Рыба гниет с головы.

Глава 10.

Антону пришлось долго уговаривать Леонтьева, прежде чем тот согласился начать разговор со следователем Казанцевым. Кто-то под нормальным обыденным предлогом должен был выманить следователя из кабинета, разговор начистоту должен проходить вне его рабочего кабинета и желательно на чистом воздухе.

Когда Леонтьев в гражданской одежде, чтобы не светить свою принадлежность к полиции, вышел вместе с худощавым капитаном, Антон облегченно вздохнул. Реакция следователя могла быть совершенно непредсказуемой. Капитана Казанцева некоторые источники характеризовали как недовольного порядками в полиции, Следственном комитете и прокуратуре. Якобы он всегда высказывал свое неудовольствие подтасовками, покрываемыми нарушениями, откровенным взяточничеством.

Это могло быть и маской вольнодумца. Вот с какого бодуна он сейчас поперся на улицу с неизвестным ему человеком, который хочет с ним о чем-то поговорить? Может, как раз надеется на взятку по одному из его дел? Или все-таки интуитивно верит в добро и хочет быть на его стороне? Так Леонтьев ему ничего такого в кабинете и не стал бы говорить, все это должен сказать Антон на улице. Вопросов было много.

К удивлению Антона, Леонтьев оказался хитрее, чем он ожидал. Он выманил следователя самым прозаическим способом. Участковый просто услышал, что Казанцеву куда-то надо далеко, на другой край города, а служебной машины во дворе не оказалось. Вот он под видом своего человека, который зашел в Следственный комитет, и вызвался его подбросить до места, потому что сам туда едет. Ничего подозрительного.

И только потом на улице они сказали следователю, что хотят с ним поговорить по одному из дел. Казанцев не удивился, не испугался. Он даже как-то с пониманием кивнул головой и предложил сесть на лавку. Только высказал беспокойство, что его никто никуда не подвезет, потому что понял, что его выманили из здания ради беседы. Леонтьев заверил, что обязательно отвезет, и разговор начался.

То, что Леонтьев местный полицейский, следователь поверил, потому что в здание Следственного комитета он без удостоверения не попал бы. И в то, что Антон лейтенант полиции из Екатеринбурга, он тоже поверил сразу. И разговор пошел у них нормальный, сразу о нарушениях, безобразиях, правда, без фамилий. Но Казанцев пообещал, что если из областного центра приедут, он показания даст сразу. Заело его все это до предела.

– Я знаю статистику, – кивнул следователь, – приходилось смотреть. Так вот, по статистике МВД, в год на полицейских поступает различных жалоб по стране около ста тысяч. А судя по официальным материалам проверок, я понимаю, что расследуется процентов пять. Тех, по которым возбуждаются дела и выносятся карательные решения, – единицы, а по остальным – отказные материалы.

– А здесь, – спросил Антон, – в Сарапинске?

– Да то же самое, – махнул рукой Казанцев. – Заявлений море, я имею в виду на действия полицейских, полученные повреждения, пытки. И сотни людей ходят по городу с уведомлениями об отказе в возбуждении уголовного дела со смехотворной мотивацией. Получается, граждане у нас приходят в полицию, где сами себя бьют, калечат, у них именно там просыпаются суицидальные наклонности. Невооруженным глазом видно, что парня там били.

– И следователи это знают, понимают, но все равно отказывают?

– Он же юрист, – пожал плечами Казанцев, – он, естественно, понимает, что своим отказом в возбуждении уголовного дела сам совершает преступление. Но найдите хотя бы один случай, когда следователя привлекли по статье 285 – «Злоупотребление должностными полномочиями». Нет такой практики!

– Но почему все-таки отказывают? Берут взятки, их заставляет начальство? Подкуплены мировым империализмом?

– Что, простите?

– Это я так, – поморщился Антон, – злая ирония.

– А-а! Понимаю, – усмехнулся Казанцев. – Как это еще мы не дожили до русского бунта – жестокого и беспощадного. Так, кажется, классики писали? Тут все просто, тут не надо искать глубоких корней, потому что все заложено в системе, все лежит на поверхности. Смотрите, следователи работают с операми из территориальных отделов, они раскрывают обычные уголовные дела. Это еще та работа, потому что дел на каждом следователе столько, что за день не перечитать содержимого папок. И у оперов столько же. А без оперов раскрывать, расследовать невозможно. Следователь сам не может лазить по притонам, у него нет агентуры, доверенных лиц, у него нет своих архивов с фотографиями, с приметами, много чего нет у следователя. Следователь – это бумажный человек, юридический, процессуальный. Он сидит, думает, дает оперативникам задания, а те приносят данные, зачастую доказательства. Самому следователю склонить подследственного в разговоре к признанию удается редко.

