Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир.

Когда, будучи аспирантом, я изучал квантовую механику, мы, бывало, часами обсуждали такие сложные вопросы, как «Может ли электрон действительно быть в двух местах одновременно?». Я мог это принимать — да, электрон может быть в двух местах в одно и то же время: квантовая механика дает на этот вопрос хотя и полный тонкостей, но однозначный ответ. Однако ведут ли себя обычные объекты — скажем, стул или стол, те вещи, которые мы называем «реальными», — так же, как электрон? Становится ли такой объект волной, неумолимо начиная распространяться волновым образом, когда на него никто не смотрит?

Объекты, встречающиеся в нашем повседневном опыте, казалось бы, не ведут себя странным образом, типичным для квантовой механики. Поэтому нам легко бессознательно убеждать себя думать, что макроскопическая материя отличается от микроскопических частиц — что ее обычное поведение управляется законами Ньютона, которые называют классической физикой. Действительно, многие физики перестают ломать себе голову над парадоксами квантовой физики и сдаются этому решению. Они делят мир на квантовые и классические объекты — как поступал и я сам, хотя и не отдавал себе отчета в том, что я делаю.

Чтобы сделать успешную карьеру в физике, нельзя слишком много задумываться над такими неподатливыми вопросами, как квантовые парадоксы. Мне говорили, что прагматический способ заниматься квантовой физикой состоит в том, чтобы учиться вычислять. Поэтому я шел на компромисс, и мучительные вопросы моей юности постепенно отходили на второй план.

Однако они не исчезали. Обстоятельства менялись, и — после энного приступа изжоги, вызванной стрессом, который характеризовал всю мою карьеру физика, стремящегося быть успешным, — я начал вспоминать богатство чувств, которые я некогда испытывал по отношению к физике. Я понимал, что должен быть такой способ занятия этим предметом, который приносит радость, но мне было необходимо возродить свой дух исследования смысла вселенной и отказаться от умственных компромиссов, продиктованных карьерными соображениями. Мне очень помогла книга Томаса Куна, в которой проводится различие между исследованиями в рамках парадигмы и научными революциями, ведущими к смене парадигм. Я уже выполнил свою долю исследований в рамках парадигмы; пора было выйти на передний край физики и думать о смене парадигмы.

Мой личный переломный момент примерно совпал по времени с выходом книги Фритьофа Капры «Дао физики». Хотя моей первоначальной реакцией на книгу были подозрительность и неприятие, тем не менее она меня глубоко затронула. Спустя некоторое время я смог понять, что книга поднимает проблему, которая не подвергается в ней тщательному исследованию. Капра касается параллелей между мистическим мировоззрением и представлениями квантовой физики, однако не исследует причины этих параллелей: являются ли они чем-то большим, чем совпадение? Наконец я обнаружил, на чем должно быть сосредоточено мое исследование природы реальности.

Капра подходил к вопросам о реальности с позиции физики элементарных частиц, но я интуитивно чувствовал, что ключевые вопросы наиболее непосредственно связаны с проблемой интерпретации квантовой физики. Именно это я и решил исследовать. Первоначально я не ожидал, что это будет настолько междисциплинарный проект.

Я читал курс по физике в научной фантастике (у меня всегда была слабость к научной фантастике), и один студент заметил: «Вы говорите как мой профессор психологии Кэролайн Кёйтцер!» Результатом этого стало сотрудничество с Кёйтцер, которое хотя и не привело ни к каким серьезным прозрениям, однако познакомило меня с большим количеством важной психологической литературы. В конечном счете, я узнал об исследованиях Майка Познера и его группы в области когнитивной психологии в Орегонском университете, которым было суждено сыграть решающую роль в моей работе.

Помимо психологии мой предмет исследований требовал существенных знаний в нейрофизиологии — науке о мозге. Я познакомился с моим учителем нейрофизиологии при посредничестве знаменитого дельфинолога Джона Лили. Лили любезно пригласил меня принять участие в недельном семинаре, который он проводил в Эсаленском институте; среди участников был и доктор медицины Френк Бэрр. Если моей страстью была квантовая механика, то Фрэнк был увлечен теорией мозга. Я мог узнать от него почти обо всем, что мне было необходимо, чтобы начать работать над аспектом этой книги, касающимся соотношения ума и мозга.

Еще одной важнейшей составной частью в формировании моих идей были теории искусственного интеллекта. Здесь мне тоже очень повезло. Один из популяризаторов теории искусственного интеллекта, Дуглас Хофштадтер, начинал свою карьеру как физик; он окончил аспирантуру Орегонского университета, где я преподаю. Естественно, что когда вышла его книга, она меня особенно заинтересовала, и я получил некоторые из своих ключевых идей из работы Дуга.

Многозначительные совпадения все продолжались. Я знакомился с исследованиями в парапсихологии благодаря многочисленным дискуссиям с еще одним из своих коллег, Реем Хайменом, который по своему характеру очень непредубежденный скептик. Последним по времени, но не по значимости важным совпадением была моя встреча летом 1984 г. в Лоун-Пэйн, Калифорния, с тремя мистиками: Френклином Меррел-Вольфом, Ричардом Моссом и Джоэлом Морвудом.

Так как мой отец был брамином-гуру в Индии, я, в известном смысле, рос в атмосфере мистицизма. Однако в школе я начал свой длительный отход от него путем традиционного обучения и практики в отдельной области науки. Это направление уводило меня прочь от моих детских симпатий и заставляло верить, что единственной реальностью является объективная реальность, определяемая общепринятой физикой, а все субъективное обусловлено сложным танцем атомов, который мы когда-нибудь расшифруем.

По контрасту с этим, мистики в Лоун-Пэйн говорили о сознании, как об «изначальном, самодостаточном и образующем все вещи». Поначалу их идеи вызывали у меня значительный когнитивный диссонанс, но со временем я понял, что можно по-прежнему заниматься наукой, даже считая первичным сознание, а не материю. Более того, такой способ занятия наукой рассеивает не только квантовые парадоксы моей юности, но и новые парадоксы психологии, мозга и искусственного интеллекта.

Итак, эта книга представляет собой конечный результат моего окольного путешествия. Мне потребовалось от десяти до пятнадцати лет, чтобы преодолеть свое пристрастие к классической физике, а затем провести исследования и написать книгу. Я надеюсь, что плод моих усилий заслуживает вашего внимания. Перефразируя Рабиндраната Тагора:

Я слушал и смотрел с непредвзятым умом,
Я изливал свою душу в мир,
ища неизвестное в известном,
И я громко кричу в изумлении.

Очевидно, что написанию книги способствовали многие люди, кроме тех, что упомянуты выше, в том числе Джин Варне, Пол Рэй, Дэвид Кларк, Джон Дэвид Гарсия, Супрокаш Мукержди, Джакобо Гинберг, покойный Фред Эттнив, Рам Дасс, Йен Стюарт, Генри Стэпп, Ким Маккати, Роберт Томпкинс, Эдди Ошинс, Шон Боулз, Фред Вольф, Марк Митчелл и другие. Большое значение имели ободрение и поддержка друзей, в частности Сьюзен Паркер Барнетт, Кейт Вильгельм, Даймона Найта, Андреа Пуччи, Дина Кислинга, Флеетвуда Бернстайна, Шерри Андерсон, Манодж и Дипту Пал, Джеральдины Морено-Блэк и Эдда Блэка, моего покойного коллеги Майка Моравчика и особенно нашего покойного любимого друга Фредерики Лейф.

Я особо благодарю Ричарда Рида, который убедил меня представить рукопись для публикации и передал ее Джереми Тарчеру. Вдобавок Ричард оказывал важную поддержку, высказывая полезные критические замечания и помогая с редактированием. Разумеется, моя жена Мэгги внесла столь большой вклад и в развитие идей, и в разработку языка, которым они выражаются, что без нее эта книга, буквально, была бы невозможна. Я сердечно благодарю редакторов издательства Дж. Тарчера — Эйдина Келли, Дэниела Малвина и особенно Боба Шепферда, а также самого Джереми Тарчера за то, что они верили в этот проект.

Спасибо вам всем.

Не так давно мы, физики, полагали, что наконец завершили все наши поиски: мы достигли конца пути и обнаружили механическую вселенную, совершенную во всем своем великолепии. Вещи ведут себя так, как они себя ведут, потому что они были такими в прошлом, Они будут такими, какими они будут, потому что они таковы в настоящем, и так далее. Все прекрасно укладывается в узкие рамки законов Ньютона и Максвелла. Существовали математические уравнения, которые действительно соответствовали поведению природы. Имелось однозначное соответствие между символом на странице научной статьи и движением любых объектов — от самых крохотных до самых огромных — в пространстве и во времени.

Кончалось девятнадцатое столетие, когда знаменитый А. А. Майкельсон, говоря о будущем физики, заявил, что оно будет заключаться в «добавлении десятичных знаков к уже полученным результатам». Справедливости ради, надо заметить, что Майкельсон, делая это замечание, полагал, что цитирует знаменитого лорда Кельвина. В действительности, именно Кельвин сказал, что, по существу, в пейзаже физики все совершенно, за исключением двух темных облаков, закрывающих горизонт.

Оказалось, что эти два темных облака не только закрывали солнце тёрнеровского пейзажа ньютоновской физики, но превращали его в сбивающую с толку абстрактную картину из точек, пятен и волн в духе Джексона Поллока. Эти облака были предвестниками ныне знаменитой квантовой теории всего.

Теперь мы снова подошли к концу столетия, на этот раз двадцатого, и снова собираются облака, затемняющие ландшафт даже квантового мира физики. Как и раньше, у ньютоновского ландшафта были и до сих пор остаются свои поклонники. Он по-прежнему подходит для объяснения широкого круга механических явлений, от космических кораблей до автомобилей, от спутников до консервных ножей; и все же, когда квантовая абстрактная живопись в конце концов показала, что ньютоновский ландшафт состоит из, казалось бы, беспорядочных точек, многие из нас по-прежнему верят, что в конечном счете в основе всего — и даже квантовых точек — должен лежать какой-то вид объективного механического порядка.

Понимаете, наука исходит из очень фундаментального допущения в отношении того, каковы, или какими должны быть, вещи. Именно это допущение подвергает сомнению Амит Госвами, при содействии Ричарда Е. Рида и Мэгги Госвами, в книге, которую вы начинаете читать. Ибо это допущение, подобно своим облачным предшественникам в прошлом столетии, по-видимому, сигнализирует не только о конце столетия, но и о конце науки, какой мы ее знаем. Это допущение состоит в том, что существует «внешняя», настоящая, объективная реальность.

Эта объективная реальность представляет собой нечто основательное: она состоит из вещей, обладающих такими атрибутами, как масса, электрический заряд, угловой момент, спин, положение в пространстве и непрерывное существование во времени, выражающееся как инерция, энергия, а еще глубже в микромире — такими свойствами, как странность, очарование и цвет. И, тем не менее, облака все равно собираются. Ибо несмотря на все, что нам известно об объективном мире, даже с учетом всех его неожиданных вывертов и превращений пространства во время и в материю, и черных облаков, именуемых черными дырами, даже со всей мощью наших рациональных умов, на всех парах рвущихся вперед, у нас по-прежнему остается множество тайн, парадоксов и кусочков головоломки, которые просто некуда вставить.

Но мы, физики, упрямый народ, и мы боимся, как гласит поговорка, вместе с грязной водой выплескивать из ванночки младенца. Мы по-прежнему намыливаем и бреем свои лица, тщательно следя за тем, как мы используем бритву Оккама, дабы гарантировать, что мы удаляем все излишние «опасные допущения»[1]. Что представляют собой эти облака, которые омрачают конец абстрактной формы искусства двадцатого столетия? Они сводятся к одной фразе: судя по всему, вселенная не существует без того, кто ее воспринимает.

Что ж, на каком-то уровне это, несомненно, имеет смысл. Даже слово «вселенная» придумано человеком. Так что в каком-то смысле можно говорить — то, что мы называем вселенной, зависит от способности человеческих существ создавать мир. Но является ли это наблюдение чем-то более глубоким, нежели просто вопросом семантики? Например, существовала ли вселенная до человеческих существ? Казалось бы, да, существовала. Существовали ли атомы до того, как мы открыли атомную природу материи? И снова логика предписывает, что законы природы, силы и причины и т. п. несомненно должны были существовать, даже хотя мы ничего не знали о таких вещах, как атомы и субатомные частицы.

Но именно эти допущения в отношении объективной реальности поставили под сомнение наше современное понимание физики. Возьмем, например, простую частицу — электрон. Представляет ли он собой маленькую частичку материи? Допущение о том, что он является таковой и последовательно ведет себя как таковая, оказывается явно неправильным. Ведь временами он представляется облаком, состоящим из бесконечного числа возможных электронов, которое «выглядит» как одиночная частица тогда и только тогда, когда мы наблюдаем один из них. Более того, когда он не является одиночной частицей, то представляется волнообразным колеблющимся облаком, способным двигаться со скоростями, превышающими скорость света — в полном противоречии с озабоченностью Эйнштейна тем, что ничто материальное не может двигаться быстрее света. Но беспокойство Эйнштейна напрасно, ибо когда электрон движется таким образом, он, в действительности, не является частицей материи.

Возьмем еще один пример — взаимодействие между двумя электронами. Согласно квантовой физике, даже хотя эти два электрона могут быть на огромном расстоянии друг от друга, результаты проводимых наблюдений показывают, что между ними должна существовать какая-то связь, позволяющая сообщению распространяться быстрее света. Однако до этих наблюдений, до того, как сознательный наблюдатель решил их выполнить, даже форма связи была полностью неопределенной. И, в качестве третьего примера, такая квантовая система, как электрон в связанном физическом состоянии, кажется находящейся в неопределенном состоянии, и, тем не менее, неопределенность можно разложить на составляющие достоверности, которые каким-то образом дают в сумме исходную неопределенность. Затем появляется наблюдатель, который, подобно некому гигантскому Александру, разрубающему Гордиев узел, разрешает неопределенность в единичное, определенное, но непредсказуемое состояние, просто наблюдая электрон.

Мало того, удар меча мог бы происходить в будущем, определяя, в каком состоянии электрон находится сейчас. Ибо сейчас у нас есть даже такая возможность, что наблюдения в настоящем законно определяют то, что мы можем называть прошлым.

Таким образом, мы снова подошли к концу пути. Вокруг слишком много квантовой сверхъестественности, слишком много экспериментов, показывающих, что объективный мир — мир, который идет вперед во времени подобно часам, который говорит, что действие на расстоянии, особенно мгновенное действие на расстоянии, невозможно, который говорит, что вещь не может находиться в двух или более местах одновременно, представляет собой иллюзию нашего мышления.

Так что же нам делать? Возможно, в этой книге есть ответ. Автор выдвигает гипотезу, столь чуждую нашему западному уму, что ее хочется сразу же отбросить, как бред восточного мистика. Она утверждает, что все перечисленные выше парадоксы объяснимы и понятны, если мы отказываемся от дорогого нам допущения о существовании «внешней» объективной реальности, независимой от сознания. Она говорит даже больше — что вселенная является «самосознающей» и что именно само сознание создает физический мир.

Используя слово «сознание», Госвами подразумевает нечто, возможно, более глубокое, чем подразумевали бы вы или я. В его понимании сознание — это нечто трансцендентальное, находящееся вне пространства-времени, нелокальное и всепроникающее. Оно представляет собой единственную реальность, однако мы способны получать некоторое представление о нем только посредством действия, которое дает начало материальному и ментальному аспектам наших процессов наблюдения.

Но почему нам так трудно это принять? Возможно, я беру на себя слишком много, утверждая, что это трудно принять вам — читателю. Возможно, вы находите эту гипотезу самоочевидной. Что ж, порой она меня вполне устраивает, но затем я наталкиваюсь на кресло и ушибаю ногу. Снова вторгается та прежняя реальность, и я «вижу» себя отличным от кресла, проклиная его положение в пространстве, столь заносчиво отдельное от моего. Госвами великолепно подходит к этому вопросу и приводит несколько зачастую забавных примеров, иллюстрирующих его утверждение, что я и кресло возникаем из сознания.

Книга Госвами — это попытка преодолеть извечный разрыв между наукой и духовностью, что, по его мнению, достигается его гипотезой. Он многое говорит о монистическом идеализме и о том, как лишь он один разрешает парадоксы квантовой физики. Затем он рассматривает вековую проблему разума и тела, или разума и мозга, и показывает, каким образом его всеобъемлющая гипотеза о том, что сознание является всем, исцеляет картезианский разрыв, и, в частности — в случае, если вы об этом задумывались — даже то, каким образом одно сознание кажется столь многими отдельными сознаниями. Наконец, в последней части книги, он предлагает проблеск надежды в нашем неуверенном движении сквозь облака к двадцать первому веку, объясняя, как эта гипотеза, в действительности, будет вести к возврату очарованности человека его окружающей средой, в чем мы, безусловно, нуждаемся. Он объясняет, как он переживал свою собственную теорию, когда постигал мистическую истину: «для истинного понимания ни-что-кроме-сознания должно быть пережито».

Читая эту книгу, я тоже начинал это чувствовать. При условии, что гипотеза истинна, у вас тоже будет это переживание.

Фред, Ален Вольф, Ph.D.,

Автор книг «Сновидящая вселенная»,

«Совершая квантовый скачок» и др.

Ла-Коннер, Вашингтон.

ЧАСТЬ I. Объединение науки и духовности.

Смятение в сегодняшнем мире достигает критического уровня. Наша вера в духовные компоненты жизни — в живую реальность сознания, ценностей и Бога — разрушается под беспощадными атаками научного материализма. С одной стороны, мы приветствуем блага, которые дает наука, предполагающая материалистическое мировоззрение. С другой стороны, это господствующее мировоззрение не может удовлетворить наши интуитивные догадки о смысле жизни.

В течение последних четырех столетий мы постепенно приходили к убеждению, что наука может строиться только на представлении о том, что все состоит из материи — из так называемых атомов в пустоте. Мы стали догматически принимать материализм, несмотря на его неспособность объяснять самый обычный опыт в нашей повседневной жизни. Короче говоря, у нас непоследовательное мировоззрение. Наша ситуация породила потребность в новой парадигме — объединяющем мировоззрении, которое интегрирует ум и дух в науку. Однако никакой новой парадигмы не появилось.

Эта книга предлагает такого рода парадигму и показывает, как мы можем развивать науку, которая принимает мировые религии, работая совместно с ними ради понимания всего человеческого существования. Основу этой парадигмы составляет признание того, что современная наука подтверждает древнюю идею, согласно которой основой всего сущего является не материя, а сознание.

Первая часть книги знакомит с новой физикой и с современным вариантом философии монистического идеализма. На этих двух столпах я буду пытаться строить обещанную новую парадигму — мост через пропасть между наукой и религией. Пусть между ними будет возможно общение.

ГЛАВА 1. ПРОПАСТЬ И МОСТ.

Я вижу странную разорванную карикатуру человека, подзывающего меня к себе. Что он тут делает? Как он может существовать в столь раздробленном состоянии? Как мне его называть?

Как будто читая мои мысли, искаженная фигура говорит: «Какое значение имеет имя в моем состоянии? Называй меня Герника. Я ищу мое сознание. Разве я не имею права на сознание?».

Я узнаю это имя. «Герника» — это гениальная картина, созданная Пабло Пикассо в знак протеста против фашистской бомбардировки маленького испанского городка с таким названием.

«Ладно, — отвечаю я, пытаясь его успокоить, — если ты скажешь мне, что именно тебе нужно, то, возможно, я смогу помочь».

«Ты думаешь? — Его глаза загораются. — Может, ты выступишь в мою защиту?» Он жадно смотрит на меня.

«Перед кем? Где?» — спрашиваю я озадаченно.

«Внутри. Они собрались там, в то время как я оставлен здесь бессознательным. Быть может, если я найду свое сознание, то снова буду целым».

«Кто они?» — спрашиваю я.

«Ученые, те, кто решает, что реально».

«Да? Тогда ситуация не может быть такой уж плохой. Я сам ученый. Ученые — непредубежденные люди. Я пойду поговорю с ними».

Люди на вечеринке поделены на три отдельные группы, подобно островам Бермудского треугольника. После секундного колебания я решительно направляюсь к одной из этих групп — в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и все такое. Между ними идет оживленная беседа. Они говорят о квантовой физике. Должно быть, это физики.

«Квантовая физика дает предсказания экспериментально наблюдаемых событий, и больше ничего, — говорит мужчина аристократической внешности с едва заметной проседью в волосах. — Зачем делать необоснованные допущения о реальности, говоря о квантовых объектах?».

«Вы не устали от такой позиции? Кажется, целое поколение физиков приучили думать, что адекватная философия квантовой физики была разработана шестьдесят лет назад. Это просто не так. Никто не понимает квантовую механику», — говорит другой с заметной грустью.

Эти слова остаются почти не услышанными, когда еще один господин с буйной бородой заявляет с непререкаемым авторитетом: «Послушайте, будем говорить прямо. Квантовая физика утверждает, что объекты представляются волнами. Объекты — это волны. А волны, как всем нам хорошо известно, могут быть в двух (или более) местах одновременно. Но когда мы наблюдаем квантовый объект, мы обнаруживаем его целиком в одном месте — здесь, а не там, и уж конечно, не здесь и там одновременно».

Бородатый мужчина возбужденно взмахивает руками. «Итак, что же это означает на простом языке? Вот вы, — говорит он, глядя на меня, — что вы скажете?».

Я на мгновение теряюсь, но быстро прихожу в себя. «Ну, по-видимому, наши наблюдения, и, таким образом, мы сами, оказываем глубокое влияние на квантовые объекты».

«Нет. Нет. Нет, — гневно восклицает спрашивавший. — Когда мы наблюдаем, никакого парадокса нет. Когда мы не наблюдаем, парадокс одновременного нахождения объекта в двух местах возвращается. Очевидно, что способ избежать парадокса состоит в том, чтобы поклясться никогда не говорить о местоположении объекта между наблюдениями».

«Но что, если мы, наше сознание, действительно оказываем воздействие на квантовые объекты?» — упорствую я. Почему-то мне кажется, что сознание Герники имеет некоторое отношение к этой гипотезе.

«Но это означает приоритет разума над материей», — восклицают в унисон все люди в группе, глядя на меня так, будто я высказал ересь.

«Но, но... — запинаюсь я, отказываясь быть укрощенным, — предположим, что есть какой-то способ примириться с приоритетом разума над материей».

Я рассказываю им о затруднительном положении Герники. «Послушайте, ведь у вас есть ответственность перед обществом. Вы уже шестьдесят лет знаете, что обычный, объективный способ занятия физикой не подходит для квантовых объектов. Мы получаем парадоксы. И все же, вы притворяетесь объективными, и все остальное общество упускает возможность узнать, что мы — наше сознание — тесно связаны с реальностью. Можете ли вы представить себе, как бы это подействовало на мировоззрение обычного человека, если бы физики прямо признали, что мы не отделены от мира, а напротив, мы — и есть мир и должны нести за него ответственность? Быть может, только тогда Герника — больше того, мы все — могли бы вернуться к цельности».

Важный господин вмешивается: «Глубокой ночью, и когда вокруг никого нет, я бы признал, что у меня есть сомнения. Но моя мать учила меня, что в случае сомнений гораздо лучше притворяться незнающим. Мы ничего не знаем о сознании. Сознание относится к психологии, вон к тем ребятам». — Он жестом указывает в угол.

«Но, — упорствую я, — предположим, что мы определяем сознание, как фактор, который воздействует на квантовые объекты, делая их поведение воспринимаемым. Я уверен, что психологи приняли бы во внимание такую возможность, если бы вы со мной согласились. Давайте прямо сейчас попытаемся изменить наше сепаратистское мировоззрение». Теперь я полностью уверен, что шанс Герники обрести сознание зависит от того, сумею ли я объединить этих людей.

«Говорить, что сознание причинно воздействует на атомы, — значит открывать ящик Пандоры. Это бы перевернуло объективную физику с ног на голову; физика перестала бы быть самодостаточной, и мы бы утратили всякое доверие». В голосе говорящего слышна окончательность. Кто-то еще говорит голосом, который я уже слышал до этого: «Никто не понимает квантовую механику».

«Но я обещал Гернике, что буду просить о его сознании! Пожалуйста, выслушайте меня». Я протестую, но никто не обращает никакого внимания. Я стал для этой группы несуществующим — не-сознанием, подобно Гернике.

Я решаю попытать счастья с психологами. Я узнаю их по скоплению крысиных клеток и компьютеров в их углу.

Женщина, выглядящая знающей, объясняет что-то молодому человеку. «Допуская, что мозг-ум представляет собой компьютер, мы надеемся выйти из порочного круга бихевиоризма. Мозг — это аппаратное обеспечение компьютера. В действительности, есть только мозг; это то, что реально. Однако состояния аппаратного обеспечения мозга выполняют во времени независимые функции, подобные программному обеспечению компьютера. Именно эти состояния аппаратного обеспечения мы называем умом».

«Тогда что же такое сознание?» — допытывается молодой человек.

О, как вовремя. Я пришел сюда узнать именно это — что психологи думают о сознании! Должно быть, они — как раз те, в чьей власти сознание Герники.

«Сознание подобно центральному процессору, командному центру компьютера», — терпеливо отвечает женщина.

Спрашивающий, не удовлетворенный таким ответом, энергично продолжает: «Если мы, хотя бы в принципе, можем объяснять все соотношения наших входов и выходов с точки зрения активности компьютерных цепей, то сознание представляется абсолютно ненужным».

Я не могу сдержаться: «Пожалуйста, пока не отказывайтесь признавать сознание. Оно нужно моему другу Гернике». Я рассказываю им о проблеме Герники.

Как будто вторя моему недавнему знакомому-физику, аккуратно одетый господин небрежно замечает: «Но когнитивная психология еще не готова для сознания. Мы даже не знаем, как его определить».

«Я могу сказать вам, как физик определяет сознание. Оно имеет отношение к кванту».

Это последнее слово привлекает их внимание. Сначала я объясняю, что квантовые объекты представляют собой волны, которые могут существовать более чем в одном месте, и то, каким образом сознание может быть фактором, фокусирующим волны, так что мы можем наблюдать их в одном месте. «И это — решение вашей проблемы, — говорю я. — Вы можете взять определение сознания из физики! И тогда вы, возможно, сумеете помочь Гернике».

«А вы не путаете? Разве физики не говорят, что все состоит из атомов — квантовых объектов? Если сознание тоже состоит из квантовых объектов, то как оно может причинно воздействовать на них? Подумайте сами».

Меня охватывает легкая паника. Если эти психологи знают, что говорят, то даже мое сознание — это иллюзия, не говоря уже о сознании Герники. Но психологи правы только если все сущее, включая сознание, действительно состоит из атомов. Внезапно мне в голову приходит другая возможность! И я выпаливаю: «Вы совершенно не правы! Вы не можете быть уверены в том, что все сущее состоит из атомов — это лишь допущение. Предположите вместо этого, что все сущее, включая атомы, состоит из сознания!».

Мои слушатели кажутся ошеломленными. «Послушайте, есть некоторые психологи, которые так думают. Я признаю, это интересная возможность. Но она не научна. Если мы хотим поднять психологию до статуса науки, нам следует сторониться сознания — и особенно той идеи, что сознание может быть первичной реальностью. Извините, приятель». Голос женщины, которая это говорит, в действительности, звучит вполне сочувственно.

Но я все еще не продвинулся к сознанию Герники. В отчаянии я обращаюсь к последней группе — к третьей вершине треугольника. Они оказываются нейрофизиологами (исследователями мозга). Возможно, их мнение действительно что-то значит.

Исследователи мозга тоже спорят о сознании, и мои надежды оживают. «Я утверждаю, что сознание — это причинная сущность, которая придает существованию смысл, — говорит один из них, обращаясь к более пожилому и довольно худому мужчине. — Но оно должно быть эмерджентным феноменом мозга, а не отдельным от него. В конце концов, все состоит из материи; кроме нее ничего нет».

Худой господин, говоря с английским акцентом, возражает: «Как может что-то, состоящее из чего-то другого, причинно воздействовать на то, из чего оно состоит? Это все равно, как если бы телевизионная реклама повторялась, воздействуя на электронные цепи телевизора. Избави Бог! Нет, чтобы оказывать причинное воздействие на мозг, сознание должно быть отдельной от него сущностью. Оно принадлежит к отдельному миру вне материального мира».

«Но тогда как же взаимодействуют эти два мира? Дух не может воздействовать на машину».

Грубо прерывая их, третий мужчина с волосами, завязанными в «конский хвост», смеется и говорит: «Оба вы городите чепуху. Все ваши проблемы возникают от попыток найти смысл в по своей основе бессмысленном материальном мире. Послушайте, физики правы, когда говорят, что не существует никакого смысла, никакой свободной воли, и все сущее — это беспорядочная игра атомов».

Английский сторонник отдельного мира сознания отвечает с сарказмом: «И вы думаете, что сказанное вами имеет смысл? Вы сами — игра беспорядочного, бессмысленного движения атомов, однако вы сочиняете теории и думаете, что ваши теории что-то значат».

Я вмешиваюсь в спор. «Я знаю, как можно иметь смысл даже в игре атомов. Предположите, что все состоит не из атомов, а из сознания. Что тогда?».

«Откуда вы взяли такую идею?» — требуют они.

«Из квантовой физики», — говорю я.

«Но на макроскопическом уровне мозга нет никакой квантовой физики, — авторитетно заявляют они все, объединяясь в своем возражении. — Квантовая физика — для микроуровня, для атомов. Атомы образуют молекулы, молекулы образуют клетки, а клетки образуют мозг. Мы ежедневно работаем с мозгом; нет нужды привлекать квантовую механику атомов для объяснения макроскопического поведения мозга».

«Но вы же не претендуете на полное понимание мозга, не так ли? Мозг не так прост! Разве кто-то не говорил, что если бы мозг был настолько простым, что мы могли бы его понимать, то мы были бы настолько простыми, что не были бы на это способны?».

«Быть может, это и так, — уступают они, — но как идея кванта помогает понимать сознание?».

Я рассказываю им о том, что сознание воздействует на квантовую волну. «Понимаете, это парадокс, если сознание состоит из атомов. Но если мы переворачиваем наше представление о том, из чего состоит мир, то этот парадокс очень удовлетворительно разрешается. Уверяю вас, мир состоит из сознания». Я не могу скрывать свое возбуждение и даже гордость — это такая значительная идея. Я прошу их присоединиться ко мне.

«Грустно то, — продолжаю я, — что если бы обычные люди действительно знали, что связующим звеном, соединяющим их друг с другом и с миром, является сознание, а не материя, то их взгляды на войну и мир, загрязнение окружающей среды, социальную справедливость, религиозные ценности и все другие человеческие устремления претерпели бы радикальное изменение».

«Это звучит интересно, и, поверьте, я разделяю ваши чувства. Но ваша идея также похожа на что-то из Библии. Как мы можем принимать религиозные идеи в качестве науки и продолжать пользоваться доверием?» Голос спрашивающего звучит так, будто он говорит сам с собой.

«Я прошу вас отдавать должное сознанию, — отвечаю я. — Моему другу Гернике нужно сознание, чтобы снова стать целым. И судя по тому, что я услышал на этой вечеринке, он не один такой. Как вы можете до сих пор спорить, существует ли вообще сознание? Несомненно, существование сознания нельзя оспаривать, и вы это знаете».

«Понимаю, — говорит мужчина с "конским хвостом", качая головой. — Друг мой, произошло недоразумение. Мы все избраны быть Герникой; вам приходится им быть, если вы хотите заниматься наукой. Нам приходится допускать, что все мы состоим из атомов. Нашему сознанию приходится быть вторичным явлением — эпифеноменом танца атомов. Этого требует обязательная объективность науки».

Я возвращаюсь к Гернике и рассказываю ему о своем опыте. «Как однажды сказал Абрахам Маслоу, "если единственный имеющийся у вас инструмент — это молоток, то вы начинаете обращаться со всем, как если бы это был гвоздь". Эти люди привыкли воспринимать мир, как состоящий из атомов и отдельный от них самих. Они считают сознание иллюзорным эпифеноменом. Они не могут дать тебе сознание».

«Но как насчет тебя? — Герника пристально смотрит на меня. — Ты тоже будешь прятаться за научную объективность или собираешься что-то делать, чтобы помочь мне восстановить цельность?» Теперь он трясет меня.

Его настойчивость пробуждает меня от сна. Постепенно рождается желание написать эту книгу.

* * *

Сегодня мы сталкиваемся в физике с великой дилеммой. В квантовой физике — новой физике — мы нашли теоретическую схему, которая работает; она объясняет несметное число лабораторных экспериментов. Квантовая физика привела к таким чрезвычайно полезным технологиям, как транзисторы, лазеры и сверхпроводники. И все же, мы не можем понимать смысла математики квантовой физики, не предлагая интерпретацию экспериментальных результатов, на которую многие люди могут смотреть только как на парадоксальную и даже невозможную. Взгляните на следующие квантовые свойства:

• Квантовый объект (например, электрон) может быть одновременно более чем в одном месте (волновое свойство).

• Нельзя говорить, что квантовый объект проявляется в обычной пространственно-временной реальности, пока мы не наблюдаем его как частицу (коллапс волны).

• Квантовый объект перестает существовать здесь и одновременно начинает существовать где-то в другом месте; при этом мы не можем говорить, что он прошел через разделяющее эти места пространство (квантовый скачок).

• Проявление квантового объекта, вызываемое нашим наблюдением, одновременно влияет на скоррелированный с ним объект-двойник — независимо от того, насколько далеко друг от друга они находятся (квантовое действие на расстоянии).

