несколькими секундами позже защитный кокон распался на высоте десяти метров над поверхностью видоизменившейся тверди, которая потеряла свои свойства, став похожей на податливое коварное болото.

Защитники Цитадели, окружавшие Шевцова, падали в энергетическую топь, мгновенно растворяясь в ней, и только он сам, удерживая последними усилиями воли ближайших воинов от рокового падения, продолжал скользить в сторону бреши, не касаясь разрушающейся поверхности, пока серая хмарь межмирья не всколыхнулась вокруг, породив ощущение леденящего пронзительного холода.

Все… Здесь заканчивалась его власть над пространством.

Он в полном изнеможении рухнул на что-то упругое, понимая, что отныне сам превратился в изгоя…

* * *

У каждого мира свои законы. Это утверждение с одинаковой справедливостью можно соотнести как. с моральными нормами, царящими в определенном обществе, так и с поведением силы, формирующей ту или иную данность, которая есть отражение воли единственного существа (реже — группы существ), правящего реальностью.

Антон не помнил случая, чтобы закономерность, ставшая для него аксиомой, подвергалась сомнению. Ни один мир не может существовать сам по себе…

И вот он потрясенно созерцал, как выглядит реальность, лишившаяся всякого смысла, утратившая хозяина, а следовательно, формирующую и поддерживающую ее волю.

Темное, сумеречное пространство простиралось перед ним. Как будто впереди лежало продолжение серой субстанции межмирья, но Шевцов понимал — это не так. Он видел погибшую реальность.

Посреди мертвого пространства, которое покрывали замысловатые волны искажений, возвышалась частично разрушенная, скрученная, согнутая самым противоестественным, невероятным образом Цитадель, которая в первозданном виде была как две капли воды похожа на его собственный замок.

— Здесь никого нет, — озираясь, заметил Дилиан Ортега — единственный человек, которому удалось спастись вместе с Шевцовым. Третьим членом их небольшой группы был инсект с коротким шипящим именем Шашир.

Эммануил Корлели правил этой реальностью. Он был давним соратником Шевцова. Данный мир, попавший под власть бездомных кочевников, они когда-то вместе отвоевывали, общими усилиями возводили цитадель, и вот… Антон с ужасом смотрел на прихотливо скрученную, уже не пригодную для жизни, навек застывшую конструкцию, понимая, что приблизительно так же выглядит и его собственный мир, по которому прокатилась уничтожающая волна деформаций.

— Мы не пойдем туда, — произнес Шевцов, с трудом заставляя себя отвести взгляд от пагубной для рассудка картины.

— А куда мы направимся? — спросил Дилиан, и от Шевцова не ускользнул тот факт, что в обращении к нему не прозвучало привычного «господин».

Что ж… наверное, это справедливо. Теперь они равны.

— Думаю, нам нужно повернуть к руслу высохшей реки, — вставил свое замечание Шашир. — Там нет преград межмирья.

— Считаешь, что легкий путь безопасен? — усмехнулся Ортега. — Не один ты такой умный.

— Не спорьте, — произнес Антон. — Нам необходимо всего лишь переждать некоторое время.

— Зачем?

— Машины, что разрушили наш мир, уйдут. А мы вернемся, когда реальность полностью омертвеет.

— Зачем ждать? — Дилиан поежился, оглядываясь вокруг. — Разве мы не можем вернуться сейчас… господин?

— Нет, — покачал головой Шевцов. — Чтобы прорваться, я высвободил огромное количество энергии. Сейчас в нашей реальности все еще бушует ад искажений. Нужно выждать, пока все успокоится, а потом пробовать возродить мертвое пространство.

— А почему не попробовать тут? — Дилиан топнул ногой по застывшему пологому валу, в котором, словно в стекле, оказались замурованы замысловато перекрученные между собой предметы, растения, детали странных машин.

— Я не ощущаю присутствия Эммануила. Без него пробудить данную реальность практически невозможно. Ты же знаешь закон, Ортега. Каждый мир подвластен своему исконному хозяину.

— Даже не попробуешь?

— Не стану тратить зря силы, — ответил Антон. Он присел на изгиб полупрозрачного, остекленевшего вала, в который превратилась искаженная почва, и добавил: — Я чувствую себя опустошенным.

Дилиан, прищурившись, посмотрел на скрученную неистовой силой Цитадель и махнул рукой:

— Ладно, я с вами.

Антон едва ли расслышал его последнюю фразу. Взгляд Шевцова, рассеянно скользивший вдоль замысловатого изгиба, вдруг наткнулся на нечто любопытное.

Несомненно, поблизости подверглась разрушению одна из непонятных машин, что атаковали его мир. По крайней мере сквозь принявшую вид стекла поверхность он ясно различил расколовшийся кожух точно такого же цилиндра, что исторгали из своего чрева пораженные механизмы. Во время атаки он не успел уделить должного внимания деталям и сейчас в замешательстве всматривался в толщу искажения.

— Шашир, Дилиан, посмотрите!..

Человек и инсект обернулись.

Некоторое время они всматривались в толщу остекленевшей субстанции. Внутри расколовшегося цилиндра ясно просматривалась фигура логрианина.

— Такие цилиндры выбрасывали машины, прежде чем взорваться, — произнес Шашир, обернувшись к Шевцову. — Значит, это двухголовые управляли вторжением?

Антон покачал головой, указав на другой цилиндр, просматривавшийся в нескольких метрах от первого. Он также оказался расколот при деформации, но внутри был замурован уже не логрианин, а инсект.

— Пленники. — Антон вспомнил, как энергетическое поле, окутавшее защитника цитадели, сворачивалось в цилиндрический кокон. — Машины хватают всех, кто попадается на их пути.

— Зачем?

— Не знаю, — пожал плечами Шевцов. — Количество миров неисчислимо. Кто и где породил эти механизмы, мне неизвестно.

— Порождение больного рассудка. — Дилиан отвернулся, сплюнув на искаженную землю. — Только сумасшедший мог сотворить такое.

Антон ничего не ответил ему. Искажение являлось лишь следствием, и создал его не больной рассудок гипотетического шизофреника, пославшего машины на завоевание иных миров. Реальность исказилась от бушевавших тут энергий, а когда они иссякли, все сущее застыло в полном стазисе.

«Если бы я заранее знал о вторжении, увел бы обитателей замка к руслу реки», — пришла в голову здравая, но запоздалая мысль.

Это походило на наитие. Внутренне он был уверен: машины проследовали бы строго определенным маршрутом и, не обнаружив добычи, углубились бы в сопредельный мир.

Откуда в нем такая уверенность, Антон не знал. Жестокое потрясение развеяло оцепенение безвременья, что владело рассудком, и из глубин памяти то и дело выскальзывали обрывочные, не связанные с днем сегодняшним фрагменты былых знаний. Вероятно, когда-то давно они имели для него основополагающую ценность, но потом оказались забыты…

— Пошли, чего стоять, — резко произнес он. — Может, у русла мы найдем друзей. Не верится, что Эммануил оказался пленником машин. — Он указал взглядом на застывшие волны искажений, немо свидетельствовавшие о чудовищной напряженности схватки, что бушевала тут некоторое время назад.

* * *

Пересохшее русло исстари являлось единственной дорогой, связующей между собой отдельные миры. Идти по ней можно было до бесконечности, Антону доводилось беседовать с путешественниками, пришедшими издалека, но ни разу он не слышал о том, чтобы пересохшее русло где-то обрывалось.

Видимо, постулат о бесконечности Вселенной был справедлив. Нет у нее ни начала, ни конца.

Граница разрушенного мира четко обозначилась впереди спустя несколько часов изнурительного марша. Пологая впадина с двумя наклонными симметричными берегами именовалась руслом, но Антон, сколько ни напрягал память, не мог вспомнить, чтобы здесь когда-нибудь текла вода. Однако название оставалось неизменным. Откуда бы ни приходили существа, с которыми ему доводилось беседовать, они именовали дорогу, по которой передвигались, именно руслом, не в силах объяснить, почему им в голову приходит именно такое название.

«А как я определил, что замок атакуют машины?» — мысленно задался вопросом Антон. Ему до сих пор была непонятна та уверенность, с которой он, не колеблясь, классифицировал враждебные создания, сразу же распознав их сущность. Нет, конечно, термин «механизм» не являлся для него чем-то загадочным, — множество созданных им самим приспособлений облегчали жизнь обитателям цитадели, помогая выполнять тяжелые или рутинные работы. Существенная разница заключалась в том, что в мире Шевцова ни один механизм не мог работать сам по себе. А эти обладали волей и целеустремленностью — качествами, присущими лишь живым существам… и в то же время они оставались холодными, равнодушными, их не заботил факт собственного бытия — судя по всему, они уже давно продвигались через стены межмирья, неся хаос и разрушение, пленяя существ, обитающих на просторах разоренных их вторжением миров. Равнодушные к содеянному, не отягченные собственными потерями, эти исчадия разрушали и разрушались сами с одинаковым равнодушием…

О том, что они пришли издалека, Антону поведала фигура логрианина, навек застывшая в глубинах искажения. Двухголовые ксеноморфы обитали очень далеко, за сотни миров от Данасии.

Шевцов вдруг поймал себя на том, что никогда не задумывался ни над смыслом, ни над структурой окружающего, принимая все как есть.

«Я был хозяином мира. Я менял принадлежащий мне фрагмент реальности с легкостью, недоступной другим существам. Я мог, прилагая усилия, путешествовать через межмирье, и даже в чуждых реальностях мои способности не иссякали вовсе…

Откуда, от кого и по какому праву я получил их?».

Хороший, но риторический вопрос. Что-то шевелилось в глубинах памяти, не находя отклика в сознании, смутные образы, пытающиеся вырваться из потаенных глубин, походили на тени, пугали своей кажущейся чуждостью, хотя, без сомнения, принадлежали ему.

«Я забыл. Забыл несоизмеримо большой отрезок собственной жизни…» — эта уверенность росла в душе, лишая покоя.

Воспоминания пришли внезапно.

Они как раз остановились на границе мертвого пространства, где искажения вздымались, словно сила, деформировавшая мир Эммануила, столкнулась тут с незримой, но неодолимой для нее преградой.

Создавалось впечатление, что русло реки защищено от любых мыслимых воздействий.

С трудом вскарабкавшись на вздыбившийся вал изуродованной почвы, они увидели впечатляющую картину: на дне пересохшего русла застыла одна из машин, подобная тем, что атаковали замок Шевцова. Внешне она выглядела неповрежденной, но тут несомненно кипела схватка: рядом с непонятным механизмом отлогие берега были усеяны телами — повсюду лежали мертвые инсекты. Очевидно, машина, способная преодолевать преграды межмирья, спасаясь от вала деформаций, съехала в русло, по которому в тот самый момент двигался многочисленный отряд насекомоподобных существ.

Схватка, судя по всему, оказалась короткой и больше походила на избиение — машина, несшая в себе энергии, способные рвать материю межмирья, походя справилась со скверно вооруженным и плохо организованным отрядом кочующих из мира в мир инсектов. Такие формирования не являлись редкостью, они возникали волей случая и с такой же легкостью распадались — инсекты редко жили на одном месте, предпочитая перемещаться из одной реальности в другую, промышляя кто чем может — когда грабежом и разбоями, реже трудом. Такое поведение снискало насекомоподобным существам дурную славу среди человеческих миров, хотя Антон до последней минуты не был склонен обобщать, предпочитая рассматривать каждый конкретный случай в отдельности. Из инсектов при должном обращении получались хорошие воины, к тому же они по своей природе являлись великолепными строителями, хотя не каждому приходились по душе их архитектурные творения, выполненные из черного как смоль материала.

Зная, что инсекты тяготеют к теплу, Антон создал в своей реальности несколько мест с соответствующим климатом и благодаря этому практически никогда не имел проблем с кочевым отребьем — оседлые инсекты, постоянно проживавшие в Данасии, сами разбирались со своими собратьями, не позволяя им бесчинствовать. Некоторые, такие, как Шашир, например, служили у Шевцова так долго, что он успел позабыть историю их появления.

Вспышка памяти, которую вызвал вид беспорядочно разбросанных, искалеченных тел, длилась недолго, но несла в себе столько информации, что воздействие воспоминаний для Антона было сравнимо с контузией. Реальность внезапно поблекла, перед глазами, наслаиваясь на панораму русла, вдруг возникла иная картина.

Проливной дождь косыми струями хлестал по площади, барабанил в окна, низвергался мутными потоками воды в колодцы ливневой канализации. Несколько перевернутых машин уже не горели, а лишь лениво сочились горьковатым дымом: пламя погасила внезапная гроза, от приближения которой в одну минуту потемнело небо, превратив жаркий удушливый полдень во влажные сумерки.

Посреди центральной городской площади возвышалась громада космического корабля, совершившего посадку ранним утром. Его вид внушал невольный ужас — посадочный модуль своими формами напоминал трехпалую кисть исполинской руки, отсеченную в районе запястья. Три длинных суставчатых «пальца» служили опорой для конструкции, из которой незадолго до полудня появились захватчики.

Население небольшого города-колонии, совсем недавно основанного на одной из окраинных планет скопления О’Хара, сидело по домам, — силы безопасности оповестили жителей о несанкционированном вхождении корабля инсектов в околопланетное пространство еще ранним утром. Командир сил самообороны посоветовал не выходить на улицу, заверив, что ситуация под контролем.

Но какой, к фрайгу, контроль, когда спускаемый модуль дикой семьи инсектов торчит посреди главной площади города?!

Антон испытывал раздражение. Он был человеком сугубо гражданским, да и межпланетной политикой данного сектора пространства особо не интересовался — дипломированный экзобиолог, он работал на колониальную администрацию и находился тут в командировке. Исследования экзосфер новых планет поглощало все его рабочее, да, что греха таить, и свободное время тоже, поэтому Антон к тридцати годам не обзавелся ни семьей, ни домом, зато был увлечен любимым делом и, не тяготясь многочисленными командировками, успел скопить приличную сумму на одном из счетов банка Стеллар.