– А признание не является прямым доказательством, – поддакнул Антон.

– Конечно. Нужны улики, прямые, а не косвенные. А их добывают оперативники. И когда поступает жалоба на того же опера, получается ни много ни мало конфликт интересов. Это же надо понять, а понять трудно, если ты в этой кухне варился. Вы вот представьте, что работаете в типичном бандитском районе. На весь район два следователя, и все проходит через них. Все! А это еще тот объем работы. И представьте, что опера погуляли, немного перебрали и побили несовершеннолетнего по пьянке. Сильно побили – сломали руку. А следователи с ними работают. У них нет дружеских отношений, они не пьют вместе – это профессиональная совместная деятельность. И практически любой следователь, и я, и вы на его месте, насколько бы ни осознавали, что все обоснованно, но расследовать это не смогли бы.

– И? – с сомнением спросил Антон.

– Обычно должно быть так. Следователь идет к своему начальнику, идет к прокурору и заявляет самоотвод. Дело передают в другой район, там расследуют, передают в суд, суд дает срок. А на деле следователь обычно просто пишет отказ. Понимаете, не потому, что этот или тот опер плохие, а потому, что это система, в которой все постепенно выстраивается так и сводится к этому.

– Получается, что существуют какие-то вневедомственные симпатии, – хмыкнул Антон.

– При чем тут симпатии? – поморщился Казанцев. – Да, следователи и оперативники из полиции носят разную форму, но они друг другу почти родные, потому что делают бок о бок одну работу, работают на одну цель. Для следователей свои опера гораздо ближе, чем начальство Следственного комитета. Я был в Уфе на повышении квалификации по линии Следственного комитета и поговорил на досуге с ребятами. Так вот, сотрудники Управления собственной безопасности рассказывали, что на две трети материалов, которые они направляют в прокуратуру, выносятся отказы. Понимаете, даже само МВД готово от этих людей отказаться, а следователи их отмазывают. Это о чем-нибудь, а говорит.

– Система?

– Конечно! Вы служите в областном центре, да еще в аппарате областного УВД. У вас там, наверное, все несколько иначе. А здесь? Какой единственный критерий при приеме на работу в полицию? Претендент должен отслужить в армии. Больше ничего не спрашивают.

– Позвольте! – возмутился Антон. – А здоровье, а медкомиссия? В том числе и психиатр! Хотя вы правы: кандидат просто справку приносит, что на учете не стоит. А как у него с головой на самом деле, выясняется потом.

– Вот-вот. В полицию в районах сейчас идут те, кто больше ничего не может. В деревне работы нет, да и не хотят они работать. Идут, где власть. Когда у меня отец ментом работал, люди их вообще не боялись…

– Ваш отец был ментом?

– Был. Еще в начале девяностых. Советские кадры были и совсем другая милиция. Представляете, по любому вопросу люди спокойно обращались. Даже по вопросам, далеким от уголовных преступлений или правопорядка. Просто верили в защиту, в помощь, уважали.

– И вы по следам отца пошли в полицию?

– Нет, я начинал в прокуратуре работать, а потом быстро ушел.

– Почему?

– Как бы это вам сказать? Потому что, в общем, это абсолютно бессмысленный орган. Во главу угла ставится только отчетность, только она волнует, только она всюду фигурирует. Это контора, которая создана ради отчетности! Бред, конечно, но выглядит именно так. «Эффективность, стабильность, раскрываемость!» Чтобы такое-то количество дел было раскрыто, не меньше, чем в прошлом году, чтобы не было прекращенных. Поэтому в большинстве случаев определенного типа дела и не возбуждают. Чтобы не прекращать. С каким обвинением дело в суд направили, с таким и должно идти. Не дай бог, переквалифицируют на менее тяжкое. А уж если оправдают, то получишь ты от начальства неприятностей по полной программе!

– Значит, вот в такой каше вы тут и варитесь, – задумчиво проговорил Антон. – Есть мир высокого вдохновения и прекрасных чувств, а есть… Скажите, вы слышали Лару Фабиан?