Мы не можем связывать квантовую физику с экспериментальными данными, не используя ту или иную схему интерпретации, а интерпретация зависит от философии, которую мы используем по отношению к данным. На протяжении веков в науке господствовала философия физического, или материального, реализма, которая предполагает, что реальна только материя — состоящая из атомов или, в пределе, из элементарных частиц; все остальное — это вторичные феномены материи, просто танец образующих ее атомов. Это мировоззрение именуется реализмом, поскольку объекты предполагаются реальными и независимыми от субъектов — нас, или от того, как мы их наблюдаем.

Однако представление, что все сущее состоит из атомов, — это непроверенное допущение; оно не основывается ни на каком прямом доказательстве для всех вещей. Когда новая физика сталкивает нас с ситуацией, которая с точки зрения материального реализма кажется парадоксальной, мы склонны упускать из виду возможность того, что парадоксы могут возникать из-за ошибочности нашего непроверенного допущения. (Мы склонны забывать, что длительно сохраняющееся допущение тем самым не становится фактом, и даже возмущаемся, когда нам об этом напоминают.).

Сегодня многие физики подозревают, что с материальным реализмом что-то не так, но боятся раскачивать лодку, которая столь хорошо служила им так долго. Они не отдают себе отчета в том, что их лодка дрейфует и нуждается в новой навигации под руководством нового мировоззрения.

Существует ли альтернатива философии материального реализма? Материальному реализму, несмотря на все его усилия и все его компьютерные модели, не удается объяснить существование наших умов, особенно феномен причинно действенного самосознания. «Что такое сознание?» Материальный реализм пытается отделываться от этого вопроса, высокомерно отвечая, что это не имеет значения. Однако, если мы сколько-либо серьезно принимаем все теории, которые строит сознательный ум (включая те, что его отрицают), то сознание все же имеет значение.

С тех пор как Рене Декарт поделил реальность на две отдельные сферы — разум и материю, — многие люди пытались рационально объяснять причинную действенность сознательных умов в рамках картезианского дуализма. Тем не менее наука дает убедительные причины сомневаться в состоятельности дуалистической философии: для того чтобы миры разума и материи взаимодействовали, они должны обмениваться энергией, однако мы знаем, что энергия материального мира остается постоянной[2]. Значит, безусловно, есть только одна реальность. Получается «уловка-22»: если единственная реальность — это материальная реальность, то сознание не может существовать, кроме как в качестве аномального эпифеномена.

Поэтому возникает вопрос: существует ли альтернатива материальному реализму, при которой разум и материя составляют неотъемлемые части одной реальности, но реальности, которая не основывается на материи? Я убежден, что есть. Альтернатива, которую я предлагаю в данной книге, — это монистический идеализм. Эта философия является монистической, а не дуалистической, и это идеализм, поскольку основными элементами реальности считаются идеи (не путать с идеалами) и их осознание, а материя считается вторичной. Иными словами, вместо утверждения, что все (включая сознание) состоит из атомов, эта философия постулирует, что все (включая материю) существует в сознании и управляется из сознания. Заметьте — эта философия не говорит, что материя нереальна, а лишь утверждает, что реальность материи вторична по отношению к реальности сознания, которое само является основой всего сущего — включая материю. Иными словами, в ответ на вопрос: «Что такое материя?», монистический идеалист никогда не сказал бы — «Это несущественно».

Эта книга показывает, что философия монистического идеализма обеспечивает свободную от парадоксов и логически непротиворечивую удовлетворительную интерпретацию квантовой физики. Более того, когда проблема разума-тела переформулируется в общем контексте монистического идеализма и квантовой теории, ментальные феномены — такие, как самосознание, свободная воля и даже экстрасенсорное восприятие, — получают простые и удовлетворительные объяснения. Такая переформулированная картина разума-мозга позволяет нам целиком понимать самих себя в полном соответствии с тем, что на протяжении тысячелетий утверждали великие духовные традиции.

Отрицательное влияние материального реализма на качество современной человеческой жизни просто поразительно. Материальный реализм изображает вселенную, лишенную всякого духовного смысла: механическую, пустую и одинокую. Для нас — обитателей космоса — это, пожалуй, тем более тревожно, поскольку в пугающей степени общепринятой стала точка зрения, что материальный реализм одержал победу над теологиями, которые предполагают существование духовного компонента реальности вдобавок к материальному.

Факты доказывают обратное; наука показывает преимущество монистической философии над дуализмом — над духом, отделенным от материи. В этой книге приводятся веские доводы — поддерживаемые существующими данными — в пользу того, что монистическая философия, необходимая современному миру, — это не материализм, а идеализм.

В идеалистической философии сознание фундаментально; поэтому наши духовные переживания признаются и утверждаются как существенные. Эта философия вмещает многие из интерпретаций человеческого духовного опыта, которые воодушевляли различные мировые религии. С этой точки зрения мы видим, что некоторые из концепций различных религиозных традиций становятся столь же логичными, элегантными и удовлетворяющими, как интерпретация экспериментов квантовой физики.

Познай себя. Такой совет во все века давали философы, которые полностью осознавали, что именно наша самость организует мир и придает ему смысл; их всеобъемлющей целью было самопознание наряду с познанием природы. Все это изменилось в результате принятия современной наукой материального реализма; вместо единства с природой сознание становилось отделенным от природы, что вело к отделению психологии от физики. Как замечает Моррис Берман, это материально-реалистическое мировоззрение изгоняло нас из волшебного мира, в котором мы жили в прошлом, и обрекало нас на чуждый нам мир. Теперь мы живем как изгнанники в этой чужой земле; кто, кроме изгнанников, мог бы рисковать уничтожить эту прекрасную землю ядерной войной и загрязнением окружающей среды? Это чувство изгнанничества подрывает наше побуждение изменить точку зрения. Мы приучены верить, что представляем собой машины — что все наши действия определяются воспринимаемыми стимулами и предшествующим обусловливанием. Будучи изгнанниками, мы не несем никакой ответственности и не имеем никакого выбора; наша свободная воля — это мираж.

Вот почему для каждого из нас стало так важно внимательно исследовать наше мировоззрение. Почему мне угрожает ядерное уничтожение? Почему война продолжает оставаться варварским способом решения мировых споров? Почему в Африке постоянно царит голод, когда только в США мы можем выращивать достаточно пищи, чтобы кормить весь мир? Как я приобрел такое мировоззрение (и, что еще важнее, навязали ли мне его?), которое предписывает такую разделенность между мной и моими собратьями-людьми, если у всех нас сходные генетические, умственные и духовные дарования? Если бы я отказался от устаревшего мировоззрения, основанного на материальном реализме, и исследовал новое/старое мировоззрение, которого, по-видимому, требует квантовая физика, мог бы я снова быть единым с миром?

Нам нужно больше знать о себе; нам нужно знать, можем ли мы менять наши точки зрения — допускает ли это наша умственная конституция. Могут ли новая физика и идеалистическая философия сознания давать нам новые контексты для изменения?

ГЛАВА 2. СТАРАЯ ФИЗИКА И ЕЕ ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ.

Несколько десятилетий назад американский психолог Абрахам Маслоу сформулировал идею иерархии потребностей. После того как человеческие существа удовлетворяют основные потребности выживания, для них становится возможным стремиться к удовлетворению потребностей более высокого уровня. По мнению Маслоу, наивысшей из этих потребностей является духовная: желание самоосуществления, познания себя на глубочайшем возможном уровне. Поскольку многие американцы, фактически, многие люди Запада, уже миновали более низкие ступени описанной Маслоу лестницы потребностей, следовало ожидать, что жители западного мира с энтузиазмом поднимаются на верхние ступени, двигаясь в направлении самоактуализации или духовного самоосуществления. Однако этого не происходит. В чем неверны доводы Маслоу? Как заметила Мать Тереза во время своего посещения США в восьмидесятые годы, американцы богаты материально, но обнищали духовно. Почему это должно быть так?

Маслоу не учитывал последствий не подвергаемого сомнению материализма, который господствует в сегодняшней западной культуре. Большинство жителей Запада принимают как научный факт то, что мы живем в материалистическом мире — в мире, где все состоит из материи и где материя является фундаментальной реальностью. В таком мире материальные потребности бесконечно растут, что приводит не к желанию духовного роста, а к стремлению иметь большее количество больших и лучших вещей: более мощных автомобилей, лучшего жилья, самой модной одежды, удивительных форм развлечений и ослепительной феерии настоящих и будущих технологических диковинок. В подобном мире наши духовные потребности зачастую не распознаются, отрицаются, или сублимируются, когда выходят на поверхность. Если реальна только материя, как приучил нас верить материализм, то единственной разумной основой для счастья и благополучия может быть только материальное имущество.

Конечно, наши религии, наши духовные учителя и наши художественные и литературные традиции учат нас, что это не так. Напротив, они говорят, что материализм ведет, в лучшем случае, к тошнотворному пресыщению, а в худшем — к преступлениям, болезням и другим бедам.

Большинство жителей Запада придерживаются обоих этих противоположных убеждений и живут двойственной жизнью, разделяя грабительски материалистическую потребительскую культуру и в то же время тайно презирая ее. Те из нас, кто все еще считает себя религиозными, не способны полностью игнорировать то, что хотя в словах и мыслях мы придерживаемся религии, наши дела слишком часто идут вразрез с нашими намерениями; нам не удается убедительно воплощать даже самые основные учения религий — такие, как доброжелательное отношение к своим собратьям-людям. Другие преодолевают этот когнитивный диссонанс, принимая религиозный фундаментализм или в равной степени фундаменталистский сайентизм.

Короче говоря, мы переживаем кризис — не столько кризис веры, сколько кризис замешательства. Как мы пришли к этому прискорбному состоянию? Приняв материализм в качестве так называемого научного представления о мире. В убеждении, что мы должны быть научными, мы похожи на хозяина старого магазина сувениров из такой истории:

Покупатель, обнаружив незнакомый ему прибор, приносит его к хозяину и спрашивает, для чего он предназначен.

«О, это барометр, — отвечает хозяин. — Он говорит вам, пойдет ли дождь».

«Как же он действует?» — удивляется покупатель.

Хозяин, в действительности, не знает, как действует барометр, но признать это означало бы упустить сделку. Поэтому он говорит: «Вы выставляете его за окно, а потом вносите обратно. Если барометр мокрый, вы знаете, что идет дождь».

«Но я мог бы сделать это голой рукой, так зачем же использовать барометр?» — возражает покупатель.

«Это было бы ненаучно, друг мой», — отвечает хозяин.

Я утверждаю, что в нашем принятии материализма мы уподобляемся этому хозяину магазина. Мы хотим быть научными; мы считаем себя научными, но это не так. Чтобы быть подлинно научными, мы должны помнить, что наука, совершая новые открытия, всегда менялась. Является ли материализм правильным научным мировоззрением? Я полагаю, что можно показать обоснованность отрицательного ответа на этот вопрос, хотя сами ученые отвечают на него невнятно.

Замешательство ученых обусловлено похмельем в результате чрезмерного увлечения продолжавшейся почти четыре века пирушкой под названием «классическая физика», которой положил начало Исаак Ньютон примерно в 1665 г. Теории Ньютона ставили нас на курс, который вел к материализму, господствующему в западной культуре. Мировоззрение классической физики, по-разному именуемое материальным, физическим, или научным реализмом, соответствует философии материализма, которая восходит к древнегреческому философу Демокриту (пр. 460-370 до н. э.)[3]. Хотя в этом столетии классическую физику формально сменила новая научная дисциплина — квантовая физика, старая философия классической физики — философия материализма — до сих пор остается общепринятой.

Классическая физика и материальный реализм.

При посещении Версальского дворца французский математик и философ Рене Декарт был очарован огромной коллекцией автоматов в дворцовом саду. В результате работы невидимых механизмов били фонтаны, играла музыка, резвились морские нимфы и из глубины пруда поднималась фигура могучего Нептуна. Наблюдая это зрелище, Декарт пришел к мысли, что, возможно, мир представляет собой такой автомат — мировую машину.

Позднее Декарт выдвинул значительно видоизмененный вариант своей картины мира как машины. Его знаменитая философия дуализма делила мир на объективную сферу материи (область компетенции науки) и субъективную сферу ума (область компетенции религии). Таким образом, Декарт освобождал научное исследование от ортодоксии могущественной церкви. Декарт заимствовал идею объективности у Аристотеля. Ее основное положение заключается в том, что объекты независимы и отдельны от ума (или сознания). Мы будем называть это принципом строгой объективности.

Кроме того, Декарт внес вклад в законы физики, который должен был научно увековечить его идею мира как машины. Однако именно Ньютон и его последователи в XVIII в. прочно установили материализм и его следствие — принцип причинного детерминизма, утверждающий, что любое движение может быть точно предсказано на основании знания законов движения и начальных условий объектов (того, где они находились и с какой скоростью двигались).

Чтобы лучше понять ньютоно-картезианскую точку зрения на мир, представьте себе вселенную как огромное множество бильярдных шаров — больших и маленьких — на трехмерном бильярдном столе, который мы называем пространством. Если нам известны все силы, действующие на каждый из этих шаров во все времена, то простое знание их начальных условий — их положений и скоростей в некий начальный момент времени — позволяет нам вычислять, где будет находиться каждое из этих тел в любой будущий момент времени (или, если на то пошло, где они находились в любой момент времени в прошлом).

Философское значение детерминизма лучше всего резюмировал математик XVIII в. Пьер Симон Лаплас: «Интеллект, который в некий данный момент ознакомился бы со всеми силами, приводящими в движение природу, и с состоянием тел, из которых она состоит, мог бы — будучи достаточно обширным, чтобы подвергнуть данные анализу — охватить в одной и той же формуле движения самых больших тел вселенной и движения легчайших атомов; для такого интеллекта ничто не было бы неопределенным, и будущее, как и прошлое, было бы открыто его взору».

Кроме того, Лаплас написал успешную книгу по небесной механике, которая сделала его знаменитым — настолько знаменитым, что император Наполеон пригласил его во дворец.

«Господин Лаплас, — сказал Наполеон, — в своей книге вы ни разу не упомянули Бога. Почему?» (В то время обычай требовал, чтобы в любой серьезной книге было несколько упоминаний о Боге, так что у Наполеона, очевидно, были причины для любопытства. Что за смелый человек этот Лаплас, чтобы нарушать столь почтенный обычай?).

Ответ Лапласа стал классикой:

«Ваше величество, я не нуждался в этой гипотезе».

Лаплас правильно понимал значение классической физики и ее причинно-детерминистической математической структуры. Во вселенной Ньютона Бог не нужен!

Теперь мы познакомились с двумя фундаментальными принципами классической физики: строгой объективностью и детерминизмом. Третий принцип классической физики открыл Альберт Эйнштейн. Теория относительности Эйнштейна — расширение классической физики на тела, движущиеся с высокими скоростями — требовала, чтобы наивысшей скоростью в природе была скорость света. Эта скорость огромна — 300 000 километров в секунду — но все равно ограничена. Следствие этого предела скорости состоит в том, что все взаимодействия между материальными объектами в пространстве-времени должны быть локальными: они должны передаваться через пространство с конечной скоростью. Это называется принципом локальности.

Когда Декарт делил мир на материю и разум, то рассчитывал на молчаливое соглашение не подвергать нападкам религию, которая обладала бы высшим авторитетом в том, что касается разума, в обмен на верховенство науки в материальной сфере. Это соглашение соблюдалось в течение более чем двух столетий. В конце концов успехи науки в предсказании природных явлений и управлении ими побудили ученых ставить под сомнение обоснованность любых религиозных учений. В частности, ученые начали отрицать ментальную, или духовную, сторону картезианского дуализма. Таким образом, к перечню постулатов материального реализма прибавился принцип материалистического монизма: все в мире, включая ум и сознание, состоит из материи (и таких обобщений материи, как энергия и силовые поля). Наш мир полностью материален.

Конечно, еще никто не знает, как выводить ум и сознание из материи, и потому был добавлен еще один обязательный постулат: принцип эпифеноменализма. Согласно этому принципу, все ментальные феномены можно объяснять как эпифеномены, или вторичные феномены материи, путем соответствующего сведения к предшествующим физическим условиям. Основная идея такова: то, что мы называем сознанием, — это просто свойство (или группа свойств) мозга, если мозг рассматривается на определенном уровне.

Таким образом, эти пять принципов составляют философию материального (или материалистического) реализма:

1. Строгая объективность.

2. Причинный детерминизм.

3. Локальность.

4. Физический, или материальный, монизм.

5. Эпифеноменализм.

Эту философию также называют научным реализмом, из чего следует, что материальный реализм необходим для науки. Большинство ученых, по крайней мере бессознательно, все еще верят в это, несмотря на твердо установленные данные, которые противоречат пяти принципам.

Важно с самого начала отдавать себе отчет в том, что принципы материального реализма представляют собой метафизические постулаты. Это предположения о природе бытия, а не выводы из экспериментов. Если обнаруживаются экспериментальные данные, противоречащие любому из этих постулатов, то от данного постулата следует отказаться. Точно так же, если рациональное доказательство показывает слабость того или иного постулата, то обоснованность этого постулата следует ставить под сомнение.

Главная слабость материального реализма состоит в том, что его философия, по-видимому, полностью исключает субъективные явления. Если придерживаться постулата строгой объективности, то многие убедительные эксперименты, выполняемые в когнитивной лаборатории, будут неприемлемы в качестве данных. Материальные реалисты полностью осознают этот недостаток: так, в последние годы много внимания уделялось вопросу о том, можно ли понимать ментальные феномены (включая самосознание) на основе материальных моделей — в особенности, компьютерных моделей. Мы исследуем основную идею, стоящую за подобными моделями: идею машинного ума.

Можем ли мы построить сознательный компьютер?

Задача науки после Ньютона, разумеется, состояла в том, чтобы насколько возможно приблизиться к всезнающему интеллекту Лапласа. Проницательность классической физики Ньютона оказалась весьма впечатляющей, и делались важные шаги в направлении такого рода приближения. Ученые постепенно разгадывали, по крайней мере частично, некоторые из так называемых вечных тайн — как возникла наша планета, откуда берут энергию звезды, как создавалась вселенная и как воспроизводится жизнь.

В конце концов последователи Лапласа брались за проблему объяснения человеческого ума, самосознания и прочего. Со своей детерминистической проницательностью, они не сомневались, что человеческий ум тоже представляет собой ньютоновскую классическую машину, подобно мировой машине, частью которой он является.

Один из убежденных сторонников понимания ума как машины, Иван Павлов, очень радовался тому, что его собаки подтверждали это убеждение. Когда Павлов звонил в звонок, у его собак выделялась слюна, даже хотя им не предлагали никакую пищу. Павлов объяснял, что у собак выработался условный рефлекс ожидать пищу всякий раз, когда звонит звонок. В действительности, это совершенно просто. Давай стимул, наблюдай реакцию, и если это та реакция, которая тебе нужна, подкрепляй ее вознаграждением.

Так рождалась идея, что человеческий ум — это простая машина с простыми входами и выходами, связанными однозначным соответствием, которая действует на основе стимула—реакции—подкрепления. Эту идею много критиковали на том основании, что подобная простая поведенческая машина не могла бы осуществлять такие умственные процессы, как мышление.

Вам нужно мышление — оно у вас есть, отвечали умные классические механицисты, которые придумали сложную машину с внутренними состояниями. Посмотрите, как ведет себя даже простой мобайл[4], — говорили они. За ним так забавно наблюдать, поскольку его реакции на характер ветра бесконечно разнообразны. А почему? Потому что каждая реакция, в дополнение к конкретному стимулу, зависит от множества сочетаний различных внутренних состояний ветвей мобайла. В случае мозга, эти состояния синонимичны мышлению, чувству и так далее, которые представляют собой эпифеномены внутренних состояний сложной машины, каковой является человеческий мозг.

Голоса оппозиции по-прежнему возражали: а как насчет свободной воли? Человеческие существа обладают свободой выбора. Механицисты отвечали, что свободная воля — это просто иллюзия; они добавляли интересный довод, что существует возможная физическая модель иллюзорной свободной воли. Изобретательность исследователей машинного ума поистине достойна восхищения. Теперь существует идея, согласно которой, хотя классические системы, в конечном счете, являются детерминистическими и демонстрируют, в основном, детерминистическое поведение, возможен и хаос: временами очень незначительные изменения начальных условий могут приводить к очень большим различиям в конечном исходе для системы. Это порождает неопределенность (примером этого хаотического поведения может служить неопределенность погодных систем), и неопределенность предсказания можно интерпретировать как свободу воли. Поскольку хаос, в конечном счете, является детерминированным, отсюда следует, что это иллюзия свободной воли. Итак, наша свободная воля - это иллюзия?

Еще более убедительный довод в пользу механической картины человека предложил английский математик Алан Тьюринг. По его мнению, когда-нибудь мы сконструируем машину, подчиняющуюся классическим детерминистским законам — полупроводниковый компьютер, который будет способен вести беседу с любым человеком, обладающим так называемой свободной волей. Более того, он доказывает, что беспристрастные наблюдатели не смогут отличать разговор компьютера от разговора человеческого существа. (Я предлагаю девиз для нового общества: ДРЧИИ — Движение за равенство человеческого и искусственного интеллекта.).

Хотя я восхищаюсь многими из достижений в области искусственного интеллекта, они не убеждают меня в том, что мое сознание — это эпифеномен, а моя свободная воля — мираж. Я не считаю, что мне присущи ограничения, налагаемые на классическую машину локальностью и причинностью. Я не верю, что это реальные пределы для любого человеческого существа, и боюсь, что понимание их в качестве таковых может стать самоосуществляющимся пророчеством.

«Мы — отражения мира, в котором живем», — говорил историк науки Чарльз Сингер. Вопрос в том, насколько большим может быть отражение? Небо отражается и в маленьких прудах, и в могучем океане. Какое отражение больше?

Но мы проделали большой путь в направлении создания разумной машины Тьюринга, возражают сторонники машинного ума. Наши машины уже способны проходить тест Тьюринга со случайным ничего не подозревающим человеком. Несомненно, при дальнейшем обучении и развитии, они будут иметь ум, подобный человеческому. Они будут понимать, обучаться и вести себя, как мы.

Сторонник машинного ума продолжает в детерминистской манере: если мы можем создавать машины Тьюринга, которые во всех известных отношениях ведут себя как люди, разве это не доказательство того, что наш собственный ум — это всего лишь собрание полностью детерминированных классических компьютерных программ? Для такой точки зрения не представляет препятствия и человеческая непредсказуемость, поскольку детерминированность — это не то же самое, что предсказуемость. Сам по себе, этот довод убедителен. Если наши компьютеры могут имитировать человеческое поведение — прекрасно, это облегчит общение между нами и нашими машинами. Если, изучая работу компьютерных программ, имитирующих некоторые виды нашего поведения, мы что-то узнаем о самих себе, это еще лучше. Однако от имитации нашего поведения на компьютерах очень далеко до доказательства, что мы состоим из тех программ, что осуществляют имитацию.

Конечно, даже один пример имеющейся у нас программы, которую никогда не сможет имитировать классический компьютер, разрушит миф ума как машины. Математик Роджер Пенроуз доказывает, что компьютероподобного алгоритмического рассуждения недостаточно для открытия математических теорем и законов. (Алгоритм представляет собой последовательную процедуру решения проблемы: строго логический подход, основанный на правилах.) Поэтому, спрашивает Пенроуз, откуда же берется математика, если мы действуем как компьютеры? «Математическая истина — не что-то устанавливаемое нами просто с помощью алгоритма. Я также полагаю, что решающим элементом в нашем постижении математической истины является сознание. Мы должны "видеть" истинность математического доказательства, чтобы быть убежденными в его правильности. Это "видение" составляет самую суть сознания. Оно должно присутствовать всегда, когда мы непосредственно воспринимаем математическую истину». Иными словами, наше сознание должно существовать прежде нашей алгоритмической компьютерной способности.

Еще более сильный довод против идеи ума как машины выдвинул Нобелевский лауреат, физик Ричард Фейнман. Классический компьютер — замечает Фейнман — никогда не сможет имитировать нелокальность (это специальный термин, означающий передачу информации или влияния без локальных сигналов; такая передача представляет собой действие на расстоянии и происходит мгновенно). Поэтому, если у людей существует нелокальная переработка информации, то это одна из наших неалгоритмических программ, которую никогда не сможет имитировать классический компьютер.

Есть ли у нас нелокальная переработка информации? Очень убедительным доводом в пользу нелокальности может быть наша духовность. Еще один спорный довод в пользу нелокальности — это заявления о паранормальном опыте. На протяжении веков люди утверждали, что обладают способностью к телепатии — передаче информации от ума к уму без локальных сигналов, и теперь для этого, как будто, есть кое-какие научные доказательства.

Сам Алан Тьюринг понимал, что телепатия представляет собой один надежный способ отличить человека от вычислительной машины в тесте Тьюринга: «Проведем имитационный эксперимент, используя в качестве свидетеля человека, обладающего телепатическими способностями, и машину. Эксперт может задавать, например, такие вопросы: "Какой масти карта, которая у меня в руке?" Человек, с помощью телепатии или ясновидения, правильно угадывает 130 из 400 карт. Машина может давать только случайные догадки, и, возможно, наберет 104 правильных ответа, и, таким образом, эксперт сделает правильное определение».

Экстрасенсорное восприятие (ЭСВ), которое, несомненно, остается спорным — это лишь один довод против могущества классического компьютера. Еще одной важной способностью человеческого ума, по-видимому, недостижимой для компьютера, является творчество. Если творчество включает в себя разрывность, резкие отходы от прошлых паттернов мышления, то способность компьютера к творчеству, безусловно, сомнительна, поскольку классический компьютер оперирует с непрерывностью.

Однако, в конечном счете, все дело в сознании. Если специалисты по машинному уму смогут создать классический компьютер, который будет сознательным в том же смысле, в каком сознательны мы с вами, дело примет другой оборот, несмотря на все перечисленные выше второстепенные соображения. Смогут ли они? Как знать. Предположим, что мы снабдили машину Тьюринга несметным количеством программ, совершенно имитирующих наше поведение; стала бы тогда машина сознательной? Безусловно, ее поведение демонстрировало бы все сложности человеческого ума, и, как машина Тьюринга, она была бы безупречной имитацией человека (за исключением немногих таких специфически человеческих характеристик, как ЭСВ и способность к математическому творчеству, которые энтузиасты машинного ума в любом случае считают сомнительными), но была бы она подлинно сознательной?

Во время обучения в колледже в 1950-е гг. я познакомился с идеей сознательного компьютера, читая научно-фантастический роман Роберта Ханлайна «Луна — строгая хозяйка». Ханлайн передает представление, что сознание компьютера зависит от его размера и сложности: как только машина в романе переходит предел сложности и размера, она становится сознательной. Судя по всему, такая точка зрения широко распространена среди исследователей искусственного интеллекта.

Мне представляется, что сознание компьютера не определяется сложностью. Конечно, высокий уровень сложности может гарантировать, что реакции компьютера на данный стимул будут не более легко предсказуемыми, чем человеческие, но не больше того. Если мы можем прослеживать входные/выходные характеристики компьютера к активности его внутренних цепей совершенно однозначно (а это, по крайней мере в принципе, всегда должно быть возможно для классического компьютера), то зачем нужно сознание? Судя по всему, у него не будет никакой функции. Я думаю, сторонники искусственного интеллекта уклоняются от вопроса, говоря, что сознание — это только эпифеномен, или иллюзия. По-видимому, с моей точкой зрения согласен Нобелевский лауреат, нейрофизиолог Джон Экклз. Он спрашивает: «Почему мы вообще должны быть сознательными? В принципе, мы можем объяснять все наши входные/выходные характеристики с точки зрения активности нейронных цепей; и, следовательно, сознание кажется абсолютно излишним»[5].

Не все излишнее в природе запрещено, но оно маловероятно. Для классической машины Тьюринга сознание представляется излишним, и это достаточная причина для того, чтобы сомневаться, что эти машины, какими бы сложными они ни были, когда-либо будут сознательными. Факт наличия сознания у нас самих предполагает лишь, что наши входные/выходные характеристики не полностью определяются алгоритмическими программами классической компьютерной машинерии.

Сторонники машинного ума иногда приводят еще один довод: мы свободно приписываем сознание другим человеческим существам потому, что они сообщают о ментальном опыте — мыслях, чувствах и т. д., — который аналогичен нашему собственному Если запрограммировать андроида сообщать о мыслях и чувствах, сходных с вашими, смогли бы вы отличить его сознание от сознания вашего друга? В конце концов, вы не более способны переживать то, что происходит в голове у вашего друга, чем то, что происходит в голове андроида. Так что вы, в любом случае, никогда не сможете знать наверняка!

Это напоминает мне об эпизоде из телесериала «Звездный путь». Мошенника приговаривают к необычному наказанию, которое вовсе не выглядит наказанием. Его ссылают в колонию, где он будет единственным человеком в окружении обслуживающих его андроидов, многие из которых имеют форму прекрасных девушек.

Вы, как и я, можете догадаться, почему это — наказание. Причина, по которой я живу не в солипсистской вселенной (где реален только я), состоит не в том, что другие, подобные мне, логически убеждают меня в своей человечности, а в том, что у меня есть с ними внутренняя связь. Я никогда бы не мог иметь такой связи с андроидом.

Я утверждаю, что имеющееся у нас чувство внутренней связи с другими людьми обусловлено реальной связью духа. Я полагаю, что классические компьютеры никогда не могут быть сознательными, подобно нам, потому что у них нет этой духовной связи.

Этимологически слово сознание (англ. consciousness) происходит от слов scire (знать) и сит (с). Сознание означает «знать с». Для меня этот термин подразумевает нелокальное знание; мы не можем «знать с кем-либо», не имея нелокальной связи с этим человеком[6].

Нас не должно приводить в смятение то, что мы не можем построить модель самих себя, основанную на классической физике и с использованием компьютерного алгоритмического подхода. С начала этого столетия нам известно, что классическая физика является неполной. Не удивительно, что она дает нам неполное мировоззрение. Давайте исследуем новую физику, рожденную на заре XX в., и, с точки зрения конца этого века, посмотрим, какую свободу несет с собой ее мировоззрение.

ГЛАВА 3. КВАНТОВАЯ ФИЗИКА И КОНЧИНА МАТЕРИАЛЬНОГО РЕАЛИЗМА.

Почти век назад в физике был сделан ряд экспериментальных открытий, требовавших изменения нашего мировоззрения. То, что обнаруживалось в этих экспериментах, представляло собой, по словам философа Томаса Куна, аномалии, которые не могла объяснить классическая физика. Эти аномалии открывали путь к революции в научной мысли.

Представьте себе, что вы — физик на пороге нового столетия. Одна из аномалий, которые хотите понять вы и ваши коллеги, касается того, как нагретые тела испускают излучение. Будучи физиком ньютоновской школы, вы считаете, что вселенная — это классическая машина, состоящая из частей, ведущих себя в соответствии с законами ньютоновской механики, которые почти все полностью известны. Вы верите, что, располагая всей информацией о частях и справившись с немногими оставшимися трудностями в отношении законов, вы сможете навсегда предсказать будущее вселенной. Однако эти немногие оставшиеся трудности неприятны. Вы не готовы отвечать на вопросы, касающиеся, например, того, каков закон излучения нагретых тел.

Вообразите, что в то время как вы ломаете голову над этим вопросом, ваша жена удобно устроилась рядом с вами перед горящим камином.

Вы (бормоча): Я просто не могу этого понять.

Она: Передай мне орешки.

Вы (передавая орешки): Я просто не могу понять, почему мы сейчас не загораем.

Она (смеясь): Ну, это было бы мило. У нас могли бы даже быть основания пользоваться камином в летнее время.

Вы: Понимаешь, теория говорит, что излучение от камина должно быть так же богато ультрафиолетом, как солнечный свет. Но что делает именно солнечный свет, а не свет камина, богатым этими высокими частотами? Почему мы сейчас не загораем, принимая ультрафиолетовую ванну?

Она: Подожди, пожалуйста. Чтобы я могла слушать это серьезно, тебе придется чуть замедлить темп и объяснить. Что такое частота? Что такое ультрафиолет?

Вы: Извини. Частота — это число периодов в секунду. Это мера того, как быстро колеблется волна. Для света это означает цвет. Белый свет состоит из света разных частот, или цветов. Красный — это низкочастотный свет, а фиолетовый — высокочастотный свет. Если частота еще выше, то это невидимый черный цвет, который мы называем ультрафиолетовым.

Она: Ладно, значит, и свет от горящих дров, и свет от солнца должен содержать массу ультрафиолета. К сожалению, солнце подчиняется вашей теории, а горящие дрова — нет. Быть может, в горящих дровах есть нечто особенное...

Вы: В действительности, все еще хуже. Все источники света, а не только солнце или горящие дрова должны давать большие количества ультрафиолета.

Она: А, это уже становится интересно. Инфляция ультрафиолета вездесуща. Но разве за всякой инфляцией не следует спад? Разве не поется в песенке, что все поднимающееся должно падать? (Она начинает напевать без слов.).

Вы (раздражаясь): Но как?

Она (протягивая миску с орешками): Хочешь орешков, дорогой?

(Беседа заканчивается. ).

Планк совершает первый квантовый скачок.

В конце XIX в. многие физики испытывали разочарование, пока один из них не нарушил общую тенденцию — это был Макс Планк из Германии. В 1900 г. Планк совершил смелый концептуальный прорыв, заявив, что старой теории необходим квантовый скачок (он заимствовал слово квант, означающее «количество», из латыни). Излучение света раскаленными телами — например, горящими дровами или солнцем — вызывается электронами, крохотными колеблющимися электрическими зарядами. Эти электроны поглощают энергию из нагретой среды, например камина, и затем испускают ее обратно в виде излучения. Эта часть старой физики была верной, но затем классическая физика предсказывала, что испускаемое излучение должно быть богато ультрафиолетом, чему противоречили наши наблюдения. Планк (весьма храбро) объявил, что проблему испускания разных количеств ультрафиолета можно решить, если допустить, что электроны испускают или поглощают энергию только определенными дискретными порциями, которые он назвал «квантами» энергии[7].