Единственное, чего он не выносил, — это когда ему откровенно мешали, ломая планы исследований, поэтому вынужденное бездействие, усугубившееся после того, как оборвался информационный канал и погасла сфера интервизора, вызывало у него глухое раздражение.

Страха в тот момент, когда в дверь его дома что-то глухо ударило, он не испытывал.

Из элементарной предосторожности Антон встал с кресла, в котором коротал часы вынужденного бездействия за просмотром электронного обозрения «Все миры», и направился к спуску в убежище, которым обязательно оборудовалось любое здание в первичных поселениях молодых колоний.

Инсекты, конечно, могут перевернуть весь дом, но им нипочем не вскрыть дверь из керамлитового сплава. В так называемом «индивидуальном отсеке выживания» имелся запас воздуха, воды и продуктов, так что жизни Антона ничто не угрожало. Конечно, перспектива просидеть неопределенное время взаперти, дожидаясь, пока военно-космические силы Совета безопасности миров отреагируют на вторжение, совсем не радовала, но выбирать не приходилось. Откровенно говоря, Шевцов не боялся инсектов, ему был привычен вид ксенобиологических жизненных форм, проблема заключалась лишь в том, что «дикие» семьи насекомоподобных существ не зря получили такое название: они не принимали участия ни в каких межрасовых или межпланетных соглашениях, жили сами по себе, по сути наплевав на законы Конфедерации, которая только приступила к первичному освоению свободных планет в недавно открытом скоплении О’Хара.

Симпатии или антипатии тут были ни при чем. От существ, представленных по большей части неразвитыми формами, а значит, живущими по диким, нецивилизованным законам грубой силы, можно было ожидать любых неприятностей. Раса общественных насекомых — инсектов выработала в процессе эволюции особый механизм выживания: при длительном воздействии неблагоприятных условий внешней среды либо при перенаселении часть особей начинала стремительно регрессировать, превращаясь в послушных исполнителей воли Главы Семьи. После улучшения ситуации либо оставшись в полном одиночестве, любой инсект мог вернуться в состояние «мыслящей формы» или первично развиться до нее, пробуждая знания прошлых поколений, заложенные в каждую особь на генетическом уровне.

В любом случае рисковать не стоило…

С такими мыслями Шевцов спустился по короткой лестнице, остановился подле массивных, плотно запертых герметичных дверей и только тут вспомнил, что забыл наверху, в гостиной, свою статкарточку.

Конечно, аварийные ситуации, связанные с различными обстоятельствами, предполагали вторичную систему доступа — человек мог элементарно потерять документ при стихийном бедствии или иной катастрофе, но подтверждение его полномочий, в обход стандартной процедуры допуска, займет три-четыре минуты, в то время как данные со статкарточки считываются сканером за пару секунд.

Торчать подле запертых дверей, терпеливо ожидая, пока сканеры произведут идентификацию по набору уникальных признаков и впустят его внутрь, показалось Антону несерьезным. «Десять ступеней вверх, пара метров до стола и назад», — подумал он, возвращаясь в гостиную.

…Он едва успел протянуть руку к злополучной статкарточке, как у дверей раздался странный, показавшийся жутковатым царапающий звук, вслед за которым внезапно и оглушительно прогрохотала автоматная очередь.

Шевцов застыл, словно изваяние. Секунду назад он не мог и предположить, что способен испытать приступ леденящего душу страха, который заставит его оцепенеть. Но все когда-то познается впервые.

Дверь внезапно подалась внутрь комнаты, сквозь огромные уродливые дыры, наискось перечеркнувшие пластиковое полотно, хлынули солнечные лучи, высвечивая замысловатые завитки дыма, затем раздался мощный удар и преграда рухнула…

Гроза на улице закончилась, тучи разогнало ветром.

Хороший был день…

В изуродованном дверном проеме стоял инсект.

Антону как экзобиологу был хорошо известен данный вид разумных существ, но в этот раз все почему виделось иначе, совершенно в ином, отталкивающем свете. Насекомообразное существо достигало полутора метров роста, хитин его панциря влажно и неприятно поблескивал. Сегментированное брюхо казалось белесым, остальные покровы варьировались по окрасу от темно-коричневого на спине до грязного, болотно-зеленого, покрывавшего хрупкие на вид конечности, которые смотрелись как уродливая пародия на человеческие. И руки, и ноги инсектов выглядели будто приклеенными по бокам заостренного книзу туловища.

Шевцов, все еще пребывая в оцепенении, понял, что инсект рассматривает его.

Голова насекомоподобного существа не имела четко выраженной шеи и казалась воткнутой в плечи. Стык головы и покатых плеч закрывали растущие внахлест подвижные хитиновые пластины, по которым тянулся незамысловатый природный узор из бурых пятнышек, похожих на сыпь от болезни. Огромные фасеточные глаза, смещенные ближе к ушным отверстиям, придавали застывшим чертам инсекта угрожающий вид, дыхательные щели, занимавшие центр лица, располагаясь «елочкой», мерно подрагивали, втягивая воздух. Из-под жуткой, вдавленной имитации носа резко выступали роговые челюсти, способные обкусывать и мелко измельчать как растительную, так и животную пищу.

И все-таки Антона более всего поразил не внешний вид твари, а элементы его экипировки и оружие, которое инсект держал в своих тонких лапах. Снаряжение бойца являлось человеческим, в этом не было никаких сомнений, стоило бросить один-единственный взгляд на удобную «разгрузку», ладно пригнанную поверх природного хитинового «бронника»…

Теперь Шевцову стал понятен источник оглушительного грохота, который не могло создавать импульсное оружие. Инсект сжимал в своих лапах «АРГ-8» — раритетную штурмовую винтовку, наследие отгремевших много веков назад войн.

Немое созерцание вломившейся в дом инопланетной твари заняло несколько секунд — всего пару глухих ударов сердца, отдавшихся в висках ощущением горячего тока крови.

Адреналин.

Шевцов никогда не испытывал подобной смеси оцепенелого ужаса и обжигающего, отдающегося бесконтрольной дрожью мышц возбуждения, идущего из потаенных глубин организма, где до поры дремали древние как мир инстинкты.

Он понимал: еще секунда, и инсект, не задумываясь, застрелит его.

Жуткие вещи вытворяет сознание в мгновенья смертельной опасности. Время утрачивает смысл, превращаясь в субъективную вечность, остатки здравого смысла, грубо попранные ужасом, тщетно цепляются за соломинку растоптанных знаний, пытаясь убедить хозяина: он не выстрелит… но ствол «АРГ-8» уже начинает медленное движение вверх, и вырвавшийся из-под контроля страх физической смерти тут же топит сознание в мгновенном предвидении: Шевцов действительно успел представить, как тяжелые пули древнего оружия ударят его в грудь, пятная стену за спиной влажными плевками окровавленной плоти, горло сжал внезапный спазм удушья, а тело, уже неподконтрольное разуму, внезапно освободилось от ступора, и Антон, никогда не ввязывавшийся ни в драки, ни в какие-либо иные неприятности, вдруг рванулся вперед, двумя руками резко опрокинув стол…

Это походило на кошмарное наваждение.

Инсект выстрелил, но пули лишь с треском пробили столешницу; в следующий миг в голову насекомоподобного существа с тошнотворным звуком ударил подвернувшийся под руку Антона увесистый сувенирный письменный прибор, подаренный Шевцову несколько лет назад коллегами из института ксенобиологии.

Он плохо соображал, что делает, — инсекта отшвырнуло назад, от удара тяжелого предмета лопнул хитин и по застывшим чертам лица-маски вдруг потекла розоватая сукровица. «АРГ-8» выскользнула из ослабевших пальцев насекомого, и громкий стук падения штурмовой винтовки внезапно вывел рассудок Антона из страшного оцепенения.

Вторгшийся в его дом инсект медленно сползал на пол, скользя спиной по косяку выбитых дверей. Его выпуклые фасеточные глаза помутнели, что для Шевцова являлось неоспоримым признаком наступившей смерти.

«Дьяволы Элио… Я убил его…».

Последняя мысль гулко отдалась в очнувшемся рассудке порывом иррационального, запоздалого раскаяния, которое тут же испарилось, как только взгляд скользнул выше: в проеме дверей виднелся фрагмент улицы, где подле фасада противоположного здания, отреагировав на выстрелы и шум, остановились два вооруженных инсекта.

Вид безвольно сползающего по косяку двери сородича не мог быть истолкован ими двояко.

Антону казалось, что смерть пялится на него выпуклыми глазами целую вечность, хотя с момента, когда прогрохотала выбившая дверь очередь, прошло едва ли десять-пятнадцать секунд.

Его вновь начала сотрясать бесконтрольная дрожь. Вряд ли он смог бы спастись, действуя разумно, но рассудок вновь утонул в адреналине. Куда подевалась его терпимость — Антон боялся и ненавидел этих тварей каждым нервом, каждой клеточкой своего тела. Он даже не представлял, что на свете бывают чувства подобной силы, а жизнь способна вихриться сумасшедшим калейдоскопом событий, в которых словно принимает участие кто-то другой, посторонний, но не ты…

Он рухнул на пол рядом с мертвым инсектом, одной рукой подтаскивая к себе его тело, а другой на ощупь нашаривая осклизлый от сукровицы приклад автомата.

Оглушительная очередь прогрохотала прямо над головой, тело мертвого ксеноморфа несколько раз судорожно дернулось, принимая предназначенные Антону пули, а он уже отползал в глубь комнаты, сжимая в руках тяжелое, абсолютно непривычное оружие, с которым мог обращаться разве что по наитию.

Нет… Это не со мной…

Он сжался в углу, вздрагивая всем телом на звук коротких очередей, визг шальных рикошетящих пуль наполнял сознание неизбывной тоской, смерть, казалось, пляшет рядом, в каком-то миллиметре от неистово желающего жить тела…

В дверном проеме появилась неправдоподобно удлиненная, угловатая тень. Пальцы до боли впились в приклад, сенсорный бугорок гашетки поддался под чрезмерным усилием, но выстрелов отчего-то не последовало, хотя Шевцов внутренне сжался, предчувствуя еще одну смерть.

— Эй, поосторожнее с этой штукой!

Голос, усиленный аудиосистемой боевого скафандра, пророкотал, как раскат грома.

Внутри все обмякло.

Человек.

В комнату действительно вошел человек, и вслед за тонкими всхлипами сервоусилителей мускулатуры установилась жуткая, гробовая тишина.

— Ну? — разбил ее тот же рокочущий голос. — Ты живой?

— Ин-н-нсекты… — противно заикаясь, выдавил Шевцов.

— Я с ними разобрался, — спокойно сообщил голос. — Давай, поднимайся. Почему не в убежище?

— Я не успел…

— Ладно, разберемся. Только опусти ствол и прекрати жать на предохранитель.

Антон медленно скосил глаза, посмотрел на оружие. Вояка… Вместо гашетки, которая располагалась на пистолетной рукояти громоздкого и тяжелого оружия, он действительно изо всех сил продолжал давить побелевшими от напряжения пальцами на выступ предохранителя.

— Давай, отложи оружие в сторону. Некогда мне тут нянчиться с тобой. В городе полно инсектов — это дикая семья, им до одного места наши законы, усек?

— Ты… Ты что, не боишься их?

За дымчатым забралом боевого шлема не было видно лица говорившего, но его слова звучали уверенно, они несли надежду, что эта дикая история все же может разрешиться благополучно.

— Чего мне бояться в боевом скафандре? Из «АРГ-8» его можно разве что поцарапать. — Антону показалось, что незнакомец усмехнулся. — Давай договоримся: ты сейчас спустишься в убежище и будешь сидеть тихо, как змееед с Прокуса, которому нечаянно наступили на хвост. А я тут погляжу в окрестных домах — может, кто еще нуждается в помощи… Не дрейфь, нам сообщили, что десант ВКС Конфедерации будет высажен часа через три, это по максимуму. Все уладится, вот увидишь.

Антон отчаянно хотел верить каждому услышанному слову. Он положил на пол тяжелую штурмовую винтовку и встал, опираясь о компьютерный терминал, озираясь в тщетной попытке отыскать взглядом злосчастную статкарточку.

В следующий миг в дверной проем ударила длинная тугая очередь.

Шевцов видел, как пули, высекая искры, с визгом рикошетят от бронепластин боевого скафандра, затем что-то дважды с силой ударило его в грудь и в живот, дыхание мгновенно оборвалось, что-то обжигающее, горячее хлынуло сквозь пальцы, которыми он инстинктивно схватился за грудь.

Кровь.

Как много крови…

Сознание крутанулось, будто он внезапно сорвался в пропасть.

Краски гасли. Все двоилось перед глазами, тупая, парализующая боль осталась последним и единственным ощущением тела.

Нет. Не последним. Инстинктивно зажимая ладонями смертельную рану, Антон вдруг почувствовал под окровавленными пальцами какой-то колючий катышек.

Последним усилием он приподнял голову, и прояснившийся на миг взгляд вдруг поймал прощальный поцелуй жизни — окровавленный черный кристалл, который Шевцов носил на тонкой цепочке, никогда не расставаясь с ним, даже во сне…

Смерть обратима.

Он видел мир.

Мир, умещающийся на ладони…

Затем сознание поглотила тьма.

* * *

Шевцов медленно, будто в страшном сне, повернулся, впившись потемневшим взглядом в фигуру Шашира. Ни для кого не секрет, что инсекты по своей природе телепаты, но в обычной обстановке они могут воспринимать только целенаправленные, адресованные именно им мысли людей. Видимо, ярость Антона оказалась столь внезапной и необузданной, что Шашир не просто отшатнулся — его отшвырнуло прочь на добрый десяток метров.

— Господин… — сипло пробормотал он на скрежещущем языке своего рода.

— Я убью тебя! — Шевцов, не контролируя себя, рванулся к упавшему инсекту, и вдруг его ярость словно налетела на прозрачную, звонкую стену: он с кристальной ясностью вспомнил, как давно и верно служил ему этот воин.