– Не понял? – уставился на Антона следователь.

– Нет, ничего… многие не понимают. Вот Тимати, Серегу, «городской романс» уголовной тематики понимают, а Мирей Матье, Лару Фабиан даже не слышали. Грустно, если не сказать больше!

Полковник Рамазанов для допроса женщины занял кабинет начальника Сарапинского УВД. Собственно, начальник УВД не только не возражал, он вообще старался меньше появляться в Управлении, когда там находился Рамазанов. Всегда можно было придумать себе инспекции по районам, проверки несения службы участковыми, инспекторами ДПС. Да мало ли, хозяйство в районе большое.

Сейчас перед ним сидел не матерый уголовник, не «баклан» какой-нибудь, не алкаш, которого регулярно раз в месяц привозят из-за домашних дебошей. Перед ним сидела обычная женщина. Лет сорок пять или пятьдесят, интеллигентного вида. Терпеть не мог Рамазанов такой вот публики. Если с уголовной братией все понятно, если на тех можно орать, давить угрозами, шантажировать, просто говорить на одном, понятном обеим сторонам языке, то тут все сложнее. Тут сейчас начнутся капризы, поджимание губ, замечания и просьбы так с ней не разговаривать, не повышать на нее голоса, начнутся угрозы пожаловаться вышестоящему начальству. Тьфу!

А ведь вреда от этих как бы и не больше, чем от уголовников. Эти вот встревают, лезут везде со своим гражданским мнением. Полиция – учреждение специфическое, оно с грязью дело имеет. И нечего требовать, чтобы тут выражения подбирали и в политесах упражнялись. Кто велел ее сынку в эти дела лезть, кто заставил? Не хрен было соваться, а теперь вот изволь, разговаривай с ней вежливо.

– Так, гражданка Лугина, – с максимальной неприязнью проговорил полковник, покосившись на сидевшего сбоку на стуле капитана Василкова.

Начальник уголовного розыска как будто нутром чувствовал настроение полковника и смотрел на женщину чуть ли не с ненавистью.

– Значит, так, Лугина. Зачем ваш сын фотографировал содержимое журналов вызовов на станции «Скорой помощи»?

– Это что, преступление? – побледнев, спросила женщина. – С чего вы вообще взяли, что он что-то фотографировал?

– Ну-ка, хватит! – грохнув ладонью по столу, заорал полковник. – Каждая… будет тут мне нотации читать, жизни учить! Кто велел фотографировать?

– Не смейте на меня… орать. – К концу фразы голос у женщины сошел почти на шепот. – Объясните, в чем преступление моего сына.

– Ты что, дура? – прорычал Рамазанов в лицо Марии Ивановне. – Я тебе русским языком говорю, что твой ублюдочный сын снюхался с кем-то, фотографировал данные вызовов «Скорой» в отделы полиции. Кто-то через него пытается собрать данные, как плохие и такие-сякие полицейские хороших людей мучают, пытают!

– Не тыкайте мне. – Глаза женщины наполнились слезами, но она мужественно смотрела в лицо охамевшего полковника. – А то, что у вас людей пытают, об этом весь город знает. И хорошо, что кто-то взялся вывести вас на чистую воду.

– Вы даже не понимаете, – немного изменил тон Рамазанов, – не видите, какую несете чушь интеллигентскую…

– Это не ругательство, это слово всегда вызывало гордость…

– Да хватит вам! Гордость! Вы на минуту представьте, что у нас за работа, с кем нам приходится общаться, в какой мы грязи работаем. Останься тут интеллигентным! Те, кого мы задерживаем, хулиганы, грабители, убийцы, насильники – это они, что ли, порядочные граждане, которых тут пытают, обижают? Мы целоваться с ними должны? Да их убивать надо, землю от них очищать.

– Никто не говорит про убийц и насильников. Вас обвиняют в том, что вы пытаете невиновных…

– Не-ет! Не-ет тут невиновных! Не попадают в полицию невиновные! Ваш сынок играет на руку преступникам, кто хочет подорвать авторитет органов, грязью измазать. А нам работать надо, понимаете, работать!

– Где мой сын? – вдруг храбро потребовала ответа Мария Ивановна, вспомнив инструкции Антона. – Почему вы спрашиваете у меня, а не у него? Где Егор? Вы вчера его задержали и увезли.