Чтобы понять смысл кванта энергии, рассмотрим такую аналогию. Сравните случай шарика, катящегося по лестнице, со случаем, когда он катится по наклонной плоскости (рис. 1), на наклонной плоскости может занимать любое положение, и его положение может меняться на любую величину. Таким образом, это модель непрерывности, представляющая то, как мы думаем в классической физике. По контрасту, шарик на лестнице может находиться только на той или иной ступени; его положение (и его энергия, которая связана с положением) «квантовано».

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рнс. 1. Квантовый скачок. На наклонной плоскости классическое движение шарика является непрерывным; на лестнице квантовой движение происходит в виде дискретных стадий (квантовых скачков).

Вы можете возразить — что происходит, когда шарик падает с одной ступени на другую? Разве во время своего спуска он не занимает промежуточные положения? Именно здесь проявляется необычность квантовой теории. Для шарика на лестнице ответ, очевидно, должен быть положительным, но для случая квантового шарика (атома или электрона) теория Планка дает отрицательный ответ. Квантовый шарик никогда не может быть обнаружен в любом промежуточном положении между двумя ступеньками; он находится либо на одной, либо на другой. Это — квантовая прерывистость.

Итак, почему вы не можете получить загар от огня дров в камине? Представьте себе маятник на ветру Обычно в такой ситуации маятник будет раскачиваться, даже если ветер не очень сильный. Предположите, однако, что маятник может поглощать энергию только дискретными порциями большой величины. Иными словами, это квантовый маятник. Что тогда? Ясно, что если только ветер не способен давать требуемое высокое нарастание энергии за один шаг, то маятник не будет двигаться. Поглощение небольших значений энергии не позволит ему накопить достаточно энергии для преодоления порога. Так и с колеблющимися электронами в камине. В результате небольших квантовых скачков возникает низкочастотное излучение, но для высокочастотного излучения требуются большие квантовые скачки. Большой квантовый скачок должен вызываться большим количеством энергии в среде, окружающей электрон; энергия дров, горяших в камине, просто недостаточно сильна, чтобы создавать условия для выделения большого количества голубого света, не говоря уже об ультрафиолете. Вот по какой причине нельзя загореть, сидя у камина.

Насколько известно, Планк был довольно традиционным ученым и с неохотой обнародовал свои идеи относительно квантов энергии. Он даже занимался своей математикой стоя, как в то время было принято в Германии. Ему не особенно нравились следствия его новаторской идеи; однако ученым, которым предстояло продвинуть революцию намного дальше, становилось ясно, что они указывают на совершенно новый способ понимания нашей физической реальности.

Фотоны Эйнштейна и атом Бора.

Одним из этих революционеров был Альберт Эйнштейн. В то время когда он опубликовал свою первую исследовательскую статью по квантовой теории, он работал клерком в патентном бюро в Цюрихе (1900). Подвергнув сомнению популярное в то время представление о волновой природе света, Эйнштейн выдвинул гипотезу, что свет существует в идее кванта — дискретного пучка энергии, — который мы теперь называем фотоном. Чем выше частота света, тем большую энергию имеет каждый пучок.

Еще большим революционером был датский физик Нильс Бор, который в 1913 г. использовал идею кванта света для формулировки гипотезы, согласно которой весь мир атома полон квантовых скачков. Нас всех учили, что атом похож на миниатюрную солнечную систему, что электроны вращаются вокруг ядра во многом подобно тому, как планеты вращаются вокруг Солнца. Возможно, вам будет интересно узнать, что эта модель, предложенная английским физиком Эрнстом Резерфордом, имела решающий недостаток, который устраняла работа Бора.

Представьте себе рой движущихся по орбитам спутников, которые довольно регулярно запускают с Земли с помощью космических ракет. Эти спутники существуют не вечно. Вследствие столкновения с земной атмосферой, они теряют энергию и замедляют свое движение. Их орбиты сужаются, и, в конечном счете, они падают на Землю (рис. 2).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 2. Орбиты спутников, вращающихся вокруг Земли, неустойчивы. Так же ведут себя и орбиты электронов в модели атома Резерфорда.

Согласно классической физике, электроны, окружающие атомное ядро, тоже должны были бы терять энергию вследствие непрерывного излучения света и в конце концов падать на ядро. Поэтому планетарная модель атома неустойчива. Однако Бор (который, предположительно, увидел планетарную систему атома во сне) создал устойчивую модель атома, применив идею квантового скачка.

Предположим, говорил Бор, что орбиты электронов дискретны, подобно квантам энергии Планка. Тогда орбиты можно представлять себе как образующие энергетическую лестницу (рис. 3). Они стационарны — величина их энергии остается неизменной. Находясь на этих квантованных орбитах, электроны не излучают света. Электрон испускает квант света, только когда перескакивает с орбиты с более высокой энергией на орбиту с более низкой (со ступени лестницы с более высокой энергией на более низкую ступень). Таким образом, если электрон находится на орбите с самой низкой энергией, у него нет более низкого уровня, куда бы он мог перескакивать. Эта конфигурация базового уровня устойчива, и у электрона нет никаких шансов упасть на ядро. Все физики встретили модель атома Бора вздохом облегчения.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 3. Орбита Бора и квантовый скачок: а — квантованные орбиты Бора. Атомы испускают свет, когда электроны перескакивают с орбиты на орбиту; б — для квантовых скачков по энергетической лестнице нет нужды проходить через промежуточное пространство между ступенями.

Бор отсек голову Гидре неустойчивости, но на ее месте вырастала другая. Согласно Бору, электрон никогда не может занимать никакое положение между орбитами; таким образом, совершая скачок, он должен каким-то образом непосредственно переходить на другую орбиту. Это не орбитальный прыжок через пространство, а что-то радикально новое. Хотя, возможно, было бы соблазнительно изображать скачок электрона как прыжок с одной ступеньки лестницы на другую, однако электрон совершает скачок, не пересекая пространство между ступеньками. Вместо этого он как будто исчезает на одной ступеньке, снова появляясь на другой — без какого бы то ни было непрерывного перехода. Больше того, нельзя сказать, куда он собирается перескакивать, если существует больше одной более низкой ступени, между которыми он может выбирать. Можно давать лишь вероятностные предсказания.

Корпускулярно-волновой дуализм.

Возможно, вы заметили в квантовой концепции света кое-что странное. Говорить, что свет существует в виде квантов, фотонов, — значит утверждать, что свет состоит из частиц, подобных песчинкам. Однако такое утверждение во многом противоречит повседневному опыту, который мы получаем, имея дело со светом.

Представьте себе, например, что вы смотрите на отдаленный уличный фонарь через ткань матерчатого зонтика. Вы не увидите непрерывный поток света, проходящий насквозь, как следовало бы ожидать, если бы свет состоял из крохотных частиц (насыпьте песка в решето, и вы увидите, что я имею в виду). Вместо этого вы увидите узор из чередующихся темных и светлых каемок, который технически называется интерференционной картиной. Свет изгибается в нитях ткани и вокруг них, создавая картину, которую могут образовывать только волны. Таким образом, даже наш повседневный опыт показывает, что свет ведет себя как волна.

Тем не менее квантовая теория настаивает, что свет также ведет себя как пучок частиц, или фотонов. Наши глаза представляют собой такой замечательный инструмент, что мы можем сами наблюдать квантовую, зернистую природу света. В следующий раз, расставаясь с близким человеком в сумерках, обратите внимание на то, как вы видите удаляющуюся фигуру. Заметьте, что очертания удаляющегося объекта выглядят фрагментарными. Если бы световая энергия, отражающаяся от этого объекта и попадающая в оптические рецепторы вашей сетчатки, обладала волноподобной непрерывностью, то как минимум какой-то свет от каждой части объекта должен был бы всегда возбуждать ваши оптические рецепторы. Вы бы всегда видели полный образ. (Следует признать, что в слабом свете контраст между темным и светлым был бы не очень ясным, но это не влияло бы на четкость очертаний.) Однако вместо этого вы видите вовсе не четкие очертания, так как рецепторы ваших глаз реагируют на индивидуальные фотоны. В тусклом свете меньше фотонов, чем в ярком; поэтому в этой гипотетической сумеречной ситуации в любое данное время будут стимулироваться лишь немногие из ваших рецепторов — слишком немногие, чтобы определять очертания слабо освещенной фигуры. Следовательно, образ, который вы видите, будет фрагментарным.

Возможно, вам не дает покоя еще один вопрос: почему рецепторы не могут хранить данные бесконечно, пока мозг не соберет достаточно информации, чтобы собрать все фрагментарные картины в одно целое? К счастью для квантовых физиков, которые всегда отчаянно нуждаются в повседневных примерах квантовых явлений, оптические рецепторы могут хранить информацию лишь доли секунды. В тусклом свете в любой данный момент в ваших глазах будет возбуждаться недостаточно рецепторов для создания полного изображения. Когда в следующий раз в сумерках вы будете говорить «прощай» неясной удаляющейся фигуре любимого человека, не забудьте подумать о квантовой природе света; это, несомненно, уменьшит боль вашей разлуки[8].

Когда свет рассматривается как волна, он оказывается способным одновременно быть в двух (или более местах) — как в случае, когда он проходит через отверстия ткани зонтика, и образует дифракционную картину; однако, когда мы улавливаем его на фотографической пленке, он проявляется дискретно, отдельными пятнышками, подобно потоку частиц. Таким образом, свет должен быть и волной, и частицей. Парадоксально, не так ли? Дело касается одного из бастионов старой физики: однозначного описания на естественном языке. Кроме того, на карту поставлена сама идея объективности: зависит ли природа света — то, чем является свет, — от того, как мы его наблюдаем?

И как если бы парадоксы, касающиеся света, были недостаточно вызывающими, неизбежно возникает еще один вопрос: может ли материальный объект, например электрон, быть и волной, и частицей? Может ли он обладать двойственностью, подобной двойственности света? Физиком, который впервые поставил этот вопрос и упорно давал на него положительный ответ, потрясший всех его коллег, был французский аристократ Луи Виктор де Бройль.

Волны материи.

Когда де Бройль примерно в 1924 г. писал свою кандидатскую диссертацию, он провел параллель между дискретностью стационарных орбит атома Бора и дискретностью звуковых волн, производимых гитарой. Параллель оказалась плодотворной.

Представьте себе движение звуковой волны в некоторой среде (рис. 4). Вертикальное смещение частиц среды меняется от ноля до максимума (гребень), обратно до ноля, до отрицательного максимума (впадины), опять до ноля, и так далее с увеличением расстояния. Максимальное вертикальное смещение в одном направлении (от ноля до гребня или впадины) называется амплитудой. Отдельные частицы среды движутся взад и вперед относительно своего покоящегося положения. Однако волна, проходящая через среду, распространяется. Волна представляет собой распространяющееся возмущение. Число гребней, проходящих через данную точку за секунду, называется частотой волны, а расстояние от гребня до гребня — длиной волны.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 4. Графическое представление волны.

Щипок гитарной струны приводит ее в движение, но возникающие колебания называются стационарными (стоячими волнами), поскольку они не распространяются за пределы струны. В любом данном месте струны смещение частиц струны меняется во времени: имеет место волнистость, но волны не распространяются в пространстве (рис. 5). Распространяющиеся волны, которые мы слышим, приводятся в движение стоячими волнами колеблющихся струн.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 5. Первые несколько гармоник стационарной, или стоячей, волны в гитарной струне.

Музыкальная нота гитары состоит из целого ряда звуков — спектра частот. Де Бройля заинтересовало то, что стоячие волны гитарной струны создают дискретный спектр частот, называемых гармониками. Звук самой низкой частоты называется первой гармоникой, которая определяет слышимый нами тон. Более высокие гармоники — музыкальные звуки, придающие ноте ее характерное качество, — имеют частоты, кратные частоте первой гармоники.

Стационарность представляет собой свойство волн в ограниченном пространстве. Такие волны легко вызвать в чашке чая. Де Бройль спрашивал — являются ли электроны атома локализованными (удерживаемыми) волнами? Если да, то образуют ли они дискретные стационарные волновые паттерны? Например, может быть, самая низкая атомная орбита — это та, на которой один электрон образует стационарную волну наименьшей частоты — первую гармонику, — а более высокие орбиты соответствуют стационарным электронным волнам более высоких гармоник (рис. 6).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 6. Идея де Бройля: не могут ли электроны быть стационарными волнами в ограниченном пространстве атома?

Разумеется, де Бройль приводил в поддержку своей идеи гораздо более сложные доводы, но все равно ему было трудно добиться одобрения своей диссертации. В конце концов ее послали на отзыв Эйнштейну. Эйнштейну, который первым осознал двойственную природу света, было не трудно понять, что де Бройль вполне мог быть прав: материя вполне может быть такой же двойственной, как свет. Де Бройлю присудили искомую степень, когда Эйнштейн дал о его диссертации такой отзыв: «Это может выглядеть безумным, но, в действительности, это логично».

В науке окончательным арбитром всегда служит эксперимент. Правильность идеи де Бройля о волновой природе электрона блестяще продемонстрировал эксперимент, в котором пучок электронов пропускали через кристалл (трехмерный «зонтик», подходящий для дифракции электронов) и фотографировали. Получилась дифракционная картина (рис. 7).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 7. Концентрические дифракционные кольца показывают волновую природу электронов.

Если материя — волна, язвительно заметил один физик другому в конце проходившего в 1926 г. семинара, посвященного волнам де Бройля, то должно быть волновое уравнение, описывающее волну материи. Физик, которому принадлежало это замечание, сразу же забыл о нем, но тот, кто его услышал, — Эрвин Шрёдингер — в дальнейшем открыл волновое уравнение для материи, теперь известное как уравнение Шредингера. Оно является краеугольным камнем, заменившим в новой физике законы Ньютона. Уравнение Шрёдингера используется для предсказания всех удивительных качеств субмикроскопических объектов, обнаруживаемых в наших лабораторных экспериментах. Вернер Гейзенберг открыл это же самое уравнение еще раньше, но в менее четкой математической форме. Математический формализм, выросший из работ Шрёдингера и Гейзенберга, называется квантовой механикой.

Предложенная де Бройлем и Шрёдингером идея волны материи порождает удивительную картину атома. Она объясняет простыми терминами три самых важных свойства атомов: их устойчивость, их тождественность друг другу и их способность восстанавливаться. Я уже объяснял, как возникает устойчивость, — это был великий вклад Бора. Тождественность атомов определенного вида — это просто следствие тождественности волновых паттернов в ограниченном пространстве; структура стационарных паттернов определяется тем, каким образом ограничивается движение электронов, а не их окружением. Музыка атома, его волновой паттерн, остается одной и той же, независимо от того, где он находится — на Земле или в туманности Андромеды. Более того, стационарный паттерн, зависящий только от условий своего ограничения, не имеет никаких следов прошлой истории, никакой памяти; он снова и снова восстанавливается в том же самом виде.

Волны вероятности.

Волны электронов не похожи на обычные волны. Даже в эксперименте по дифракции индивидуальные электроны обнаруживаются на фотографической пластинке как локализованные индивидуальные события; только наблюдая паттерн, создаваемый всем пучком электронов, мы обнаруживаем свидетельство их волновой природы — дифракционную картину. Волны электронов — это волны вероятности, говорил физик Макс Борн. Они дают нам вероятности: например, мы, весьма вероятно, обнаружим частицу там, где волновые возмущения (или амплитуды) велики. Если вероятность нахождения частицы мала, амплитуда волны будет слабой. Представьте себе, что вы наблюдаете уличное движение с вертолета, висящего над улицами Лос-Анджелеса. Если бы автомобили описывались уравнением Шрёдингера, мы бы сказали, что волна сильна в местах транспортных пробок, а между пробками волна слаба.

Кроме того, волны электронов принято представлять как волновые пакеты. Используя понятие пакетов, мы можем делать амплитуду волны большей в определенных областях пространства, и малой во всех остальных местах (рис. 8). Это важно, поскольку волна должна представлять локализованную частицу. Волновой пакет — это пакет вероятности, и Борн утверждал, что для волн электронов квадрат амплитуды волны — технически называемый волновой функцией — в некоторой точке пространства дает нам вероятность обнаружения электрона в этой точке. Эта вероятность может быть представлена колоколообразной кривой (рис. 9).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 8. Наложение многих простых волн образует типичный локальный волновой пакет (Из книги П. У. Аткинса «Кванты: справочник понятий», Оксфорд: Клейрдон Пресс, 1974).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 9. Типичное распределение вероятности.

Принцип неопределенности Гейзенберга.

Вероятность порождает неопределенность. Для электрона или любого другого квантового объекта мы можем говорить только о вероятности его нахождения в таком-то и таком-то месте, либо о том, что его импульс (произведение массы на скорость) равен тому-то и тому-то, но эти вероятности образуют распределение, описываемое колоколообразной кривой. Вероятность будет максимальной для некоторого значения положения, и это будет наиболее вероятное местонахождение электрона. Однако будет целая область положений, в которых есть значительные шансы обнаружить электрон. Ширина этой области соответствует неопределенности положения электрона. Такие же доводы позволяют нам говорить о неопределенности импульса электрона.

Исходя из подобных соображений, Гейзенберг математически доказал, что произведение неопределенностей положения и импульса электрона больше или равно определенному малому числу, называемому постоянной Планка. Это число, первоначально открытое Планком, устанавливает количественный масштаб, в котором квантовые эффекты становятся применимо большими. Если бы постоянная Планка не была такой малой, эффекты квантовой неопределенности вторгались бы даже в нашу повседневную макроскопическую реальность.

В классической физике любое движение определяется силами, которые им управляют. Коль скоро мы знаем начальные условия (положение и импульс объекта в некоторый начальный момент времени), мы можем вычислить его точную траекторию, используя уравнения движения Ньютона. Поэтому классическая физика ведет к философии детерминизма — идее возможности полного предсказания движения всех материальных объектов.

Принцип неопределенности подрывает философию детерминизма. Согласно принципу неопределенности, мы не можем одновременно точно определить положение и скорость (или импульс) электрона; любая попытка точного измерения одного делает неопределенным знание другого. Поэтому никогда нельзя точно определить начальные условия для вычисления траектории частицы, и понятие четко определенной траектории частицы становится непригодным.

По той же причине орбиты Бора не дают строгого описания местонахождения электрона: положение действительных орбит неопределенно. Мы действительно не можем говорить, что электрон, находящийся на том или ином энергетическом уровне, располагается на таком-то и таком-то удалении от ядра.

Сомнительные фантазии.

Рассмотрим несколько фантастических сценариев, авторы которых не осознавали значение принципа неопределенности или забывали о нем.

В научно-фантастической книге «Фантастическое путешествие» и снятом по ней фильме объектам придавали миниатюрные размеры путем уплотнения. Задумывались ли вы когда-либо о том, можно ли сжимать атомы? В конце концов, они, по большей части, состоят из пустого пространства. Возможно ли такое? Решите это сами, исходя из принципа неопределенности. Размер атома дает примерное представление о степени неопределенности положения его электронов. Уплотнение атома будет помещать его электроны в меньший объем пространства, тем самым снижая неопределенность их положения; но неопределенность их импульса должна возрастать. Увеличение неопределенности импульса электрона означает увеличение его скорости. Таким образом, в результате уплотнения скорость электронов возрастает и они более способны покидать атом[9].

В еще одном примере научной фантастики капитан Кирк (из классического телесериала «Звездный путь») дает команду: пуск! На приборной панели нажимают кнопку: оп-ля, люди, стоящие, на платформе исчезают, появляясь в месте назначения, которое, как предполагается, представляет собой неисследованную планету, но выглядит очень похоже на съемочный павильон в Голливуде. В одном из своих романов, основанном на сериале «Звездный путь», Джеймс Блиш попытался охарактеризовать этот процесс как квантовый скачок. Подобно тому как электрон перескакивает с одной атомной орбиты на другую, не пересекая промежуточное пространство, то же самое происходило бы и с командой космического корабля «Энтерпрайз». Вы можете видеть, в чем здесь проблема. То, когда и куда электрон совершит скачок, не подчиняется закону причинности и непредсказуемо вследствие законов вероятности и неопределенности квантового скачка. Подобный квантовый транспорт заставлял бы героев «Энтерпрайза», по крайней мере иногда, очень долго ждать, чтобы куда-то попасть[10].

Квантовые фантазии могут быть забавными, но конечная цель новой физики и этой книги серьезна. Она состоит в том, чтобы помочь нам иметь дело с нашей повседневной реальностью.

Двойственность волна-частица и квантовое измерение.

Предшествующая базовая информация помогает объяснить пару головоломных вопросов. Подразумевает ли квантовая картина электрона, движущегося волнами вокруг ядра, что заряд и масса электрона размазаны по всему атому? И означает ли тот факт, что свободный электрон распространяется так, как должна распространяться волна согласно теории Шрёдингера, что его заряд теперь размазан по всему пространству? Иными словами, как согласовать волновую картину электрона с тем фактом, что он обладает свойствами локализованной частицы? Ответы на эти вопросы весьма непросты.

Может казаться, что, по крайней мере, волновые пакеты дают возможность ограничивать электрон небольшим пространством. Увы, все не так просто. Волновой пакет, удовлетворяющий уравнению Шрёдингера в данный момент времени, с течением времени должен распространяться.

В некоторый начальный момент мы можем локализовать электрон в крохотной точке, но в течение секунд волновой пакет электрона будет распространяться по всему городу. Хотя первоначально вероятность нахождения электрона в крохотной точке подавляюще высока, всего через несколько секунд становится значимой вероятность появления электрона в любом месте в городе. А если мы будем ждать достаточно долго, электрон может появиться в любом месте во всей стране или даже во всей вселенной.

Именно это распространение волнового пакета способствует непрекращающимся шуткам о квантовой предопределенности среди знатоков. Например, возьмем такой квантово-механический способ материализации рождественской индюшки: приготовьте духовку и ждите — существует ненулевая вероятность того, что индюшка из соседнего магазина материализуется в вашей духовке.

К несчастью для любителя индюшатины, для таких массивных объектов, как индюшка, распространение происходит чрезвычайно медленно. Чтобы материализовать таким образом даже маленький кусочек индюшки, возможно, пришлось бы прождать все время существования вселенной.

А как насчет электрона? Как согласовать распространение волнового пакета электрона по всему городу с картиной локализованной частицы? Ответ в том, что мы должны учитывать в своих вычислениях акт наблюдения.

Если мы хотим измерить заряд электрона, мы должны уловить его с помощью чего-то вроде облака пара в конденсационной камере. В результате этого измерения мы должны допускать, что волна электрона схлопывается, так что теперь мы способны видеть путь электрона через облако пара (рис. 10). Согласно Гейзенбергу, «путь электрона начинает существовать только когда мы его наблюдаем». Производя измерение, мы всегда обнаруживаем электрон, локализованный в качестве частицы. Можно говорить, что наше измерение редуцирует волну электрона к состоянию частицы[11].

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 10. Трек электрона в облаке пара.

Когда Шрёдингер предлагал свое волновое уравнение, он и другие думали, что им, возможно, удалось освободить физику от квантовых скачков — от прерывистости, — поскольку волновое движение непрерывно. Однако корпускулярную природу квантовых объектов было необходимо согласовать с их волновой природой. Поэтому были предложены волновые пакеты. Наконец, с признанием распространения волнового пакета и осознанием того, что именно измерение должно вызывать мгновенное схлопывание размеров пакета, мы видим, что схлопывание должно быть прерывистым (непрерывное схлопывание требовало бы времени).

Кажется, будто не может быть квантовой механики без квантовых скачков. Однажды Шрёдингер посетил Бора в Копенгагене, где он целыми днями протестовал против квантовых скачков. Говорят, что в конце концов он сдался, раздраженно воскликнув: «Если бы я знал, что нужно признавать этот проклятый квантовый скачок, то никогда бы не связался с квантовой механикой».

Вернемся обратно к атому: если мы измеряем положение электрона, находящегося в атомном стационарном состоянии, то снова схлопываем его облако вероятности, находя его в определенном положении, а не размазанным повсюду. Делая большое число измерений в поисках электрона, мы будем чаще находить его в тех местах, где вероятность его нахождения высока, в соответствии с предсказанием уравнения Шрёдингера. Действительно, если после большого числа измерений мы графически изобразим измеренные положения, это будет выглядеть в точности подобно размытому распределению орбиты, которое дает решение уравнения Шрёдингера (рис. 11).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 11. Результаты многократных измерений положения электрона в атоме водорода на самой низшей орбите. Очевидно, что волна электрона обычно схлопывается там, где предсказываемая вероятность его нахождения высока, что дает размытую орбиту.

Как с этой точки зрения выглядит летящий электрон? Когда мы делаем начальное наблюдение любого распространяющегося субмикроскопического объекта, то обнаруживаем его локализованным в качестве частицы в крохотном волновом пакете. Однако после наблюдения пакет рассеивается, и рассеяние пакета представляет собой облако нашей неопределенности в отношении пакета. Если мы наблюдаем опять, то пакет снова локализуется, но между нашими наблюдениями он всегда рассеивается.

По словам физика-философа Генри Маргенау, наблюдение электронов подобно наблюдению светлячков летним вечером. Вы можете видеть вспышку здесь, и еще мелькание света там, но не имеете никакого представления о том, где находится светлячок между вашими наблюдениями. Вы не можете сколько-либо уверенно определить его траекторию. Даже для такого макроскопического объекта, как луна, квантовая механика предсказывает, в сущности, ту же картину — единственная разница в том, что рассеяние волнового пакета неизмеримо мало (но между наблюдениями отлично от нуля).

Теперь мы подходим к сути вопроса. Всякий раз, когда мы измеряем квантовый объект, он проявляется в каком-то одном месте как частица. Распределение вероятности просто идентифицирует то место (или те места), где его вероятно обнаружить, когда мы его измеряем — не более того. Когда мы его не измеряем, квантовый объект рассеивается, и существует в одно и то же время более чем в одном месте, точно так же, как волна или облако — никак не меньше.

Квантовая физика предлагает новое и волнующее мировоззрение, которое ставит под сомнение такие старые концепции, как детерминистские траектории и причинная непрерывность. Если начальные условия не определяют навсегда движение объекта, если каждый момент, когда мы наблюдаем, становится новым началом, значит на фундаментальном уровне мир является творческим.

Жил был казак, который видел, как почти каждый день, примерно в одно и то же время, раввин переходил городскую площадь. Однажды он из любопытства спросил: «Куда вы идете, рэбби?».

Раввин отвечал: «Я точно не знаю».

«Вы проходите этой дорогой каждый день в это время. Конечно, вы знаете, куда идете».

Когда раввин стал настаивать, что он этого не знает, казак рассердился, потом стал подозрительным и в конце концов отвел раввина в тюрьму. Как раз, когда он запирал дверь камеры, раввин посмотрел на него и мягко сказал: «Видите, я не знал».

До того как казак его остановил, раввин знал, куда он идет, но после этого уже не знал. Остановка (мы можем назвать ее измерением) открывала новые возможности. Таков смысл квантовой механики. Мир не определяется раз и навсегда начальными условиями. Каждое событие измерения является потенциально творческим и может открывать новые возможности.

Принцип дополнительности.

Новый способ понимания парадокса двойственности волны-частицы предложил Бор. По его словам, волновая и корпускулярная природы электрона представляют собой не двойственные, а просто полярно противоположные качества. Это взаимодополняющие качества, открывающиеся нам во взаимодополняющих экспериментах. Когда мы берем дифракционную картину электрона, то открываем его волновую природу; когда мы прослеживаем его в облаке пара, то видим его корпускулярную природу. Электроны не являются ни волнами, ни частицами. Их можно называть «волночастицами», ибо их подлинная природа превосходит оба описания. В этом состоит принцип дополнительности.

Поскольку обдумывание того факта, что один и тот же квантовый объект обладает такими, казалось бы, противоречивыми свойствами, как волновые и корпускулярные, может быть опасно для человеческой психики, природа предусмотрела амортизатор. Принцип дополнительности Бора уверяет нас, что хотя квантовые объекты обладают и волновыми, и корпускулярными свойствами, мы можем в рамках любой экспериментальной обстановки в любое данное время измерять только один аспект волночастицы. Мы выбираем, какой аспект волночастицы мы хотим увидеть, выбирая соответствующую экспериментальную обстановку[12].

Принцип соответствия.

Поняв революционные идеи новой физики, было бы совершенно неверно думать, что физика Ньютона была полностью неправильной. Старая физика продолжает жить в сфере большей части (но не всей) грубой материи в качестве частного случая новой физики. Важная особенность науки состоит в том, что когда новый порядок сменяет старый, он, обычно, расширяет область своего применения. В старой области математические уравнения старой физики остаются справедливыми (подтверждаясь экспериментальными данными). Поэтому в сфере классической физики выводы квантовой физики о движении объектов четко соответствуют тем, что делаются с помощью ньютоновской математики при допущении, что тела, с которыми мы имеем дело, являются классическими. Этот принцип соответствия сформулировал Бор. Взаимоотношение между классической и квантовой физикой в каком-то смысле похоже на зрительную иллюзию. «Моя жена и моя теща» (рис. 12). Что вы видите на этом рисунке? Сначала вы видите или жену, или тещу. Я всегда вижу сначала жену. В действительности, вам может потребоваться некоторое время, чтобы обнаружить на рисунке второй образ. Если вы присматриваетесь к нему, внезапно возникает второй образ. Подбородок жены превращается в нос тещи, ее шея — в подбородок более старой женщины, и так далее. Возможно, вы поражаетесь — что происходит? Линии рисунка остаются теми же, но внезапно для вас становится возможным новый способ восприятия картины. Очень скоро вы обнаруживаете, что можете легко переходить от старой картинки к новой и обратно. В любой момент вы по-прежнему видите только один из двух образов, но ваше сознание расширилось так, что вы осознаете их двойственность. В таком расширенном состоянии осознания начинает становиться понятной странность квантовой физики. Она даже становится волнующей. Перефразируя слова Гамлета, обращенные к Горацио, можно сказать — в небесах и на земле есть много вещей, которые и не снились классической физике.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 12. Моя жена и моя теща.

Квантовая механика дает нам более широкую перспективу, новый контекст, расширяющий наше восприятие в новую область. Мы можем видеть природу как отдельные формы — волны, либо частицы — или можем обнаруживать дополнительность: идею, что одной и той же вещи присущи и волновые, и корпускулярные свойства.

Копенгагенская интерпретация.

Согласно так называемой Копенгагенской интерпретации квантовой механики, разработанной Бором, Гейзенбергом и Борном, мы рассчитываем квантовые объекты как волны и интерпретируем волны вероятностным образом. Мы определяем их атрибуты — такие, как положение и импульс — отчасти неопределенно и понимаем их с учетом принципа дополнительности. Вдобавок фундаментальными аспектами поведения квантового объекта считаются отсутствие непрерывности и квантовые скачки — например, схлопывание расползающегося волнового пакета при наблюдении. Еще один аспект квантовой механики — неразделимость. Разговор о квантовом объекте без разговора о том, как мы его наблюдаем, не имеет смысла, поскольку одно неотделимо от другого. Наконец, для массивных макрообъектов предсказания квантовой механики совпадают с предсказаниями классической физики. Это вводит запрет на проявление таких квантовых эффектов, как вероятность и прерывистость в макроскопической сфере природы, которую мы наблюдаем непосредственно с помощью органов чувств. Классическое соответствие маскирует квантовую реальность.

Преодоление материального реализма.

Принципы квантовой теории позволяют отказаться от необоснованных допущений материального реализма.

Допущение 1: Строгая объективность. Основное допущение материализма состоит в том, что существует независимая от нас материальная вселенная. Это допущение обладает некоторой очевидной операционной обоснованностью и зачастую считается необходимым для осмысленного занятия наукой. Действительно ли это допущение обоснованно? Квантовая физика показывает, что мы выбираем, какой аспект — волновой или корпускулярный — будет демонстрировать квантовый объект в той или иной ситуации. Более того, наше наблюдение схлопывает квантовый волновой пакет в локализованную частицу. Субъекты и объекты неразделимо связаны воедино. Если это так, то как можно придерживаться допущения строгой объективности?[13]

Допущение 2: Причинный детерминизм. Еще одно допущение классической науки, подкрепляющее материальный реализм, — это то, что мир является фундаментально детерминистическим: нам нужно знать только силы, действующие на каждый объект, и начальные условия (начальные скорость и положение объекта). Однако принцип квантовой неопределенности говорит, что мы никогда не можем одновременно определять и скорость, и положение объекта с абсолютной точностью. В нашем знании начальных условий всегда будет содержаться ошибка, и строгий детерминизм неприемлем. В равной мере подозрительна и сама идея причинности. Поскольку поведение квантовых объектов носит вероятностный характер, строгое причинно-следственное описание поведения единичного объекта невозможно. Вместо этого, говоря о больших группах частиц, мы имеем статистическую причину и статистическое следствие.

Допущение 3: Локальность. Допущение локальности — того, что все взаимодействия между материальными объектами опосредуются локальными сигналами, — имеет решающее значение для материалистического воззрения, согласно которому объекты существуют, по существу, отдельно и независимо друг от друга. Однако если волны распространяются на огромные расстояния, а затем внезапно схлопываются, когда мы производим измерения, то влияние нашего измерения не передается локально. Таким образом, локальность исключается. Это еще один смертельный удар по материальному реализму[14].