Чувства отхлынули так же внезапно, как и появились, оставив после себя лишь легкую озабоченность, совершенно безликую перед остротой тех эмоций, что бушевали в рассудке мгновенье назад. Словно по его мыслям прошлись ластиком, стирая их до состояния бледного, едва различимого отпечатка настоящих человеческих порывов.

«Где я?

Что со мной?

Неужели я мертв… или сплю?…».

Антон с трудом повернул голову, заставив себя оглядеться вокруг. Волны искажений вздымались прямо из-под ног и внезапно обрывались, будто обрезанные ножом там, где заканчивалась разрушенная реальность и начиналось русло пересохшей реки.

«Когда-то я знал… Знал смысл сущего, включая и эту реку, давно превратившуюся в сухопутный тракт. Куда же подевалась эта память, почему поблекли, истерлись чувства, что я представляю собой сейчас?».

Кричащие вопросы, брошенные самому себе, воспринимались разумом словно слабые, неумелые пощечины, призванные привести в чувство упавший в обморок рассудок.

Он вспомнил себя, стоящего на верхнем укреплении обреченной Цитадели, и невольно сравнивал пробудившиеся в памяти мгновенья неимоверно далекой жизни с теми ощущениями, что он испытывал перед лицом куда более страшной опасности, чем дикая семья инсектов, вторгшаяся на безымянную планету-колонию.

Разница в эмоциональном восприятии ситуаций была огромна, разительна…

Стоп.

Что такое планета? И почему память четко связывает с этим термином другой: колония?

Шевцов словно окаменел. Боковым зрением он видел, как поднялся на ноги ничего не понимающий Шашир, как исподлобья косится на него Дилиан Ортега — бесстрашный и столь же равнодушный воин. Неужели и для него кричащая острота поступков давно притупилась, как поржавевшее, бессильное быть оружием лезвие неухоженного клинка?

«Какие странные слова и мысли. Сравнения, в которых мало смысла… Или я просто забыл их значение?».

Экзобиолог.

Планета. Колонии. Звезды…

Окровавленный кристалл на холодеющей ладони.

Ему вдруг захотелось закричать так, чтобы мертвая реальность вновь взъярилась волнами искажений. Чтобы вокруг происходило что-то, отличное от обыденности или…

Или он сойдет с ума?

Он ощущал возвращающуюся ярость, но не мог назвать по имени своего чувства.

— Господин! — Рука Ортеги легла на плечо. — Что с вами?

— Я не знаю… — хрипло ответил Антон, с трудом удерживая себя от резкого движения.

— Мы собирались идти по руслу реки. Вот оно, перед нами. Зачем ждать?

— Ты… — Шевцов резко повернулся, посмотрев в глаза воину. — Ты тоже забыл, что означает «чувствовать»?

Дилиан непонимающе уставился на Антона.

— Я привык исполнять приказы, — наконец произнес он. — Или, на худой конец, слушать голос здравого смысла.

— И что тебе подсказывает здравый смысл?

— Ничего хорошего. Наш мир разрушен. Если не восстановить его — превратимся в бездомных.

Шевцов криво усмехнулся. Что-то незримо изменилось в нем за эти минуты.

— Допустим, мы восстановим мир. И что потом? Станем жить как раньше, не задумываясь, кто мы и зачем? Только не выйдет… Они, — Шевцов красноречиво кивнул в сторону застывшей на откосе машины, — вернутся. И вновь лишат нас всего.

Дилиан задумался, и, когда его чуть хрипловатый голос зазвучал вновь, в нем уже не было раздражающей рассудительности, а звучали слабые нотки эмоций:

— К чему ты клонишь? Если не восстановить мир, нам придется скитаться по чуждым пространствам!

— Я хочу знать, что произошло, — сухо ответил Шевцов. — Мы должны добраться до логова машин, пока не существует тоннель, ведущий через преграды межмирья.

— Хорошая идея. — Глаза Ортеги холодно блеснули. — Я всегда считал, что лучший способ защиты — это нападение. Вот только мне кажется, что из подобной затеи ничего не выйдет. Нам предстоит двигаться по чужим пространствам, преодолевая сопротивление. Машины двигались быстро. В них заключена непонятная сила.

— Ты к тому, что бреши затянутся прежде, чем мы пройдем через них?

— Да.

— Тогда воспользуемся вот этим, — Шевцов указал на механизм.

На миг в глазах Дилиана холодный блеск сменился выражением безграничного удивления. Антону Казалось, что воин смотрит на него, как на сумасшедшего.

Не было смысла препираться, тем более что он не мог ни втолковать, ни внушить Ортеге или Шаширу того чувства подспудной уверенности в собственных силах, которая сидела на постоянной подпитке у очнувшихся воспоминаний.

В мире нет ничего невозможного. Все, созданное одним разумным существом, при определенных усилиях может быть успешно понято и использовано другим. Кто-то в далеком прошлом говорил ему эти слова, вот только Антон, сколько ни силился, не мог вспомнить, кто именно.

Ему оставалось лишь одно: на деле проверить их справедливость.

* * *

Ортега и Шашир не спешили присоединиться к нему, молча наблюдая, как Шевцов направляется к остановившейся машине, перешагивая через тела павших в бою инсектов.

«Наверное, они думают, что я рехнулся и иду навстречу собственной гибели», — подумал он.

Нет. Чем ближе подходил Антон к непонятному механизму, тем сильнее становилось чувство уверенности: никто не станет причинять ему вред. Как соизмерялись подобные ощущения с окружающей обстановкой и событиями последних часов, он не мог объяснить даже самому себе, однако останавливаться на полпути не собирался. Мешала та самая вспышка травматической памяти, что вырвалась на простор сознания — он не хотел возвращения в состояние покоя, его тянула опасность, рассудок умолкал, когда сердце вдруг начинало выбиваться из ритма и ощущалось в груди.

С ним происходило что-то необыкновенное. Словно вся благополучная бесконечность существования являлась противоестественным сном, а сейчас пробуждалась явь, острая, страшная, но влекущая…

За этими мыслями он едва заметил, как подошел к машине.

Остановившись, Шевцов внимательно осмотрел ее, убеждаясь, что не все так страшно, как рисовало воображение. По некоторым характерным признакам он без труда определил, что конструкция создана человеком — логриане и инсекты мыслили несколько иначе, и создаваемая ими техника отличалась рядом характерных особенностей. Хараммины предпочитали не создавать собственных машин, а пользоваться чужими наработками.

Рука Антона коснулась брони.

Ответом послужил тупой, ноющий холод. Он не знал, что последует дальше, каждый нерв был напряжен до предела, все чувства обострились, словно произошло внезапное перерождение его внутреннего «я», он был готов к чему угодно… но только не к тому, что произошло в следующий миг.

Расположенный в борту машины овальный люк бесшумно скользнул в сторону, открывая взору внутренний отсек, освещенный мягким желтоватым светом.

Он не отшатнулся, не отнял ладони от прохладной брони, лишь в голове промелькнула мысль… или фраза? — принадлежащая той холодной, расчетливой силе, что управляла данным механизмом:

«Вы опознаны как существо человеческой расы. Добро пожаловать на борт, пилот».

* * *

Нет, все-таки по здравом размышлении происходящее походило на нереальный мистический сон. Он ведь совсем недавно сражался с подобными механизмами, и вдруг в его рассудке звучит недвусмысленное доброжелательное приглашение войти внутрь, сопровождаемое непонятным термином «пилот». Возможно, так звали прежнего, отсутствующего сейчас либо погибшего хозяина этого грозного механизма?

Узнать правду можно было лишь одним образом — принять приглашение.

Антон вдруг остро ощутил, что испытывает такие же чувства, как те, что присутствовали в его жутком воспоминании.

«Что произойдет, когда я перешагну порог? Стану я пленником или обрету власть над неведомой, но доказавшей свое разрушительное могущество силой?».

Он шагнул в мягкое желтоватое сияние с таким чувством, будто делал шаг в пропасть.

Ничего непоправимого не случилось.

Внутри машины располагались три отсека. Тот, куда попал Шевцов, был расположен посередине и представлял собой длинный узкий проход, вдоль стен которого располагались наклонные капсулы, забранные в конструкции, очевидно предназначенные не только для крепления, но и катапультирования двухметровых цилиндров в случае критических повреждений несущей их машины.

Антон огляделся. Все цилиндры были пусты, проход с обеих сторон оканчивался одинаковыми овальными люками в человеческий рост.

Несмотря на оторопь, Шевцов заставил себя обернуться и пройти по проходу до одного из них. Он ожидал, что люк откроется, но ошибся. Не помогла и ладонь, которую он приложил к выделяющейся среди пластиковой облицовки металлической пластине.

Вход в кормовой отсек был закрыт.

Тогда Шевцов развернулся и пошел в обратном направлении.

На этот раз его желание проникнуть в следующее помещение не встретило препятствий. Люк услужливо скользнул в сторону, скрывшись в переборке, как только он приблизился к преграде.

Антон увидел два кресла, расположенные перед непонятными приборными панелями, несколько плотно состыкованных друг с другом экранов, дающих хороший обзор, и еще много непривычных взгляду деталей, образующих некое логически завершенное пространство тесного помещения.

Не зная, что предпринять, Шевцов некоторое время напряженно рассматривал отсек, а затем, подчинившись интуитивному порыву, сделал шаг вперед и сел в кресло. Оно моментально пришло в движение, словно старалось обнять его, пластично деформируясь, настраиваясь на анатомию и вес человеческого тела.

— Датчики обратной связи подключены. Система функционирует в автоматическом режиме. У вас есть возможность прервать действие активных программ.

Шевцов слушал спокойный, приятный голос, не зная, как отреагировать на него.

— Что произойдет, если я прерву действие программ?

— Автопилот в автоматическом режиме проложит обратный курс. Мы вернемся к месту постоянной дислокации, — пояснил голос.

«То есть машина будет двигаться в обратном направлении? Туда, откуда пришли сонмища подобных ей механизмов?» — обожгла разум Антона догадка.

— Я могу позвать своих друзей? — с некоторым опасением спросил он.

— Внешняя аудиосистема включена. Говорите.

— Дилиан, Шашир, идите сюда! Забирайтесь внутрь механизма!

На экранах обзора было видно, как человек и инсект после некоторого колебания с опаской приблизились к люку и заглянули внутрь.

— Господин, ты жив? — раздался хриплый, взволнованный шепот Ортеги.

— Жив. Залезайте!

* * *

Машина скользила в полуметре от поверхности земли, в автоматическом режиме повторяя все неровности рельефа, ни разу не сбившись с курса, не натолкнувшись на препятствие, придерживаясь наикратчайшего расстояния между пробитыми в метрике межмирья брешами.

Неведомые… или прочно позабытые чувства и мысли тревожили рассудок, порождая вопросы, ответы на которые, как надеялся Антон, откроются в конечном пункте их пути.

Только где он? Тонкая курсовая нить, проложенная по замысловатой и малопонятной схеме, вела через десятки миров, уходя в такие глубины мироздания, где, возможно, никогда не бывал ни один человек.

А как же тогда машины? Они ведь созданы людьми?

Ортега, которым владели схожие чувства, пробрался по узкому проходу между двумя рядами наклонных капсул и сел во второе кресло рядом с Шевцовым. Посмотрев на приборные панели, он перевел взгляд на обзорные экраны, где простиралась панорама очередной искаженной реальности.

— Как ты думаешь, кого мы встретим в конце пути?

Антон пожал плечами. Он мысленно задавался тем же вопросом.

— Надеюсь, что людей. Только не знаю, какими они будут.

— В смысле?

— Тот, кто отправил машины на разрушение миров и захват их обитателей, преследовал определенную цель. Не думаю, что это доброе побуждение.

— Верно. Ты хочешь вступить с ним в бой?

— Я хочу понять, что происходит. Глупо верить в догмы об абсолютных злодеях. Я кое-что вспомнил, Дилиан, и могу поклясться — их не бывает. Но у любого явления есть породившая его причина и смысл.

— Ты так странно рассуждаешь, что мне непонятны твои слова… Что ты вспомнил? Я никогда не видел тебя таким.

— Смерть, Дилиан. Собственную смерть.

— Ты умирал?

— Если верить воспоминаниям — да. Это произошло очень давно, в абсолютно ином мире. Могу рассказать, если хочешь…

— Пожалуй, не нужно. Хотя я не понимаю: разве можно умереть, а затем воскреснуть?

— Я сам многого не понимаю. Но сила тех эмоций… — Антон говорил задумчиво, уже не обращаясь к Дилиану, скорее высказывая вслух терзавшие его мысли. — Я пережил за несколько минут столько, что хватило бы на целую жизнь. Ты можешь поверить, что когда-то я жил, не имея даже представления о том, как следует обращаться с оружием?

— Нет, — покачал головой Ортега. — Не верю. Ты прирожденный воин.

— Боюсь, меня необратимо изменила смерть.

— Боишься? Разве быть воином, защищать свой дом, своих людей — это зазорно?

— Ты не понимаешь меня. Я не о том. Почему воспоминания никогда не приходили раньше, а вернулись именно сейчас, после вторжения машин? В чем причина? Я больше не могу оставаться прежним. Вся наша долгая жизнь кажется мне какой-то глупой насмешкой.

Дилиан лишь сокрушенно покачал головой.

— Поэтому ты не захотел восстанавливать разрушенный мир?

— Какой в этом смысл? — снова спросил Антон. — Какой смысл строить, зная: может быть, завтра они вернутся и вновь разрушат созданное? Да и неспроста все это…

— Хорошо, господин. — Привычное обращение прозвучало в устах преданного воина с неожиданной резкостью. — Я встану рядом с тобой и буду драться, куда бы ни завезла нас эта машина…

Он внезапно осекся — на обзорных экранах хмарь межмирья в очередной раз просветлела, но взгляду вдруг предстала совершенно необычная картина, непохожая на монотонные, приевшиеся пейзажи мертвых миров.