– А вы не знаете? – расплылся полковник в ехидной улыбке. – Сбежал ваш Егор, избил трех полицейских и сбежал. Теперь, извините, он еще и по этой статье пойдет!

Рамазанов заходил то с одной стороны, то с другой. Он менял интонации, менял тактику, становился то снова хамом, то подсаживался к Марии Ивановне и пытался поговорить с ней по-свойски. Потом снова начинал орать, убеждать, обвинять. Женщина упорно и мужественно стояла на своем. Она пропускала мимо ушей поставленные и почти незавуалированные вопросы о том, кто и зачем велел ее сыну фотографировать данные вызовов «Скорой».

Потом он стал снова угрожать. И сыну, и ей самой. Говорил о том, что жалобы ничего не дадут, а им еще тут жить. И что она этот разговор еще запомнит, горючими слезами выплачет его, только поздно будет.

Затем велел отвести женщину в дежурную часть и посмотрел на капитана Василкова:

– Ну что скажешь?

– Да в подвал ее, к моим ребятам! Там быстро общий язык найдем…

– Ты… – Полковник аж поперхнулся от негодования и возмущения. Он постучал кулаком себя по лбу и выразительно посмотрел на начальника уголовного розыска. – Ты, Василков, думай немного головой! Не пацан, не шавка какая. Ты под какое дело ее подложишь, за какие уши притянешь? Лучше пацана ищи, его наизнанку выворачивай. Тем более у тебя теперь покушение на жизнь и здоровье работников полиции при исполнении ими своих служебных обязанностей. Тебе и карты в руки. Там можешь и второе нападение разыграть, и попытку к бегству, и все что хочешь. А за ней следи, за домом следи! Не пропусти, когда он объявится, за сменой белья забежит.

– Я поднял все родственные связи по справочной, друзей его, приятелей, одноклассников, с кем он дружил. Теперь…

– Теперь ты должен понять, кто это под тебя копает, кто войны захотел. Не этот ли Антон, или как там его зовут? Тебе не кажется, Александр Петрович, что у него подготовка какая-то специальная? Сколько раз его буквально к стене прижимали, а исчезал буквально из-под носа. Как привидение! Хоть кол осиновый вбивай в него!

– Осиновые колы вбивают в вампиров, – попытался пошутить и поправить полковника Василков.

– Ты мне его найди, вампира этого! – заорал полковник.

Андрей Литовченко в институт не поступил. Точнее, не стал поступать, потому что ушел прямо со второго экзамена. Объяснить этого не могла ни его мать, Зинаида Ивановна, ни преподаватели из экзаменационной комиссии. Могли, наверное, его друзья, его девушка Ирина, которые стали замечать, что после армии с Андреем иногда творится что-то странное. Мог объяснить и сам Андрей, но только он-то в последнее время никому ничего и не объяснял.

В этом и была его странность, которую он приобрел неизвестно где. Наверное, в армии. Был Андрей Литовченко общительным нормальным парнем, но вдруг иногда на него стало находить странное состояние, когда он неожиданно замыкался в себе, замолкал. Пытаться растормошить его в эти минуты было делом бесполезным. Он ни на кого не реагировал, потом вставал и уходил. Скоро приятели и Ирина привыкли, поняли, что Андрею иногда нужно побыть одному, отмолчаться, а потом у него все пройдет.

Сначала друзья, потом Зинаида Ивановна пытались добиться ответов от Ирины. Может, она знает, может, он ей рассказывал что-то, может, это что-то случилось с ним в армии? А оно именно там и случилось. Просто в разговорах никто из приятелей не замечал, на какие слова, фразы, спонтанно возникшие темы проявлялась эта странная реакция Андрея. Но проявлялась она не сразу. Он пытался бороться, брать себя в руки, но надолго его борьбы не хватало, и наваливалось оно – мучительное, давящее, изматывающее чувство. Никто, кроме Андрея, не знал, что в эти минуты он просто не мог разговаривать, смотреть на людей.

Это началось спустя полгода, как он попал в часть, в дивизионные склады. Для учета и движения запасов здесь уже несколько лет использовали компьютеры, и Андрея, как специалиста по цифровой технике, естественно, направили служить именно сюда. И, естественно, в какой-то момент, что называется, на нем «свет клином сошелся». Сначала начали подкатываться прапорщики с уговорами, где и что подправить, чтобы потерялись некоторые объемы продуктов питания, обмундирования, хозяйственного инвентаря. Много чего хранилось на складах такого, что имело реальную цену за пределами части и не менее реальный спрос.