Допущения 4 и 5. Материализм и эпифеноменализм. Материализм утверждает, что субъективные ментальные феномены представляют собой всего лишь эпифеномены материи и могут быть полностью сведены к материальному мозгу. Однако согласно принципу дополнительности и идее смешения субъекта и объекта для понимания поведения квантовых объектов нам, по-видимому, необходимо учитывать сознание — нашу способность делать выбор. Более того, кажется абсурдным, что эпифеномен материи может воздействовать на материю: если сознание — это эпифеномен, то как оно может «схлопывать» рассредоточенную волну квантового объекта в локализованную частицу при проведении квантового измерения?[15]

Несмотря на принцип соответствия, новая парадигма физики — квантовая физика — противоречит данным материального реализма. Не существует способа обойти стороной этот вывод. Мы не можем говорить, ссылаясь на принцип соответствия, что классическая физика справедлива для макрообъектов для всех практических целей, и что коль скоро мы живем в макромире, то будем допускать, что квантовая странность ограничена субмикроскопической сферой природы. Напротив, странность преследует нас и на макроуровне. Если мы делим мир на сферы классической и квантовой физики, возникают неразрешимые квантовые парадоксы.

В Индии люди придумали хитроумный способ ловить мартышек с помощью сосуда с орехами. Мартышка засовывает руку в сосуд, захватывая пригоршню орехов. Увы, зажав пищу в кулаке, она уже не может вытащить руку — горлышко сосуда слишком узкое. Ловушка действует потому, что жадность мартышки не дает ей выпустить орехи. Аксиомы материального реализма — материализм, детерминизм, локальность и т.д. — хорошо служили нам в прошлом, когда наши знания были более ограниченными, чем сегодня, но теперь они стали для нас ловушкой. Возможно, нам придется отказаться от орехов определенности, чтобы воспользоваться свободой, лежащей за пределами материальной арены.

Если материальный реализм не может быть адекватной философией для физики, то какая философия способна иметь дело со всеми странностями квантового поведения? Это философия монистического идеализма, которая лежит в основе всех религий мира.

Традиционно, только религии и гуманитарные дисциплины признают ценность человеческой жизни за пределами физического выживания — ценность, обусловленную нашей любовью к прекрасному; нашими творческими способностями в искусстве, музыке и мысли; и нашей духовностью в интуиции единства. Естественные науки, запертые в рамках классической физики и ее философского багажа материального реализма, были соблазнителем скептицизма. Теперь новая физика остро нуждается в новой, освобождающей философии, подходящей для современного уровня наших знаний. Если монистический идеализм подходит для этого, то естественные и гуманитарные науки, наряду с религиями, впервые со времен Декарта, смогут идти рука об руку в поиске всей человеческой истины.

ГЛАВА 4. ФИЛОСОФИЯ МОНИСТИЧЕСКОГО ИДЕАЛИЗМА.

Монистический идеализм представляет собой полную противоположность материального реализма. В этой философии фундаментальное место занимает сознание, а не материя. И мир материи, и мир феноменов ума определяются сознанием. В дополнение к материальной и ментальной сферам (которые вместе образуют имманентную реальность, или мир проявления), идеализм постулирует трансцендентную, архетипическую сферу идей в качестве источника материальных и ментальных феноменов. Важно понимать, что монистический идеализм, как следует из его названия, является унитарной философией; любые деления, как, например, на имманентное и трансцендентное, существуют в сознании. Только сознание представляет собой окончательную реальность.

На Западе самая влиятельная формулировка философии монистического идеализма принадлежит Платону, который в своей работе «Республика» дает знаменитую аллегорию пещеры. Как известно сотням поколений людей, изучавших философию, эта аллегория ясно иллюстрирует фундаментальные концепции идеализма. Платон изображает людей неподвижно сидящими в пещере и смотрящими на стену. Огромная вселенная, находящаяся снаружи, проецируется на стену пещеры в виде театра теней, и мы, люди, наблюдаем эти тени. Мы наблюдаем иллюзии теней, ошибочно принимая их за реальность. Подлинная реальность находится позади нас, в свете и архетипических формах, отбрасывающих тени на стену. В этой аллегории игра теней соответствует нереальным имманентным проявлениям в человеческом опыте архетипических реалий, которые принадлежат к трансцендентному миру. В действительности, единственной реальностью является свет, ибо свет — это все, что мы видим. В монистическом идеализме сознание подобно свету в пещере Платона.

Те же основные идеи неоднократно встречаются в идеалистической литературе многих культур. В литературе индийской веданты для обозначения трансцендентных архетипов используется санскритское слово нама, а слово рупа обозначает их имманентную форму. За пределами намы и рупы сияет свет Брахмана — вселенского сознания, одного без второго, основы всего бытия. «Вся эта вселенная, о которой мы говорим и думаем, — не что иное, как Брахман. Брахман пребывает за пределами майи (иллюзии). Ничего другого не существует».

В буддийской философии сфера материи и сфера понятий называются, соответственно, нирманакайя и самбхогакайя, но за их пределами находится свет единого сознания — дхармакайя, — освещающий их обе. И, на самом деле, существует только дхармакайя. «Нирманакайя — это внешняя видимость тела Будды и его непостижимых дел. Самбхогакайя обладает огромной и безграничной потенциальностью. Дхармакайя Будды свободна от любого восприятия или понятия формы».

Возможно, даосский символ инь-ян более широко известен, чем индийские символы. Светлый ян, считающийся мужским символом, определяет трансцендентную сферу, а темный инь — женский символ — определяет имманентную.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 13. Символ инь-ян.

Отметьте их соотношение фигуры-фона. «То, что позволяет проявляться то темному, то светлому, есть Дао» — то, что превосходит взаимодополняющие проявления.

Сходным образом иудейская Каббала описывает два порядка реальности: трансцендентный, который Сефирот представляет в качестве Теогонии, и имманентный — alma-de-peruda, «мир разделения». Согласно книге Зохар, «если созерцать вещи в мистической медитации, все предстает как одно».

В христианском мире названия трансцендентной и имманентной сфер — небеса и земля — составляют часть нашего повседневного словаря. Однако наше повседневное употребление упускает из виду истоки этих понятий в монистическом идеализме. За пределами царств небес и земли существует Бог — Царь этих царств. Царства не существуют отдельно от Царя: Царь и есть царства. Как пишет христианский идеалист Дионисий: «Оно [сознание — основа бытия] находится в наших умах, душах и телах, в небесах, на земле и повсюду, оставаясь одним и тем же в Себе. Оно одновременно находится в мире, вокруг него и над ним, сверхнебесное и сверхсущностное, солнце, звезда, огонь, вода, дух, роса, облако, камень, скала — все сущее».

Отметьте, что во всех этих описаниях утверждается, что единое сознание дается нам посредством взаимодополняющих проявлений: идей и форм, намы и рупы, самбхогакайи и нирманакайи, ян и инь, небес и земли.

Это взаимодополняющее описание представляет собой важный аспект идеалистической философии.

Обычно, глядя вокруг, мы видим только материю. Небеса — это не осязаемый объект обычного восприятия. Это не только то, что заставляет нас называть материю реальной, но и то, что побуждает нас принимать философию реализма, которая объявляет материю (и ее альтернативную форму — энергию) единственной реальностью. Однако многие идеалисты утверждали, что, выходя за пределы мирского повседневного опыта, можно непосредственно переживать небеса. Людей, выступающих с такими утверждениями, называют мистиками. Мистицизм предлагает опытное доказательство монистического идеализма.

Мистицизм.

Реализм вырастает из нашего повседневного восприятия. Наш повседневный опыт мира в изобилии дает доказательства того, что вещи являются материальными и отдельными друг от друга и от нас.

Конечно, ментальный опыт не согласуется с такой формулировкой. Такие переживания ума, как мысль, не кажутся материальными, и потому мы придумали дуалистическую философию, которая относит ум и тело к разным сферам. Недостатки дуализма хорошо известны. В особенности, он не может объяснить, как отдельный, нематериальный ум взаимодействует с материальным телом[16]. Если бы существовали такого рода взаимодействия ум-тело, то между этими двумя сферами должны были бы происходить обмены энергией. В многочисленных экспериментах мы обнаруживаем, что энергия материальной вселенной сама по себе остается постоянной (это закон сохранения энергии). Не имеется и никаких данных, которые бы свидетельствовали о потере или приобретении энергии материальной сферой. Как это могло бы быть, если бы между этими двумя областями происходили взаимодействия?[17]

Идеализм, хотя и считает сознание первичной реальностью, и, следовательно, придает значение субъективному, ментальному опыту, не предполагает, что сознание — это ум. (Берегитесь возможной семантической путаницы: сознание (англ. consciousness) — сравнительно новое слово в английском языке. Нередко для обозначения сознания, особенно в более старой литературе, используется слово(англ. mind). В этой книге различие между умом и сознанием необходимо и важно.)[18] Вместо этого, идеализм утверждает, что и материальные объекты (например, шар), и ментальные объекты (например, мысль о шаре) — это объекты сознания. Кроме того, в опыте имеется субъект — переживающий. Какова природа этого переживающего? В монистическом идеализме этот вопрос имеет первостепенное значение.

Согласно монистическому идеализму, сознание субъекта в субъект-объектном опыте — это то же сознание, которое представляет собой основу всего бытия. Следовательно, сознание едино. Есть только одно сознание-субъект, и мы и есть это сознание. «Ты есть То» — говорится в священных книгах индуизма, известных как Упанишады.

Почему же тогда мы в своем повседневном опыте кажемся себе такими отдельными? Как настаивают мистики, эта отдельность — иллюзия. Если мы медитируем на подлинной природе нашей самости, то обнаруживаем — как обнаруживали мистики всех времен и народов, — что за всем разнообразием есть только одно сознание. У этого одного сознания-субъекта-самости много имен. Индуисты называют его атман; христиане называют его Святой Дух, или в квакерском христианстве, внутренний свет. Как бы его ни называли, все соглашаются с тем, что переживание этого одного сознания имеет неоценимое значение.

Буддийские мистики часто называют сознание вне человека не-самостью, что ведет к потенциальному ошибочному мнению, что они, возможно, полностью отрицают сознание. Будда так разъяснял это неправильное представление: «Существует Нерожденное, Безначальное, Несотворенное, Бесформенное. Если бы не было этого Нерожденного, Безначального, Несотворенного, Бесформенного, было бы невозможно спасение из мира рожденного, имеющего начало, сотворенного, имеющего форму».

Таким образом, мистики — это те люди, которые свидетельствуют об этой фундаментальной реальности единства в разнообразии. Сравнение мистических текстов разных культур и духовных традиций говорит об универсальности мистического опыта единства.

Европейский мистик XV в. Катерина Адорна из Генуи просто и прекрасно формулировала свое знание: «Мое существо есть Бог, не в силу простого соучастия, а в силу подлинного преобразования моего существа».

В Китае VI в. великий Хуйнэн — неграмотный крестьянин, чье внезапное озарение в конце концов привело к основанию дзен-буддизма, — провозглашал: «Сама наша природа-самость есть Будда, и помимо этой природы нет никакого другого Будды».

Суфийский мистик XII в. Ибн аль-Араби, почитаемый суфиями как Шейх шейхов, говорил так: «Ты ни перестаешь быть, ни продолжаешь существовать. Ты — это Он, не связанный подобными ограничениями. Поэтому, если ты знаешь, что твое собственное бытие таково, то ты знаешь Бога; а если нет, то нет».

В XIV в. каббалист Моше де Леон — вероятный автор главной книги каббалистов Зохар — писал: «Бог... когда он только что решил приступить к своей работе творения, именуется Он. Бог в полном развертывании своего Бытия, Блаженства и Любви, в котором Он становится способным восприниматься разумом сердца... именуется Ты. Но Бог в своем высшем проявлении, где полнота Его Бытия находит свое полное выражение в последнем и всеобъемлющем из его атрибутов, именуется Я».

Считается, что мистик VIII в. Падмасамбхава принес тантрический буддизм в Тибет. Его супруга, боговдохновенная Йеше Цогьял, так выражала свою мудрость: «Но когда ты наконец находишь меня, изнутри возникает одна явная Истина: Вселенную пронизывает Абсолютное Осознание».

Мейстер Экхарт, доминиканский монах XIII в., писал: «В этом прорыве я осознаю, что Бог и я едины. Тогда я есть то, чем я был, и ни убываю, ни прибываю, ибо тогда я — недвижимая причина, которая движет все вещи».

Суфийскому мистику X в. Мансуру аль-Халаджу принадлежит заявление: «Я есть Истина!».

Индуистский мистик VIII в. Шанкара красноречиво выражал свое постижение: «Я — реальность без начала, которой нет равной. Я не участвую в иллюзии "я" и "ты", "этого" и "того". Я — Брахман, один без второго, блаженство без конца, вечная неизменная истина... Я пребываю во всех существах как душа, чистое сознание, основа всех феноменов, внутренних и внешних. Я и тот, кто наслаждается, и то, чем наслаждаются. В дни моего неведения я считал все это отдельным от себя. Теперь я знаю, что я есть Все».

И, наконец, Иисус из Назарета заявлял: «Мой Отец и я едины».

В чем значение опыта единства? Для мистика оно открывает дверь к преобразованию бытия, освобождающему любовь, универсальное сострадание и свободу от связанности жизни в приобретенной отдельности и от компенсирующих привязанностей, за которые мы цепляемся. (На санскрите это освобожденное бытие именуется мокша.).

Идеалистическая философия вырастала из опыта и творческой интуиции мистиков, которые постоянно подчеркивали непосредственный опытный аспект фундаментальной реальности. «Дао, о котором можно говорить, — это не абсолютное Дао», — говорил Лао Цзы. Мистики предупреждают, что все учения и метафизические сочинения следует считать пальцами, указывающими на луну, а не самой луной.

Как напоминает нам Ланкаватара Сутра: «Эти учения — лишь палец, указующий на Благородную истину... Они предназначены для рассмотрения и ориентации проницательных умов всех людей, но они — не сама Истина, которую человек может постигать только сам, в самой глубине собственного сознания».

Некоторые мистики прибегают к парадоксальным описаниям. Ибн аль-Араби пишет: «Ему (сознанию) нельзя приписывать ни бытие, ни небытие... Оно не является ни существующим, ни несуществующим. Его нельзя назвать ни Первым, ни Последним».

По существу, саму идеалистическую метафизику можно считать парадоксальной, так как она включает в себя парадоксальное понятие запредельного (трансцендентного). Что такое трансцендентное? Философия может отвечать лишь нети, нети — ни то, ни это[19]. Но что это такое? Философия молчит. Или же, как говорится в Упанишадах: «Оно внутри всего этого / Оно вне всего этого».

Находится ли трансцендентная сфера внутри имманентного мира? Да. Находится ли она вне имманентного мира? Да. Это очень сбивает с толка.

Идеалистическая философия по большей части не дает ответа и на такие вопросы: «Каким образом целостное и неделимое сознание разделяется на реальность субъекта-объекта? Как одно сознание становится многими?» Нас не удовлетворяет единственный ответ, что наблюдаемая множественность мира — это иллюзия[20].

В этой книге мы будем доказывать, что, с учетом квантовой физики, монистический идеализм представляет собой правильную философию для науки. Кроме того, интеграция науки и мистицизма помогает разрешению некоторых трудных вопросов, которые затрагивает мистицизм.

Интеграция науки и мистицизма не должна слишком смущать — как-никак у них есть одно важное сходство: и наука, и мистицизм вырастали из эмпирических данных, интерпретируемых в свете теоретических объяснительных принципов. В науке теория служит как объяснением данных, так и инструментом предсказания и руководства для будущих экспериментов. Идеалистическую философию тоже можно рассматривать как творческую теорию, которая действует в качестве объяснения эмпирических наблюдений мистиков, а также руководства для других искателей Истины. Наконец, мистицизм, как и наука, по-видимому, носит универсальный характер. В мистицизме нет никакой ограниченности интересов — она возникает, когда религии упрощают мистические учения, чтобы сделать их более пригодными для передачи массам.

Религия.

Чтобы прийти к пониманию Истины, мистик обычно находит и использует ту или иную методологию. Методологии, или духовные пути, имеют как сходства, так и различия. Различия, имеющие вторичное значение по отношению к самому мистическому прозрению, способствуют различиям в религиях, основывающихся на учениях мистиков. Например, буддизм развивался из учений Будды, иудаизм — из учений Моисея, христианство — из учений Иисуса, ислам из учений Мохаммеда (хотя, строго говоря, Мохаммед считается последним из целого ряда пророков, в числе которых были Моисей и Иисус), а даосизм — из учений Лао Цзы. Однако не бывает правил без исключений. Индуизм не основывается на учениях какого-то одного учителя, а, напротив, включает в себя многие учения и многие пути.

Мистицизм предполагает поиски истины об окончательной реальности, но у религии несколько иная функция. Последователи того или иного мистика (чаше всего после его смерти) могут осознавать, что индивидуальный поиск истины — не для всех. Большинство людей, затерянные в иллюзии отдельности своего эго и занятые осуществлением его стремлений, не испытывают побуждения самостоятельно открывать истину. Как же тогда можно поделиться с этими людьми светом мистического постижения?

Ответ — путем его упрощения. Последователи упрощают истину, чтобы сделать ее доступной среднему человеку. Такой человек обычно поглощен требованиями повседневной жизни. Не имея времени и стремления, необходимых для понимания тонкости трансцендентности, он не может по достоинству оценить важность непосредственного мистического опыта. Поэтому распространители открытой мистиком истины заменяют непосредственный опыт единого сознания идеей Бога. К несчастью, Бог — трансцендентный творец имманентного мира — преобразуется в уме обычного человека в дуалистический образ могущественного Господа в Небесах, правящего лежащей внизу Землей. Откровение мистика неизбежно выхолащивается и искажается.

Последователи мистика, действуя из лучших побуждений, невольно играют роль дьявола в старой шутке: однажды Бог и дьявол прогуливались вместе, и Бог подобрал листок бумаги. «Что там сказано?» — спросил дьявол. «Истина», — спокойно ответил Бог. «Дай ее мне, — нетерпеливо сказал дьявол. — Я систематизирую ее для тебя».

Однако несмотря на трудности и погрешности систематизации, религия все же передает дух откровения мистика — именно это придает ей жизненность. В конце концов для мистиков значение постижения трансцендентной природы Реальности состоит в том, что они укрепляются в модусе бытия, где становятся простыми такие добродетели, как любовь. Как можно не любить, зная, что существует одно сознание и что ты и другой, в действительности, не отдельны друг от друга?

Но как мотивировать обычного человека, не осознающего единства, любить других? Мистик ясно понимает, что неведение трансцендентного единства служит препятствием для любви. Конечным результатом отсутствия любви становится страдание. Чтобы избежать страдания, мистик советует нам обратиться вовнутрь и начать путешествие самопознания. В религиозном контексте это учение преобразуется в заявление, что если мы хотим спастись, то должны обращаться к Богу, как высшей ценности в нашей жизни. Метод этого спасения представляет собой основанный на первоначальном учении набор практик, образующих моральный кодекс той или иной религии — десять заповедей и Золотое Правило христианской этики, предписания буддизма, закон Корана или Талмуда, и так далее.

Разумеется, не все религии вводят понятие Бога. Например, в буддизме не существует понятия Бога. С другой стороны, в индуизме есть много богов. Однако даже в этих случаях очевидны изложенные выше соображения, касающиеся религии. Таким образом, мы приходим к трем универсальным аспектам всех экзотерических религий:

1. Все религии исходят из предпосылки неправильности нашего образа жизни. Неправильность имеет разные названия — неведение, первородный грех, или просто страдание.

2. Все религии обещают выход из этой неправильности, при условии следования «пути». Этот выход называется спасением, освобождением от колеса страданий в мире, просветлением, или вечной жизнью в Царствии Божьем — раю.

3. Путь состоит в приверженности религии и сообществу последователей религии, и в следовании предписываемому кодексу моральных и социальных правил. Помимо того как разные религии искажают эзотерическое учение трансценденции, они отличаются друг от друга именно кодексами этических и социальных правил.

Отметьте обязательный дуализм первого пункта: неправильное и правильное (или зло и добро). По контрасту с этим мистический путь состоит в превосхождении всех двойственностей, в том числе добра и зла. Отметьте также, что духовенство превращает второй пункт в кнут и пряник — ад и рай. С другой стороны, мистицизм не противопоставляет рай и ад, рассматривая и то, и другое как естественные сопутствующие обстоятельства нашего образа жизни.

Как вы можете видеть, будучи профильтрован религиями мира, монизм монистического идеализма становится еще более неясным, и преобладают дуалистические идеи. На Востоке, благодаря нескончаемому притоку желающих изучать мистицизм, монистический идеализм в своей эзотерической форме, по крайней мере отчасти, сохранял известность и уважение среди широких масс. Однако на Западе мистицизм оказал сравнительно небольшое влияние. В массовом сознании преобладал дуализм иудео-христианских монотеистических религий, поддерживаемый могущественной иерархией интерпретаторов. Но, подобно картезианскому дуализму ума и тела, дуализм Бога и мира, по-видимому, не выдерживает научной проверки. По мере того как научные данные подрывают религию, возникает тенденция выплескивать из ванночки вместе с грязной водой и ребенка — этику и ценности, которым учит религия — этику и ценности, продолжающие оставаться действенными и полезными.

Разоблачение нелогичности дуалистических религий не обязательно ведет к монистической философии материального реализма. Как мы увидели, имеется альтернативный монизм[21]. С учетом того, как квантовая физика опровергает материальный реализм, монистический идеализм может быть единственной жизнеспособной монистической философией реальности. Другой вариант состоит в полном отказе от метафизики, что в течение некоторого времени было основным направлением философии. В настоящее время эта тенденция, по-видимому, меняется на противоположную.

Теперь мы должны поставить решающий вопрос: совместима ли наука с монистическим идеализмом? Если нет, то нам следует в занятиях наукой отказываться от метафизики, еще более усугубляя угрожающий кризис веры. Если да, то мы должны переформулировать науку в соответствии с требованиями философии. В этой книге мы доказываем, что монистический идеализм не только совместим с квантовой физикой, но и необходим для ее интерпретации. Парадоксы новой физики исчезают, когда мы рассматриваем их с точки зрения монистического идеализма. Более того, квантовая физика в сочетании с монистическим идеализмом дает нам мощную парадигму с помощью которой можно разрешить некоторые из парадоксов мистицизма — например, вопрос о трансцендентности и множественности. Наша работа указывает на начала идеалистической науки и возрождения религии.

Идеалистическая метафизика для квантовых объектов.

Квантовые объекты демонстрируют взаимодополняющие аспекты волны и частицы. Является ли квантовая дополнительность — разрешение дуализма волны-частицы — тем же самым, что и дополнительность монистического идеализма?

Писатель Джордж Леонард явно видел параллель между этими двумя типами дополнительности, когда в книге «Безмолвный пульс» писал: «Квантовая механика — это предельный коан нашего времени». Коаны — это инструменты, используемые в дзэн-буддизме для прорыва через кажущиеся парадоксы к трансцендентным решениям[22]. Давайте сравним коаны с дополнительностью.

В одном коане ученик дзэн Дайбэй спрашивает мастера дзэн Басо: «Что такое Будда?» Басо отвечает: «Ум — это Будда». Когда еще один монах задал тот же вопрос, Басо ответил: «Этот ум — не Будда».

Сравните это с принципом дополнительности Бора. Спросите Бора: «Является ли электрон частицей?» Порой Бор может ответить: «Да». Когда мы смотрим на след электрона в конденсационной камере, имеет смысл говорить, что электрон — это частица. Однако Бор, пыхтя своей трубкой, скажет: «Вы должны согласиться, что электрон — это волна». Кажется, Бор, подобно мастеру дзэн, имеет два мнения по поводу природы электронов.

Квантовые волны представляют собой волны вероятности. Чтобы увидеть волновой аспект, например дифракционную картину, необходимо экспериментировать с многими волночастицами. Мы никогда не можем экспериментально увидеть волновой аспект единичного квантового объекта: единичная волночастица всегда обнаруживается как локализованная частица. Тем не менее волновым аспектом обладает даже единичная волночастица. Существует ли волновой аспект единичной волночастицы в трансцендентальном пространстве, поскольку он никогда не проявляется в обычном пространстве? Указывает ли идея дополнительности Бора на тот же трансцендентный порядок реальности, о котором говорит философия монистического идеализма?

Бор никогда не давал определенного положительного ответа на подобные вопросы, и, тем не менее, на его нобелевском гербе был изображен китайский символ инь-ян. Может ли быть, что Бор понимал дополнительность квантовой физики аналогично монистическому идеализму, что он был сторонником идеалистической метафизики применительно к квантовым объектам?

Вспомним принцип неопределенности. Если произведение неопределенностей положения и импульса составляет постоянную величину, то уменьшение неопределенности одного увеличивает неопределенность другого. Экстраполируя этот вывод, можно видеть, что если положение известно с полной определенностью, то импульс становится полностью неопределенным, и наоборот — когда импульс известен с полной определенностью, положение становится полностью неопределенным.

Многие новички в квантовой физике возражают против этих следствий принципа неопределенности, говоря: «Но ведь электрон, несомненно, должен где-то быть — мы просто не знаем где». Нет, дело обстоит хуже. Мы даже не можем определять положение электрона в обычном пространстве-времени. Очевидно, квантовые объекты существуют совершенно иначе, чем привычные макрообъекты повседневной жизни.

Гейзенберг тоже признавал, что квантовый объект не может занимать данное место и в то же самое время двигаться предсказуемым образом. Любая попытка сделать моментальный снимок субмикроскопического объекта дает только его положение, но при этом теряется информация о состоянии его движения. И наоборот.

Это наблюдение поднимает еще один вопрос: что делает объект между моментальными снимками? (Это аналогично вопросу об электронах, совершающих квантовые скачки между орбитами атома Бора: куда движется электрон между скачками?) Мы не можем приписывать электрону определенную траекторию. Для этого нам бы понадобилось знать его начальные скорость и положение, что нарушало бы принцип неопределенности. Можем ли мы приписывать электрону какую-либо явную реальность в пространстве и времени в промежутке между наблюдениями? Копенгагенская интерпретация квантовой механики дает на этот вопрос отрицательный ответ.

Между наблюдениями электрон, в соответствии с уравнением Шрёдингера, размазывается — но, по словам Гейзенберга, вероятностно, в потенции (Гейзенберг взял термин потенция у Аристотеля). Где существуют эти потенции? Поскольку волна электрона сразу же схлопывается при наблюдении, потенции не могут находиться в материальной сфере пространства-времени; как вы помните, в пространстве-времени все объекты должны подчиняться установленному Эйнштейном пределу скорости. Поэтому сфера потенции должна находиться вне пространства-времени. Потенции существуют в трансцендентной сфере реальности. Между наблюдениями электрон, подобно архетипам Платона, существует как форма возможности в трансцендентной сфере потенций. (Поэтесса Эмили Диккинсон пишет: «Я обитаю в Возможности». Если бы электрон мог говорить, он бы, вероятно описывал себя именно так.).

Электроны слишком далеки от обычной личной реальности. Предположим, мы спрашиваем: «Существует ли луна, когда мы на нее не смотрим?» В той мере, в какой луна, в конечном счете, представляет собой квантовый объект (полностью состоящий из квантовых объектов), мы должны говорить — нет; так утверждает физик Дэвид Мермин. Между наблюдениями луна тоже существует как форма возможности в трансцендентной сфере потенций.

Возможно, самое важное и самое коварное допущение, которое мы усваиваем в детстве, — это то, что вне нас существует материальный мир объектов, не зависящий от субъектов, которые его наблюдают. В пользу подобного допущения есть подробные свидетельства. Например, всякий раз, глядя на луну, мы находим ее там, где ожидаем, в соответствии с ее классически рассчитываемой траекторией. Естественно, мы предполагаем, что луна всегда находится там, в пространстве-времени, даже когда мы на нее не смотрим. Квантовая физика говорит — нет. Когда мы не смотрим на луну, ее волна возможности расплывается, хотя и на чрезвычайно малую величину; Когда мы смотрим, волна схлопывается; следовательно, волна не могла быть в пространстве-времени. Более разумно принять допущение идеалистической метафизики: никакой объект не существует в пространстве-времени без сознательного субъекта, который на него смотрит.

Итак, квантовые волны подобны архетипам Платона в трансцендентной сфере сознания, а частицы, проявляющиеся в результате нашего наблюдения, — это имманентные тени на стене пещеры. Сознание — это фактор, вызывающий схлопывание волны существующего в потенции квантового объекта, делая его имманентной частицей в мире проявления. Это основное положение идеалистической метафизики, которое мы будем использовать в данной книге для квантовых объектов. Мы увидим, что в свете этой простой идеи все знаменитые парадоксы квантовой физики тают, как утренний туман.

Отметьте, что сам Гейзенберг почти подошел к идеалистической метафизике, когда предложил понятие потенции. Важный новый элемент состоит в том, что сфера потенции существует тоже в сознании. Вне сознания нет ничего. Это монистическое представление о мире имеет решающее значение.

Наука открывает трансцендентное.

До современной интерпретации новой физики слово «трансцендентность» редко упоминалось в словаре. Этот термин даже считался еретическим (и до сих пор остается таковым для приверженцев науки, подчиняющейся классическим законам в детерминистической и механистической вселенной причин и следствий).

Для философов Древнего Рима трансцендентность означала «состояние выхода за пределы всего возможного опыта и знания» или «бытие за пределами постижения». В монистическом идеализме трансцендентное тоже означает «не это, и не что бы то ни было известное». Сегодня современная наука вторгается в такие сферы, которые на протяжении более чем четырех тысячелетий были вотчиной религии и философии. Является ли вселенная всего лишь объективно предсказуемым рядом феноменов, которые человек может наблюдать и контролировать, или же она гораздо более неуловима и даже более удивительна? За последние три столетия наука стала непревзойденным пробным камнем реальности. Нам повезло быть частью этого эволюционного и трансцендентного процесса, в ходе которого наука не только меняется сама, но и меняет наши представления о реальности.

Волнующее достижение — эксперимент группы физиков в Орси, Франция — не только подтвердило идею трансцендентности в квантовой физике, но и проясняет само понятие трансцендентности. Эксперимент Алена Аспекта и его сотрудников показывает, что когда два квантовых объекта «скоррелированы»[23], то при измерении одного из них (вызывающем схлопывание его волновой функции), волновая функция другого тоже мгновенно схлопывается — даже на макроскопическом расстоянии, даже при отсутствии сигнала в пространстве-времени, опосредующего их связь. Однако Эйнштейн доказывал, что все связи и взаимодействия в материальном мире должны опосредоваться сигналами, распространяющимися в пространстве (принцип локальности), и потому должны быть ограничены скоростью света. Где же тогда существует мгновенная связь между скоррелированными квантовыми объектами, ответственная за их действие на расстоянии без передачи сигналов? Кратким ответом будет: в трансцендентной сфере реальности.

В физике мгновенное действие на расстоянии, не опосредуемое сигналами, носит название нелокальности. Корреляция квантовых объектов в эксперименте Аспекта — это нелокальная корреляция. Коль скоро мы признаем квантовую нелокальность как установленный физический аспект мира, в котором мы живем, в науке становится легче говорить о трансцендентной сфере вне проявленной физической сферы пространства-времени. По мнению физика Генри Стэппа, квантовая нелокальность свидетельствует о том, что «фундаментальный процесс Природы лежит вне пространства времени, но порождает события, которые могут обнаруживаться в пространстве-времени».

Предупреждение: если слова «вне пространства» наводят вас на мысль о еще одном «ящике» снаружи пространственного «ящика», в котором мы находимся, забудьте о ней. Другой ящик, по определению, можно в той же мере сделать частью вселенной пространства, как и наш собственный. В случае нелокальной связи мы вынуждены думать о сфере реальности вне пространства-времени, поскольку нелокальная связь не может случаться в пространстве-времени.

Есть еще один парадоксальный способ представлять себе нелокальную реальность — как находящуюся везде и нигде, всегда и никогда. Это по-прежнему парадоксально, но наводит на размышления, не так ли? Мне нравится играть со словом нигде (англ. nowhere), которое я, будучи ребенком, в первый раз прочитал как «сейчас здесь» (англ. now here). Нелокальность (и трансцендентность) находится нигде и сейчас здесь.

Примерно 2500 лет назад Демокрит предложил философию материализма[24], но вскоре после этого Платон дал одну из первых ясных формулировок философии монистического идеализма. Как замечал Вернер Гейзенберг, квантовая механика показывает, что из двух мыслителей — Платона и Демокрита, — больше всего повлиявших на западную цивилизацию, Платон, возможно, в конечном счете, окажется победителем. Успех, которым пользовался в науке атомизм Демокрита в последние три столетия, может быть только временным заблуждением. Квантовая теория, интерпретируемая с позиции идеалистической метафизики, открывает путь для идеалистической науки, в которой ведущее место занимает сознание, а материя отступает на второй план.

ЧАСТЬ II. ИДЕАЛИЗМ И РАЗРЕШЕНИЕ КВАНТОВЫХ ПАРАДОКСОВ.

Привычки мышления живучи. Хотя квантовая механика сменила классическую механику в роли фундаментальной теории физики, многим физикам, воспитанным прежним мировоззрением, все еще оказывается трудно принимать идеалистические следствия квантовой механики. Они ни хотят задавать затруднительные вопросы, которые поднимает квантовая механика. Они надеются, что если такие проблемы игнорировать, то они исчезнут. Однажды, в начале обсуждения парадоксов в квантовой механики, Нобелевский лауреат Ричард Фейнман высмеял эту позицию в своей неподражаемой иронической манере. Он сказал: «Тише, тише. Закройте двери».