Они оказались среди сумеречного пространства, по которому, заключенная в знакомые берега пологих откосов, текла тоненькая река… нет, скорее ручеек, состоявший не из воды, как следовало ожидать, а из необъяснимого радужного сияния, словно по дну высохшего русла бежал ручеек света…

Механизм, подчиняясь заложенной в него программе, свернул к руслу.

* * *

— Антон, тебе не кажется, что мы заходим слишком далеко?

— Дилиан, повернуть назад я не смогу.

— Почему?

— Ты же видишь, машиной управляет автоматика. Я понятия не имею, есть ли тут вообще ручное управление.

— А остановить ты ее можешь?

— Не знаю. Хочешь попробовать?

Ортега мрачно промолчал в ответ. Некоторое время он смотрел на экраны, а затем произнес:

— Выходит, вторжение было организовано отсюда? Это ведь явно не человеческий мир?

— Не человеческий, точно, — кивнул Шевцов. — Не психуй. Думаю, мы почти прибыли.

Он старался не выдать растущего внутри беспокойства. Ему тоже не нравилось окружающее пространство, которое казалось сродни той коварной, труднопреодолимой субстанции, что составляла ткань межмирья. Куда ни глянь, везде черные или серые тона, мгла, которая источает тусклый свет, клубится над руслом, принимая очертания непонятных объемных фигур, находящихся в постоянных неторопливых метаморфозах. Угнетающее и таинственное зрелище.

В тесную кабину управления вошел Шашир.

— Приготовься к бою, друг, — мрачно посоветовал ему Ортега.

Выпуклые глаза инсекта, лишенные зрачков, не давали возможности понять, куда именно направлен его взгляд.

— Господин, ты больше не сердишься на меня? — обратился он к Шевцову.

— Нет, не сержусь. Извини, Шашир, я сорвался. Ты никогда не причинял мне зла.

— Тогда можно задать вопрос?

— Конечно.

— Откуда здесь русло реки, господин? Я много странствовал, прежде чем попал в ваш мир, и точно знаю — высохшая река идет по цепочке миров, нигде не ответвляясь в сторону. Древние путешественники моей расы прошли ее всю.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво хмыкнул Ортега.

— Любой член Семьи обладает памятью предыдущих поколений, — спокойно ответил Шашир. — Мои сородичи, появлявшиеся в Данасии, приносили с собой память и делились ею со мной. Русло реки образует огромное кольцо. Если идти по нему очень долго, попадешь в ту же точку, откуда начал путешествие.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. — Шевцов покосился на экраны. — Думаю, это другое русло. Мы прошли через бреши межмирья и оказались там, где не бывал ни один путешественник.

— Другое русло? — переспросил Шашир.

— Да, и как видишь, оно не пересохло до конца. Только я не могу понять, что означает этот радужный ручеек.

В этот момент машина плавно притормозила и остановилась.

— Приехали, — мрачно констатировал Дилиан.

— Давайте договоримся, — произнес Антон, не отрывая напряженного взгляда от экранов. — Держите себя в руках. Что бы мы ни увидели — оружие применяем только для обороны.

— Я должен ждать, пока меня…

— Ты должен держать себя в руках, — оборвал его Шевцов. — И ты, Шашир, — обратился он к инсекту. — Мы в чужом мире, не забывайте. Иногда, прежде чем стрелять, стоит хотя бы попытаться поговорить.

— Не вижу, с кем тут можно общаться.

— Мир не разрушен, — резонно заметил Антон. — Значит, его хозяин где-то тут.

* * *

Они увидели его, едва успев подняться по отлогому откосу, образующему берега обмелевшей реки.

Это был логрианин. Двухголовый ксеноморф стоял на возвышении, окруженный вездесущей серой субстанцией, которая клубилась вокруг таинственной фигуры, то принимая правильные геометрические формы, то вновь превращаясь в безликую мглу.

Шевцов остановился. Вокруг не было заметно присутствия каких-либо иных существ или машин. Только одинокая фигура логрианина, который, находясь в глубокой задумчивости, то сплетал в тугой канат, то вновь расплетал свои длинные шеи, придавала унылому пейзажу некоторое разнообразие.

— Шашир, попробуй обратиться к нему. Я плохо знаю язык логриан. Если он ответит, переведи для нас, ладно?

— А что я должен спросить?

— Просто поприветствуй его.

Логрианин внезапно изогнул шеи, повернув обе головы в сторону пришельцев. Несколько секунд он пристально смотрел на них, а затем медленно, но внятно произнес:

— Я ждал, когда вы прибудете.

Такая форма приветствия несколько обескураживала.

— Ты знал, что мы направляемся в твой мир? — спросил Шевцов.

— Нет. Но я предполагал и надеялся, что рано или поздно кто-то придет ко мне через бреши межмирья.

— Значит, это ты послал машины, уничтожившие столько миров?! — не удержался от гневного вопроса Дилиан.

Логрианин разнес свои головы в разные стороны, будто хотел взглянуть на Ортегу с диаметрально противоположных точек.

— Разве ты, воин, не умеешь различать принадлежность машин к той или иной расе? — осведомился он. — Или ты не понимаешь, что машина, на которой вы прибыли, человеческая?

— Какая разница? — вступил в разговор Шевцов. — Мы используем логрианские устройства, так почему бы тебе не воспользоваться человеческими машинами?

— Отрадно слышать здравые мысли из уст человека. — Казалось, логрианин доволен началом разговора, несмотря на откровенный вызов, прозвучавший в словах Дилиана. — Давайте познакомимся. Меня зовут Ликлот. И я действительно рад вашему появлению. Не думал, что все произойдет так быстро.

— Что именно? — резко осведомился Шевцов. — Мы пришли не затем, чтобы разгадывать загадки. Тебе был задан прямой вопрос, и мы ждем ответа, — кто послал машины разрушать миры и…

— Их послало ВРЕМЯ, — ответил логрианин. — Однако твой гнев неуместен, человек. Да, признаю, если бы машины не начали свой путь самостоятельно, я бы приложил усилия, чтобы побудить их к этому. Хотелось бы знать, в чем вы пытаетесь меня обвинить?

— Многие миры разрушены, в том числе и мой, — мрачно поведал Антон. — Механизмы хватают всех подряд, без разбора, и помещают в непонятные устройства. Тех, кто сопротивляется, они просто уничтожают. Нам лишь чудом удалось избежать гибели. Ты считаешь, что подобные действия должны вызывать восторг или оставаться безнаказанными?

— Ты разочаровываешь меня, человек. — Антону показалось, что логрианин вздохнул, хотя послышавшийся ему звук вполне мог быть словом из шипящего языка ксеноморфов. — Уверен, что машины не причиняли никому вреда… до тех пор, пока вы сами не принялись разрушать их, верно?

Антон на секунду задумался.

Да, он приказал открыть огонь по механизмам, как только те оказались в пределах досягаемости орудий Цитадели. Ну и что из того? Чего он должен был ждать от неведомой силы, прорвавшей барьер межмирья?

— Рискну предположить, что ты сам разрушил свой мир, вызвав волну искажений, — тем временем произнес Ликлот.

Антона сильно раздражала подобная трактовка, но он удержал себя в руках.

— Я защищался. Механизмы хватали моих людей…

— А ты не подумал, что машины просто исполняют свое предназначение?

— Не понимаю, о чем ты.

— Тогда имей терпение выслушать. Неважно, с какими намерениями вы пришли в мой мир. Я имею право требовать, чтобы вы выслушали меня и, прежде чем судить, попытались понять сказанное.

Шевцов оглянулся на своих спутников. Дилиан и Шашир стояли, напряженно ожидая его решения.

— Хорошо, — согласился Антон. — Я слушаю. Мы все слушаем тебя.

Серая мгла в нескольких метрах от логрианина внезапно начала сгущаться, формируя подобие сферы. Спустя несколько секунд муть исчезла, и вместо нее в ограниченном объеме пространства проступила чернота: практически абсолютный мрак, в котором с трудом можно было различить несколько тусклых, размытых пятнышек света. У Антона возникло невольное ощущение, что он смотрит в пропасть, а источники едва приметного сияния расположены очень далеко.

— Что это? — подозрительно спросил Дилиан.

Логрианин повернул к нему обе головы.

— Прежде чем я отвечу, хочу, чтобы вы усвоили одну истину, принять которую непросто.

— Говори.

— Мы все не существуем.

* * *

— То есть как «не существуем»? — резко спросил Шевцов.

— Мы не существуем как биологические формы, — терпеливо пояснил логрианин. — Любой из вас, обратившись к собственной памяти, неизбежно найдет в ней сцену своей гибели. Попробуйте…

Дилиан потрясенно умолк. Его лицо побледнело, потом черты воина внезапно исказила судорога. Антон понимал, что сейчас переживает Ортега.

— Я помню о том, что однажды умер, — произнес он.

— Это хорошо. — Удовлетворенное замечание Ликлота прозвучало зловеще, но Шевцов уже мысленно зарекся делать скоропалительные выводы. — Никто не обладает абсолютными способностями, — тем временем продолжал логрианин. — Многие воспоминания относятся к столь далекому прошлому, что память о них оказывается погребена под впечатлениями более поздних событий.

Перед глазами Антона внезапно встала четкая картина последних мгновений его иной, прежней жизни: он вновь увидел свои дрожащие, окровавленные пальцы и крохотный кристалл, помещающийся на ладони. Именно с ним была связана последняя мысль угасающего рассудка.

Спорить с собственным сознанием показалось ему бессмысленным. То, о чем говорил логрианин, было правдой, но понимания по-прежнему не возникало, слишком далекими выглядели те события…

— Я не могу вспомнить, — мучительно произнес Антон.

— Что именно? — одна голова логрианина повернулась в его сторону.

— Как я попал сюда. Ты можешь пояснить, кто мы и что собой представляем?

Шеи логрианина вновь начали сплетаться.

— Очень давно… Не возьмусь уточнить цифру в реальном летоисчислении… — начал говорить он. — Существовали четыре разумные расы. Это происходило еще до того, как люди с планеты Земля вышли в космос. Одна раса была уничтожена в неравной борьбе с древней формой космической жизни, другая, возомнившая себя бессмертными богами, постепенно измельчала и выродилась… — Он на некоторое время умолк, а затем продолжил прерванную мысль: — Поэтому, когда люди начали свою экспансию в дальний космос, на их пути встретились только две расы: инсекты, — он изогнул шею в сторону Шашира, — и мы, логриане. К моменту нашей встречи эти вселенные, которые вы называете виртуальными мирами, уже существовали, Мои предки разработали уникальные микромашины, размером с небольшой кристалл, которые обладали достаточной мощностью и соответствующей структурой, чтобы принять на свой носитель личность разумного существа. Мы называли их лограми. Каждый логр мог сопрягаться гранями с подобными ему кристаллами. Единение миллионов, а позже и миллиардов логров образовало Логрис — бесконечную цепь миров, в которых продолжали жить разумы многих поколений моей расы.

— А как же люди и инсекты? — не выдержав, спросил Шевцов.

— Когда наши расы встретились, люди обладали достаточно развитыми технологиями, которые во многом превосходили древние разработки. Вы очень могущественная и экспансивная, но непредсказуемая раса. В этом ваша сила и слабость одновременно. В моей памяти сохранились сведения о том, что три цивилизации образовали союз. Людям потребовался Логрис, сначала для восстановления своей межзвездной сети, пострадавшей из-за конфликта с харамминами… Затем мы передали человечеству технологию изготовления самих логров, и начиная с этого момента люди тоже обрели виртуальное бессмертие…

— Ты говоришь, что наша техника превосходила древние аналоги, — опять прервал его Антон. — Зачем нам понадобилось использовать логры?

— Они удобнее, компактнее и технологичнее в производстве, чем кристаллосферы, которыми пользовались люди в своих экспериментах по копированию личности на искусственный носитель, — пояснил Ликлот. — Впрочем, сейчас данный вопрос не имеет решающего значения. Как выражаетесь вы, люди, факт налицо: любой из вас, точно так же как и я, лишь копия бессмертной личности, помещенная в Логрис.

— По твоим словам выходит, что у каждого существа должен быть свой мир… но в таком случае откуда взялись бездомные личности?

— В реальном мире произошли серьезные перемены. Они наступили не внезапно — проблема складывалась на протяжении огромного отрезка времени, а вот ее последствия наступили внезапно. Наша Галактика, как все в этом мире, не вечна. Прошли миллиарды лет, и некоторые звезды начали гаснуть, исчерпав свой ресурс. В плотно заселенной Галактике это явление стало катастрофой, которая усугубилась запоздалым пониманием со стороны расы инсектов, поначалу отвергшей технологии Логриса.

— Почему вы отвергли технологию логров? — Антон обернулся к Шаширу. — Разве твоей расе была безразлична окончательность смерти?

— Мы обладаем генетической памятью, — ответил Шашир. — Каждый вновь рожденный имеет в своем распоряжении опыт всего муравейника. Я лишь смутно помню события, о которых говорит Ликлот, но мне кажется, что бегство в Логрис было вызвано паникой…

— Если у вас не было логров, то как вы очутились здесь? — задал резонный вопрос Дилиан.

— Они воспользовались человеческой межзвездной сетью Интерстар, часть которой проходила через Логрис, — пришел на помощь Шаширу логрианин. — Сюда были единовременно перемещены личности миллиардов разумных особей расы инсектов. Это едва не привело к катастрофе, но со временем кризис удалось преодолеть, фантомные миры стабилизировались — некоторые оказались оккупированы инсектами, иные приняли пришлых в свои реальности на добровольной основе…

— И что произошло потом? — нетерпеливо перебил Шевцов.

— О том, что происходило тут, ты знаешь и помнишь. — Логрианин изогнул шеи в сторону сформированного им фрагмента видеоизображения. — Однако, кроме вселенных Логриса, существует реальный, физический мир. С момента массового исхода инсектов прошли миллиарды лет. Звездное вещество, пригодное для реакций термоядерного синтеза, исчерпано. Большинство светил прошли все стадии своей эволюции и погасли. Наша Галактика остывает. Жизнь покинула ее.

Антон слушал логрианина, глядя в бездонный мрак. Он с трудом воспринимал цифры и термины, которыми оперировал ксеноморф.