Следом за ними на Андрея стали наседать его сослуживцы-солдаты. Сначала шуточками, подначками, потом разговорами по душам, пытаясь убедить, что он выгоды своей не видит. Потом пытались оказать давление, но бить боялись, знали о личном расположении к Андрею заместителя командира части. А позже выяснилось, что именно этот подполковник и был самым главным инициатором обработки солдата.

С ним у Андрея состоялся разговор, в котором тот пытался убедить его, склонить к участию в воровстве, потому что без Андрея сделать это было сложновато. И в процессе этого разговора как-то само собой вскрылся весь масштаб воровства со складов. Именно аргументы подполковника и навели Андрея на такие мысли и выводы. Это было шокирующее понимание, убийственная информация для парня, считавшего с самого детства, что армия – это защита государства, что военные – самые мужественные, самые сильные, что люди, облеченные властью, будь то генералы, полковники и майоры, будь то чиновники из местной администрации, из Москвы, – это всегда закон, справедливость. Может, виной было воспитание матери, которая растила его без отца, может, так мозги были у парня устроены. И крушение идеалов стало для Андрея страшным испытанием. Оно отразилось на его психике, потому что редкий человек спокойно переживет, убедившись, что белого цвета не существует в природе, что он таким только кажется, а на самом деле он угольно-черный или грязно-серый. Иногда тошнотворно-красный, с синюшным оттенком.

Всего за пару месяцев Андрей узнал о мире гораздо больше, чем за девятнадцать предыдущих лет. Окружающий мир вдруг распахнул перед ним свои объятия, и он увидел все его мерзкое, гнусное нутро в полной красе… Это был шок! Оказалось, что воровали все, что самые высокие чины, вплоть до генералов, были воры, что чиновники из районной и областной администрации, где располагалась часть, все приложили руку, все были причастны, и даже местную полицию использовали для этих же целей, чтобы прикрыть, придать видимость законности. Когда вслед за проверяющим из Москвы генералом выехали два «КамАЗа», доверху груженные материальными ценностями, Андрей лишился последних иллюзий. Да еще оказалось, что новенькие «КамАЗы» ушли в Москву как списанные.

Бить Андрея уже пробовали, и не раз. Кончилось тем, что он оказался в госпитале. Там избитый солдат хотел рассказать, кто и за что его избил сейчас и избивал долгое время, но кто-то из начальства сообразил, что от неугодного солдатика лучше избавиться, чем безрезультатно тратить на него столько времени, и его перевели в какое-то другое подразделение, где он света белого за забором больше не видел.

Оставшееся время службы прошло как тень. Потом Андрей уволился в запас, собрался поступить в институт. И все было бы хорошо, если бы он и здесь не столкнулся с теми же явлениями, что и в армии. Продажа результатов экзаменов, взяточничество. Доценты, профессора, люди, которые для него были чем-то недосягаемым, светлым, почти богами, оказались такими же ворами, проходимцами, как и обычные смертные. И он в какой-то момент, когда услышал, что соседу-абитуриенту не велено ставить двойку, встал и ушел прямо с экзамена. После этого у него и начались приступы молчания и замкнутости. Точнее, обострились. Нечто подобное началось еще в армии, но теперь это приобрело маниакальную форму, теперь он даже не мог себя контролировать.

А потом случилась беда другая. Как-то Андрей встретил Ирину у подъезда, и они пошли в кафе посидеть немного с приятелями, поесть мороженого. Ирина все время поглядывала на часы. Андрей отлучился ненадолго в туалет, а когда возвращался, то увидел, что в кафе возникла потасовка. Чуть позже он узнал, что какой-то тип хотел незаметно стащить сумочку у Ирины, и это ему удалось, хотя один из приятелей бросился за вором. Он увидел, как чужой парень схватил сумочку, и бросился следом, спасти сумочку не успел. Беда была в том, что в сумочке у Ирины находилась приличная сумма денег – пятьдесят тысяч рублей, которые она везла матери на работу для возврата долга. А еще там лежала коробочка с серьгами подруги. Серьги были дорогие и тянули тысяч на пять.