В следующих пяти главах мы будем открывать двери и, не стесняясь, выставлять напоказ парадоксы квантовой физики. Нашей целью будет демонстрация того, что при рассмотрении в свете монистического идеализма квантовые парадоксы оказываются, в конечном счете, не такими уж шокирующими или парадоксальными. Строгая приверженность идеалистической метафизике, основанной на трансцендентном, объединяющем сознании, которое «схлопывает» квантовую волну, закономерным образом разрешает все парадоксы квантовой физики. Мы обнаружим, что вполне возможно заниматься наукой в рамках концептуальной схемы монистического идеализма. Результатом становится идеалистическая наука, объединяющая дух и материю.

Идею, согласно которой сознание «схлопывает» квантовую волну, первоначально предложил математик фон Нойманн в 1930-х гг. Почему же мы так долго не принимали эту идею всерьез? Возможно, ответить на этот вопрос поможет краткое обсуждение того, как развивалось мое собственное понимание данной проблемы.

Одно из затруднений, мешавших мне принять гипотезу фон Нойманна, касалось экспериментальных данных. По-видимому, когда мы смотрим, то это всегда происходит сознательно. Тогда вопрос о сознании, «схлопывающем» квантовые волны, кажется чисто академическим. Можно ли вообще найти такую ситуацию, в которой человек смотрит, но делает это бессознательно? Заметьте, насколько парадоксальным это кажется.

В 1983 г. меня пригласили на десятинедельный семинар по сознанию, проходивший на психологическом факультете Орегонского университета. Мне особенно льстило, что эти ученые-психологи терпеливо слушали целых шесть часов лекций, в которых я рассказывал о квантовых представлениях. Однако я был по-настоящему вознагражден, когда один из аспирантов из группы психолога Майкла Познера сообщил о некоторых когнитивных данных, полученных парнем по имени Тони Марсел. Кое-какие из этих данных касались «бессознательного видения» — именно того, что я искал.

С замиранием сердца я слушал доклад и расслабился лишь тогда, когда понял, что эти данные полностью согласуются с той идеей, что сознание «схлопывает» квантовое состояние мозга-ума при сознательном видении (см. главу 7). При бессознательном видении «схлопывания» не происходит, и это действительно составляет огромное экспериментальное различие. Вскоре я также понял, как разрешить небольшой парадокс, который создает различие между сознательным и бессознательным восприятием.

Весь секрет в том, чтобы проводить различие между сознанием и осознанием[25].

ГЛАВА 5. ОБЪЕКТЫ, НАХОДЯЩИЕСЯ ОДНОВРЕМЕННО В ДВУХ МЕСТАХ, И СЛЕДСТВИЯ, КОТОРЫЕ ПРЕДШЕСТВУЮТ СВОИМ ПРИЧИНАМ.

Фундаментальные принципы материального реализма просто не подтверждаются. Вместо причинного детерминизма, локальности, строгой объективности и эпифеноменализма квантовая механика предлагает вероятность и неопределенность, корпускулярно-волновую дополнительность, нелокальность и смешение субъектов и объектов.

Возражая против вероятностной интерпретации квантовой механики, порождающей неопределенность и дополнительность, Эйнштейн обычно заявлял, что «Бог не играет в кости». Чтобы понять, что он имел в виду, представьте себе, что вы проводите эксперимент с образцом радиоактивного вещества, распад которого, разумеется, подчиняется вероятностным квантовым законам. Ваша задача состоит в том, чтобы измерять время, в течение которого происходят десять событий радиоактивного распада — десять щелчков вашего счетчика Гейгера. Предположите, что десять событий распада происходят примерно за полчаса. За этим средним значением прячется вероятность. Некоторые серии занимают 32 минуты, другие 25 минут и т.д. Дело еще более осложняется тем, что вам необходимо успеть на автобус, чтобы встретиться со своей возлюбленной, которая терпеть не может, когда ее заставляют ждать. И догадайтесь, что происходит? Ваша последняя серия занимает сорок минут, поскольку случайный распад единичного атома происходит не так, как это выглядело в среднем. Поэтому вы опаздываете на автобус, ваша возлюбленная порывает с вами, и ваша жизнь разрушена. Возможно, это отчасти глупый и надуманный пример того, что происходит в мире, где Бог играет в кости, но он весьма показателен: на вероятностные события можно полагаться только в среднем.

Случайность атомных событий — так сказать, капризность судьбы — несовместима с детерминизмом. Детерминист думает о вероятности так, как о ней принято думать в классической физике и в повседневной жизни: это свойство больших совокупностей объектов — совокупностей столь больших и сложных, что на практике мы не можем их предсказывать, хотя в принципе такое предсказание возможно. Для детерминиста вероятность — это просто удобство мышления: физические законы, управляющие движениями отдельных объектов, являются полностью определенными, и потому, полностью предсказуемыми. Эйнштейн полагал, что так обстоит и с квантово-механической вселенной. За квантовыми неопределенностями стоят скрытые переменные. Вероятности квантовой механики нужны просто для удобства. Будь это так, квантовая механика была бы теорией совокупностей. Действительно, если бы не применяли вероятностное волновое описание к единичному квантовому объекту, то не сталкивались бы с волнующими нас парадоксами — корпускулярно-волновой дополнительностью и неотделимостью квантового объекта от обстоятельств его наблюдения.

К сожалению, все не так просто. Рассмотрение двух квантово-механических экспериментов покажет, как трудно дать рациональное объяснение парадоксов квантовой физики.

Двухщелевой эксперимент.

Мы никогда не можем видеть волновой аспект единичной частицы. Всякий раз, когда мы смотрим, нашему взгляду предстает лишь локализованная частица. Должны ли мы, поэтому, допускать, что решение представляет собой трансцендентную метафизику? Или нам следует отказаться от мысли о существовании волнового аспекта единичной волночастицы? Быть может, волны, с которыми имеет дело квантовая физика, — это свойство, присущее только группам или совокупностям объектов?

Чтобы определить, так ли это, мы можем проанализировать эксперимент, обычно используемый для изучения волновых явлений, — так называемый двухщелевой эксперимент. В обстановке этого эксперимента поток электронов проходит через перегородку с двумя узкими щелями (см. рис. 14). Поскольку электроны — это волны, двухщелевая перегородка делит электронный луч на два набора волн. Затем эти волны интерферируют друг с другом, и экспериментаторы видят результат интерференции на флуоресцентном экране.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 14. Двухщелевой эксперимент для электронов.

Довольно просто? Позвольте мне рассмотреть феномен интерференции волн. Если вы не знакомы с явлением интерференции, его можно легко продемонстрировать, стоя в ванне, наполненной водой, и ритмично маршируя на месте, в результате чего возникают две серии волн на воде. Волны будут создавать интерференционную картину (рис. 15, а). В одних местах они будут усиливать друг друга (рис. 15, б), а в других — взаимно уничтожаться (рис. 15, в). В результате возникает интерференционная картина.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 15. а — когда волны на воде интерферируют, создается интересная картина взаимных усилений и погашений; б — когда волны приходят в одной фазе, они усиливают друг друга; в — волны, приходящие в противофазе, погашают друг друга.

Точно так же на флуоресцентном экране есть места, куда волны электронов от обеих щелей приходят в одной фазе; в таких местах их амплитуды складываются, и суммарная волна усиливается. Между этими яркими пятнышками имеются места, куда волны приходят в противофазе и погашают друг друга. Таким образом, результат этой созидательной и разрушительной интерференции выглядит на экране как узор из чередующихся светлых и темных полос — интерференционная картина (рис. 16). При этом важно, что интервалы между полосами позволяют измерять длину волны электронных волн.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 16. Интерференционная картина вспышек на экране.

Однако вспомним, что волны электронов представляют собой волны вероятности. Поэтому мы должны говорить именно о вероятности: электроны, попадающие в светлые области, имеют высокую вероятность, а электроны, попадающие в темные области, — низкую вероятность. Мы не должны увлекаться и на основании интерференционной картины делать вывод, что волны электронов — это классические волны, поскольку электроны все же попадают на флуоресцентный экран так, как это положено частицам: каждый электрон дает одну локализованную вспышку. Именно совокупность пятен, образованных большим числом электронов, выглядит как картина интерференции волн.

Предположим, что мы идем на интеллектуальный риск и делаем электронный луч очень слабым — настолько слабым, что в любой данный момент щелей достигает только один электрон. Получаем ли мы по-прежнему интерференционную картину? Квантовая механика однозначно отвечает — да. Вы можете возразить — нельзя получить интерференцию без разделения луча. Разве для интерференции нужны не две волны? Может ли единичный электрон разделяться, проходить через обе щели и интерферировать сам с собой? Да, может. Квантовая механика отвечает на все эти вопросы положительно. По словам одного из пионеров новой физики, Поля Дирака: «Каждый фотон (или, в данном случае, электрон) интерферирует только сам с собой». Квантовая механика предлагает математическое доказательство этого абсурдного утверждения, но это единственное утверждение ответственно за всю удивительную магию, на которую способны квантовые системы и которая подтверждена множеством экспериментов и технологий.

Попробуйте представить себе, что электрон проходит на 50% через одну щель и на 50% через другую щель. Легко рассердиться и не верить в это странное следствие квантовой математики. Действительно ли электрон проходит через обе щели одновременно? Почему мы должны принимать это на веру? Мы можем выяснить это путем наблюдения. Мы можем направить на щели фонарь (метафорически говоря), чтобы видеть, через какую щель электрон проходит на самом деле.

Итак, мы включаем свет и, видя электрон, проходящий через ту или другую щель, смотрим, где на флуоресцентном экране возникает вспышка (рис. 17). Мы обнаруживаем, что каждый раз, когда электрон проходит через щель, его вспышка появляется точно позади щели, через которую он проходит. Интерференционная картина исчезла.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 17. Когда мы пытаемся определять, через какую щель проходит электрон, направляя на щели фонарь, электрон демонстрирует свою корпускулярную природу. Есть только две полосы — в точности так, как следовало бы ожидать, если бы электроны были миниатюрными шариками.

То, что происходит в этом эксперименте, можно понимать, прежде всего, как следствие принципа неопределенности. Как только мы обнаруживаем электрон и определяем, через какую щель он проходит, мы утрачиваем информацию об импульсе электрона. Электроны очень чувствительны; столкновение с фотоном, который мы используем для наблюдения электрона, воздействует на него так, что его импульс меняется на непредсказуемую величину. Импульс и длина волны электрона взаимосвязаны: квантовая механика включает в себя это великое открытие де Бройля. Поэтому утрата информации об импульсе электрона — это то же самое, что утрата информации о его длине волны. Если бы имелись интерференционные полосы, то мы могли бы измерять длину волны по расстояниям между ними. Принцип неопределенности утверждает, что как только мы определяем, через какую щель проходит электрон, процесс наблюдения уничтожает интерференционную картину.

Вы должны понимать, что измерения положения и импульса электрона, в действительности, представляют собой взаимодополнительные, взаимоисключающие процедуры. Мы можем сосредоточиваться на импульсе и измерять длину волны — и, таким образом, импульс — электрона по интерференционной картине, но тогда мы не можем знать, через какую щель проходит электрон. Или мы можем сосредоточиваться на положении электрона и терять интерференционную картину — информацию о его длине волны и импульсе.

Существует второй, еще более хитроумный способ понимания и согласования всего этого — с помощью принципа дополнительности. В зависимости от того, какой прибор мы используем, мы видим корпускулярный аспект (например, с фонарем) или волновой аспект (без фонаря).

В первом приближении суть принципа дополнительности сводится к тому, что квантовые объекты представляют собой и волны, и частицы, но мы можем видеть с помощью той или иной экспериментальной обстановки только один аспект. Это, несомненно, правильное понимание, однако опыт учит нас некоторым тонкостям. Например, мы также должны говорить, что электрон — это не волна (поскольку волновой аспект никогда не проявляется для единичного электрона) и не частица (поскольку он появляется на экране в местах, запрещенных для частиц). Тогда, будучи осмотрительными в своей логике, мы должны говорить и что фотон — это ни не-волна, ни не-частица, чтобы избежать неправильного понимания нашего употребления слов «волна» и «частица». Это очень похоже на логику жившего в I в. н. э. философа-идеалиста Нагарджуны — самого проницательного логика традиции буддизма Махаяны. Восточные философы передают свое понимание окончательной реальности словами нети, нети (ни это, ни то). Нагарджуна сформулировал это учение в виде четырех отрицаний:

Она не существует.

Она не является несуществующей.

О ней нельзя утверждать,

что она и существует и не существует.

Или что она не является ни.

существующей, ни несуществующей.

Чтобы лучше понять дополнительность, предположим, что мы возвращаемся к предыдущему эксперименту, на этот раз используя слабые батареи, чтобы сделать фонарь, которым мы освещаем электроны, несколько более тусклым. Повторяя эксперимент, показанный на рис. 17, с все более и более тусклым светом фонаря, мы обнаруживаем, что интерференционная картина начинает снова появляться, делаясь все более отчетливой по мере того, как свет фонаря становится все более тусклым (рис. 18). Когда фонарь совсем выключен, возвращается полная интерференционная картина.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 18. При использовании более тусклого фонаря отчасти возвращается интерференционная картина.

По мере того как фонарь тускнеет, число фотонов, рассеивающих электроны, уменьшается, так что некоторым электронам удается полностью избежать быть «видимыми» посредством света. Те электроны, которые видимы, появляются позади щели 1 или щели 2, именно там, где бы мы ожидали их найти. Каждый из не увиденных электронов разделяется и интерферирует сам с собой, образуя на экране интерференционную картину, когда его достигнет достаточное число электронов. В предельном случае яркого света видна только корпускулярная природа электронов; в предельном случае отсутствия света видна только волновая природа. В промежуточных случаях тусклого света в аналогичной промежуточной степени видны оба аспекта: то есть здесь мы видим электроны (хотя никогда один и тот же электрон) как одновременно и волны, и частицы. Таким образом, волновая природа волночастицы не является свойством всей совокупности, но должна оставаться в силе для каждой индивидуальной волночастицы, когда мы на нее не смотрим. Это должно означать, что волновой аспект единичного квантового объекта трансцендентен, поскольку мы никогда не видим его проявленным.

Происходящее помогает объяснить ряд картинок (рис. 19). На картинке внизу слева мы видим только букву W; это соответствует использованию яркого фонаря, который показывает только корпускулярную природу электронов. Затем, двигаясь вверх от картинки к картинке, мы начинаем видеть орла — точно так же, как при уменьшении яркости света некоторые электроны избегают наблюдения (и локализации), и мы начинаем видеть их волновую природу. Наконец, на последней, верхней правой картинке, можно разглядеть только орла; фонарь выключен, и теперь все электроны представляют собой волны.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 19. Последовательность W—Орел.

Нильс Бор как-то сказал: «Те, кто не испытал шок при первой встрече с квантовой теорией, вероятно, ее не поняли». По мере того как мы начинаем постигать действие принципа дополнительности, этот шок сменяется пониманием. Тогда официальный марш предсказательной науки, справедливой либо для волны, либо для частицы, преобразуется в творческий танец трансцендентной волночастицы. Когда мы локализуем электрон, выясняя, через какую щель он проходит, то открываем его корпускулярный аспект. Когда мы не локализуем электрон, не обращая внимания на то, через какую щель он проходит, то открываем его волновой аспект. В последнем случае электрон проходит через обе щели.

Эксперимент отложенного выбора.

Следует ясно понимать это уникальное свойство принципа дополнительности: то, какой атрибут раскрывает квантовая волночастица, зависит от выбираемого нами способа ее наблюдения. Лучше всего важность сознательного выбора в формировании проявленной реальности демонстрирует эксперимент отложенного выбора, предложенный физиком Джоном Уиллером.

На рис. 20 показан прибор, в котором луч света разделяется на два луча равной интенсивности — отраженный и проходящий — с помощью полупрозрачного зеркала М1. Затем оба луча отражаются двумя обычными зеркалами А и В и достигают точки пересечения Р справа.

Для обнаружения волнового аспекта волночастицы мы используем феномен интерференции волн и помещаем в точке Р второе полупрозрачное зеркало М2 (рис. 20, внизу слева). Теперь зеркало М2 заставляет обе волны, создаваемые лучом, который разделяется зеркалом М1 созидательно интерферировать по одну сторону Р (если поместить туда счетчик фотонов, то он будет щелкать) и разрушительно интерферировать по другую сторону (где счетчик никогда не щелкает). Заметьте, что при обнаружении волнового модуса фотонов мы должны признавать, что каждый фотон разделяется в зеркале M1 и движется обоими путями А и В, а иначе как может быть интерференция?

Поэтому когда зеркало M1 разделяет луч, каждый фотон потенциально готов двигаться обоими путями. Если теперь мы решаем обнаруживать корпускулярный модус волночастиц фотонов, мы убираем зеркало М2 из точки Р (чтобы предотвратить рекомбинацию и интерференцию) и помещаем за точкой пересечения Р счетчики, как показано на рис. 20 внизу справа. Тот или другой счетчик будет щелкать, определяя локализованный путь волночастицы — отраженный путь А или проходящий путь В — и демонстрируя корпускулярный аспект.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 20. Эксперимент отложенного выбора. ВНИЗУ СЛЕВА: экспериментальная обстановка для видения волновой природы фотонов. Один из детекторов никогда не обнаруживает никаких фотонов, свидетельствуя о погашении вследствие интерференции волн. Фотон должен был разделиться и проходить по двум путям одновременно. ВНИЗУ СПРАВА: обстановка для видения корпускулярной природы фотонов. Оба детектора щелкают, но попеременно, показывая, по какому пути движется фотон.

Самая хитрая часть эксперимента состоит в следующем: в эксперименте отложенного выбора экспериментатор решает, помещать или нет полупрозрачное зеркало в точку Р — измерять или нет волновой аспект, — в самый последний момент, в самую последнюю пикосекунду (10-12 с) (это было реально осуществлено в лаборатории). По существу это означает, что фотоны уже прошли точку разделения (если думать о них как о классических объектах). Даже в таком случае помещение зеркала в точку Р всегда показывает волновой аспект, а не помещение показывает корпускулярный аспект. Двигался ли каждый фотон по одному пути или по двум? По-видимому, фотоны мгновенно и ретроактивно реагируют даже на наш отложенный выбор. Фотон проходит по одному пути или по обоим в точном соответствии с нашим выбором. Каким образом он знает о нем? Предшествует ли во времени следствие нашего выбора своей причине? По словам Джона Уиллера: «Природа на квантовом уровне — это не машина, идущая своим неумолимым путем. Вместо этого ответ, который мы получаем, зависит от того, какой вопрос мы ставим, какой эксперимент мы устраиваем, какой регистрирующий прибор мы выбираем. Мы неизбежно вовлекаемся в вызывание того, что оказывается происходящим».

Не существует никакого проявленного фотона до того, как мы его видим, и потому то, как мы его видим, определяет его атрибуты. До нашего наблюдения фотон разделяется на два волновых пакета (один пакет для каждого из путей), но эти пакеты — только пакеты возможностей для фотона; в M1 нет никакой действительности в пространстве-времени, никакого принятия решения. Предшествует ли следствие своей причине, тем самым нарушая закон причинности? Несомненно, да — если думать о фотоне как о классической частице, всегда проявленной в пространстве-времени. Однако фотон — не классическая частица.

С точки зрения квантовой физики, при помещении второго зеркала в точке Р в нашем эксперименте отложенного выбора оба разделенных пакета потенциально соединяются и интерферируют; тут нет никакой проблемы. Если бы в точке Р было зеркало, и мы убирали его в последнюю возможную пикосекунду, обнаруживая фотон, скажем, на пути А, то казалось бы, что фотон ретроактивно реагирует на наш отложенный выбор, двигаясь только по одному пути. Следовательно, в этом случае казалось бы, что следствие предшествует причине. Этот результат не нарушает закон причинности. Как же так?

Необходимо понимать более тонкий способ рассмотрения второго эксперимента по обнаружению корпускулярного аспекта фотонов; как поясняет Гейзенберг: «Если теперь результат эксперимента свидетельствует о нахождении фотона, скажем, в отраженной части [волнового] пакета [путь А], то вероятность обнаружения фотона в другой части луча немедленно становится равной нулю. Тогда эксперимент с положением отраженного пакета оказывает своего рода действие... в отдаленной точке, занимаемой проходящим пакетом, и наблюдатель видит [что] это действие распространяется со скоростью, превышающей скорость света. Однако очевидно также, что этот вид действия никогда не может быть использован для передачи сигнала, так что он... не противоречит постулатам теории относительности».

Это действие на расстоянии составляет важный аспект коллапса («схлопывания») волнового пакета. Для обозначения такого действия используется специальный термин нелокалъностъ — действие, передаваемое без сигналов, которые распространяются в пространстве. Сигналы, которые распространяются в пространстве за конечное время, вследствие установленного.

Эйнштейном предела скорости, называются локальными сигналами. Поэтому коллапс квантовой волны не локален.

Отметьте, что утверждение Гейзенберга справедливо и при наличии, и при отсутствии отложенного выбора. С квантовой точки зрения важно то, что мы выбираем тот или иной исход, который и проявляется; когда во времени мы выбираем этот исход, не имеет значения. Волна разделяется всякий раз, когда есть два доступных пути, но разделение происходит только в потенции. Когда, позднее, мы наблюдаем фотон на одном пути, потому что выбираем такой исход (удаляя зеркало из точки Р), вызываемое нами «схлопывание» волны на одном пути оказывает на волну на другом пути нелокальное влияние, которое сводит на нет возможность видения фотона на этом другом пути. Подобное нелокальное влияние может показаться ретроактивным (т. е. передающимся назад во времени), однако мы влияем только на потенциальные возможности; здесь нет никакого нарушения закона причинности, поскольку, как говорит Гейзенберг, мы не можем передавать сигнал с помощью такого рода устройства[26].

В своем поиске смысла и структуры реальности мы сталкиваемся с той же загадкой, с которой столкнулся Винни-Пух:

— Привет, Пух, —сказал Пятачок, — что это ты делаешь ?

— Охочусь, - сказал Пух.

— Охотишься ? На кого ?

— Кое-кого выслеживаю, — ответил Винни-Пух очень таинственно.

— Кого выслеживаешь? — спросил Пятачок, подходя ближе.

— Именно об этом я сам себя спрашиваю. В этом весь вопрос — кого ?

— И как ты думаешь, что ты ответишь на этот вопрос ?

— Придется подождать, пока я его догоню, — сказал Винни-Пух.

— Взгляни-ка сюда. — Он показал на землю прямо перед собой. — Что ты тут видишь?

— Следы, — сказал Пятачок. — Отпечатки лап! — Он даже слегка взвизгнул от волнения.

— Ой, Пух! Ты думаешь, это... это страшный Бука?

— Может быть, — сказал Пух. — Иногда как будто он, а иногда как будто и не он. По следам разве угадаешь?..

— ...Минуту, — сказал Винни-Пух, подняв лапу. Он сел и задумался так глубоко, как только мог. Потом он примерил свою лапу к одному из Следов... а потом дважды почесал за ухом и встал. — Да, — сказал Винни-Пух. — Теперь я понял. Я был глупым простофилей, — сказал он.

— И я самый бестолковый медвежонок на свете!

— Что ты! Ты самый лучший медвежонок на свете! — утешил его Кристофер Робин.

Действительно, несколько озадачивает то, что согласно новой физике, следы «буки», которые оставляют электрон и другие субмикроскопические частицы в наших конденсационных камерах, — это просто расширение нас самих.

Классическая наука неизменно видела в мире только разделенность. Два века назад английский поэт-романтик Уильям Блейк писал:

Храни нас Бог от единообразного видения и ньютоновского сна.

Квантовая физика — это ответ на молитву Блейка. Современный ученый, усвоивший урок принципа дополнительности, не настолько глуп, чтобы «зацикливаться» на (кажущейся) разделенности.

Квантовые измерения выводят наше сознание на сцену так называемого объективного мира. В эксперименте отложенного выбора нет никакого парадокса, если мы отказываемся от представления о том, что неизменный и независимый мир существует, даже когда мы его не наблюдаем. В конечном счете все сводится к тому, что вы, наблюдатель, хотите видеть. Это напоминает мне об одной дзэнской истории.

Два монаха спорили о движении флага на ветру Один говорил: «Флаг движется». Другой возражал: «Нет, это ветер движется». Третий монах, проходивший мимо спорщиков, высказал замечание, которое бы одобрил Уиллер: «Флаг не движется. Ветер не движется. Движется ваш ум».

ГЛАВА 6. ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ КОШКИ ШРЁДИНГЕРА.

Многим основателям квантовой физики было тяжело принимать ее странные следствия. Сам Шрёдингер выразил свои сомнения по поводу интерпретации квантовой механики в терминах волн вероятности в парадоксе, который в настоящее время известен под названием «Кошка Шрёдингера».

Предположим, что мы помещаем кошку в клетку с радиоактивным атомом и счетчиком Гейгера. Радиоактивный атом будет распадаться в соответствии с законами вероятности. Если атом распадается, то счетчик Гейгера сработает и включит молоток, молоток разобьет бутылку с ядом, и яд убьет кошку. Допустим, что вероятность того, что это случится в течение часа, составляет 50% (рис. 21).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 21. Парадокс кошки Шрёдингера.

Тогда каким образом квантовая механика описывает состояние кошки по прошествии часа? Разумеется, если мы посмотрим, то обнаружим, что кошка либо жива, либо мертва. А что, если мы не посмотрим? Вероятность того, что кошка мертва, составляет 50%. Вероятность того, что кошка жива, тоже равна 50%.

Если мыслить классически, как требует материальный реализм, и руководствоваться принципами детерминизма и причинной непрерывности, то можно было бы провести мысленную аналогию с ситуацией, в которой некто подбросил монету, а потом накрыл ее ладонью. Мы не знаем, что выпало — орел или решка, но, разумеется, выпало либо то, либо другое. Кошка либо жива, либо мертва, с вероятностью каждого исхода, равной 50%. Мы просто не знаем, какой исход реализовался на самом деле. Отнюдь не такой сценарий предполагает математика квантовой механики. Квантовая механика подходит к вероятностям совсем иначе. Она описывает состояние кошки в конце часа как наполовину мертвое, наполовину живое. Внутри ящика имеется вполне буквально «когерентная суперпозиция наполовину живой и наполовину мертвой кошки» — как это звучит на техническом жаргоне квантовой физики. Парадокс кошки, которая жива и мертва одновременно — это следствие того, как в квантовой механике делаются вычисления. Сколь бы странными ни были следствия этой математики, мы должны относиться к ней серьезно, поскольку та же математика дарит нам чудеса транзисторов и лазеров.

Эту абсурдную ситуацию резюмирует следующая пародия из «Книги старого опоссума о практичных кошках» Т. С. Элиота:

Кошка Шрёдингера — загадочная кошка,
она иллюстрирует законы;
сложные вещи, которые она делает, не имеют
никакой видимой причины;
она сбивает с толку детерминистов
и доводит их до отчаяния,
Ведь когда они пытаются ее поймать,
квантовой кошки и след простыл!

Пародия, разумеется, верна — никто не видел квантовую кошку, или когерентную суперпозицию, в действительности — даже квантовые физики. В самом деле, если мы заглядываем в ящик, то видим либо живую, либо мертвую кошку. Возникает неизбежный вопрос: что же такого особого в нашем акте наблюдения, что он способен разрешить дьявольскую дилемму кошки?

Одно дело — правдоподобно говорить об электроне, одновременно проходящем через две щели, но когда мы говорим о том, что кошка наполовину жива и наполовину мертва, абсурдность квантовой когерентной суперпозиции становится самоочевидной.

Один выход из положения состоит в том, чтобы настаивать, что математическое предсказание когерентной суперпозиции не следует принимать буквально. Вместо этого можно, следуя интерпретации в терминах статистики ансамблей, которой отдают предпочтение некоторые материалисты, убеждать себя, что квантовая механика делает предсказания только относительно экспериментов с очень большим числом объектов. Если бы имелось десять миллиардов кошек в абсолютно одинаково устроенных ящиках, то квантовая механика говорила бы нам, что по истечении часа половина из них будет мертва — и, несомненно, наблюдение подтвердило бы истинность этого утверждения. Быть может, для одной кошки теория просто не применима. В предыдущей главе приводился сходный довод для электронов. Однако фактически интерпретация в терминах ансамблей сталкивается с затруднением даже при объяснении интерференционной картины в простом двухщелевом эксперименте.

Кроме того, интерпретация в терминах ансамблей равносильна отказу от квантовой механики как физической теории для описания единичного объекта или единичного события. Поскольку единичные события все же происходят (и даже были выделены единичные электроны), мы должны быть способны говорить о единичных квантовых объектах. В действительности, квантовая механика формулировалась применительно к единичным объектам, несмотря на парадоксы, которые при этом возникают. Мы должны быть готовы к парадоксу Шрёдингера и искать способ его разрешения. Альтернатива в том, чтобы не иметь вообще никакой физики для единичных объектов — а это совершенно неприемлемо.

Сегодня многие физики, имея дело с парадоксом кошки Шрёдингера, предпочитают прятаться за антиметафизическую философию логического позитивизма. Эта философия выросла из работы венского философа Людвига Виттгенштейна «Логико-философский трактат», где он высказывает свое знаменитое суждение: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». Следуя этому правилу, такие физики — мы можем называть их представителями нео-Копенгагенской школы — заявляют, что нам следует ограничивать обсуждение реальности тем, что видимо, вместо того чтобы пытаться утверждать реальность чего-то, что невозможно наблюдать. Для них главный довод состоит в том, что мы никогда не видим когерентную суперпозицию. Наполовину жива или наполовину мертва ненаблюдаемая кошка? Они бы сказали, что такой вопрос нельзя задавать, поскольку на него невозможно ответить. Конечно, это софистика. К вопросу, на который невозможно ответить прямо, тем не менее, можно подходить косвенно и ответ на него можно вычислять на основании согласованности с тем, что мы можем знать прямо. Более того, полное уклонение от метафизических вопросов не совместимо с духом первоначальной Копенгагенской интерпретации и с представлениями, которых придерживались Бор и Гейзенберг.

По мнению Бора, Копенгагенская интерпретация ослабляет абсурдность наполовину мертвой, наполовину живой кошки с помощью принципа дополнительности: когерентная суперпозиция представляет собой абстракцию; в абстракции кошка может существовать как и живая, и мертвая. Это описание является дополнительным по отношению к описанию мертвой или живой кошки, которое мы даем, когда ее видим. Согласно Гейзенбергу, когерентная суперпозиция ~ наполовину живая, наполовину мертвая кошка — существует в трансцендентной потенции. Именно наше наблюдение «схлопывает» двойственное состояние кошки в единственное.

Как следует понимать это понятие наполовину живой, наполовину мертвой кошки, существующей в потенции? Ответ, который звучит как научная фантастика, предложили физики Хью Эверетт и Джон Уиллер. Согласно Эверетту и Уиллеру, реализуются обе возможности — живая и мертвая кошка, — однако это происходит в разных реальностях, или параллельных вселенных. Для каждой живой кошки, которую мы находим в ящике, наш двойник в параллельной вселенной, открывая двойник нашего ящика, обнаруживает мертвого двойника нашей кошки. Наблюдение двойственного состояния кошки заставляет саму вселенную расщепляться на параллельные ветви. Это интригующая идея, и некоторые писатели-фантасты (особенно Филип К. Дик) ей умело воспользовались. К сожалению, это также дорогостоящая идея. В соответствии с ней, количество материи и энергии должно было бы удваиваться всякий раз, когда наблюдение заставляет вселенную расщепляться. Это оскорбляет нашу склонность к экономии, которая может быть предрассудком, но, тем не менее, служит краеугольным камнем научного рассуждения. Кроме того, поскольку параллельные вселенные не взаимодействуют, эту интерпретацию трудно подвергнуть экспериментальной проверке, а потому, с научной точки зрения, она бесполезна. (В художественной литературе дела обстоят проще. В романе Филипа Дика «Человек в высоком замке» параллельные вселенные взаимодействуют. А иначе как бы мог быть сюжет?).

К счастью, есть возможное идеалистическое решение. Поскольку наше наблюдение магически разрешает дихотомию кошки, должно быть, именно мы — наше сознание — вызываем коллапс волновой функции кошки. Материальным реалистам эта идея не нравится, поскольку она делает сознание независимой причинной сущностью; признавать это означало бы забивать гвозди в гроб материального реализма. Вопреки материализму, с этим решением парадокса согласились такие знаменитые ученые, как Джон фон Нойманн, Фриц Лондон, Эдмонд Бауэр и Юджин Вигнер.

Идеалистическое решение.

Согласно идеалистическому решению, именно наблюдение сознательного ума кладет конец дихотомии живой-или-мертвой кошки. Подобно архетипам Платона, когерентные суперпозиции существуют в волшебной стране трансцендентного порядка, пока мы их не коллапсируем и не вводим в мир проявления своим актом наблюдения. При этом мы выбираем один аспект из двух, или многих, разрешаемых уравнением Шредингера; конечно, это ограниченный выбор, подчиняющийся ограничению общей вероятности в квантовой математике, но, тем не менее, это — выбор.