— Понятие времени в Логрисе относительно, — будто прочитав его мысли, произнес Ликлот. — Фантомная личность не обладает способностью к четкому восприятию темпорального потока. Все субъективно, время каждого мира течет с той скоростью, с какой мыслит его хозяин. Для вас могли пройти годы или тысячелетия, но в реальном космосе минули миллиарды, а быть может, триллионы лет. Никто из нас не задумывался над этим, в том числе и я сам, пока непосредственно в Логрисе не начались сбои.

— Отчего они происходят?

— Как любая машина, Логрис зависим от источников энергии. Сейчас они находятся на грани истощения.

— То есть мы все на пороге гибели? Теперь уже окончательной?

— Не гибели, но энергетической комы. Информацию, записанную в логр, практически невозможно уничтожить. Для этого нужно физически разрушить сам кристалл. Когда иссякнет энергия, связи между отдельными компонентами ослабеют, затем исчезнут вовсе и Логрис начнет распадаться на отдельные фрагменты, которые утратят функциональность. Наступит полный стазис.

— Ты знаешь, как воспрепятствовать этому?

— Надеюсь.

— Тогда говори!

— Наша Вселенная пульсирует. Раньше считалось, что процесс пульсации охватывает все вещество, но реальное положение дел демонстрирует, что это не так. Эволюция вещества в метагалактиках имеет локальный, очаговый характер. В то время как одни звездные сообщества исчерпывают свой ресурс, превращаясь в остывшую материю, в иных пределах бесконечной Вселенной только зарождаются звезды. Те слабые пятнышки света, что вы видите в небе, на самом деле молодые галактики.

— Они неимоверно далеко, — заметил Антон.

— Верно. В этом заключена серьезная, но преодолимая проблема.

— Ты считаешь, что мы можем туда попасть?

— Безусловно. Когда-то Логрис располагал собственными техническими ресурсами. Многочисленные аппараты внешнего мониторинга, энергетические станции и специальные корабли космического флота обеспечивали стабильное функционирование виртуальных миров. Когда я впервые задумался над возникшей проблемой, она казалась трудноразрешимой, но теперь я могу утверждать, что часть техники продолжает функционировать. Это вселяет надежду и дает реальный шанс на спасение.

— Не совсем понятно, о чем ты говоришь, — пробурчал Дилиан.

— Машины, воин. Те, что начали свое движение через преграды межмирья.

— Они-то тут при чем?

— Это программные модули, исполняющие функцию аппаратов эвакуации, если ты еще не понял.

— Они хватали обитателей миров, чтобы спасти?!

— Да. Ядро Логриса составлено из особых кристаллов, в которых размещены узкоспециализированные системы. Видимо, они пробудились и приступили к исполнению своих функций. Каждый логр должен быть законсервирован для транспортировки. Изоляция многочисленных обитателей фантомных миров является подготовительным этапом эвакуации.

— Откуда ты все знаешь? — подозрительно хмыкнул Дилиан.

— Я один из тех, кто проектировал Логрис, — спокойно ответил Ликлот. — У логров есть одна особенность, о которой знают лишь немногие. Каждый кристалл хранит не только личность разумного существа, но и запись его генетического кода.

— Ты хочешь сказать…

— Да, человек. Изначально Логрис был спроектирован для более приземленных, практических целей, нежели вечное, бесплотное существование разума. Чтобы вам стала понятна изначальная суть проекта, я приведу запись, сделанную очень давно, в ту пору, когда люди еще не знали, что такое космос…

Логрис…

Он мертв и логичен.

Он смотрит на нас миллиардами своих сенсоров, а мы уже не существуем, ибо перешагнули ту грань, которая отделяет реальное от вымышленного.

Мир, созданный силой мысли. Что может быть прекраснее, загадочнее, величественнее и непостижимее его?

Иногда мне кажется, что он действительно прекрасен, как сладчайшая из грез, а иногда он становится отвратительным, как самый изуверский кошмар, но в том и заключается величайшее достоинство этого места, что ни один порыв сознания не может своим дуновением отсюда поколебать даже самый крохотный камушек настоящего мира. Внешний мир закрыт для нас, ибо он хрупок, мы же сильны, и существует лишь малая доля существ, сумевших осознать его хрупкость и свою силу. Остальные все еще ищут себя, совершая разные поступки, но, хвала Логрису, уже не там, а здесь.

Наше жизненное пространство раскинулось в новом измерении, будто старая добрая Вселенная перестала существовать… А может быть, так и есть? Не знаю. Не уверен. Сейчас, мысленно записывая эти строки, я, признаться, уже не совсем помню, что такое реальный мир. Сколько прошло лет… или, быть может, наносекунд?., с тех пор как я в последний раз дышал, любил, осязал там…

Не могу сказать. Могу лишь заглянуть в базы данных и посмотреть, когда я отдал себя Логрису, но делать этого не хочется.

Удивительно, как поздно начинаешь постигать многие истины. Например, ты всегда знаешь, когда с тобой что-то случается в первый раз, но разве можно предугадать, когда то или иное действие будет совершено в последний? Наверное, в этой непредсказуемости, в полном или частичном неведении своего будущего и кроется смысл жизни.

Только попав сюда, я с ясностью понял, что смысл жизни — в ее окончательности. Постоянно тяготеющий над нами призрак физической смерти заставляет жить, он дает стимул созидать и разрушать, стремиться к чему-либо, успеть сделать как можно больше до того момента, как физическая смерть заберет тебя.

Открыв принцип реинкарнации, мы разрушили этот естественный закон, а вместе с ним и психологическую устойчивость нашего общества. Первая волна реинкарнаций не принесла ничего, кроме радости — ведь дети, собиравшиеся со дня на день навечно расстаться с родителями, внезапно вновь обрели своих близких. Да, они вернулись из чрева Логриса триумфаторами, победителями смерти, и… что получилось из этого?

Сначала была радость, ощущение победы над вечностью, потом пришло разочарование и чудовищный массовый срыв.

Психология живого существа, как известно, ориентирована на выживание вида в целом — такой постулат заложен в наше подсознание эволюцией, но эти же законы развития постулируют и наступающую в конце концов неизбежную смерть отдельного индивида. Это понятно. Но ведь именно данный столп подсознания, как выяснилось, и был подрублен открытием вечной жизни.

Появилось первое поколение «молодых старцев» с юным телом и ветхим разумом. После первого мига упоения наступило бессилие и родился вопрос: что дальше?

Отнять сделанное тобой в течение прошлой жизни у потомков или начать все с нуля, будто ты и вправду молод? Но где взять те надежды и иллюзии, которые движут молодыми в поиске самих себя, где взять оптимизм, жизненную силу, когда в тебе — жизненный опыт, знание, привычка к трезвому расчету, и на общество ты смотришь со здоровым цинизмом мудрого существа?

Первая реинкарнация, кроме всплеска всеобщей эйфории, породила еще и множество злых, надменных и жестоких существ. Они были юными, впереди у них лежала новая вечность, но они уже знали цену жизни, обществу, отдельным поступкам.

Вторая и третья реинкарнации взорвали наш мир и привели к созданию Логриса сегодняшнего — не извращенной искусственной матки, постоянно выплевывающей в жизнь обновленных старцев, а мира внутри мира, оборотной стороны реальности, где обитают бессмертные души, у которых отняли способность вставать поперек дороги молодым растущим поколениям и перекраивать реальный мир в угоду своим амбициям.

Я не жалею, что ушел сюда. Я не жалею о том, что вместе с другими создавал Логрис, ибо вокруг себя я вижу живых современников, которые просто сменили среду обитания на более приемлемую и безопасную как для них, так и для реального мира. Здесь есть все, начиная от ощущения голода или сытости и заканчивая возможностью вести любые проекты, создавать что-то новое или бесконечно переделывать старое, реализовывать себя и оставаться при этом самим собой: добрым или злым, здоровым или ненормальным, — ведь Логрис бесконечен и способен вместить в себя любую причуду.

Когда я участвовал в создании Логриса, то многие говорили: ты называешь срок смерти, ставишь планку ограничений в сознании миллиардов существ.

«Ничуть», — отвечал им я, первый из первого поколения реинкарнированных.

Да, нужно стремиться к тому, чтобы жить долго. Настолько долго, покуда хватит желания и сил. Потом, когда плоть одряхлеет, разум устанет и тебе станет трудно, день ото дня все труднее и труднее, не насилуй себя, не цепляйся за свой страх — просто скажи себе: «Я устал» — и уйди, дай дорогу следующим, ибо вечность, заключенная в тесном узилище плоти, какой бы соблазнительной она ни казалась, — это ловушка для разума.

Приходи. Пространство Логриса примет тебя, и сотни новых реальностей откроются перед тобой, ты продолжишь начатый путь, но уже в иной ипостаси, в такой, которая в силу своей мудрости, усталости и рожденного опытом цинизма не сможет нарушить реального, не погубит тысячи, миллиарды существ собственными амбициями.

Приходи в Логрис, который переживет коллапс мироздания, и, быть может, мы снова захотим жить в реальном мире, родившись младенцами в новых горячих галактиках после следующего Большого Взрыва.

Эти слова потрясли Антона.

Они прозвучали как откровение, поставив все на свои места. Больше не было двусмысленности, все стало очевидным. Пришел именно тот срок, о котором уже задумывались создатели Логриса, когда люди только делали первые шаги в своем развитии.

Он медленно повернулся к Ликлоту.

— Ты сказал, что ожидал нашего появления. Объясни, почему и зачем?

— Настало время действий. Ядро Логриса несомненно исполнит свою функцию, но никто уже не сможет поручиться, что внешние устройства, такие, например, как космические корабли, сохранили свою функциональность. Связь с ними прервана. То русло реки, по которому обычно путешествуют жители фантомных миров, на самом деле — опустевшие, лишившиеся наполнявшего их смысла информационные каналы человеческой сети Интерстар.

— Люди исчезли? Я имею в виду живых?

— Скорее ушли, покинули охваченную энтропией галактику в поисках нового жизненного пространства.

— Значит, помощи извне не будет?

— Нет. Мы можем рассчитывать только на себя. Я подумал об этом, когда появились модули эвакуации. Опыт подсказывал — не все воспримут их появление как благо, и рано или поздно самые сильные, способные преодолеть свой страх личности придут проторенной ими дорогой, чтобы узнать, откуда и зачем явилось в их реальности мифическое зло.

— Ты предлагаешь реинкарнацию?

— Да. Я сумел восстановить связь с одним из программно-аппаратных комплексов, предназначенных именно для такого крайнего случая. Мы должны выяснить, есть ли в нашем распоряжении технические средства, способные преодолеть бездну и достичь молодых галактик.

Некоторое время в сумеречном пространстве логрианского мира царила тишина. Два человека, инсект и логрианин, смотрели в бездонный мрак, где едва угадывались тусклые пятнышки света.

— Можешь рассчитывать на нас, — наконец произнес Шевцов.

* * *

Воздух отсека был затхлым. Ощущение холода пришло на уровне далеких, полузабытых воспоминаний.

Антон открыл глаза. Колпак камеры биологической реконструкции был поднят, и более ничто не отделяло его нагое тело от мира физического. Некоторое время он лежал, прислушиваясь к глухой тишине, потом пошевелился, ощутив, что пальцы плотно сжаты в кулак.

Он повернул голову и увидел, как из соседней камеры выбирается Дилиан.

«Мы возродились…».

Он разжал пальцы. На ладони, резко контрастируя с бледной кожей, лежал иссиня-черный кристалл.

Это был его логр.

Мир на ладони, в котором он прожил целую вечность.

«Когда-нибудь я вернусь туда, чтобы убрать искажения…» — подумалось ему.

Впереди лежал путь. Долгий неизведанный путь к далеким звездам, где они возродят Логрис и возродятся сами, чтобы снова посеять жизнь в горячих молодых галактиках.

Василий Головачев.

Ликвор.

1.

Артем Клементьевич Голубенский после трудов праведных любил расслабиться в компании приятелей, среди которых обычно бывали и высокопоставленные чиновники, и сотрудники администрации президента, и губернаторы. В ближний круг входил и мэр Тюмени, сорокачетырёхлетний Борис Ханюкович, с которым Голубенского связывали общие интересы: а именно — разработка нефтяных месторождений на севере Сибири.

Голубенский, владелец компании «Сибирьнефть», вкладывал в это дело немалые деньги. Ханюкович помогал ему, чем мог, особенно в сфере строительства «вспомогательных объектов дохода» — то есть, в переводе на нормальный язык, он отдал Голубенскому на откуп весь игорный бизнес города. Артём Клементьевич, в свою очередь, поддерживал мэра во всех общественных начинаниях. К слову, именно он два года назад помог Борису Дмитриевичу победить на выборах.

Конечно, Голубенский предпочитал отдыхать за границей, имея коттеджи и фазенды в разных уголках мира, а также яхты и самолёты. Но и в родной Тюмени он чувствовал себя комфортно, ибо зона его отдыха была недоступна рядовым гражданам города. Во всяком случае, летняя резиденция Артёма Клементьевича «Крутая балка», расположенная всего в пятнадцати километрах от Тюмени, на берегу небольшой речушки, мало чем отличалась от президентской дачи «Бочаров ручей». Она имела всё, что нужно человеку для VIP-отдыха, в том числе великолепный бассейн-пруд с подогреваемой водой, спортивный комплекс, зал для приёма гостей, биллиардную, преферансную и множество подсобных помещений.

Тринадцатого июля, в пятницу, Голубенский отправился в свою резиденцию раньше обычного — сразу после обеда.

Во-первых, у него была запланирована там встреча с губернатором области и с важным китайским чиновником, который уже уговорил губернатора и теперь жаждал убедить владельца «Сибирьнефти» принять в альянс по разработке нового нефтяного месторождения некоторых китайских товарищей.

Во-вторых, надо было хоть немного отойти от вчерашней попойки: Артём Клементьевич был приглашён на день рождения к известному бизнесмену и меценату Весельману, и торжество для него закончилось в пять часов утра. Со всеми вытекающими… Пришлось даже прибегать к услугам личного доктора.