Когда у Ирины улеглась истерика и стенания по поводу того, что она не послушалась матери и пошла с такими деньгами в кафе с приятелями и что в одной сумочке у нее сегодня были и фактически чужие деньги, и чужие дорогие серьги, стали вызывать полицию. Только полицейские не посчитали ее поступок девичьей небрежностью. Они посчитали, что существует определенный злой умысел, что некто воспользовался ситуацией и привлек тайных дружков для кражи. И этот некто, естественно, Андрей Литовченко. Ведь он знал о содержимом сумки, он вызвался проводить Ирину и охранять ее, ему удобнее всего было подготовить пару приятелей для кражи.

В отделе полиции Андрея бить начали не сразу. Сначала его пытались сломить обидными и унизительными тычками в спину, в бока, криками, оскорблениями и всякими короткими фразами. Эти выкрики прямо в уши были о том, что Андрея уже раскусили, что это он организовал ограбление, а теперь от него требуется назвать сообщников, подписать чистосердечное признание.

Андрей какое-то время еще сомневался, еще думал, что это ошибка, что скоро все разъяснится. Допросят Ирину, приятелей, с которыми они сидели в кафе, и все поймут, что Андрей тут ни при чем, извинятся перед ним и попросят содействия в опознании личностей грабителей. Может, попросят походить по улицам в надежде, что случайно удастся встретить преступников. Так ведь всегда поступали полицейские в книгах и фильмах.

Но так не произошло. Его даже не слушали, когда он смеялся нелепости обвинений и пожимал плечами, когда пытался доказать, что просто не мог такого совершить, потому что любит Ирину, уважает ее семью. Да и вообще он не такой!

Потом его начали бить! И это еще было не самое страшное, потому что Андрей вдруг ясно осознал, что полицейские все одинаковые, что в том городе, где он служил, что в этом. Продажные, ненадежные. И сейчас его склоняют к признанию только затем, чтобы не тратить время и не искать настоящих грабителей. Это было очевидно, но еще не было трагедией, потому что лишь подтверждало мнение Андрея, которое начало складываться об окружающем его мире и об обществе. На него опять накатил тот самый приступ. Он замкнулся и замолчал, стиснув зубы. Сидел, опустив голову, и смотрел в пол невидящими глазами. Но его мучители расценили поведение парня по-своему и стали угрожать ему расправой. Он еще пока посчитал это только формой оскорбления, давления на него. Но его схватили, повалили на стол лицом вниз, стали стаскивать с него брюки, а перед лицом чья-то рука катала пустую бутылку. И опять он решил, что эти унизительные действия имеют целью напугать его, унизить окончательно. Он стал вырываться, но его мучители оказались сильней. И тогда Андрей понял, что это уже не шутки, не пустые угрозы. Что произошло потом, плохо подчинялось рассудку. Скорее всего, Андрей рассудка в тот момент как раз и лишился. То, что с ним собирались сделать, было так ужасно, что избиения и давления, которым он подвергался в армии, казались детской забавой. И он взбесился от страха и злости. Его обуяло бешенство, и это бешенство придало ему сил настолько, что он сбросил с себя двоих оперативников, вырвал руки, соскочил со стола и, как был со спущенными брюками, бросился на своих мучителей. Он уже не контролировал себя, схватил что-то, что подвернулось под руку, и кого-то ударил. Оружие, кажется, настольную лампу, у него вырвали или выбили, вслед посыпались удары по туловищу, но никто не смог попасть в солнечное сплетение. Андрей кого-то поймал за ногу и опрокинул на пол, ударил кого-то по ногам стулом.

А потом вдруг случайно оступился, потому что их было четверо, а он один. Кто-то ударил его в живот, кто-то, нечаянно или умышленно, наступил ему на ремень брюк, волочащийся по полу, и ударил в лицо. Андрей опрокинулся на спину, потому что не смог удержать равновесия. Он еще пытался ухватиться рукой за край стола, но в этот момент ударился головой.

Удар пришелся углом крышки стола и как раз в основание черепа. Он был в сознании и, как говорили медики, в этот момент чувствовал дикую боль. Но разгоряченные, взбешенные его сопротивлением полицейские не поняли случившегося и продолжали бить распростертое тело, наносить удары ногами. А он лежал, смотрел широко раскрытыми глазами и даже не шевелился. Он не мог шевелиться, потому что у него был перелом основания черепа.