Даже если материальный реализм ошибочен, следует ли нам поспешно отказываться от научной объективности и приглашать сознание в нашу науку? Один из пионеров квантовой физики, Поль Дирак, как-то сказал, что великие прорывы в физике всегда связаны с отказом от какого-нибудь великого предубеждения. Быть может, пришло время отказываться от предубеждения строгой объективности. Бернар Д'Эспанья считает объективность, допускаемую квантовой механикой, слабой объективностью. Вместо независимости событий от наблюдателя, которой требует строгая объективность, квантовая механика допускает определенное вмешательство наблюдателя — но так, что интерпретация событий не зависит ни от какого отдельного наблюдателя. Эта слабая объективность представляет собой инвариантность событий по отношению к наблюдателю: кем бы ни был наблюдатель, событие остается одним и тем же. Ввиду того что индивидуальные измерения связаны с субъективным выбором, этот принцип, безусловно, является статистическим, и инвариантность по отношению к наблюдателю справедлива только для большого числа наблюдений — в чем нет ничего нового. Давно признав вероятностную интерпретацию квантовой механики, мы уже обязаны принимать статистическую природу некоторых из наших научных принципов — например, принципа причинности. Как регулярно демонстрирует когнитивная психология, мы, безусловно, можем заниматься наукой, исходя из слабой объективности, определяемой таким образом. В действительности мы не нуждаемся в строгой объективности.

Решение парадокса Шредингера вмешательством сознания является самым простым — настолько простым, что его порой называют наивным решением. Однако по поводу этого решения было задано много вопросов, и только отвечая на эти вопросы, мы можем преодолеть обвинение в наивности.

Вопросы в адрес идеалистического решения.

Один вопрос, который вы, возможно, все еще задаете, — это как кошка может быть наполовину живой и наполовину мертвой? Не может — если вы думаете с позиции материального реализма. Материальный реализм предполагает, что состояние кошки в любой момент времени должно причинно непрерывным образом быть либо одним, либо другим, или живым, или мертвым. Однако материалистическое мышление — это следствие допущений причинной непрерывности и описания событий по принципу или-или. Эти допущения необязательно верны, особенно когда они проверяются экспериментами квантовой механики.

Идеалистического философа не особенно волнует парадокс одновременно живой и мертвой кошки. В одной истории мастеру дзэн показали так называемого мертвеца, которого готовились хоронить. Когда его спросили, жив человек или мертв, мастер дзэн ответил: «Не могу сказать». Как он мог? Согласно идеализму, сущность человека — сознание — никогда не умирает. Поэтому было бы неверно прямо говорить, что человек мертв. Однако когда тело человека готовят к погребению, было бы нелепо говорить, что он жив.

Жива кошка или мертва? Когда мастера дзэн Дзесю спросили: «Обладает ли пес природой Будды?», он ответил «му». Здесь опять ответить «нет» было бы неправильно, поскольку, согласно учению Будды, все существа обладают природой Будды. Ответ «да» тоже был бы рискованным, поскольку природу Будды следует осознать и прожить, а не понять интеллектуально. Поэтому мастер ответил «му» — ни да, ни нет.

По-видимому, когда квантовая механика утверждает, что по истечении часа кошка Шредингера наполовину жива и наполовину мертва, она предполагает идеалистическую философию, подобную философии мастеров дзэн. Как это может быть? Каким образом сознание может играть решающую роль в формировании реальности физического мира? Разве это не предполагает верховенства сознания над материей?

Если до того, как мы заглянем внутрь ящика, кошка Шрёдингера и жива, и мертва, но после того, как мы туда заглянем, находится в единственном состоянии (жива или мертва), то, значит, просто смотря, мы должны что-то делать. Как может мимолетный взгляд оказывать воздействие на физическое состояние кошки? Такие вопросы задают реалисты, пытаясь опровергнуть идею, что сознание вызывает коллапс когерентной суперпозиции.

Да, идеалистическое решение действительно подразумевает действие сознания на материю. Однако это воздействие создает проблему только для материального реализма. В этой философии сознание считается эпифеноменом материи, и кажется невозможным, чтобы эпифеномен материи мог воздействовать на саму ткань, из которой он образован — по существу, вызывая сам себя. Этого причинного парадокса избегает монистический идеализм, в котором сознание первично. В сознании когерентные суперпозиции представляют собой трансцендентные объекты. Они становятся имманентными только когда сознание посредством процесса наблюдения выбирает один из многих аспектов когерентной суперпозиции, хотя его выбор ограничен вероятностями, которые допускает квантовое исчисление. (Сознание законопослушно. Креативность космоса происходит от креативности его квантовых законов, а не от произвольного беззакония.).

Согласно монистическому идеализму, объекты уже находятся в сознании в качестве зачаточных, трансцендентных, архетипических форм возможности. Коллапс состоит не в делании чего-либо с объектами путем измерения, а в выборе и признании результата этого выбора. Взгляните еще раз на приводившуюся ранее иллюстрацию гештальта «Моя жена и теща» (рис. 12). На этой иллюстрации имеется наложение изображений. Когда мы видим жену (или тещу), мы ничего не делаем с картинкой. Мы просто выбираем и признаем свой выбор. Процесс «схлопывания» волновой функции сознанием представляет собой нечто вроде этого.

Однако существуют дуалисты, которые пытаются объяснять действие сознания в парадоксе Шрёдингера, находя свидетельства психокинеза — способности перемещать материю действием ума. Юджин Вигнер утверждает, что если квантовый объект может воздействовать на наше сознание, то и сознание должно быть способно воздействовать на квантовый объект. Однако свидетельств психокинеза недостаточно, и они вызывают сомнения. Кроме того, рассмотрение еще одного парадокса — «парадокса друга Вигнера» — по существу, исключает дуалистическую интерпретацию.

Парадокс друга Вигнера.

Предположим, что два человека одновременно открывают ящик с кошкой Шрёдингера. Если исход коллапса выбирает наблюдатель, как подразумевает идеалистическое решение, то что, если два наблюдателя делают разный выбор — разве это не создает проблему? Если мы говорим — нет, то выбор может делать только один из наблюдателей, и сторонники реализма справедливо считают это решение неудовлетворительным.

В парадоксе друга Вигнера, сформулированном физиком Юджином Вигнером, происходит следующее: предположим, что вместо того чтобы самому наблюдать кошку, Вигнер просит это сделать своего друга. Его друг открывает ящик, видит кошку и затем сообщает результаты своего наблюдения Вигнеру. На этом этапе мы можем говорить, что Вигнер только что актуализировал реальность, которая включает в себя его друга и кошку. Здесь есть парадокс: была ли кошка жива или мертва, когда друг Вигнера ее наблюдал, но до того, как он сообщил результат наблюдения? Говорить, что когда друг Вигнера наблюдал кошку, ее состояние не коллапсировало, значит утверждать, что его друг пребывал в бессознательном состоянии, пока Вигнер его не спросил — что сознание его друга не могло решить, жива кошка или мертва, без побуждения со стороны Вигнера. Это весьма похоже на солипсизм — философию, которая считает вас единственным сознательным существом, а все остальное — плодами вашего воображения. Почему Вигнер должен быть привилегированным агентом, которому позволено вызывать коллапс функции состояния кошки?

Предположим, что мы вместо этого говорим, что коллапс суперпозиции вызывает сознание друга Вигнера. Не открывает ли это ящик Пандоры? Если Вигнер и его друг смотрят на кошку одновременно, то чей выбор будет иметь значение? Что, если два наблюдателя делают разный выбор? Если бы отдельные люди своим выбором определяли поведение объективного мира, то жизнь превратилась бы в кромешный ад, поскольку, как мы знаем, субъективные впечатления часто бывают противоречивыми. В подобном случае ситуация была бы подобно той, в которой автомобилисты, движущиеся с разных сторон, выбирали бы цвет светофора (красный или зеленый) по своей воле. Этот довод часто считают смертельным ударом по решению парадокса Шрёдингера вмешательством сознания. Однако он смертелен только для дуалистической интерпретации. Чтобы понять, почему этот так, рассмотрим парадокс Вигнера более подробно.

Вигнер сравнил свое парадоксальное положение с таким, в котором для осуществления наблюдения используется неодушевленный прибор. Когда используется механизм, никакого парадокса нет. Нет ничего парадоксального или расстраивающего в том, что машина какое-то время находится в состоянии неопределенности, но опыт говорит, что решающее значение имеет наблюдение сознательного существа. Как только сознательное существо производит наблюдение, материальная реальность становится проявленной в единственном состоянии. По словам Вигнера:

Следовательно, существо с сознанием должно иметь в квантовой механике другую роль, нежели неодушевленный измерительный прибор... Этот довод предполагает, что «мой друг» имеет те же виды впечатлений и ощущений, что и я — в частности, что после взаимодействия с объектом он не находится в бессознательном состоянии... Не обязательно видеть здесь противоречие с точки зрения ортодоксальной квантовой механики, и его нет, если мы полагаем, что альтернатива лишена смысла — содержит ли сознание моего друга... впечатление увиденного [либо мертвой, либо живой кошки]. Однако до такой степени отрицать существование сознания друга — это, несомненно, неестественная позиция, приближающаяся к солипсизму, и немногие люди в глубине души с ней согласятся.

Это коварный парадокс, но Вигнер прав. Нам нет нужды говорить, что пока Вигнер не проявляет своего друга, друг находится в бессознательном состоянии. В равной степени нам не нужно прибегать к солипсизму. Есть другая альтернатива.

Парадокс Вигнера возникает только когда он делает необоснованное дуалистическое допущение, что его сознание существует отдельно от сознания его друга. Парадокс исчезает, если есть только один субъект, а не отдельные субъекты, как мы обычно их понимаем. Альтернатива солипсизма — единый субъект-сознание.

Когда я наблюдаю, то вижу весь мир проявления, но это не солипсизм, поскольку нет никакого индивидуального видящего «я» в противопоставление другим «я». Эрвин Шредингер был прав, когда говорил: «Сознание — это единственное, для которого нет никакого множественного числа». Этимология и орфография сохранили единственность сознания. Однако существование в языке таких терминов, как «я» и «мое», ведет нас в дуалистическую ловушку Мы считаем себя отдельными потому, что таким образом говорим о себе.

Точно так же, люди привыкают думать об обладании сознанием, как в вопросе: «Есть ли сознание у кошки?» Лишь в материальном реализме сознание представляет что-то такое, чем можно просто обладать. Такое сознание было бы детерминированным, а не свободным, и его не стоило бы иметь.

Котелок, за которым следят, все же кипит.

Рассмотрим еще одно затруднение в парадоксе Шрёдингера. Предположим, что кошка Шрёдингера сама представляет собой сознательное существо. Ситуация становится еще более критической, если предположить, что в ящике с радиоактивным атомом, бутылкой с ядом и всем остальным, находится человек. Тогда предположим, что по прошествии часа мы открываем ящик, и, если он еще жив, спрашиваем его, переживал ли он наполовину мертвое, наполовину живое состояние? Он ответит — конечно, нет! Немного подумайте. Что, если мы спросим его, чувствовал ли он себя живым все время? Если этот человек достаточно вдумчив, то после некоторого размышления он, вероятно, скажет — нет. Понимаете, мы осознаем свое тело не все время. В действительности, в обычных обстоятельствах, человек очень мало осознает свое тело. Поэтому с точки зрения идеалистической интерпретации то, что происходит, можно описать следующим образом. В течение часа этот человек время от времени осознавал, что он жив. Иными словами, он наблюдал самого себя. В эти моменты его волновая функция коллапсировала, и, к счастью, всякий раз выбором было живое состояние. Между этими моментами схлопывания волны его волновая функция расширялась и становилась когерентной суперпозицией мертвого и живого состояний в трансцендентной сфере, лежащей за пределами опыта.

Вы знаете, как мы видим кино. Наш мозг-ум не способен различать отдельные неподвижные картинки, пробегающие у нас перед глазами со скоростью двадцать четыре кадра в секунду. Сходным образом, то, что человеку, наблюдающему самого себя, кажется непрерывностью, в действительности, представляет собой мираж, состоящий из множества дискретных коллапсов.

Этот последний довод также означает, что мы не могли бы спасти кошку Шрёдингера от жестокого результата радиоактивного распада, постоянно глядя на нее, и, таким образом, непрерывно коллапсируя ее волновую функцию и удерживая ее в живом состоянии. Это благородное побуждение, но оно обречено на провал — по той же причине, почему кипит котелок, за которым следят, хотя пословица предполагает другое. Это хорошо, что котелок, за которым следят, кипит, поскольку если бы мы могли предотвращать изменение, просто глядя на объект, мир был бы полон нарциссистов, пытающихся избежать старости и смерти, медитируя на самих себе.

Следует учитывать напоминание Эрвина Шрёдингера: «Наблюдения следует считать отдельными дискретными событиями. Между ними имеются разрывы, которые мы не можем заполнить».

Решение парадокса кошки Шрёдингера очень многое говорит нам о природе сознания. Проявляя материальную реальность, оно осуществляет выбор между альтернативами; оно трансцендентно и едино; и его действия ускользают от нашего нормального обыденного восприятия. Конечно, с точки зрения здравого смысла ни один из этих аспектов сознания не кажется самоочевидным. Старайтесь обуздывать свое неверие и помнить, что однажды сказал Роберт Оппенгеймер: «Наука — это незаурядный смысл».

Квантовый коллапс — это процесс выбора и признания сознательным наблюдателем; в конечном счете существует только один наблюдатель. Это значит, что нам надо разрешить еще один классический парадокс.

Когда завершается измерение?

По мнению некоторых реалистов, измерение завершено, когда классический измерительный прибор, вроде счетчика Гейгера в клетке кошки Шрёдингера, измеряет квантовый объект; оно завершается, когда счетчик щелкает. Заметьте, что если мы принимаем подобное решение, то парадокс двойственного состояния кошки не возникает.

Это напоминает мне одну историю. Два пожилых джентльмена беседовали, и один из них сетовал на хроническую подагру. Другой с определенной гордостью сказал: «Мне не нужно беспокоиться о подагре; я каждое утро принимаю холодный душ». Джентльмен с подагрой насмешливо взглянул на него и ответил: «Значит, у вас взамен хронический холодный душ!».

Эти реалисты пытаются заменить дихотомию кошки Шредингера дихотомией квантового и классического уровней. Они делят мир на квантовые объекты и классические измерительные приборы. Однако такая дихотомия несостоятельна и совершенно не нужна. Мы можем утверждать, что все объекты подчиняются квантовой физике (единство физики!), и в то же время удовлетворительно отвечать на вопрос: «Когда завершается измерение?».

Чем определяется измерение? Говоря слегка иными словами, когда мы можем говорить, что квантовое измерение закончено? Можно подойти к ответу исторически.

Вернер Гейзенберг, предложивший принцип неопределенности, сформулировал мысленный эксперимент, который далее уточнил Бор. Недавно Дэвид Бом дал описание эксперимента, и я буду его здесь использовать. Предположим, что частица находится в покое в плоскости мишени микроскопа и мы анализируем ее наблюдение с позиции классической физики. Чтобы наблюдать частицу-мишень, мы направляем на нее (с помощью микроскопа) еще одну частицу, которая отклоняется частицей-мишенью на фотографическую пластинку, оставляя на ней след. На основании изучения следа и нашего знания того, как работает микроскоп, мы можем, в соответствии с классической физикой, определить как положение частицы мишени, так и импульс, придаваемый ей в момент отклонения. Конкретные экспериментальные условия не влияют на конечный результат.

В квантовой механике все это меняется. Если частица-мишень — это атом и если мы смотрим на него с помощью электронного микроскопа, в котором электрон отклоняется атомом на фотографическую пластинку (рис. 22), появляются следующие четыре соображения:

1. Отклоняемый электрон следует описывать и как волну (пока он движется от объекта О к изображению Р), и как частицу (когда он достигает Р и оставляет след T).

2. Вследствие этого волнового аспекта электрона, изображение Р дает нам только распределение вероятности положения объекта О. Иными словами, положение определяется только в границах некоторой неопределенности ∆х.

3. Точно так же, доказывал Гейзенберг, направление следа T дает нам только распределение вероятности импульса О и, таким образом, определяет импульс только в границах неопределенности ∆р. Используя простую математику, Гейзенберг сумел показать, что произведение двух неопределенностей больше или равно постоянной Планка. Это и есть принцип неопределенности Гейзенберга.

4. В более подробном математическом описании Бор показал, что волновую функцию наблюдаемого атома невозможно определять отдельно от волновой функции электрона, используемого для его наблюдения. В действительности, говорил Бор, волновую функцию электрона невозможно отделить от волновой функции фотографической эмульсии. И так далее. В этой цепочке невозможно провести однозначную линию раздела.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 22. Микроскоп Бора—Гейзенберга.

Несмотря на неопределенность в проведении линии раздела, Бору казалось, что мы должны ее проводить вследствие «необходимого использования классических понятий при интерпретации всех правильных измерений». Бор неохотно признавал, что экспериментальную обстановку следует описывать чисто классическим языком. Следует допускать, что дихотомия квантовых волн заканчивается в измерительном приборе. Однако, как убедительно показал философ Джон Шумахер, все действительные эксперименты содержат в себе второй встроенный микроскоп Гейзенберга: процесс видения следа в эмульсии связан с такого же рода соображением, как то, что привело Гейзенберга к принципу неопределенности (рис. 23). Фотоны от эмульсии усиливаются собственным зрительным аппаратом экспериментатора. Можем ли мы игнорировать квантовую механику нашего собственного зрения? Если нет, то не являются ли наши мозг-ум—сознание неразрывно связанными с процессом измерения?

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 23. Механика зрения. Еще один микроскоп Гейзенберга в действии?

Принадлежит ли кошка к квантовому или классическому миру?

Когда мы задумываемся об этом, становится ясно, что Бор заменял одну дихотомию другой — дихотомию кошки дихотомией мира, разделяемого на квантовые и классические системы. Согласно Бору, мы не можем отделять волновую функцию атома от всего остального в клетке (различных измерительных приборов для определения распада атома, вроде счетчика Гейгера, бутылки с ядом и даже кошки), и потому линия, которую мы проводим между микромиром и макромиром, оказывается совершенно произвольной. К сожалению, Бор также говорил о необходимости признавать, что измерение с помощью механизма — измерительного прибора — разрешает дихотомию квантовой волновой функции.

Однако любое макроскопическое тело, в конечном счете, представляет собой квантовый объект; не существует такой вещи, как классический объект, если только мы не готовы признавать порочную дихотомию квантового/классического в физике. Верно, что в большинстве ситуаций поведение макроскопического тела можно предсказывать, исходя из правил классической механики. (В таких случаях квантовая механика дает те же математические предсказания, что и классическая механика, — это принцип соответствия, который открыл сам Бор.) По этой причине мы часто приближенно считаем макроскопические тела классическими. Однако процесс измерения — не такой случай, и принцип соответствия к нему не применим. Разумеется, Бор это знал. В своих знаменитых дебатах с Эйнштейном Бор часто привлекал квантовую механику для описания макроскопических тел при измерении, чтобы опровергать острые возражения, выдвигавшиеся Эйнштейном против волн вероятности и принципа неопределенности.

В качестве примера спора между Бором и Эйнштейном рассмотрим ситуацию двухщелевого эксперимента, но с одним дополнительным аспектом. Предположим, что до попадания на двойную щель электроны проходят через одиночную щель в диафрагме — ее цель состоит в точном определении начального положения электронов. Эйнштейн предлагал устанавливать эту первую щель на крайне чувствительных пружинах (рис. 24). Он доказывал, что если первая щель отклоняет электрон к верхней из двух щелей, то в силу принципа сохранения импульса первая диафрагма будет отходить вниз, а если электрон отклоняется вниз, к нижней из щелей, то будет происходить противоположное. Таким образом, измерение отдачи диафрагмы будет говорить нам, через какую щель, в действительности, проходит электрон — то есть давать информацию, невозможную с точки зрения квантовой механики. Если бы первая диафрагма действительно была классической, то Эйнштейн был бы прав. Защищая квантовую механику, Бор указывал, что, в конечном счете, эта диафрагма тоже подчиняется квантовой неопределенности. Поэтому при измерении ее импульса становится неопределенным ее положение. Бор был способен продемонстрировать, что это расширение первой щели фактически уничтожает интерференционную картину.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 24. Идея Эйнштейна: начальная щель на пружинах для двухщелевого эксперимента. Если перед прохождением через перегородку с двумя щелями (не показана) электроны проходят через щель в диафрагме, установленной на пружинах, то можно ли определять, через какую щель проходит электрон, не уничтожая интерференционную картину?

Однако предположим далее, что действует принцип дополнительности и что иногда макроскопический прибор все же приобретает квантовую дихотомию (как показывает спор Бора—Эйнштейна), но что в другие моменты этого не происходит — как в случае с измерительным прибором. Эта оригинальная идея, именуемая макрореализмом, исходит от блестящего физика Тони Леггетта, чья работа привела к созданию великолепного экспериментального устройства под названием SQUID (СКВИД — Сверхпроводящий Квантово-Интерференционный Детектор).

Обычные проводники проводят электричество, но всегда оказывают некоторое сопротивление прохождению электрического тока, что приводит к потере электрической энергии в виде тепла. По контрасту с этим сверхпроводники позволяют току течь без сопротивления. Если вы создали электрический ток в сверхпроводящем контуре, то этот ток будет течь практически вечно — даже без источника энергии[27]. Сверхпроводимость обусловлена особой корреляцией между электронами, распространяющейся по всему сверхпроводнику. Для того чтобы вырваться из этого коррелированного состояния, электронам требуется энергия, и потому такое состояние относительно невосприимчиво к беспорядочному тепловому движению, присутствующему в обычном проводнике[28].

СКВИД представляет собой кусок сверхпроводника с двумя отверстиями, которые почти соприкасаются в точке, именуемой «слабым звеном» (рис. 25). Предположим, мы создаем ток в контуре вокруг одного из отверстий. Ток создает магнитное поле, точно так же, как любой электромагнит, и силовые линии магнитного поля проходят через отверстие — это тоже обычное явление. В случае сверхпроводника, необычное заключается в том, что магнитный поток — число силовых линий на единицу площади — является квантованным; магнитный поток, проходящий через отверстие, дискретен. Это дало Леггетту его ключевую идею.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 25. Будет ли линия потока делиться между двумя отверстиями, показывая квантовую интерференцию на макроскопическом уровне?

Предположим, что мы создаем настолько малый ток, что имеется только один квант потока. Тогда мы создали ситуацию двухщелевой интерференции. Если есть только одно отверстие, то очевидно, что квант может быть где угодно в нем. Если звено между двумя отверстиями будет слишком толстым, то поток будет локализован только в одном отверстии. Можно ли при подходящем размере слабого звена создать квантовую интерференцию, чтобы квант потока был нелокализованным, находясь в обоих отверстиях одновременно? Если да, то квантовые когерентные суперпозиции явно сохраняются даже на уровне макроскопических тел. Если никакой такой делокализации не наблюдается, то мы можем сделать вывод, что макроскопические тела действительно являются классическими и не допускают когерентных суперпозиций в качестве своих разрешенных состояний.

До сих пор нет никаких свидетельств нарушения квантовой механики в случае СКВИДа, но Леггетт упорно ожидает краха квантовой теории. На недавней конференции он говорил: «Но временами, когда ярко светит полная луна, я делаю то, что в физическом сообществе может быть интеллектуальным эквивалентом превращения в оборотня: я задаюсь вопросом, является ли квантовая механика полной и окончательной истиной о физической вселенной... Я склонен считать, что в каком-то месте между атомом и человеческим мозгом она [квантовая механика] не только может, но должна терпеть крах».

Он говорил как подлинный материальный реалист!

Многие физики чувствуют склонность задавать те же вопросы, которые вдохновляют Леггетта, так что исследования со СКВИДом продолжаются. Я подозреваю, что однажды они дадут свидетельства в пользу квантовой механики и покажут, что квантовые когерентные суперпозиции явно присутствуют даже в макроскопических телах.

Если мы не отрицаем, что, в конечном счете, все объекты приобретают квантовую дихотомию, тогда, как впервые доказывал фон Нойманн, если цепочка материальных механизмов измеряет квантовый объект в состоянии когерентной суперпозиции, все они по очереди приобретают дихотомию объекта, до бесконечности (рис. 26). Как выбраться из тупика, который создает цепочка фон Нойманна? Ответ поразителен: выскакивая из системы, из материального порядка реальности.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 26. Цепочка фон Нойманна. В соответствии с доказательством фон Нойманна, даже наш мозг-ум заражается дихотомией кошки, так что каким же образом заканчивается цепочка?

Мы знаем, что наблюдение сознательным наблюдателем прекращает дихотомию. Поэтому совершенно очевидно, что сознание должно действовать извне материального мира; иными словами, сознание должно быть трансцендентным — нелокальным.

Парадокс Рамачандрана.

Если вас все еще беспокоит трансцендентность сознания, то вы, возможно, получите удовольствие от рассмотрения парадокса, который придумал нейрофизиолог Рамачандран.

Предположим, что благодаря некой супертехнологии можно записывать с помощью электродов или чего-то такого все, что происходит в мозгу, когда на него действуют внешние стимулы. Вы можете вообразить, что исходя из этих данных и с помощью некой сверхматематики вы можете получить полное и подробное описание состояния мозга в ситуации действия данного стимула.

Предположим, что стимулом служит красный цветок; вы показываете его нескольким людям, собираете данные, анализируете их и получаете набор состояний мозга, соответствующий восприятию красного цветка. Вы ожидаете, что за исключением незначительных статистических отклонений вы каждый раз будете получать, по существу, одно и то же описание состояния (что-то вроде того, что имела место реакция определенных клеток в определенной области мозга, вовлеченной в восприятие цвета).

Вы могли бы даже вообразить, что с помощью супертехнологии регистрируете и анализируете данные своего собственного мозга (при видении красного цветка). Состояние мозга, которое вы обнаруживаете у себя, не должно иметь никаких заметных отличий от всех других.

Обдумайте следующий любопытный поворот эксперимента: у вас нет никаких причин подозревать, что описание состояний мозга всех других людей не полно (особенно, если вы полностью верите в свою сверхнауку). И в то же время в отношении состояния своего собственного мозга вы знаете, что нечто упущено — а именно, ваша роль как наблюдателя — ваше осознание опыта, соответствующего состоянию вашего мозга, действительное сознательное восприятие красного. Ваш субъективный опыт не может быть частью объективного состояния мозга, поскольку в такой ситуации, кто бы наблюдал мозг? Точно так же был озадачен знаменитый канадский нейрохирург, обдумывая перспективу операции на собственном мозге: «Где субъект и где объект, если вы оперируете свой собственный мозг?».

Должно существовать различие между вашим мозгом, как наблюдателя, и мозгами тех, кого вы наблюдаете. Единственный альтернативный вывод заключается в том, что состояния мозга, которые вы конструируете даже с помощью сверхнауки, являются неполными. Поскольку состояние вашего мозга неполно, а состояния мозга других людей идентичны вашему, то они тоже должны быть неполными, ибо они не учитывают сознание.

Для материальных реалистов это парадокс, поскольку с их точки зрения ни одно из приведенных выше решений не желательно. Материальный реалист не захочет давать особые привилегии отдельному наблюдателю (что было бы равносильно солипсизму), однако также не будет склонен признавать, что любое достижимое описание состояния мозга с использованием материалистической науки было бы ipso facto неполным.

Важный ключ дает вопрос нейрохирурга — где субъект и где объект, если вы оперируете свой собственный мозг? Суть проблемы передает выражение: «То, что мы ищем, — это то, что ищет». Сознание предполагает парадоксальное самоотнесение — принимаемую как нечто само собой разумеющееся способность относиться к самим себе отдельно от окружающего.

Эрвин Шрёдингер говорил: «Неосознанно, и не будучи строго последовательными в этом вопросе, мы исключаем Субъекта Познания из сферы природы, которую пытаемся понимать». Теория квантового измерения, которая осмеливается ссылаться на сознание в делах квантовых объектов, должна иметь дело с парадоксом самоотнесения. Давайте уточним это понятие.

Когда завершается измерение? (Резюме).

Из утверждения, что трансцендентное сознание вызывает коллапс волновой функции квантового объекта, можно сделать тонкое критическое замечание: сознанием, вызывающим коллапс волновой функции, могло бы быть сознание вечного, вездесущего Бога, как в следующем шутливом отрывке:

Однажды был человек, который сказал: «Богу.

должно казаться чрезвычайно странным,

Если Он обнаруживает, что это дерево.

продолжает быть,

когда поблизости никого нет».

Дорогой сэр, ваше удивление странно,

Я всегда поблизости,

и именно поэтому дерево будет продолжать быть,

поскольку его наблюдаю Я,

искренне ваш, Бог.

Однако вездесущий Бог, вызывающий коллапс волновой функции, не разрешает парадокс измерения, поскольку мы можем спросить: «В какой момент измерение закончено, если Бог всегда смотрит?» Ответ имеет решающее значение: измерение не полно без включения имманентного осознания. Самый привычный пример имманентного осознания — это, разумеется, осознание ума-мозга человеческого существа.

Когда измерение завершено? Когда трансцендентное сознание вызывает коллапс волновой функции посредством имманентного ума-мозга, смотрящего с осознанием. Эта формулировка согласуется с нашим обыденным наблюдением, что никогда не бывает опыта материального объекта без сопутствующего ментального объекта, т. е. мысли: «Я вижу этот объект», или, по крайней мере, без осознания.

Заметьте, что необходимо проводить различие между сознанием с осознанием и без осознания. Коллапс волновой функции происходит в первом случае, но не в последнем. В психологической литературе сознание без осознания называется бессознательным.

Конечно, в том представлении, что для завершения измерения требуется имманентное осознание, есть определенный причинный круг, поскольку без завершения измерения не может быть никакого имманентного осознания. Что раньше, осознание или измерение? Что является первопричиной? Не столкнулись ли мы с неразрешимым вопросом «курица или яйцо?».

Сходный оттенок имеет одна суфийская история. Однажды ночью мулла Насреддин шел по пустынной дороге, когда заметил приближающуюся группу всадников. Мулла занервничал и побежал. Всадники увидели, что он бежит, и поскакали за ним. Теперь мулла действительно испугался. Достигнув стен кладбища и гонимый страхом, он перескочил через стену, нашел пустую могилу и лег в нее. Всадники увидели, что он перескочил через стену, и последовали за ним на кладбище. После небольших поисков они нашли муллу, боязливо смотревшего на них снизу вверх.

«Что-нибудь случилось? — спросили муллу всадники. — Можем ли мы вам как-то помочь? Почему вы здесь?».

«Ну, это длинная история, — отвечал мулла. — Если говорить кратко, то я здесь из-за вас, и я могу видеть, что вы здесь из-за меня».

Если нам навязывают только один порядок реальности — физический порядок вещей, то вот подлинный парадокс, для которого не существует никакого решения в рамках материального реализма. Джон Уиллер назвал круговой характер квантового измерения «круговоротом значения». Это очень проницательное описание, но действительный вопрос в том, кто читает значение[29]. Здесь нет никакого парадокса только для идеализма, поскольку сознание действует извне системы и завершает круговорот значения.

Это решение похоже на решение так называемой проблемы заключенного — элементарной задачи из теории игр. Вы планируете убежать из тюремной камеры через тоннель, вырытый с помощью вашего друга (рис. 27). Очевидно, что ваш побег будет намного легче, если вы и ваш друг будете копать с противоположных сторон одного и того же угла камеры; однако вы не можете общаться, и в камере шесть углов, из которых нужно выбирать. Шансы на побег не выглядят слишком хорошими, не так ли? Но подумайте немного о форме вашей камеры, и вы поймете, что, вероятнее всего, вы решите копать в углу номер 3. Почему? Потому что это единственный угол, который выглядит другим (вогнутым) снаружи. Поэтому вы ожидали бы, что ваш друг начнет копать именно здесь. Точно так же, только угол номер 3 вогнут изнутри, так что ваш друг, вероятно, будет ожидать, что вы тоже начнете копать в этом месте.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 27. Дилемма заключенного: какой угол выбрать?

Но в чем заключается мотивация вашего друга копать в этом углу? Это вы! Он представляет, что вы выбираете этот угол, по той же причине, по которой вы представляете, что он выбирает его. Заметьте, что в данном случае мы не можем устанавливать никакой причинной последовательности и, значит, никакой простой иерархии уровней. Вместо линейной причинной иерархии мы имеем круговую причинную иерархию. Никто не выбирал план. Вместо этого план был совместным творением, направляемым более высокой целью — побегом заключенного.

Дуглас Хофштедтер назвал ситуацию такого типа сложной иерархией — иерархией, которая настолько запутана, что невозможно выделить более высокие и более низкие уровни на иерархическом тотемном столбе. Хофштедтер полагает, что самоотнесение может происходить от подобной сложной иерархии. Я подозреваю, что в ситуации с мозгом-умом, в которой сознание вызывает коллапс волновой функции, но лишь тогда, когда присутствует осознание, наше имманентное самоотнесение происходит от сложной иерархии. Цепочка фон Нойманна заканчивается именно наблюдением самосоотносящейся системой[30].

Необратимость и стрела времени.

Когда заканчивается измерение? Идеализм утверждает, что оно заканчивается только когда произошло самосоотносительное наблюдение. По контрасту с этим, некоторые физики доказывают, что измерение заканчивается, когда детектор обнаруживает квантовое событие. Чем же детектор отличается от прежнего измерительного прибора? Эти физики утверждают, что обнаружение детектором необратимо.

Что такое необратимость? В природе есть некоторые процессы, которые можно называть обратимыми, поскольку наблюдая эти процессы в обратном порядке, невозможно определить направление хода времени. Примером может служить движение маятника (по крайней мере, в течение короткого промежутка): если вы снимете его движение на кинопленку и затем пустите ее в обратную сторону, то не обнаружите никакого видимого различия. По контрасту с этим, киносъемку необратимого процесса нельзя прокручивать в обратную сторону, не раскрывая ее секрет. Например, предположим, что, снимая движение маятника на столе, вы также снимаете чашку, которая падает на пол и разбивается. Когда вы прокручиваете фильм в обратную сторону, осколки, взлетающие с пола и снова становящиеся целой чашкой, раскроют ваш секрет — что вы прокручиваете фильм в обратную сторону.