В-третьих, в резиденции Голубенского ждала одна молодая особа, недавно выигравшая конкурс «Мисс Тюмень». Естественно, это обстоятельство весьма подогревало интерес Голубенского к жизни вообще и к даче «Крутая балка» в частности.

В половине пятого Артём Клементьевич был уже в резиденции. Встретился с Ларисой, — так звали «мисс», с удовольствием выпил вина и кофе. Дождался гостей и пригласил их в сауну. После чего настал черёд купания в бассейне.

Природа вокруг была потрясающе красива, светило солнце, температура воздуха поднялась до двадцати четырёх градусов по Цельсию. Распаренные гости вывалили из бани и вслед за хозяином шумной компанией устремились к бассейну. Никто и не заметил, что к водоему, спрятанные в густой траве, тянутся зелёные проводки, исчезающие под плитами бордюра.

Как всегда, рядом с Голубенским находился его телохранитель, бывший сотрудник спецназа МВД, капитан в отставке, Вениамин Глыбов по кличке Глыба. Он потрогал воду в бассейне и предупредил шефа, что надо бы подождать, пока она «ещё чуток» согреется. Но Голубенский, уже хвативший коньячку, предупреждению не внял и полез в воду, демонстрируя неплохую фигуру: всё же он не зря занимался фитнесом и поигрывал в теннис.

Вслед за ним рискнул прыгнуть в бассейн и приезжий китайский чиновник по имени Лю Чжао. Алкоголь он не употреблял, но очень хотел показать свою готовность следовать за владельцем «Сибирьнефти», куда бы тот ни направлялся.

Остальные гости с интересом смотрели на это шоу, подбадривая купающихся и агитируя их сплавать наперегонки.

Голубенский театрально взмахнул руками, нырнул, с шумом вынырнул, поплыл кролем. И в этот момент что-то случилось.

Ойкнул Лю Чжао, завертелся на воде, пытаясь вытолкнуть застрявший в лёгких воздух.

Судорожно дёрнулся Артём Клементьевич, сделал несколько странных движений и… стал погружаться в воду, безвольно обмякнув, раскинув руки и опустив голову.

— Что случилось? — удивлённо посмотрел на свиту подошедший почти к самой воде и начавший снимать халат губернатор. — Что с ними?

Скинув пиджак и туфли, Глыба метнулся к бордюру, явно намереваясь прыгнуть в воду, чтобы вытащить хозяина. Яркая даже в солнечном свете, по его ноге скользнула голубая электрическая змейка. Он заорал, выгнулся, упал на плиты бордюра, свалился с них на землю.

— Назад! — запоздало рявкнул губернатор, сообразив наконец, что происходит.

Гости отшатнулись от бассейна.

Электрические искры веером разлетелись по стенкам и погасли.

На дно его опустились два тела — Голубенского и Лю Чжао. Их убил мощный разряд электротока, прошедший через воду.

Спасти любителей поплавать, естественно, не удалось.

2.

Эти буровые вышки, выросшие на западном берегу Паханчесской губы, можно было по праву назвать вершиной инженерной мысли. Они были разработаны российскими специалистами, и в их конструкции учитывались новейшие достижения науки и техники. Выглядели они потрясающе — как скелеты механических динозавров или как десантные корабли пришельцев, замысливших покорение Заполярья.

Запуск нового нефтедобывающего комплекса «Варандейское» состоялся четырнадцатого июля. Естественно, на это мероприятие слетелись и съехались десятки должностных лиц, отвечающих за развитие нефтегазовой промышленности России, в том числе — первый вице-премьер, курирующий нацпроекты. Вместе с ним смотрел за фонтаном «чёрного золота» и владелец нефтяной компании «Севернефть» Вячеслав Феллер, которому принадлежала идея разработки новых нефтяных месторождений на Крайнем Севере.

Пуск буровых прошёл гладко, без происшествий. Гости измазали ладони в нефти, выпили шампанского и разбрелись по вертолётам, которые унесли их к аэропортам близлежащих городов. На месторождении остались лишь сам владелец компании и руководство нефтедобывающего комплекса, плюс специалисты-нефтяники, продолжавшие наладку оборудования.

Ждали компаньона господина Феллера, немецкого бизнесмена Ганса Эшке, который хотел лично удостовериться в запуске одной из самых продуктивных в регионе нефтяных скважин.

Вячеслав Феллер, в прошлом — комсомольский работник, не любил одиночества, и его везде сопровождала свита, состоящая из охранников и каких-то молодых людей. Поговаривали, что это «бойфренды» Феллера, однако точно никто ничего не знал, и слухи оставались слухами.

После плотного обеда владелец «Севернефти» решил прогуляться по окрестностям, благо погода благоприятствовала замыслу, переоделся в технологичный и удобный комбинезон «Нейчетур» немецкого производства для туристических походов по северным краям, подаренный ему компаньоном, и отправился к вышкам. Сопровождали его на этот раз только два телохранителя, с которыми он практически никогда не разговаривал.

Вышки не имели стандартных «гусаков» — специальных механизмов для откачки нефти. Их заменяли особой конструкции гидравлические насосы, выглядевшие на фоне тундры футуристическими «ракетами» необычной геометрической формы.

Полюбовавшись на одну такую «ракету», Феллер побрёл к следующей, и в этот момент насос величиной с гигантский экскаватор бесшумно провалился в возникшую внезапно в земле дыру. Лишь потом из глубин донёсся рыдающий стон, грохот, гул и лязг. Раздались крики испуганных людей. Кто-то включил сирену, и её тоскливый вопль вспугнул стаи птиц.

Дыра стала стремительно расширяться. Одна за другой вышки исчезли в бездне, образовавшейся так быстро, будто под землёй произошёл ядерный взрыв, хотя никакого взрыва не было, ни ядерного, ни обычного. Полость, в которую провалилось нефтедобывающее оборудование, появилась абсолютно неожиданно для людей.

Феллер не успел отскочить в сторону, в отличие от своих более реактивных телохранителей. Его увлекла за собой стальная громадина насоса.

Через минуту всё закончилось.

Люди перестали кричать.

Из пяти вышек уцелела лишь одна. На месте остальных зиял заполненный дымом и пылью провал, в котором ещё какое-то время что-то покряхтывало и гремело. Вскоре он заполнился поднявшейся снизу нефтью.

И стало совсем тихо.

3.

К началу двадцать первого века Аляска, воспетая ещё Джеком Лондоном, мало чем изменилась в демографическом, культурном и социальном отношении. Разве что претерпела изменения инфраструктура западной оконечности Американского материка: появились новые посёлки, дороги, прибавилось нефтяных вышек, протянулись новые нитки трубопроводов. Одна из таких трасс, видимая даже из космоса, пересекла всю Аляску до Порт-Кларенса, а её северный зигзаг прошёл всего в полукилометре от береговой линии моря Бофорта и достиг небольшого посёлка Уэтл-Шит, где совсем недавно выросла ещё одна нефтяная вышка.

Конечно, прокладывались трубопроводы в зоне вечной мерзлоты с соблюдением специальных технологий, на сваях с Т-образными вершинами. Эти сваи должны были предупредить разрушение трубопровода в случае таяния грунтов и появления плывунов. Такие ситуации уже имели место в Канаде и в России, на Крайнем Севере Америки пока ничего подобного не происходило, но тем не менее из соображений экологической безопасности нефтепроводы строились именно по такой схеме.

Однако четырнадцатого июля весь километровый участок нефтепровода от вышки в Уэтл-Шите внезапно стал погружаться в почву, будто она по какой-то причине превратилась в болотную жижу, и рабочие, обслуживающие вышку, едва успели убраться от места необычного катаклизма.

Всё произошло так быстро, тихо и буднично, что никто ничего не понял.

Не было ни взрыва, ни землетрясения, ни извержения грязевого вулкана. Просто сваи одна за другой начали тонуть в земле, а заодно с ними утонул и нефтепровод вместе с вышкой.

Через час странный котлован заполнился нефтью.

Месторождение Уэтл-Шит перестало существовать.

4.

Телефон разрядился на слове «дело».

Савва Бекетов лениво надавил на зелёную кнопочку, посмотрел на экранчик мобильного, где высветилась надпись: «Батарея разряжена», — и снова закрыл глаза.

Он лежал в шезлонге, в тени беседки. Было жарко. Слабый ветерок изредка приносил прохладу и запахи цветущих трав. Жужжали пчёлы. Лежать было приятно, и ни о чём не хотелось думать. Бекетов имел полное право не думать, потому что находился в законном отпуске, на даче под Волоколамском, уже четвёртые сутки в блаженном расслаблении.

— Кто звонил? — долетел до него тихий голос жены.

Лень было отвечать, но он всё же нашёл силы буркнуть:

— Старшина.

— Чего он хотел?

— Не знаю. — Савва и вправду не успел выяснить, чего хотел полковник, но догадывался, что речь идёт о новом задании.

— Есть дело… — сказал полковник Иван Поликарпович Старшинин по кличке Старшина, и означать это могло только одно: отпуск кончился.

— Любаш, дай свой мобильник, мой гавкнулся.

Через минуту жена в одном купальнике — в отличие от мужа она лежала под стеной коттеджа и загорала — принесла телефон. Бекетов потыкал пальцем в кнопочки, набрал номер полковника:

— Иван Поликарпович? Что случилось?

— Ты где? — спросил Старшинин.

«На Кипре», — хотел соврать Бекетов, но сказал правду:

— На даче.

— Жду через два часа. Успеешь?

— Я в отпуске, — вяло возмутился Савва.

— Главный требует результата, понял?

— Понедельник — день тяжёлый, — сделал Бекетов ещё одну попытку возразить.

— Могу прислать вертолёт, — отрезал Старшинин.

— Не надо, — сказал Бекетов, прощаясь с отдыхом.

Старшинин выключил связь.

— Когда тебя ждать? — хмыкнула жена, отлично разбираясь в результатах подобных переговоров мужа с начальством.

Савва посмотрел на неё, загорелую, красивую, милую, желанную, и ему вообще расхотелось ехать в Управление.

— Не знаю, — честно признался он.

— Понятно.

— Зато мне дали два часа времени. Час на дорогу, час на…

— А успеешь? — лукаво прищурилась Люба.

Бекетов выбрался из шезлонга и подхватил жену на руки…

В два часа с минутами он вошёл в кабинет полковника, расположенный на втором этаже Управления контрразведки ФСБ. Старшинин уже больше года руководил отделом специальных расследований, который занимался изучением эзотерического наследия России, её тайной истории, социопсихических тенденций и непознанных явлений природы. Бекетова, майора, следователя по особо важным делам, он перетащил к себе из военной контрразведки, и теперь они работали вместе. Полковник обещал повысить его в звании, но пока не преуспел в своих намерениях: штат не позволял. В отделе работали всего шесть человек, в основном — бывшие гражданские специалисты в области психологии коллективов и нелинейного программирования, учёные-физики, астрономы и медики. Все они стали подполковниками, и Бекетову с его радиотехническим образованием, не имевшему научного звания, повышение не светило. Впрочем, его это не расстраивало. Работа оказалась интересной, он был независим от руководства и мог получить допуск практически к любой закрытой теме или секретным документам.

— Садись, — поднял голову над столом Старшинин.

Худой, мосластый, длиннорукий, с ёжиком седых волос, он казался старше своего возраста, на самом же деле Иван Поликарпович был всего на семь лет старше тридцатичетырёхлетнего Бекетова. На собеседника полковник всегда смотрел строго и оценивающе, хотя юмор понимал и шутки ценил.

— Может быть, мне добавили звёздочку? — с надеждой спросил Бекетов.

— За что? — с интересом задал ответный вопрос Иван Поликарпович.

— За непричинение государству большого вреда.

— Твой ущерб ещё не подсчитан. Как только подсчитают — чего-нибудь дадут.

— Срок? — улыбнулся Савва.

— Чего это ты такой весёлый? — подозрительно хмыкнул Старшинин.

— Надеюсь, что это учебная тревога. Хочу полностью насладиться отпуском. Кстати, с женой. Помните анекдот? Крысы предупредили капитана, что у них учебная тревога, и попрыгали за борт.

— Ну, и? — подождал продолжения начальник отдела.

Бекетов засмеялся.

— В этом и заключается соль анекдота.

— Дурацкий анекдот. На вот, читай. — Старшинин подсунул майору стопку листов с текстом.

Бекетов пробежал их глазами, поцокал языком.

— Интересно…

— Что?

— Куча жмуриков, катастрофы, и все связаны с нефтью… Странно. А вот эти вообще случились с разницей в один день…

— Вот нам и поручили разобраться со всем этим. — Бекетов покачал головой, ещё раз перечитал предложенный полковником пакет донесений.

Речь в нём шла о гибели двух владельцев нефтяных компаний, активно занимающихся разведкой и добычей нефти на Севере России, и о странных катастрофах, в результате которых оказались разрушенными только что построенные нефтедобывающие комплексы в количестве четырёх штук. Мало того, в пакете были сведения и о гибели двух американских нефтяных магнатов, а также о необычных авариях на американо-канадских нефтяных скважинах и нефтепроводах. Плюс информация о катастрофе в Анголе, в провинции Мбанья, где начали добывать «чёрное золото», и о гибели начальника геологической экспедиции, которая искала нефть на Камчатке.

«Артём Клементьевич Голубенский, — прочитал Савва, — президент компании „Сибирьнефть“. Родился в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, закончил Московский физико-технический институт. Работал в банке МЕНАТЕП начальником инвестиционного отдела, потом директором по стратегическому планированию. Два года жил в Лондоне. Вернулся в две тысячи восьмом году и стал первым президентом компании „Сибирьнефть“».

Бекетов поднял голову.

— Может быть, его свои убрали за какие-то прегрешения? Торганул нефтью за спинами компаньонов…

— Он сам себе хозяин, — сказал Старшинин. — Лети в Тюмень. Там уже работает следственная бригада важняков МВД и Генпрокуратуры, плюс наши ребята из бюро расследований. Всю информацию получишь от них. Но судя по всему, это не стандартная разборка. Голубенского не за что было убирать. Как и его китайского гостя.