До кого-то наконец дошло, что случилась беда. Они попытались поднять Андрея, чего делать никак не следовало, пытались поднять его голову выше, чтобы он не задыхался. А он только прерывисто дышал, и все. Потом вызвали «Скорую помощь». Его оставили в покое и положили на ровный пол, поняв, что парню чуть лучше, когда он лежит горизонтально.

Врач «Скорой помощи», пятидесятилетняя женщина, потом рассказывала, чего ей стоило справиться с собой. Это была целая буря чувств. Перед ней лежал на полу в разорванной одежде парень. Высокий, красивый, с роскошными волнистыми волосами, высоким лбом и правильными чертами лица. Только он был страшно избит и почему-то с нелепо спущенными штанами. Полицейские не догадались их поправить, но это сделала врач, прикрыв пах раненого валявшимся рядом полотенцем. А он смотрел на нее жалобно, умоляюще. И даже не на нее, а как бы сквозь нее. Так смотрят умирающие, чей конец уже близок. Только что он торопливо говорил с тобой, что-то хотел объяснить, и вдруг ты видишь, что взгляд его устремлен уже не на тебя, а куда-то сквозь тебя. И ты понимаешь, что это преддверие конца.

Поняла это и врач, которая за свою многолетнюю практику повидала достаточно и трупов, и умирающих. Она рассказывала потом, что сердце у нее сжалось так, что нечем стало дышать, как будто чья-то гигантская рука сдавила всю грудную клетку. Она поставила диагноз сразу и безошибочно, потому что у парня уже стали образовываться темные круги вокруг глаз, как очки. Если бы сразу догадались после получения травмы положить пострадавшего на что-то ровное и жесткое, чтобы голова была ниже туловища, если бы…

– Я не умру? – громко и торопливо шептал парень. – Я ведь просто ушибся, это ведь не страшно? Я не поступил в институт, сам ушел… а я так хотел. Я в компьютерах хорошо разбираюсь… говорят, у меня талант, я хотел учиться… Я ведь буду учиться? Так хочется…

Что хочется, он сказать не успел. Умер. Женщина смотрела на его лицо, замершее в спазме тоски и боли, на мгновенно вытянувшиеся руки и ноги. Говорят, что так происходит, когда душа покидает тело. А ей ведь надо констатировать смерть, убедиться во всех признаках, а она не могла пошевельнуться. Какая нелепость, какая страшная нелепость, когда вот так, на ровном месте, без всяких причин… Ладно, если война, ладно, если стихийное бедствие… Но ведь нет же! Гибнут люди, люди, у которых есть близкие, у которых судьбы, чувства. Это не нечто абстрактное, а вполне конкретные индивидуумы. И почему они гибнут, страдают? Да потому, что некто решил, что ему все можно, что все остальные ниже его, что власть над ними…

Нет, не так! Эта женщина-врач рассказывала, что в тот миг она поняла, почувствовала другое. Что-то животное, со слабым интеллектом, уже давно выползает из нор, откуда-то снизу. Оно зло на всех и на все, потому что у него не развиты в полной мере чувства, кроме похоти и насилия, потому что его недоразвитый интеллект ничего не может придумать, кроме причинения боли другим, насилия над другими, потому что оно не умеет желать высокого, потому что потребности его низки.

Где же мы с вами упустили этот момент? Когда и как это случилось, что светлые умные люди вдруг стали пропадать, перестали влиять на общество, и стали выползать вот такие, стали довлеть, определять правила и законы в обществе? Пока, правда, в отдельных городах и поселках, но процесс-то уже пошел! Их же надо как-то останавливать!

Врач еще рассказывала, как эти полицейские в комнате стали наперебой объяснять, что именно произошло. Молодые лица, какие-то неприятные, с мутными глазами и запахом из ртов. Щупленькие все, никто и в сравнение с погибшим не шел. Они все доказывали, что задержанный был с явными признаками психического заболевания. Он стал рвать на себе одежду, раздеваться, кататься по полу и биться головой об пол. Они его якобы пытались усмирить, связать, но у них не получилось, потому что во время припадков психи становятся очень сильными.

А потом на станцию «Скорой помощи» приехала женщина с растрепанными волосами и безумными глазами. Она не кричала, а громко стонала и требовала, чтобы ей сказали, в какую больницу отвезли Андрюшу Литовченко. Ни у кого язык не поворачивался сказать ей, что ее сына отвезли не в больницу, а в морг. А когда все же сказали, то весь персонал стал свидетелем жуткой сцены… Это страшно, когда мать сходит с ума…