Чтобы понять разницу между обратимым измерительным прибором и детектором, рассмотрим следующий пример. Фотоны имеют характеристику, именуемую поляризацией, которая может принимать два значения: это некоторая ось, направленная (или поляризованная) только в одном из двух взаимно перпендикулярных направлений. Поляризованные солнцезащитные очки поляризуют обычный неполяризованный свет. Они пропускают только те фотоны, ось поляризации которых параллельна оси поляризации очков. Вы можете это проверить, поставив двое поляризованных очков перпендикулярно друг другу и посмотрев через них. Вы увидите только темноту. Почему? Потому что одно поляризованное стекло поляризует фотоны, скажем, вертикально, а другое пропускает только фотоны, поляризованные горизонтально. Иными словами, оба стекла вместе действуют как двойной фильтр, который задерживает весь свет.

Фотон, поляризованный под углом 45°, представляет собой когерентную суперпозицию наполовину вертикально и наполовину горизонтально поляризованных состояний. Если такой фотон проходит через поляризационную коробку с вертикально и горизонтально поляризованными каналами, то он случайным образом появляется либо в вертикально поляризованном, либо в горизонтально поляризованном канале. Об этом можно судить по показаниям детекторов, помещенных за каждым из каналов (рис. 28, а).

Теперь предположим, что в установке, изображенной на рис. 28, а, мы помешаем между поляризационной коробкой и детекторами поляризатор с углом поляризации 45° (рис. 28, б). Оказывается, что фотон восстанавливает свое первоначальное состояние поляризации под углом 45° — состояние когерентной суперпозиции; он возрождается. Таким образом, для измерения фотонов одного поляроида недостаточно — поскольку фотоны по-прежнему сохраняют свой потенциал становиться когерентной суперпозицией. Для измерения необходим детектор, в котором происходят необратимые процессы, например флуоресцентный экран или фотографическая пленка.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 28. Эксперименты с фотонами, поляризованными под углом 45°

Если думать с точки зрения обращения времени, то движение фотонов, поляризованных под углом 45°, которые проходят через поляризационную коробку, а потом опять через поляризатор с углом поляризации 45°, обратимо во времени. Однако если фотоны обнаруживаются неким детектором с необратимыми процессами, то, представляя себе этот процесс в обратном направлении, вы способны различать между движением вперед и назад.

Вспомните историю о сцене, снимавшейся для немого кино. Предполагалось, что героиня привязана к рельсам перед приближающимся поездом. По сюжету фильма героиня должна была быть спасена — поезд в последнее мгновение останавливался. Поскольку актриса (по понятным соображениям) не хотела рисковать своей жизнью, режиссер снимал всю сцену задом наперед — начиная с момента, когда актриса привязана к рельсам, а поезд неподвижно стоит рядом с ней. Затем поезд начинал двигаться задом. Но что, как вы думаете, видели зрители, когда фильм прокручивали в обратную сторону? В те дни поезда водили паровозы, работавшие на угле. В фильме, запущенном в обратную сторону, дым входил в паровозную трубу, вместо того чтобы выходить из нее, тем самым раскрывая секрет фильма. Образование дыма — необратимый процесс.

Означает ли это, что близко решение проблемы квантового измерения — причем без допущения участия сознания? Нам нужно только признать необратимость определенных измерительных приборов, именуемых детекторами, и тогда, возможно, мы можем вырваться из цепочки фон Нойманна. Как только детекторы сработали, когерентная суперпозиция больше не может быть восстановлена, и, следовательно, можно сказать, что она действительно закончилась.

Но так ли это на самом деле? Достаточно ли детектора для окончания цепочки фон Нойманна? Сам фон Нойманн отвечает — нет. Детектор должен становиться когерентной суперпозицией показаний стрелки, по той простой причине, что он тоже подчиняется квантовой механике. То же справедливо и для любого последующего измерительного прибора — обратимого или «необратимого». Цепочка фон Нойманна продолжается.

Суть в том, что квантовое уравнение Шредингера обратимо во времени: оно не меняется при перемене знака времени. Как показал математик Жюль Анри Пуанкаре, поведение любого макроскопического тела, подчиняющегося уравнению, обратимому во времени, не может быть подлинно необратимым. Поэтому складывается общепринятая точка зрения, что абсолютная необратимость невозможна; кажущаяся необратимость, которую мы наблюдаем в природе, обусловлена низкой вероятностью обращения пути эволюции макроскопического тела к исходной конфигурации, обладающей большей относительной упорядоченностью.

Учет необратимости дает важный урок. Хотя, в конечном счете, все объекты представляют собой квантовые объекты, видимая необратимость некоторых макрообъектов позволяет нам проводить приблизительное различие между классическим и квантовым. Мы можем говорить, что квантовый объект восстанавливается, тогда как время восстановления классического объекта чрезвычайно велико. Иными словами, можно говорить, что в то время как квантовые объекты не имеют заметного сохранения своей истории — не имеют памяти, классические объекты — например, детекторы — обладают памятью, в том смысле, что для стирания памяти требуется длительное время.

Возникает еще один важный вопрос: если в движении материи нет абсолютной необратимости, то как идеалистическая интерпретация справляется с представлением об однонаправленном течении времени, стреле времени? Согласно идеалистической интерпретации, в трансцендентной области время представляет собой улицу с двусторонним движением, демонстрируя признаки лишь приблизительной необратимости для движения все более и более сложных объектов. Когда сознание коллапсирует волновую функцию ума-мозга, оно проявляет наблюдаемое нами однонаправленное время. Необратимость и стрела времени входят в природу в процессе самого коллапса — квантового измерения, — как много лет назад подозревал физик Лео Сциллард.

По-видимому, необратимость детекторов не решает проблему измерения. К подобному решению можно обращаться только если мы готовы признавать необратимость в форме неупорядоченности, еще более фундаментальной, чем квантовая механика. Существует предложение поступать именно так.

Предположим, что материя фундаментально беспорядочна и беспорядочное поведение субстрата частиц посредством случайных флуктуаций порождает приблизительно упорядоченное поведение, которое мы можем называть квантовым. Если бы это было так, то сама квантовая механика была бы эпифеноменом — как и все другое упорядоченное поведение. В поддержку такого рода теории нет никаких экспериментальных данных, хотя если бы ее можно было доказать, это было бы оригинальное решение проблемы измерения. Однако некоторые физики все же допускают, что существует скрытая основополагающая среда, вызывающая случайность; они проводят аналогию с беспорядочным движением молекул, вызывающим видимое в микроскоп беспорядочное движение частиц пыльцы в воде (именуемое броуновским движением). Однако допущение наличия основополагающей среды противоречит данным эксперимента Аспекта, если только не включает в себя нелокальность. А в рамках материального реализма трудно принимать нелокальное броуновское движение.

Девять жизней.

Стивен Хоукинг говорит: «Всякий раз, когда я слышу о кошке Шредингера, мне хочется схватить пистолет». Аналогичное побуждение испытывает почти каждый физик. Все хотят убить кошку — то есть парадокс кошки, — но у нее, судя по всему, девять жизней.

В первой жизни кошку трактуют статистически, как часть ансамбля. Кошка оскорблена (поскольку эта интерпретация лишает ее своеобразия), но невредима.

Во второй жизни философы макрореализма рассматривали кошку как пример дихотомии квантового/классического. Кошка отказывается менять свою дихотомию жизни/смерти на еще одну дихотомию.

В третьей жизни кошке предъявляют необратимость и случайность, но кошка говорит — докажите это.

В четвертой жизни кошка встречается со скрытыми переменными (идеей, что ее состояние никогда не становится двойственным, но, в действительности, полностью определяется скрытыми параметрами), и то, что происходит, остается скрытым[31].

В пятой жизни представители нео-Копенгагенской школы пытаются избавиться от кошки, используя философию логического позитивизма. По большинству оценок кошка остается невредимой.

В шестой жизни кошка встречается с множественными мирами. Как знать, возможно, она погибла в какой-то вселенной, но насколько мы можем судить, не в этой.

В седьмой жизни кошка встречается с Бором и его принципом дополнительности, но ее спасает вопрос: что составляет измерение?

В восьмой жизни кошка лицом к лицу встречается с сознанием (дуалистического сорта), но ее спасает друг Вигнера.

Наконец, в девятой жизни кошка находит спасение в идеалистической интерпретации. На этом заканчивается история девяти жизней кошки Шрёдингера.

ГЛАВА 7. Я ВЫБИРАЮ, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я ЕСТЬ.

Мы пока еще не сталкивались с важным вопросом: что такое сознание? И как отличать сознание от осознания?

Увы, определить сознание нелегко. Английское слово consciousness происходит от двух латинских слов: глагола scire, означающего «знать», и предлога сит, означающего «с». Таким образом, сознание этимологически означает «знать с».

Более того, в Оксфордском Словаре английского языка дается не одно, а шесть определений слова «сознание»: совместное или общее знание; внутреннее знание или убеждение, особенно в отношении собственного незнания, вины, недостатков и т.д.; факт или состояние сознания или осознания чего-либо; состояние или способность быть сознающим как условие или сопутствующее обстоятельство мышления, чувств и воли; сумма всех впечатлений, мыслей и чувств, составляющих сознательное бытие человека; состояние осознавания, рассматриваемое как нормальное состояние здоровой бодрствующей жизни.

Ни одно из этих определений нельзя считать полностью удовлетворительным, но, вместе взятые, они дают приблизительное понимание того, что такое сознание. Представьте себе ситуацию, в которой действует каждое из этих определений (мы будем обозначать каждое из них подстрочной цифрой от 1 до 6). Вам доставляют букет роз. И вы, и посыльный, и отправитель разделяете сознание, касающееся этого подарка. Именно в своем сознании вы знаете историю, ассоциации и значение роз, и что они означают в качестве подарка вам (и в этом сознании вы можете ценить или не ценить подарок). Ваш чувственный опыт роз находится в вашем сознании, благодаря которому вы способны чувствовать их аромат, видеть их цвет и ощущать их шипы. Однако именно ваше сознание дает вам возможность придавать значения, учитывать отношения и принимать решения, связанные с подарком (например, принять или отвергнуть розы). Ваше сознание — это то, что делает вас уникальным и отличным от вашего возлюбленного и от всякого другого человека, который тем или иным образом реагирует на подаренные розы. Лишь благодаря вашему сознанию вы вообще способны принимать розы или переживать и демонстрировать любое из вышеперечисленных состояний сознания.

Даже этот анализ слова «сознание» далеко не исчерпывает его смысл. Сознание имеет четыре разных аспекта. Во-первых, есть поле сознания, иногда называемое полем ума или глобальной рабочей областью. Это то, что я назвал осознанием. Во-вторых, имеются объекты сознания, например мысли и чувства, которые возникают и исчезают в этом поле. В-третьих, есть субъект сознания — переживающий и/или свидетель. (В действительности, словарные определения относятся к субъекту сознания, или сознательному «я», с которым мы отождествляемся.) В-четвертых, в идеалистической философии сознание понимается как основа всего бытия.

Бытовое определение сознания приравнивает его к сознательному опыту. Говорить о субъекте сознания, не говоря об опыте — это все равно что говорить о балетной сцене без балета. Заметьте, что понятие сознательного опыта не ограничено бодрствующим сознанием. Сновидение представляет собой сознательный опыт, хотя и отличающийся от опыта состояния бодрствования. Состояния, которые мы переживаем в медитации, под действием психоактивных веществ, в гипнотических трансах — все такие измененные состояния сознания включают в себя опыт.

Здравый смысл также говорит нам, что у сознательного опыта много сопутствующих обстоятельств — как внутренних, так и внешних. Например, печатая эту страницу, я наблюдаю свой ум, в то время как мои пальцы стучат по клавишам пишущей машинки. Я думаю: насколько хорошей получается эта страница? Следует ли мне изменить эту фразу? Объясняю ли я слишком мало или слишком много? И тут я слышу стук в дверь. Я кричу — кто там? Никакого ответа. Мне приходится делать выбор — либо крикнуть еще раз, громче, либо встать и открыть дверь.

С внешними сопутствующими обстоятельствами просто. Я не отождествляюсь со своими пальцами, даже когда они делают полезные для меня вещи, например печатают эту страницу. Мало кто из нас стал бы отождествлять сознание с ощущениями, чувственными впечатлениями или двигательными действиями. Можете ли вы вообразить, что говорите: «Я — это мое хождение к двери?» Конечно, нет. Здравый смысл говорит нам, что внешние сопутствующие обстоятельства сознательного опыта не являются фундаментальными элементами сознания[32].

Когда дело касается внутреннего материала ума — мыслей, чувств, выборов и т. д., — все становится гораздо менее ясным. Например, многие люди — вслед за Декартом — отождествляют себя со своими мыслями: я мыслю, следовательно, я существую. Для других сознание — синоним чувств: я чувствую, значит, я есть. Некоторые из нас даже могут отождествлять себя со способностью делать выбор. Например, Ницше приравнивает бытие к воле.

Наука отличается от здравого смысла: мы обращаемся к науке, когда здравый смысл бессилен. Однако обращение к психологии не помогает. Как сказал выдающийся когнитивист Ульрик Найссер: «Психология не готова браться за проблему сознания». К счастью, физика готова. Это означает возврат к квантовой теории и проблеме измерения, которая и породила само обсуждение проблемы сознания.

Идеалистическое решение парадокса кошки Шредингера требует, чтобы сознание наблюдающего субъекта выбирало один аспект из многоаспектной когерентной суперпозиции живой и мертвой кошки, таким образом, решая ее судьбу. Субъект — это тот, кто выбирает. Это не cogito, ergo sum, как полагал Декарт, a opto, ergo sum: я выбираю, следовательно, я есть.

Ум и законы ума скрыты в ночи.

Бог сказал: «Да будет Декарт», и был свет.

Это продолжалось недолго. Дьявол закричал: «Эй!

Тут кошка Шредингера! Восстанови статус кво!».

(Мы, разумеется, просим прощения у А. Поупа.).

Я знаю, что приверженцы классической физики будут неодобрительно качать головами, так как они полагают, что в нашем детерминистическом мире нет никакой свободы выбора, или свободной воли. Из-за своего допущения причинного детерминизма они пытались приучить нас верить, что мы — материальные машины. Предположим, что мы ненадолго забудем, чему нас учили. В конце концов, наша гипотеза позволила нам разрешить парадокс кошки Шредингера.

В том же самом исследовательском духе мы спрашиваем: что тогда? В ответ открывается дверь. Как бы мы ни были очарованы мыслями и чувствами, они происходят из старых, неизменных, заученных контекстов. Справедливо ли то же самое в отношении свободной воли? Наши выборы устанавливают контекст для нашего действия, и, потому, когда мы выбираем, возникает возможность нового контекста. Именно эта возможность выхода из старого контекста и перехода в новый на более высоком уровне делает наш выбор свободным.

Специально для описания ситуации такого рода — иерархической структуры уровней контекстов — существует особый язык. Этот язык, известный как теория логических типов, был первоначально разработан Бертраном Расселом для решения проблем, возникающих в теории множеств. Основная идея Рассела состояла в том, что множество, состоящее из членов множества, относится к более высокому логическому типу, чем сами члены, поскольку множество определяет контекст мышления о членах. Точно так же, имя вещи, определяющее контекст вещи, которую оно описывает, относится к более высокому логическому типу, чем сама вещь. Таким образом, из трех внутренних сопутствующих обстоятельств сознательного опыта выбор действительно стоит особняком — он относится к более высокому логическому типу, чем мысли и чувства.

Означает ли это, что именно способность к выбору делает для нас сознательным опыт, который мы выбираем? В каждый момент мы сталкиваемся, буквально, с несметным числом альтернативных возможностей. Выбирая из них, мы осознаем направление нашего становления. Таким образом, наш выбор и признание выбора определяют нашу самость. Главный вопрос самосознания — выбирать или не выбирать.

Та идея, что выбор представляет собой определяющее обстоятельство самосознания, имеет определенные экспериментальные подтверждения. Данные экспериментов когнитивной психологии показывают, что в ответ на бессознательное восприятие стимулов возникают мысли и чувства, но не выбор. Согласно данным, которые описаны в следующем разделе, мы, судя по всему, совершаем выбор только если действуем сознательно — с осознанием себя как субъектов.

Это ставит вопрос о том, что значит действовать без осознания, — вопрос о бессознательном. Что представляет собой наше бессознательное? Бессознательное — это то, для чего есть сознание, но нет осознания. Отметьте, что здесь нет никакого парадокса, поскольку в философии идеализма сознание составляет основу бытия. Оно вездесуще, даже если мы находимся в бессознательном состоянии[33].

Путаница, связанная с термином «бессознательное восприятие», отчасти обусловлена историческими особенностями его этимологии. Именно наше сознательное «я» большую часть времени не осознает некоторых вещей и не осознает ничего в глубоком сне без сновидений. По контрасту с этим бессознательное, судя по всему, осознает все и все время. Оно никогда не спит. То есть именно наше сознательное «я» не обладает сознанием нашего бессознательного, а наше бессознательное сознательно — эти два термина перепутаны[34]. Более подробно об этом можно прочитать в книге Дэниэла Гоулмена «Жизненно важные неправды, простые истины» (Vital Lies, Simple Truths).

Итак, говоря о бессознательном восприятии, мы имеем в виду события, которые мы воспринимаем, но не осознаем, что воспринимаем.

Эксперименты с бессознательным восприятием.

Я знаю, что это звучит странно. Как может существовать явление, именуемое бессознательным восприятием? Разве восприятие — не синоним осознания? Авторы Оксфордского Словаря английского языка явно считают, что это так. Однако новые данные когнитивной психологии указывают на различие между понятиями восприятия и осознания.

В первых экспериментах участвовали две обезьяны. Исследователи Ник Хэмфри и Льюис Вайскранц удалили у обезьян области коры мозга, связанные со зрением. Поскольку ткани коры не восстанавливаются, предполагалось, что эти обезьяны навсегда останутся слепыми. Тем не менее оказалось, что у них происходило постепенное восстановление зрения — в достаточной степени, чтобы исследователи убедились, что обезьяны могут видеть.

Одну из обезьян, Хелен, часто выводили на прогулку на поводке. Она постепенно училась делать некоторые вещи, необычные для создания, которое должно было бы быть слепым. Например, она могла лазать на деревья. Кроме того, она брала любимую пищу, когда та была достаточно близко, чтобы ее схватить, но игнорировала ее, когда до нее нельзя было дотянуться. Хелен явно видела, но чем?

Оказалось, что существует вторичный проводящий путь от сетчатки к структуре в заднем мозге, именуемой верхним бугорком (лат. superior colliculus). Этот путь передачи зрительной информации позволял Хелен видеть с помощью того, что экспериментаторы назвали «слепым зрением». Ник Хэмфри случайно натолкнулся на человека, обладавшего «слепым зрением». Нарушение в коре мозга сделало его слепым в отношении левого зрительного поля обоих глаз. Теперь экспериментаторы имели возможность спрашивать испытуемого, что происходит в сознании при выполнении определенных задач с помощью слепого зрения. Ответы были странными.

Например, если этому человеку показывали свет с левой стороны, на которую он был слеп, он мог точно указывать на его источник. Кроме того, он мог отличать крест от круга и вертикальные линии от горизонтальных, когда их предъявляли в левом, слепом зрительном поле. Но когда его спрашивали, как он видит эти вещи, он настаивал, что не видит их. Он утверждал, что просто догадывается — несмотря на то что точность его ответов намного превосходила ту, что могла бы быть результатом случайных догадок.

Что же все это означает? Сейчас среди когнитивных психологов существует общее согласие в отношении того, что слепое зрение представляет собой пример бессознательного восприятия — восприятия без его осознания. Таким образом, восприятие и осознание, по-видимому, не обязательно неразрывно связаны друг с другом.

Дальнейшие физиологические и психологические свидетельства бессознательного восприятия дали исследования, проводившиеся в США и России. Исследователи измеряли электрические реакции мозга испытуемых на различные подпороговые сигналы. Реакции обычно были сильнее, когда на экране на одну миллисекунду вспыхивала осмысленная картинка, например изображение пчелы, чем когда предъявлялась более нейтральная картинка, вроде абстрактной геометрической фигуры. (Среди испытуемых явно не было математиков.) Кроме того, когда испытуемых просили рассказывать, какие слова приходили им на ум после этих подпороговых сигналов, осмысленные картинки порождали слова, которые были явно связаны с предъявляемым изображением. Например, изображение пчелы вызывало такие слова, как жало и мед. По контрасту с этим абстрактная геометрическая фигура не вызывала практически ничего, относящегося к объекту. Явно имело место восприятие изображения пчелы, но не было никакой сознательной осведомленности об этом восприятии.

Популярная пресса ухватилась за эти эксперименты, объявив их экспериментальным доказательством идеи Зигмунда Фрейда о бессознательном, которая поразила научный мир в конце XIX — начале XX в. Однако что представляет собой наше бессознательное? Бессознательное — это то, для чего есть сознание (как основа бытия), но нет осознания и нет субъекта[35]. Таким образом, в случае бессознательного восприятия мы говорим о событиях, которые мы воспринимаем (то есть событиях, которые воспринимаются в качестве стимулов и обрабатываются мозгом как таковые), но не осознаем этого восприятия. По контрасту с этим сознательное восприятие включает в себя восприятие стимулов, их обработку и осознание восприятия.

Феномен бессознательного восприятия ставит решающий вопрос. Отсутствует ли при бессознательном восприятии какое-либо из трех обычных сопутствующих обстоятельств сознательного опыта (мыслей, чувств и выбора)? Эксперимент с подпороговыми сигналами дает основание считать, что мышление присутствует, поскольку в результате бессознательного восприятия изображения пчелы испытуемые думали о словах «жало» и «мед». Мы явно продолжаем думать и в своем бессознательном, и бессознательные мысли влияют на наши сознательные мысли.

В отношении чувств важные свидетельства дали эксперименты с пациентами с «расщепленным мозгом». У этих пациентов левое и правое полушария мозга были хирургически разъединены, за исключением поперечных связей в центрах заднего мозга, связанных с эмоциями и чувствами. Когда правому полушарию одной из пациенток среди ряда геометрических узоров предъявляли фотографию обнаженного мужчины, она краснела, тем самым демонстрируя свое смущение. Однако когда ее спрашивали, почему она покраснела, она отрицала свое смущение. Она не имела сознательной осведомленности об этих внутренних чувствах и потому не могла объяснить, почему она покраснела. Таким образом, чувства тоже присутствуют при бессознательном восприятии, и бессознательные чувства могут вызывать необъяснимые сознательные чувства.

Наконец, мы спрашиваем, может ли в бессознательном восприятии иметь место также и выбор? Чтобы выяснить это, мы должны посылать уму-мозгу неоднозначный сигнал, предполагающий возможность альтернативных реакций. В соответствующем когнитивном эксперименте психолог Тони Марсел использовал полисемичные слова, имеющие больше одного значения. Его испытуемые наблюдали на экране серию из трех слов, последовательно вспыхивавших с интервалами в 600 мс или 1,5 с6.Испытуемых просили нажимать кнопку, когда они сознательно распознавали последнее слово из серии. Первоначальная цель эксперимента состояла в том, чтобы использовать время реакции испытуемого в качестве меры связи между сообразностью (или ее отсутствием) между словами и значениями, приписываемыми словам в таких сериях, как рука-ладонь-запястье (сообразная), часы-ладонь-запястье (не создающая преднастройки), дерево-ладонь—запястье (несообразная), и часы—шар-запястье (не связанная)[36]. Например, можно было ожидать, что предъявление слова «рука» перед словом «palm» будет создавать преднастройку для восприятия значения этого слова, связанного с рукой (т. е. «ладонь»), что затем должно было бы улучшать время реакции испытуемого при распознании третьего слова, «запястье» (сообразность). Если бы пред настраивающим словом было «дерево», то слову palm должно было бы приписываться лексическое значение пальмы (дерева), и распознание значения третьего слова — «запястье» — должно было бы занимать большее время. Такой результат и был получен на самом деле.

Однако когда среднее слово маскировали узором, так что испытуемый видел его бессознательно, но не сознательно, больше не было никакой заметной разницы во времени реакции между сообразными и несообразными сериями. Это должно удивлять, поскольку испытуемому, вероятно, были доступны оба значения неоднозначного слова, независимо от преднастраивающего контекста, однако ни одному из них не отдавалось предпочтение перед другим. По-видимому, выбор сопутствует сознательному опыту, но не бессознательному восприятию[37]. Наше субъектное сознание возникает, когда совершается выбор: мы выбираем, значит, мы существуем.

Это подходит. Когда мы не выбираем, мы не осознаем своих восприятий. Поэтому человек, обладающий «слепым зрением», отрицает, что видит что-либо, когда обходит препятствие. Женщина с разделенной корой мозга краснеет, но отрицает, что чувствует смущение.

Возможно, в конце концов когнитивная психология сможет помочь объяснить сознание — особенно, если ее использовать для проверки идей, основанных на квантовой теории субъекта/самости. И квантовая теория, и эти эксперименты показывают, что для того акцента, который делает западная традиция на свободе выбора как главной предпосылке человеческого опыта, существуют научные основания.

Заметьте, что если квантовое объяснение эксперимента Марсела верно, то этот эксперимент косвенно демонстрирует существование в нашем уме-мозге когерентных суперпозиций. До выбора состояние ума-мозга неопределенно — подобно состоянию кошки Шредингера. В ответ на неоднозначное слово состояние ума-мозга становится когерентной суперпозицией двух состояний, каждое из которых соответствует отдельному значению существительного palm: дерево или часть руки (ладонь). Коллапс (редукция) состоит в выборе между этими состояниями. (Из-за обусловливания может иметь место определенная преднастройка для одного значения. Например, житель Калифорнии может иметь небольшое предпочтение в отношении значения слова palm как дерева (пальмы). В этом случае взвешенная вероятность двух возможностей не была бы равной, а благоприятствовала бы преднастроенному значению. Однако все равно существовала бы ненулевая вероятность для другого значения и по-прежнему оставался бы вопрос выбора.).

Я выбираю, следовательно, я есть. Вспомните также, что в квантовой теории субъект, который выбирает, — это единичный универсальный субъект, а не наше личное эго или «я». Более того, как показывает эксперимент, рассматриваемый в следующей главе, это выбирающее сознание нелокально.

ГЛАВА 8. ПАРАДОКС ЭЙНШТЕЙНА-ПОДОЛЬСКОГО-РОЗЕНА.

Идеалистическая интерпретация коллапса квантово-волновой функции держится на нелокальности сознания. Поэтому нам нужно спросить — существуют ли какие-либо экспериментальные доказательства нелокальности. Нам везет. В 1982 г. Ален Аспект и его сотрудники в университете Пари-Зюд провели эксперимент, который убедительно продемонстрировал квантовую нелокальность.

В 1930-е гг. Эйнштейн помогал в создании парадокса, ныне общеизвестного как парадокс ЭПР, с целью доказать неполноту квантовой механики и поддержать реализм. Учитывая философские убеждения Эйнштейна, ЭПР вполне могло бы означать «Эйнштейн в Поддержку Реализма». По иронии судьбы парадокс обернулся ударом по реализму — по крайней мере, по материальному реализму, — и не последнюю роль в этом сыграл эксперимент Аспекта.

Вспомните принцип неопределенности Гейзенберга: в любое данное время можно измерить с абсолютной достоверностью только одну из двух взаимодополнительных переменных — положение или импульс. Это означает, что мы никогда не можем предсказать траекторию квантового объекта. Вместе с двумя своими сотрудниками, Борисом Подольским и Натаном Розеном, Эйнштейн придумал сценарий, который, казалось, противоречил этой неопределенности.

Представьте себе, что два электрона — назовем их Джо и Мо — в течение некоторого времени взаимодействуют друг с другом, а затем перестают взаимодействовать. Эти электроны, разумеется, являются идентичными близнецами, поскольку электроны неразличимы. Предположим, что когда Джо и Мо взаимодействуют, их расстояния от некоторого источника по определенной оси равны соответственно xJ и хM (рис. 29), Электроны движутся и, следовательно, обладают моментом количества движения (импульсом). Мы можем обозначить эти импульсы (вдоль той же оси) как рJ и рM. Из квантовой механики следует, что мы не можем одновременно измерить и рJ, и xJ, или и рM, и хM вследствие принципа неопределенности. Однако квантовая механика позволяет нам одновременно измерять их расстояние друг от друга (X = xJ - хM) и их суммарный импульс (Р = рJ + рM).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 29. Корреляция Джо и Мо в ЭПР. Расстояние между ними, xJ — хM, всегда остается одним и тем же, и их общий импульс всегда равен pJ+ рм

Эйнштейн, Подольский и Розен утверждали, что когда Джо и Мо взаимодействуют, они становятся скоррелированными, поскольку, даже если позднее они перестают взаимодействовать, измерение положения Джо (xJ) позволяет нам точно вычислить, где находится Мо — значение хM — (так как хM = xJX, где X — известное расстояние между ними). Если мы измеряем pJ (импульс Джо), то можем определить рM (импульс Мо), так как рM = PрJ, а Р известно. Таким образом, выполняя надлежащее измерение Джо, мы можем определять или положение, или импульс Мо. Однако если мы проводим измерения Джо, когда Джо и Мо больше не взаимодействуют, то эти измерения, вероятно, никак не могут действовать на Мо. Таким образом, должны быть одновременно доступны значения положения и импульса Мо.

Вывод ЭПР гласил, что скоррелированный квантовый объект (Мо) должен одновременно обладать определенными значениями и положения, и импульса. Этот вывод поддерживал реализм, так как теперь мы, в принципе, могли определять траекторию движения Мо. Напротив, он, казалось, серьезно компрометировал квантовую механику, поскольку она согласна с идеализмом в том, что траекторию квантового объекта невозможно вычислить, так как траектория не существует — существуют только возможности и наблюдаемые события!

Эйнштейн доказывал, что если траектория скоррелированного квантового объекта, в принципе, предсказуема, но квантовая механика не способна ее предсказать, значит с квантовой механикой что-то не так. Любимый вывод Эйнштейна из этой дилеммы состоял в том, что квантовая механика — это неполная теория. Ее описание состояний двух скоррелированных электронов не полно. Тем самым он косвенно поддерживал идею существования скрытых переменных — неизвестных параметров, которые управляют электронами и определяют их траектории.

Физик Хайнц Пагелс так охарактеризовал концепцию скрытых переменных: «Если представить себе, что реальность — это колода карт, то квантовая теория способна предсказывать лишь вероятность попадания карт различным игрокам при сдаче. Если бы существовали скрытые переменные, это было бы все равно что смотреть в колоду и предсказывать отдельные карты у каждого игрока».

Эйнштейн поддерживал идею детерминистических скрытых переменных для того, чтобы демистифицировать квантовую механику. Помните, он был реалистом. Для Эйнштейна вероятностная квантовая механика подразумевала играющего Бога, а он верил, что Бог не играет в кости. Он считал необходимым заменить квантовую механику какой-нибудь теорией скрытых переменных, чтобы восстановить детерминистический порядок в мире. К сожалению для Эйнштейна, затруднение, создаваемое для квантовой механики анализом ЭПР, можно разрешить, не прибегая к скрытым переменным, — что первым показал Бор. Сообщают, что Бор сказал Эйнштейну: «Не указывайте Богу, что делать».

Для того чтобы возродить траектории и, следовательно, материальный реализм, Эйнштейн, Подольский и Розен исходили из доктрины локальности. Вспомните, что локальность — это принцип, согласно которому любые взаимодействия опосредуются передачей сигналов через пространство-время. Эйнштейн и его коллеги молчаливо допускали, что измерение положения (или импульса) первого электрона (который мы назвали Джо) можно осуществлять, не влияя на второй электрон (Мо), поскольку два электрона разделены в пространстве и во время измерения не взаимодействуют посредством локальных сигналов. Это отсутствие взаимодействия представляет собой то, что мы обычно ожидаем для материальных объектов, поскольку теория относительности, ограничивающая скорость распространения любых сигналов скоростью света, запрещает мгновенное взаимодействие на расстоянии, или нелокальность.

Главный вопрос состоит в разделимости: являются ли скоррелированные квантовые объекты раздельными, когда между ними нет никакого локального взаимодействия, как это, несомненно, обстоит с объектами, подчиняющимися классической физике?

Почему результат ЭПР считается парадоксом? Эйнштейнианский принцип разделимости составляет неотъемлемую часть философии материального реализма, которую Эйнштейн защищал до конца своей жизни. Эта философия считает физические объекты реальными и независимыми друг от друга и от их измерения или наблюдения (доктрина строгой объективности). Однако в квантовой механике трудно поддерживать идею реальности физических объектов, независимой от измерений, которые мы на них проводим. Таким образом, Эйнштейном двигало желание дискредитировать квантовую механику и восстановить материальный реализм в качестве основной философии физики. Парадокс ЭПР утверждает, что мы должны выбирать между локальностью (или разделимостью) и полнотой квантовой механики, а это означает отсутствие какого бы то ни было выбора, поскольку разделимость обязательна.

Но так ли это? Ответ звучит громким «нет!», ибо на самом деле разрешение парадокса ЭПР состоит в признании полной неразделимости квантовых объектов. Измерение одного из двух скоррелированных объектов воздействует на второй. По существу в этом и состоял ответ Бора Эйнштейну, Подольскому и Розену. Когда один объект (Джо) из скоррелированной пары схлопывается в состояние импульса pJ, волновая функция другого (Мо) тоже схлопывается (в состояние импульса Р — pJ), и мы больше ничего не можем говорить о положении Мо. А когда Джо схлопывается в результате измерения положения в xJ, волновая функция Мо тоже немедленно схлопывается, соответствуя положению xJ X, и мы больше ничего не можем говорить о его импульсе. Коллапс нелокален, точно так же, как корреляция нелокальна. В ЭПР скоррелированные объекты имеют нелокальную онтологическую связь, или неразделимость, и оказывают друг на друга мгновенное, не опосредуемое сигналами влияние — как бы ни трудно было в это поверить с точки зрения материального реализма- Разделимость — это результат коллапса. Только после коллапса имеются независимые объекты. Таким образом, парадокс ЭПР заставляет нас признавать, что квантовая реальность должна быть нелокальной реальностью. Иными словами, квантовые объекты следует представлять себе как объекты в потенции, определяющие нелокальную сферу реальности, которая превосходит локальное пространство-время и, потому, находится вне юрисдикции установленных Эйнштейном пределов скорости.