— И тем не менее кто-то подвёл к бассейну провода и включил ток лишь тогда, когда в бассейн прыгнул Голубенский.

— Это детали. Смотри глубже. Все перечисленные в материале случаи описывают некий криминал в нефтедобывающей сфере. Четыре чудовищные аварии с добывающими комплексами, причём новейшими, безопасными на сто процентов. Двое из погибших — нефтяные магнаты, охраняемые как золотой запас страны, активно вкладывающие деньги в разведку новых месторождений нефти и газа. О чём это говорит?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Из Тюмени полетишь в Воркуту, потом вертолётом тебя перебросят на «Варандейское». Там уже два дня ищут тело Вячеслава Феллера. И обрати пристальное внимание на ещё одного нашего добытчика, недавно рискнувшего заложить скважину на острове Колгуев. Как бы и с ним чего не случилось.

— Там тоже нашли нефть?

— Нашли. И очень много.

— Понял. Когда лететь?

— Вчера. Размотаешь это дело — главный тебе звёздочку-то и добавит. Обещал.

— Дело не в звёздочке, — усмехнулся Бекетов. — Очень необычный вывод напрашивается.

— Не торопись с выводами. Поработай с материалом, а главное — с людьми. Возможно, мы ещё не всё знаем. Деньги, экипировку получишь как обычно, в снабе. Вопросы?

— Разрешите выполнять, товарищ полковник? — сделал официальное лицо Бекетов.

Старшинин поглядел на него снизу вверх, развёл руками:

— Извини, догуляешь отпуск сразу после возвращения. — Он подумал и добавил: — Если лето не кончится.

Бекетов пожал ему протянутую руку и вышел, уже размышляя над заданием. Ему и в самом деле было интересно, что случилось с нефтяными баронами.

5.

Семнадцатого июля Савва прилетел в Тюмень в шесть часов утра по местному времени. Его встретил хмурый лейтенант из областного управления ФСБ и доставил на дачу погибшего Голубенского, по пути рассказав о сложившейся ситуации. По его словам выходило, что дело взял под контроль лично генеральный прокурор России, и теперь всем здесь руководил его представитель, зам генпрокурора Геннадий Феоктистович Огурейщик.

— Ничего, прорвёмся, — сказал Бекетов, имея на руках карт-бланш на любые следственные мероприятия.

На территорию дачи его пропустили беспрепятственно.

Лето было в разгаре. Температура воздуха дошла до отметки двадцать пять градусов. Бекетов снял куртку и прошёлся вокруг коттеджа, ощущая желание полежать где-нибудь на ветерке. Но голос охранника вернул его к действительности:

— Здесь ходить не положено.

— Мне положено, — рассеянно сказал Бекетов, показывая удостоверение офицера ФСБ. — Покажите бассейн.

Охранник поколебался немного, но всё же повёл гостя за дом, к бассейну.

Бекетов осмотрел его со всех сторон, полюбовался на вытащенные из воды проводки, убившие Голубенского и китайца.

— Вы были свидетелем происшествия?

— Свои показания я уже дал, — буркнул охранник.

Бекетов с интересом посмотрел на его не отягощенное интеллектом лицо.

— Давайте договоримся. Либо вы отвечаете на мои вопросы здесь и сейчас, либо вас везут ко мне в управление, и вы всё равно отвечаете на вопросы. Что вам больше нравится?

Охранник набычился, отвёл глаза.

— Чего надо?

— Вы видели, как это произошло?

— Ну… издали… я охранял коттедж.

— Ничего подозрительного не заметили?

Охранник пожал плечами, сплюнул.

— Ничего не знаю. — Он вдруг оживился. — Глыба так смешно упал… и вообще суетился.

— Кто это — Глыба?

— Веня… Глыбов… телохран Артёма Клементьевича.

— Где он сейчас?

— Да кто ж его знает?

— Больше ничего странного вы не заметили?

Лицо парня стало совсем скучным, он посмотрел за спину Бекетова. Савва оглянулся. К ним подходил моложавый мужчина в тёмно-синем костюме, с галстуком. За ним шёл парень в джинсе и семенил милиционер с погонами подполковника.

— Кто такой? — отрывисто спросил мужчина, окинув Бекетова неприязненным взглядом. Глаза у него были водянистые, навыкате.

— Майор Бекетов, — вежливо представился Савва. — Управление «А», отдел «спирит».

— Это дело находится в юрисдикции Генпрокуратуры. Ваше управление должно согласовывать свои действия со мной.

Бекетов молча достал красно-чёрно-золотую «корочку» особых полномочий, на которой была выдавлена его фамилия.

Подняв брови, заместитель генпрокурора повертел в пальцах удостоверение, вернул владельцу.

— Не понимаю, чем заинтересовало это дело федералов вашего уровня.

— Хочу разобраться, — сказал Бекетов. — Разрешите действовать по своему плану?

Огурейщик насупился, пожевал губами.

— Только не мешайте.

— Постараюсь, — кротко пообещал Савва.

Зам генпрокурора величественно удалился. Сопровождавший его телохранитель прикрыл его своей спиной. Милицейский подполковник бросил на Бекетова странный оценивающий взгляд, поспешил за большим начальником.

— Ну, так, это… — переступил с ноги на ногу парень в чёрном комбинезоне. — Я больше не нужен?

— Где мне всё-таки можно найти этого вашего Глыбу?

— Спросите у ребят в доме, они должны знать.

— Благодарю. — Бекетов направился к коттеджу, бросил через плечо: — Свободен.

В коттедж его пропустили с небольшой заминкой, пришлось снова показывать удостоверение. Внизу, в холле с мраморными полами, тусовались какие-то личности в штатском, прошмыгивали молодые девушки, на которых никто не обращал внимания.

— Мне нужен Вениамин Глыбов, — обратился Бекетов к одному из парней в штатском.

Тот молча махнул рукой в сторону лестницы на второй этаж, по которой спускались в холл трое мужчин. Один из них выделялся мощной фигурой и особым выражением лица, которое можно было охарактеризовать словами: «ожидание приказа».

— Глыбов? — подошёл к нему Савва.

Парень покосился на него, и его взгляд Савве не понравился. В глазах телохранителя нефтебарона пряталось злое понимание ситуации.

— Ну?

Бекетов раскрыл и закрыл свои «корочки».

— Отойдём.

— Эй, ты кто? — хмуро поинтересовался мужчина, сопровождавший Глыбова.

— Управление «А» ФСБ, — ответил Бекетов. — Извините, я его не задержу.

— А допуск у тебя есть?

— Кто бы меня сюда пропустил без допуска?

— Ладно, у тебя пара минут. Мы едем в город.

Бекетов отвёл телохранителя к диванчику, окружённому пальмами.

— Вы были свидетелем трагедии. Как это случилось?

— Я уже рассказывал следователю.

— Расскажите ещё раз, и поподробней.

Глыба почесал мясистый загривок, начал вспоминать подробности происшедших двое суток назад событий. Из его слов вырисовывалась картина покушения на Голубенского, предпринятая некими «конкурентами» и блестяще исполненная какими-то киллерами. У следствия даже имелись подозрения насчёт этих киллеров, так как в картотеке МВД нашлись случаи умерщвления людей с помощью электричества.

— Как же вы не заметили провода? — спросил Бекетов. — Разве телохранители не обязаны принимать превентивные меры безопасности?

— Меня самого чуть не убило! — окрысился Глыба. — И я не обязан следить за бассейном. Другие есть.

— Кто?

— Тут за всем народ смотрит нужный, вот с него и спрашивайте.

— А чего это вы так нервничаете? — поинтересовался Бекетов, снова отмечая неожиданно умный, понимающий взгляд телохранителя. — Я же вас не спрашиваю, почему вы остались живы, а ваш босс мёртв.

— Да пошёл ты! — грубо буркнул Глыба. — Не имеешь права меня допрашивать. Пожалуюсь прокурору, он тебя…

— Попробуй, — перебил его Савва. — Даже интересно, что получится. Могу сказать только одно: потребуется — тебя в Москву в наручниках доставят на допрос. Гуляй пока, супермен. Но если ты мне не всё рассказал — пеняй на себя.

— Эй, что вы там? — оглянулся на них второй мужчина, широкоротый, с тяжёлым подбородком. — Глыбов, ты скоро?

— А чего он? Офигел вообще! Начинает угро…

Бекетов не стал дожидаться окончания фразы, ловко выхватил у телохранителя из руки мобильник, мгновенно всунул в открытый рот, тут же вынул обратно, вернул телефон.

— Так что ты там хотел сказать, уважаемый? Повтори, не расслышал.

Глыбов закрыл рот, ошеломленно посмотрел на сопровождающих. Те нахмурились, оценивающе оглядели Бекетова.

— Жонглёр, что ли? — неприязненно буркнул первый мужчина.

— Представьтесь, пожалуйста, — сказал Бекетов. — Буду знать, с кем имею дело.

Мужчины переглянулись.

Первый взял Глыбу под руку.

— Пошли, некогда нам.

Второй ещё раз смерил Бекетова нехорошим взглядом.

— Смотри, довыпендриваешься, майор. Мы тут всяких повидали.

Бекетов, улыбнувшись, достал мобильник, работающий в данный момент как микромагнитофон, щёлкнул нужной кнопкой. Из динамика телефона раздался тихий голос:

«Смотри, довыпендриваешься, майор. Мы тут всяких повидали».

— Чистейшей воды угроза, не так ли, господин местный начальник? А я при исполнении. Развивать мысль дальше? Кстати, мысль только тогда мысль, когда её головой думают. Это я насчёт вашего совета. Запись вашего приятного голоса я оставлю себе на память, хотя в любой момент она может оказаться у кого надо. Будете помогать? Или поговорим о всяких, кого вы тут видали?

Лицо мужчины налилось кровью. Он пожевал губами, подбирая выражение, но сдержался.

— Зря ты сюда приехал…

— Меня прислали. С кем имею честь приятно беседовать?

— Полковник Фофанов, начальник управления ФСБ Тюменской области.

— Коллега, значит? — удивился Бекетов. — Что же вы такой неласковый? Я же у вас хлеб не отнимаю. Вы делаете своё дело, я своё.

— Я позвоню, чтобы тебя… Савва сделал официальное лицо.

— Это пожалуйста, звоните. Только потом не удивляйтесь результату. Кстати, мне этот человек, — Савва кивнул на Глыбова, — ещё нужен, поэтому просьба оставить его здесь.

Брови Фофанова полезли на лоб.

— Ты с ума сошёл, майор? Да я… — начальник областного ФСБ осёкся.

— Это пока просьба, — сделал ударение на последнем слове Бекетов. — Но я могу добиться и письменного распоряжения Папы. Надо?

Мужчина сцепил челюсти. Было видно, что он еле сдерживается. «Папой» офицеры ФСБ звали её директора.

— Нет.

— Отлично. Надеюсь, мы ещё встретимся.

Фофанов движением руки остановил сотрудника, собравшегося увести Глыбова.

— Оставь его… иди к машине. — Он посмотрел на Бекетова. — Майор, один вопрос: что ты хочешь здесь найти?

— Сам не знаю, — честно ответил Савва. — Но это не единственное убийство нефтяного магната за последний месяц. Понимаете? Если учесть американцев, ангольцев и других, то ликвидировали шестерых. Кому они помешали?

На лице начальника ФСБ отразилась задумчивость. Он отошёл, что-то сказал Глыбову. Телохранитель Голубенского растерянно посмотрел на Бекетова.

— Побудьте здесь, — равнодушно сказал Савва. — Я пообщаюсь со следователями, и мы продолжим разговор.

Он оставил шокированного таким поворотом дела Глыбова за спиной, нашёл давешнего знакомца, заместителя генпрокурора, поговорил с ним. Выслушал пространные рассуждения следователя прокуратуры, затем скупой рассказ следователя из МВД. Побродил по коттеджу. Посмотрел на тело Голубенского в роскошном гробу, возле которого стояли и сидели мужчины и женщины в чёрном. Гроб с телом китайца находился в другой комнате коттеджа, где тихо скучали сотрудники диппредставительства. Они собирались в скором времени забрать своего соотечественника.

Бекетов вернулся к бассейну и осмотрел его со всех сторон, отмечая неординарность мышления и мастерство устроителей акта, нашедших единственно правильный путь подвода проводов от трансформаторной будки за двухметровым забором. Киллеры явно в подробностях знали территорию коттеджа и были уверены, что их деятельность никто не заметит. Никто и в самом деле ничего не увидел: ни подозрительных людей, ни проложенных проводов. Мало того, киллеры точно знали, что хозяин дачи будет принимать гостей и что наверняка полезет в бассейн.

Бекетов покачал головой.

Жертв могло быть гораздо больше. Те, кто планировал убийство, вряд ли стали бы ждать, чтобы Голу-бенский остался в бассейне один, и включили бы ток, даже если бы туда попрыгали все гости разом.

И ещё одно соображение пришло на ум Савве: действовали свои. Только окружавшие Голубенского люди могли скрытно подвести к бассейну провода и подготовить к использованию «по назначению».

Савва вернулся в коттедж, поискал Глыбу. Телохранителя нигде не было видно. Уехали и эфэсбэшни-ки. Куда подевался Вениамин Глыбов, никто сказать не мог.

— Да он же вроде шатался тут с Першавиным, — вспомнил один из охранников коттеджа.

— Кто такой Першавин?

— Начальник УВД Тюмени.

Бекетов вспомнил подполковника милиции, семенящего за Огурейщиком, и его прицельный прищур глаз. В груди похолодело.

— Где они ходили?

— Сначала вокруг дома, потом зашли вроде в дом.

Бекетов прошёлся по первому этажу коттеджа, заглядывая в комнаты и туалеты, поднялся на второй этаж. Дверь одной из комнат была чуть приоткрыта. Бекетов деликатно постучал, подождал немного, потянул за ручку. Дверь отворилась.

Спальня была шикарной, как и всё в этом богатом «гнёздышке олигарха».

Двуспальная кровать размером с футбольное поле, под красивым атласным одеялом. Трюмо в золотой раме. Бельевой шкафчик из вишнёвого дерева с резными углами. Ковёр во весь пол «под траву». Светильники в виде торчащих из стен фаллосов из молочного стекла. Окно чуть ли не во всю стену. С регулируемой затемнённостью, без штор.

Но не это привлекло внимание Саввы.

На кровати лежал Глыба, не раздетый, в ботинках. И, судя по неподвижному взгляду в потолок, он был мертв.

Бекетов подошёл ближе.

В шее бывшего телохрана Голубенского торчала лопаточка для чистки ногтей, с перламутровой ручкой. Убить человека такой лопаточкой трудно, однако вошла она аккурат в сонную артерию, что говорило о большом опыте киллера, и Глыбов умер мгновенно.

Дверь сзади с грохотом распахнулась.

— Руки! — заорали в два голоса ворвавшиеся в спальню милиционеры. — За голову! К стене!

Бекетов оглянулся.

Его держали на прицеле автоматов именно милиционеры — сержант и лейтенант, а не спецназовцы.

А в коридоре за дверью стоял начальник тюменской милиции, качаясь с носка на пятку, руки в карманах брюк, и смотрел, прищурясь, на майора, словно решал задачу: убить его сейчас или попозже.

6.

Допрос вели трое, в той же спальне: следователь из милиции, какой-то мужчина в штатском и начальник УВД, то и дело говоривший с кем-то по мобильнику.

Бекетов спокойно ответил на все вопросы, вежливо попросил телефон, — у него всё отобрали, — чтобы позвонить в Москву.

— Тебе он уже не понадобится, — буркнул мужчина в штатском, посмотрел на подполковника. — Отпечатки пальцев сняли?

— Умный, гад, — криво улыбнулся следователь, — успел стереть.

— Тогда вы ничего не докажете.

— Докажем, — с нажимом сказал начальник УВД.

Мужчина посмотрел на часы, направился к двери.

— Отпечатки должны быть. Разработайте мотивацию.

Дверь закрылась.

— Послушайте, — проникновенно сказал Бекетов, понимая, что его позиция слабеет. — Зачем вам это нужно? Я ведь выполняю задание вышестоящего начальства и до сегодняшнего дня не знал ни Голубенского, ни его телохранителя. Приедет следственная комиссия из центра и во всём разберётся.

— Что тебе рассказал Глыбов? — пропустил мимо ушей его тираду подполковник.

— Ничего существенного.

— Зачем ты его искал?

— Поговорить. Интересно всё же, почему так просто можно убить хорошо охраняемого человека. А товарищ Глыбов был ближе всех к покойнику. Может быть, он всё и устроил?

Следователь и начальник УВД переглянулись.

— Зачем ты убил Глыбова? — заученно повторил следователь.

Бекетов вздохнул.

— Не надоело задавать идиотские вопросы? Вы же знаете, что я не убивал его. Кстати, пошёл он погулять вместе с вами. — Савва глянул на подполковника. — Есть свидетели. Значит, его смерть была вам полезна? Почему? Что он знал такое, что никто больше знать не должен? Или я прав, и его убили как исполнителя?

Начальник УВД пошёл к двери.

— Запиши в протокол, что он косвенно признался в содеянном.

— Дерьмо! — сказал ему в спину Бекетов. — Я же всё равно докопаюсь до истины.

Подполковник оглянулся, пожевал губами, поманил из коридора вооружённых милиционеров.

— В машину его, повезём в управление.

— Э-э, что тут у вас происходит? — В коридоре возник начальник областного ФСБ Фофанов. Его сопровождал тот же мужчина, что и раньше.

— Да вот, Арсений Петрович, этот московский гусь убил Глыбова.

Все расступились.

Фофанов хмуро оглядел тело на кровати, повернулся к Бекетову.

— Ты что, майор, совсем офонарел? Зачем тебе это понадобилось?

— А вы и в самом деле идиот или прикидываетесь? — крутанул желваки на щеках Бекетов. — Глыбова и убили потому, что кто-то сильно не хочет, чтобы мы разобрались в происшествии. Требую освободить меня! Немедленно! Я приехал не убивать свидетелей, а выяснить причину убийства Голубенского. Задержание при отсутствии доказательств буду считать намеренным срывом выполнения данного мне приказа. Со всеми вытекающими.

Фофанов наклонил голову к плечу, подумал, переводя взгляд с Бекетова на труп и обратно, обронил следователю:

— Освободите его.

— Но он задержан в…

— Освободите! Он поедет со мной.

— Арсений Петрович… — начал нервно подполковник.

— С вами я ещё разберусь, Евгений Саркисович. Не понимаю, какая муха вас укусила. Вам будет трудно доказать вину майора. А на разработку мотивации требуется время.

Начальник УВД нехотя кивнул милиционеру:

— Сними.

Лейтенант с автоматом под мышкой снял с Бекетова наручники.

— Ничего, это не надолго.

— Семёнов!

— Прошу прощения, товарищ подполковник.

— Верните документы, — сказал Бекетов, растирая запястья рук, — и мобильник.

— Он записал на мобилу… — заикнулся следователь.

— Верните.

Бекетову вернули отобранные вещи.

Он оглядел лица всех присутствующих, качнул головой.

— Хреновый спектакль, господа защитники Отечества. Интересно, на кого он рассчитан? Я ведь обо всём доложу начальству.

— Доживи сначала до… — начал следователь.

— Заткнитесь! — сверкнул глазами начальник ФСБ. — Много говорите, мало делаете. Не надо было убивать Глыбу… так примитивно.

— Мы напишем, что он умер от электрошока.

— Пишите. — Фофанов махнул рукой. — Идёмте со мной, майор.

— Куда?

— В машину.

— Я должен выполнить задание… А вы должны содействовать мне в этом.

— Поговорим по дороге.

Сбитый с толку уверенностью главного местного эфэсбиста, Бекетов последовал за ним.

Суматоха в коттедже постепенно сошла на нет. То ли его обитатели и гости не знали о новом убийстве, то ли им было не до того.

Заместитель генпрокурора отбыл в неизвестном направлении. Он сделал своё дело, и теперь следствие развивалось по утверждённому сценарию. Этот сценарий Бекетову и изложил Фофанов в своём джипе.

— Чушь собачья! — фыркнул Бекетов, не зная, что делать дальше: сопротивляться, действовать вопреки советам или передать инициативу Старшинину. — Вы же знаете, что Голубенского убрал Глыбов. А его убили, чтобы держал язык за зубами.

— Это недоказуемо.

— Значит, вы тоже участвовали в разработке плана устранения Голубенского. Я не прав?

— Я всего лишь прикрываю операцию, — с мрачной полуулыбкой проговорил начальник ФСБ. — Работали другие люди.

— И вы так спокойно об этом говорите?! — поразился Савва. — Мне, представителю конторы из центра? За мной стоит сам Папа!

Это была неправда, директор ФСБ не курировал расследование лично и не следил за работой отдела «спирит». Но Фофанов не должен был знать о таких вещах.

— Ну и что? — сказал он. — За тобой всего лишь контора, за мной — Земля.

— Какая земля? — не понял Бекетов.

— Планета такая.

— Шутите?

— Какие уж тут шутки. Я сам об этом не знал… до убийства господина Голубенского.

Открылась дверца джипа, в салон заглянул мужчина, который допрашивал Бекетова вместе с начальником УВД и следователем.

— Помощь нужна?

— Беседую пока, — сказал Фофанов. — Может, попозже.

Мужчина остро глянул на Бекетова, закрыл дверцу.

— Начальник? — кивнул на дверцу Савва.

— Координатор, — ответил главный эфэсбист области. — Не пытайся угадывать, всё равно не поверишь, несмотря на весь свой опыт. Ты показался мне умным человеком, поэтому я и трачу на тебя время.

— А если бы я был идиотом?

— Идиоты в вашем отделе не работают. Хотя недалёких людей хватает. Но к делу. Тебя ведь послали не только к нам? — Фофанов вопросительно глянул на Бекетова. — Наверно, ещё и на «Варандейское» полетишь?

Савва внутренне поёжился.

Местное отделение ФСБ не должно было знать о его планах.

— Допустим.

— Полковник Старшинин тоже умный человек, хотя и он не догадывается о масштабе сопротивления. Выводу он не поверит.

— Какого сопротивления? — тупо спросил Бекетов.

Фофанов усмехнулся.

— Я реагировал точно так же. У меня всего несколько минут. Поэтому слушай и не перебивай. Поверишь — будем сотрудничать, не поверишь…

— Вы меня «замочите», как Глыбу. Фофанов поморщился.

— Кретин Першавин перестарался. Вот он как раз занимает должность не по праву, поэтому криминальная обстановка в городе напряжённая. Ничего, с ним мы разберёмся.

— Кто это — мы?

— Не спеши, обо всём по порядку. Ты, наверно, знаешь, что нефть в мире начинают качать всё больше и больше, несмотря на уже найденные нетрадиционные источники энергии. Для нефтебаронов это единственная возможность жить при коммунизме.

— Из-за этого вы их и убиваете?

— Не из-за этого. Мы пытаемся ограничить нефтедобычу и сориентировать людей на переход к иным видам энергии. Но они не внемлют. А ликвор не бесконечен.

— Кто?

— Не кто, а что. Нефть является своеобразным ликвором, «спинномозговой жидкостью» для Земли как для планетарной живой системы. Это её защита от космических катаклизмов. Если человечество выкачает всю нефть, Земля загнётся, образно говоря. Вот откуда растут ноги проблемы.

— А вы в таком случае…

— Мы всего лишь служба МЧС планетарного масштаба, — серьёзно сказал Фофанов. — Опыта у нас мало, это правда, поэтому мы часто ошибаемся. Но у нас нет выбора, как нет его у человечества. Понимаешь?

— Не понимаю, — пробормотал Бекетов. — Чтобы предупредить людей, можно найти другие методы воздействия.

— Мы пробовали, ничего не помогает. Ни нефтяные короли, ни правительства, сидящие на «нефтяной игле», не хотят менять подходы к Земле как к обыкновенному поставщику природных богатств. А это неправильно. Остановить их может только катастрофа. Поэтому Земля и начала по сути воевать с человечеством на том уровне, какой ей доступен.

Бекетов вспомнил о недавнем тайфуне в Японском море, унёсшем жизни трёх тысяч человек.

Фофанов понял его мысль, кивнул.

— Ты должен знать статистику. Количество ураганов, тайфунов, цунами, землетрясений увеличивается год от года. Плюс техногенные катастрофы. И конец очевиден.

— Но вы убиваете людей…

— Это вынужденная мера. Люди вроде Голубенского — практически отморозки, им недоступна логика такого уровня. Конечно, мы пытаемся с ними беседовать, но…

— Понятно. В Заполярье тоже вы поработали?

— Там «поработала» сама природа, — усмехнулся Фофанов. — Иногда Земля обходится без нас. Хотя сути это не меняет. Теперь вопрос: будешь работать с нами? Нам такие люди нужны. Зомбирование идиотов, как правило, не даёт хорошего результата. Пример — Першавин.

Бекетов поднял голову.

— Вы… зомбируете… помощников?

— Редко, но приходится. Соответствующие средства уже разработаны.

— Вы и меня запрограммируете?

— Не хотелось бы. Зомбированные люди рано впадают в маразм.

— Спасибо.

— Не за что.

— Зам генпрокурора вы тоже запрограммировали?

— Зачем? Он нам не нужен. Итак, ты с нами?

— Нет. — Бекетов потёр темя. — Не знаю… надо подумать.

— Подумай, я пока покурю. — Начальник ФСБ похлопал его по плечу, вылез из джипа.

А Савва вдруг представил, что нефть омывает всю Землю под тонкой «черепной» корой континентов, что эта кора пронизана тысячами «игл»-вышек, и ему самому стало больно, будто эти иглы вонзились ему в мозг.

И всё же, и всё же… мысль ушла, но тут же вернулась.

И всё же нельзя так! Нельзя убивать людей за то, что они ничего не понимают и заботятся только о себе. Должны существовать другие методы внушения простой идеи: не руби сук, на котором сидишь.

Природу надо любить, а не покорять!

Иначе она ответит!

Бекетов посмотрел на свои кулаки.

Если он решит действовать по своим внутренним оценкам, по совести, чем закончится его встреча с «МЧС» планеты? Его запрограммируют? Или сил хватит, чтобы отбиться?

Допустим, он справится с нападением. Что дальше? Поверит ли Старшинин в его доводы? Или всё закончится тем же — зомбированием, но уже с «летальным исходом»?

Голубенский — отморозок. Чёрт с ним! Но таких, как он, много. Всех «мочить»? Или попытаться найти тему для обсуждения? Не все же идиоты?

Господи, как поступить? По закону или по совести?

В стекло дверцы деликатно постучали…

Примечания.

1.

Лунный самоходный аппарат «Луноход» (франц.).

Оглавление.

Русский фантастический боевик 2007. Василий Головачев. Вторая сторона медали. Камчатка. 21 июля. Москва, 22 июля. Москва-Камчатка, 22–23 июля. Берег Кроноцкого озера, 23 июля. Выбор. 23 июня. Сергей Палий. Спутник. * * * * * * * * * Олег Макушкин. Революционер. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Василий Орехов. Последняя охота. 1. 2. 3. 4. Борис Руденко. Без проблем! * * * * * * * * * * * * * * * * * * Андрей Уланов. Внешность обманчива. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Юрий Нестеренко. Резервная копия. Роман Афанасьев. Два нуля. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. Дмитрий Янковский. Правильный выбор. Глава 1. Схватка. Глава 2. Выпуск. Глава 3. Истребители. Глава 4. Правильный выбор. Глава 5. Война. Глава 6. Тайна Дорана. Андрей Ливадный. Мир на ладони. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Василий Головачев. Ликвор. 1. 2. 3. 4. 5. 6. Примечания. 1.