Хотя Бор понимал неразделимость, он неохотно говорил о квантовой метафизике. Например, он не слишком точно определял, что имел в виду под измерением. С полностью идеалистической точки зрения мы говорим, что измерение всегда означает наблюдение сознательным наблюдателем в присутствии осознания[38]. Таким образом, урок парадокса ЭПР, по-видимому, состоит в том, что скоррелированной квантовой системе присуще свойство определенной неразрывной целостности, включающей в себя наблюдающее сознание. Подобная система обладает врожденной целостностью, которая носит нелокальный характер и превосходит пространство.

Прежде чем следовать этому направлению мысли, мы должны признать, что с чисто экспериментальной точки зрения трудно обосновать корреляцию двух электронов так, как это требуется для разрешения парадокса ЭПР. Действительно ли волновая функция Мо схлопывается, когда мы наблюдаем Джо на расстоянии, когда они не взаимодействуют? Дэвид Бом — инициатор расшифровки послания новой физики — думал о весьма практическом способе коррелирования электронов, таком, который мы можем использовать для экспериментального подтверждения нелокальности коллапса.

Электрон обладает свойством, именуемым спином, которое может иметь два дискретных значения. Думайте о спине как о стрелке на электроне, которая указывает вниз или вверх. Бом предполагал, что в определенных обстоятельствах мы можем заставить два электрона сталкиваться друг с другом таким образом, чтобы после столкновения они были бы скоррелированы в том отношении, что стрелки их спинов указывали бы в противоположные стороны. В этом случае говорят, что оба электрона находятся в «синглетном» состоянии, или скоррелированы по своей поляризации.

Доказательство не локальности: эксперимент Аспекта.

Ален Аспект использовал синглетный тип корреляции между двумя фотонами для доказательства наличия не опосредуемого сигналами влияния, действующего между двумя скоррелированными квантовыми объектами. Он подтвердил, что измерение одного фотона воздействует на поляризационно-скоррелированный с ним другой фотон без всякого обмена локальными сигналами между ними.

Представьте себе следующую экспериментальную обстановку: атомный источник испускает пары фотонов, и два фотона каждой пары движутся в противоположных направлениях. Каждая пара фотонов скоррелирована по поляризации — оси их поляризации лежат на одной линии. Таким образом, если вы видите один фотон через поляризующие очки с вертикальной осью поляризации (как их обычно носят), то ваш друг, находящийся на расстоянии по другую сторону от атомного источника, будет видеть второй скоррелированный фотон, только если он тоже носит поляризующие очки с вертикальной осью. Если он наклонит голову так, что ось поляризации его очков станет горизонтальной, то не сможет видеть свой фотон. Если он наклонит голову так, что это позволит ему видеть его фотон, то вы не будете способны видеть второй фотон скоррелированной пары, так как ось поляризации ваших очков не соответствует оси поляризации очков вашего друга.

Разумеется, сами лучи фотонов не поляризованы. Они не имеют конкретной поляризации, пока вы не наблюдаете их с помощью поляризующих очков; все направления лучей имеют одинаковую вероятность проявления. Каждый фотон представляет собой когерентную суперпозицию поляризаций «вдоль» и «поперек» каждого направления; именно наше наблюдение схлопывает фотон с определенной поляризацией — продольной или поперечной. В длинном ряду коллапсов будет столько же коллапсов с так называемой продольной поляризацией, сколько и с поперечной.

Предположим, что вначале оси поляризации очков у вас обоих вертикальны, так что каждый из вас может видеть один из скоррелированных фотонов (рис. 30); но затем вы внезапно наклоняете голову, так что ось поляризации ваших очков становится не вертикальной, а горизонтальной. Своим действием (поскольку вы видите фотон, только если он поляризован горизонтально) вы заставили фотон, который вы видите, принять горизонтальную поляризацию. Однако, как ни странно, ваш друг больше не видит второй фотон пары, если только одновременно не перевернет свои очки, поскольку этот скоррелированный фотон тоже принял горизонтальную поляризацию в результате вашего действия. Это нелокальный коллапс, не так ли?

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 30. Наблюдения поляризационно-скоррелированных фотонов.

Если вы действительно верите в материальный реализм, то видите в этом квантово-теоретическом построении событий нечто странное, поскольку то, что вы делаете с одним фотоном, одновременно влияет на его удаленного партнера. В каком бы направлении вы ни поворачивали свои поляризационные очки, чтобы видеть фотон, скоррелированный партнер этого фотона всегда принимает направление поляризации вдоль той же оси, независимо от того, где и как далеко от вас он находится. Каким образом фотон знает, куда поворачивается, если только он, в каком-то смысле, не узнает об этом от своего партнера? Как он может узнавать мгновенно, игнорируя ограничение скорости любых сигналов величиной скорости света?

Эрвин Шрёдингер в 1935 г. писал: «Весьма неудобно, что [квантовая] теория должна позволять экспериментатору по своей прихоти вводить или направлять систему в то или иное состояние, несмотря на то что он не имеет к ней никакого доступа».

Материальных реалистов в течение последних пятидесяти лет беспокоили следствия таких сильных корреляций между квантовыми объектами для их философии. До недавнего времени они все еще могли доказывать, что влияние опосредуется неведомым нам локальным сигналом между фотонами и что оно, вследствие этого, строго подчиняется принципу реализма. Однако Ален Аспект и его сотрудники в своем революционном эксперименте доказали, что влияние передается мгновенно, и без каких бы то ни было промежуточных локальных сигналов.

В качестве примера предположите, что вы по очереди вытягиваете карты из колоды. Ваш друг, сидящий спиной к вам, говорит людям, какую карту вы вытягиваете, — и каждый раз оказывается прав. Поначалу эта корреляция между вами могла бы сбивать зрителей с толку. Однако со временем люди бы сообразили, что вы каким-то образом подаете своему другу локальный сигнал. Именно так работают многие так называемые магические фокусы. Теперь предположите, что в силу обстоятельств для обмена локальным сигналом между вами и вашим другом просто нет времени. Тем не менее магия корреляции продолжает действовать — вы вытягиваете карту, и ваш друг правильно ее называет. Таков странный и чрезвычайно важный результат эксперимента Алена Аспекта.

Аспект использовал поляризационно-скоррелированные фотоны, испускаемые в противоположных направлениях атомами кальция. На пути каждого пучка фотонов был установлен детектор. Решающей особенностью эксперимента — которая делала его вывод неопровержимым — было использование переключателя, менявшего настройку поляризации одного из детекторов через каждую одну десятимиллиардную долю секунды (это время короче, чем требуется свету или другому локальному сигналу для прохождения расстояния между двумя детекторами). Но даже в этом случае изменение настройки поляризации детектора переключателем изменяло результат измерения в другом месте — как и должно было быть, согласно квантовой механике.

Как информация об изменении настройки детектора доходила от одного фотона до его скоррелирован-ного партнера? Несомненно, не с помощью локальных сигналов. Для этого было недостаточно времени.

Как это можно объяснить? Возьмем принадлежащее Пагелсу сравнение реальности с колодой карт. Результаты эксперимента Аспекта подобны тому, чтобы карты, вытягиваемые в Нью-Йорке, были тождественны картам, вытягиваемым в Токио. Остается вопрос: заключена ли тайна нелокальности в самих картах, или сознание наблюдателя тоже вступает в игру?

Материальные реалисты неохотно признают, что квантовые объекты имеют нелокальные корреляции и что если принимать сценарий коллапса всерьез, то квантовый коллапс должен быть нелокальным. Однако они отказываются видеть значение этого и потому упускают самое важное в новой физике.

Один способ разрешения парадокса ЭПР состоит в том, чтобы постулировать, что за сценой пространства-времени существует эфир, в котором допускается передача сигналов быстрее скорости света. Это решение также означало бы отказ от локальности и материализма, и потому было бы неприемлемым для большинства физиков. Кроме того, сверхсветовые сигналы делали бы возможным путешествие во времени в прошлое; такая перспектива беспокоит людей, и не без оснований.

Я предпочитаю очевидную интерпретацию эксперимента Аспекта. Согласно идеалистической интерпретации, в этом эксперименте именно ваше наблюдение коллапсирует волновую функцию одного из двух скоррелированных фотонов, заставляя его принимать определенную поляризацию. Волновая функция его скоррелированного партнера тоже немедленно схлопывается. Сознание, способное мгновенно схлопывать волновую функцию фотона на расстоянии, само должно быть нелокальным, или трансцендентным. Таким образом, вместо того чтобы считать нелокальность свойством, опосредуемым сверхсветовыми сигналами, идеалист утверждает, что нелокальность — неотъемлемый аспект коллапса волновой функции скоррелированной системы и, значит, атрибут сознания.

Итак, подозрение Эйнштейна в отношении неполноты квантовой механики, которое было рабочей гипотезой парадокса ЭПР, привело к поразительным результатам. Интуиция гения нередко оказывается плодотворной неожиданным образом, не имеющим отношения к подробностям его теории.

Это напоминает мне одну суфийскую историю. Мулла Насреддин однажды столкнулся с бандой мошенников, которые хотели завладеть его туфлями. Стараясь обмануть муллу, один из мошенников сказал, указывая на дерево: «Мулла, на это дерево невозможно залезть».

«Конечно, возможно. Я покажу вам», — сказал мулла, поддавшись на провокацию. Сперва он собирался оставить свои туфли на земле, пока он будет лезть на дерево, но потом передумал, связал их и прикрепил к поясу. Затем он начал подниматься.

Парни были обескуражены. «Зачем ты берешь свои туфли с собой?» — воскликнул один из них.

«Ох, я не знаю, возможно, наверху есть дорога, и они могут мне понадобиться!» — отозвался мулла.

Интуиция муллы подсказывала ему, что мошенники могут попытаться украсть его туфли. Интуиция Эйнштейна говорила ему, что квантовая теория должна быть неполной, поскольку она не может объяснить скоррелированные электроны. В конце концов, что, если бы мулла обнаружил, что на вершине дерева есть дорога! По существу, это и показало проведенное Аспектом экспериментальное исследование парадокса ЭПР.

Теорема Белла: погребальный звон по материальному реализму.

Парадокс эксперимента Аспекта состоит в нелокальном коллапсе. Можно ли избежать нелокального коллапса, предположив, что пары фотонов в эксперименте излучаются с определенным направлением своих осей поляризации? В вероятностной квантовой механике такое невозможно, но нельзя ли исправить ситуацию с помощью скрытых переменных? Если это устраняет нелокальность, то может ли привлечение скрытых переменных спасти материальный реализм? Нет, не может[39]. Доказательство этого дает теорема Белла (названная в честь открывшего ее физика Джона Белла), которая показывает, что материальный реализм не могут спасти даже скрытые переменные.

Конечно, скрытые переменные, которые, как надеялся Эйнштейн, должны объяснить парадокс ЭПР и восстановить материальный реализм, были задуманы как согласующиеся с локальностью. Они должны были действовать на квантовые объекты локальным образом, как причинные агенты, влияние которых распространяется в пространстве-времени с конечной скоростью и за конечное время. Локальность скрытых переменных согласуется и с теорией относительности, и с детерминистической верой в локальные причину и следствие, но не согласуется с экспериментальными данными.

Джон Белл первым предложил набор математических соотношений для проверки локальности скрытых переменных; хотя это были не уравнения, они были не менее строги. Они описывали тип отношений, называемых неравенствами. Эксперимент Аспекта, доказывавший, что связь между скоррелированными фотонами не опосредуется никакими локальными сигналами, кроме того, показывал, что сформулированные Беллом неравенства не соблюдаются для реальных физических систем. Таким образом, эксперимент Аспекта опровергал локальность скрытых переменных. Не случайно квантовая механика также предсказывает, что неравенства Белла не соблюдаются для квантовых систем. Теорема Белла утверждает, что для того, чтобы быть совместимыми с квантовой механикой (и, как оказывается, с экспериментальными данными), скрытые переменные должны быть нелокальными[40].

Заслуживают внимания далеко идущие последствия работ ЭПР и Белла. Во-первых, исследование парадокса, на который указали Эйнштейн, Подольский и Розен, обнаружило нелокальность квантовых корреляций и квантового коллапса. Затем Белл показал, что мы не можем избежать нелокальности, привлекая скрытые переменные, поскольку они тоже демонстрируют нелокальность; поэтому они не могут спасти материальный реализм.

Рассмотрим простую, краткую и элегантную трактовку неравенства Белла, принадлежащую физику Нику Герберту.

Два луча поляризационно-скоррелированных фотонов движутся от источника в противоположные стороны. Назовем фотоны скоррелированной пары Джо и Мо (J и М). Два экспериментатора наблюдают J-группу и М-группу фотонов с помощью детекторов, изготовленных из кристаллов кальцита, которые служат им в качестве поляризующих очков. Назовем эти кристаллы кальцита J-детектор и М-детектор (рис. 31, а). Как и в аналогичном эксперименте, показанном на рисунке 30, когда J-детектор и М-детектор установлены параллельно (то есть с параллельными осями поляризации) под каким угодно углом к вертикали, каждый наблюдатель видит один из скоррелированных фотонов. Когда детекторы установлены под углом 90 градусов друг к другу, если один наблюдатель видит фотон, то другой не видит его скоррелированного партнера. По определению, если наблюдатель видит фотон, то фотон поляризован вдоль оси поляризации кристалла кальцита его детектора (такая поляризация обозначена буквой А), но если наблюдатель не видит фотон, то считается, что фотон поляризован перпендикулярно оси поляризации его кристалла кальцита (такая поляризация обозначена буквой Р). Заметьте, что теперь, благодаря скрытым переменным, мы позволяем фотонам иметь определенные (скоррелированные) оси поляризации, не зависящие от наших наблюдений. Это самый важный момент — благодаря скрытым переменным фотоны имеют предопределенные атрибуты.

Итак, типичная синхронизированная последовательность обнаружения фотонов двумя удаленными наблюдателями с параллельными установками детекторов покажет картину полного соответствия, например:

Джо: АРААРРАРАРАААРАРРР.

Мо: АРААРРАРАРАААРАРРР.

А при перпендикулярных установках детекторов мы увидим полное несоответствие, например:

Джо: РАРААРАРРАААРАРРРА.

Мо: АРАРРАРААРРРАРАААР.

Ни один из этих результатов больше не является неожиданным. Поскольку поляризации фотонов предопределены, никакого коллапса не происходит (Отметьте, что отдельные лучи не поляризованы, поскольку в длинной последовательности каждый наблюдатель видит смесь 50—50 поляризаций А и Р).

Мы можем определить количественный показатель корреляции поляризации — PC, — который зависит от угла между детекторами. Очевидно, что если детекторы расположены точно под одним и тем же углом (PC =1), мы имеем полную корреляцию, а если они перпендикулярны друг другу (PC = 0), мы имеем полную антикорреляцию.

Тут Белл спрашивал — а каково значение PC для промежуточного угла? Очевидно, что оно должно быть между нулем и единицей. Предположим, что для угла А величина PC равна 3/4. Это означает, что при такой установке детекторов (рис. 31, б) для каждых четырех пар фотонов число совпадений (в среднем) равно 3, а число несовпадений — 1, как в следующей последовательности:

Джо: АРРРРАРРАРААРААА.

Мо: АРАРРААРАРРАРАРА.

Если представлять себе поляризации как сообщения в двоичном коде, то эти сообщения больше не одинаковы для обоих наблюдателей: в сообщении Мо (по сравнению с сообщением Джо) на каждые четыре наблюдения приходится одна ошибка.

Теперь становится очевидным случай соотношения неравенства, описанного Беллом. Начнем с параллельным расположением детекторов; теперь наблюдаемые последовательности идентичны. Изменим установку детектора Мо на угол А (рис. 31, б), и последовательности перестают быть одинаковыми; теперь они содержат ошибки — в среднем одну ошибку на каждые четыре наблюдения. Аналогичным образом, вернемся к параллельной установке детекторов, и на этот раз изменим установку детектора Джо на тот же угол А (рис. 31, в); снова будет в среднем одна ошибка на каждые четыре наблюдения. Этот результат не зависит от того, как далеко друг от друга находятся детекторы и их наблюдатели. Один может быть в Нью-Йорке, другой в Лос-Анджелесе, а источник фотонов — где-то посередине.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 31. Как возникает неравенство Белла. Если бы скрытые переменные были локальными, то частота появления ошибок (отклонение от полной корреляции) в экспериментальной обстановке (г) была бы равна, самое большее, сумме частот появления ошибок в двух обстановках (б) и (в).

Если локальность справедлива, если постулируемые скрытые переменные, которые заставляют фотоны принимать определенные направления поляризации, требуемые ситуацией, локальны, то мы можем с полной уверенностью говорить: что бы вы ни делали с детектором Джо, это не может изменять сообщение Мо — во всяком случае, не мгновенно. И наоборот. Таким образом, если, начав с параллельных установок, наблюдатель Джо поворачивает детектор Джо на угол А и если наблюдатель Мо одновременно поворачивает детектор Мо на тот же угол в противоположную сторону (так что детекторы теперь расположены под углом друг к другу, рис. 32, г), то какова должна быть частота появления ошибок? Если справедливо предположение локальности скрытых переменных, то действие каждого наблюдателя приводит, в среднем, к одной ошибке на четыре наблюдения, так что суммарная частота появления ошибок составит 2 на четыре наблюдения. Однако может случиться, что ошибка Джо время от времени погашает ошибку Мо. Таким образом, частота появления ошибок будет меньшей или равной 2/4 — это и есть неравенство Белла. Однако квантовая механика предсказывает частоту появления ошибок 3/4. (Доказательство этого выходит за рамки данной книги.) Итак, теорема Белла гласит: теория локальных скрытых переменных несовместима с квантовой механикой.

Неравенства Белла подвергались экспериментальному исследованию. В 1972 г. физики из Университета Беркли Джон Клаузер и Стюарт Фридман показали, что неравенства Белла действительно нарушаются, и квантовая механика реабилитирована. Затем Аспект своим экспериментом доказал, что между двумя детекторами вообще не может быть никаких локальных сигналов.

Заметьте, что работа Белла (а также работа Бома, поскольку она привела к идее измерения поляризационной корреляции) подготовила почву для эксперимента Аспекта, утвердившего нелокальность в квантовой механике. Теперь вы можете оценить, почему на конференции по физике в 1985 г. группа физиков пела на мотив «Колокольчики звенят» («Jingle Bells») такие слова:

Singlet Bohm, singlet Bell
Singlet all the way.
Oh, what fun it is to count
Correlations every day.
(Синглет Бом, синглет Белл, всю дорогу синглет.
Ах, как весело каждый день считать корреляции.)

Согласно теореме Белла и эксперименту Аспекта, если скрытые переменные существуют, они должны быть способны мгновенно воздействовать на скоррелированные квантовые объекты, даже если они находятся в разных концах галактики. Когда в эксперименте Аспекта один экспериментатор изменяет настройку своего детектора, скрытые переменные управляют не только фотоном, достигающим этого детектора, но и его далеким партнером. Скрытые переменные способны действовать нелокально. Теорема Белла разрушает догму локальных причины и следствия, принятую в классической физике. Даже если вводить скрытые переменные, чтобы найти причинную интерпретацию квантовой механики, как это делает Дэвид Бом, эти скрытые переменные должны быть нелокальными.

Дэвид Бом сравнивает эксперимент Аспекта с видением рыбки на двух разных экранах двух телевизоров. Что бы ни делала одна рыбка, делает и другая. Если считать изображения рыбки первичной реальностью, это кажется странным, но с точки зрения «реальной» рыбки, все очень просто.

Аналогия Бома напоминает аллегорию Платона о тенях в пещере, но есть одно различие. В теории Бома свет, который проецирует изображение реальной рыбки, — это не свет творческого сознания, а свет холодных, причинных скрытых переменных[41]. Согласно Бому, все, что происходит в пространстве-времени, определяется тем, что происходит в нелокальной реальности за пределами пространства-времени. Если бы это было так, то наши свободная воля и творческая способность, в конечном счете, были бы иллюзиями, и человеческая драма не имела бы никакого смысла. Идеалистическая интерпретация обещает прямо противоположное: жизнь наполнена смыслом.

Это немного похоже на разницу между кино и сценической импровизацией. В фильме действие и диалог определены и закреплены, а в живой импровизации возможны вариации.

Согласно идеалистической интерпретации, нарушение неравенств, описанных Беллом, означает нелокальную корреляцию между фотонами. Для объяснения не нужны скрытые переменные. Разумеется, чтобы коллапсировать волновую функцию нелокально скоррелированных фотонов, сознание должно действовать нелокально.

Если вернуться к аналогии Бома с рыбкой и ее изображениями на двух телевизорах, то идеалистическая интерпретация согласна с Бомом в том, что рыбка существует в другом порядке реальности; однако этот порядок — трансцендентный порядок в сознании. «Реальная» рыбка — это форма возможности, уже имеющаяся в сознании. В акте наблюдения изображения рыбки одновременно возникают в мире проявления как субъективный опыт наблюдения.

Возьмем еще одну грань эксперимента Аспекта. Этот эксперимент и концепция квантовой нелокальности позволили некоторым людям надеяться, что дело тем или иным образом касается нарушения причинности — идеи, что причина всегда предшествует следствию. Не обязательно. Поскольку каждый наблюдатель в эксперименте Аспекта всегда видит неупорядоченную смесь 50—50 поляризаций A и Р, с их помощью невозможно посылать сообщение. Видимая нами корреляция между данными обоих наблюдателей появляется после того, как мы сравним два набора данных. Только тогда ее значение возникает в наших умах. Поэтому теорема Белла и эксперимент Аспекта подразумевают не нарушение причинности, а то, что одновременно происходящие события в нашем пространстве-времени можно осмысленно относить к общей причине, находящейся в нелокальной сфере вне пространства и времени. Эта общая причина — акт нелокального коллапса волновой функции сознанием. (То обстоятельство, что значение обнаруживается постфактум, чрезвычайно важно и будет снова всплывать в этой книге[42].).

Эксперимент Аспекта показывает не передачу сообщения, а коммуникацию в сознании, общность, вдохновляемую общей причиной[43]. Психолог Карл Юнг ввел в обиход термин синхроничность для описания иногда переживаемых людьми значащих совпадений — совпадений, которые случаются без причины, за исключением, возможно, общей причины в трансцендентной сфере. Нелокальность эксперимента Аспекта точно соответствует данному Юнгом описанию синхроничности: «Синхроничные феномены доказывают одновременное происшествие значимых эквивалентностей в разнородных, причинно не связанных процессах; иными словами, они доказывают, что содержание, воспринимаемое наблюдателем, может в то же самое время быть представленным внешним событием, без всякой причинной связи между ними. Из этого следует, что либо психика не может быть локализована во времени, либо что пространство вторично по отношению к психике». Далее Юнг высказывает, на наш взгляд, поразительную догадку: «Поскольку психика и материя содержатся в одном и том же мире и, более того, постоянно соприкасаются друг с другом, и, в конечном счете, основываются на непредставимых трансцендентных факторах, не только возможно, но даже вполне вероятно, что психика и материя — это два разных аспекта одной и той же вещи». Эта характеристика будет полезна в нашем рассмотрении проблемы ума-мозга.

Если синхроничность все еще кажется вам неясной концепцией, возможно, делу поможет следующая история. Рэбби шел по городской площади, когда на него с балкона внезапно упал человек. Поскольку падение человека было прервано рэбби, с ним ничего не случилось, но у бедного рэбби была сломана шея. Так как рэбби был уважаемым мудрым человеком, который всегда учился сам и учил других на собственном жизненном опыте, его последователи спрашивали: «Рэбби, какой урок в том, что ваша шея сломана?» Рэбби отвечал: «Ну, обычно говорят — что посеешь, то и пожнешь. Посмотрите, что случилось со мной. Человек падает с балкона, и я ломаю себе шею. Кто-то сеет, а кто-то пожинает». Это синхроничность.

Так же обстоит дело и с двумя скоррелированными фотонами или электронами, или с любой другой квантовой системой. Вы наблюдаете один из них, и это мгновенно действует на другой, поскольку нелокальное сознание синхронично коллапсирует их волновые функции.

У Юнга был термин для обозначения трансцендентной сферы сознания, где находится общая причина синхронных событий — коллективное бессознательное. Оно называется «бессознательным» потому, что в норме мы обычно не осознаем нелокальной природы этих событий. Юнг эмпирически обнаружил, что, в дополнение к открытому Фрейдом личному бессознательному, существует надличностный коллективный аспект нашего бессознательного, который должен действовать вне пространства-времени, то есть быть нелокальным, так как он оказывается независимым от географического происхождения, культуры или времени.

Нелокальные корреляции теоремы Белла и эксперимента Аспекта — это акаузальные (беспричинные) совпадения, и их смысл — как и в случае синхроничных событий — всегда возникает постфактум, когда наблюдатели сравнивают свои данные. Если эти корреляции представляют собой примеры описанной Юнгом синхроничности, тогда связанный с этим аспект нелокального сознания должен быть родственным юнговскому коллективному бессознательному. Когда мы наблюдаем квантовый объект, наше нелокальное сознание коллапсирует его волновую функцию и выбирает результат коллапса, но мы обычно не осознаем нелокальности коллапса и выбора. Мы продолжим обсуждение этого вопроса в главе 14.

Физика становится связующим звеном с психологией.

Моя интерпретация квантовой механики открывает путь для применения физики в психологии. Однако может быть полезно дальнейшее обсуждение этой интерпретации, поскольку в пылу спора рождается понимание.

Если мы не осознаем действий нелокального сознания, то не является ли нелокальное сознание еще одним ненужным допущением, наподобие допущения скрытых переменных? Хотя, безусловно, можно считать нелокальное сознание аналогичным скрытым переменным, с тем же успехом можно было бы допускать, что идеалистическая интерпретация предлагает новый способ понимания скрытых переменных. Нелокальное сознание не составляет причинных параметров, как их представлял себе Бом, а действует через нас; или, правильнее, оно и есть мы — только в тонко замаскированной форме (и, как свидетельствуют мистики всех времен, человек способен в большей или меньшей степени проникать через эту маскировку). Кроме того, нелокальное сознание действует не с причинной непрерывностью, но с творческой дискретностью — от момента к моменту, от события к событию, как когда коллапсирует квантово-волновая функция ума-мозга. Дискретность, квантовый скачок — это неотъемлемая составная часть творчества; именно скачкообразный выход из системы необходим сознанию, чтобы видеть себя, как при самоотнесении.

Одно время вероятностная квантовая механика побуждала философов по-новому смотреть на проблему свободной воли. Однако если вы до сих пор верите в материализм, вероятность дает только бледное подобие свободной воли. Когда вы стоите на Т-образном перекрестке, куда вам следует двигаться? Определяется ли ваш свободный выбор квантово-механическими вероятностями или представляет собой результат какого-то классического детерминизма, действующего в вашем сознании? Разница не столь важна. Существуют другие ситуации, где в игру вступает настоящая свобода выбора.

Возьмем творческую работу. В творчестве мы постоянно совершаем скачки, которые выбрасывают нас из контекста нашего прошлого опыта. В этих случаях мы должны пользоваться свободой, чтобы быть открытыми к новому контексту.

Или возьмите случай, когда вам приходится принимать моральное решение. Религиозные кредо могут предполагать, что моральные ценности должны диктоваться авторитетным источником, однако более внимательное рассмотрение процесса, посредством которого человеческие существа принимают моральные решения, показывает, что подлинно моральное решение, основанное на вере и ценностях, требует реальной свободы выбора — свободы изменять контекст ситуации.

В качестве примера рассмотрим борьбу за независимость от так называемого благосклонного имперского правления. Обычные насильственные восстания быстро становятся неэтичными — разве не так? Тем не менее Ганди удалось добиться свержения власти Британской империи, потому что он был способен менять контекст борьбы Индии за независимость, раз за разом используя свое единственное оружие: творческий выбор. Его методами были ненасильственный протест против империалистов и отказ от сотрудничества с правительством — эти методы были действенными и, в то же время, этичными.

Важнее всего, возьмем восприятие значения, составляющее общую особенность многих интересных явлений в субъективной сфере. На столе перед вами лежит книга. Человек берет ее и издает бессмысленный звук, целенаправленно привлекая к ней ваше внимание. Вдруг вы понимаете значение его поведения. Он произносит на своем языке слово «книга». Как в вашем сознании возникло значение его действия? Это связано с нелокальностью — со скачком из вашей локальной системы пространства-времени.

Удивительная природа этой коммуникации может быть не очевидной для вас, поскольку она столь привычна. Однако представьте себе, что вы — слепоглухая от рождения юная Хелен Келлер. Когда Энни Салливэн поочередно опускала руку Хелен в воду и писала пальцем на ее ладони слово «вода», она использовала тот же контекст коммуникации, как в вышеприведенном примере со словом «книга». Хелен, должно быть, думала, что ее учительница сошла с ума, пока до нее не дошел смысл действий Энни — пока она не совершила скачка из своего существующего контекста в новый контекст.

«Чем больше вселенная кажется понятной, тем больше она кажется лишенной смысла», — пишет лауреат Нобелевской премии Стивен Уайнберг в заключении своей популярной книги о космологии. Мы согласны с этим. Такие концепции, как нелокальное и объединяющее сознание, и идея нелокального коллапса делают вселенную менее понятной для материалистического ученого. Эти понятия также делают вселенную гораздо более осмысленной для всякого другого.

Дальновидение как нелокальный квантовый эффект.

Согласно идеалистической интерпретации, наблюдение квантовых нелокальных корреляций также очевидное проявление нелокальности сознания. Можем ли мы поэтому находить подтверждение квантовой нелокальности в субъективном опыте? Существуют ли такие свидетельства? Да. Такие свидетельства спорны, но интересны.

Представьте себе, что перед вашим мысленным взором появляется изображение статуи, которую вы никогда не видели, причем так явственно, что вы можете ее нарисовать. Далее, представьте себе, что ваш друг действительно смотрит на статую в тот самый момент, когда ее изображение появляется у вас в голове. Это было бы телепатией, или дальновидением, и вполне могло бы быть примером коммуникации через посредство нелокального сознания.

Скептический ученый, возможно, заподозрит, что вам заранее известно, что будет рассматривать ваш друг. Поэтому предположите, что два исследователя с помощью компьютера организовали эксперимент так, что ни вы, ни ваш друг (и, если на то пошло, ни сами исследователи) не знали бы заранее, какой объект будет рассматриваться, а знали бы только время, когда должна происходить телепатическая передача.

Скептик все равно может возражать, что рисунок допускает разные интерпретации. Можете ли вы объективно решить, действительно ли ваш рисунок соответствует тому, что видел ваш друг? Поэтому исследователи используют беспристрастных судей — или, даже лучше, компьютер — для сравнения десятков ваших рисунков с десятками мест, которые видит ваш друг. Надеялись бы вы на то, что скептически настроенный ученый изменит свою точку зрения на телепатию?

Такие эксперименты проводились во многих различных лабораториях, и положительные результаты были получены с испытуемыми как обладавшими, так и не обладавшими парапсихическими способностями. Корреляции по-прежнему сохранялись. Тогда почему же телепатия все еще не признана в качестве научно обоснованного открытия? Одна причина, с научной точки зрения, состоит в том, что данные по экстрасенсорному восприятию (ЭСВ) не являются строго воспроизводимыми — они воспроизводимы только статистически. В связи с этим, существует мнение, что если бы ЭСВ было возможно, мы могли бы каким-то образом передавать с его помощью значащие сообщения, что создавало бы хаос в упорядоченном мире причинности. Однако самой важной причиной скептицизма в отношении ЭСВ может быть то, что оно, по-видимому, не связано ни с какими локальными сигналами, воспринимаемыми нашими органами чувств, и потому запрещено материальным реализмом.

Можно попытаться объяснить данные по дальновидению как переживания нелокальной корреляции, возникающие в нашем опыте потому, что наш ум имеет квантовую природу. (Если необходимо, ненадолго откажитесь от своего неверия.) С точки зрения квантовой нелокальности, которую продемонстрировал эксперимент Аспекта, проблема ЭСВ, по-видимому, состоит в выборе. Только два скоррелированных телепата, подобно двум фотонам в эксперименте Аспекта, нелокально разделяют информацию. В том эксперименте то, что фотоны скоррелированы, показывает выбор экспериментальной обстановки, источника фотонов и значения, приписываемого данным. Аналогичным образом, корреляция экстрасенсов в эксперименте по дальновидению должна быть связана с подготовкой эксперимента, обстановкой и значением, приписываемым данным.

И беспричинность, и значение в дальновидении (и, возможно, в ЭСВ в целом) решительно свидетельствуют в пользу понимания этих феноменов как событий синхроничности, вызываемых нелокальным квантовым коллапсом. Вспомните, что причина, по которой нелокальный квантовый коллапс не противоречит принципу причинности, состоит в том, что он не допускает передачу сообщений.

Так же это могло бы быть и с дальновидением. Возможно, нелокальная коммуникация между экстрасенсами не связана с передачей полезной информации. Корреляция между отдаленным видением одного экстрасенса и рисованием скоррелированного с ним другого экстрасенса носит статистический характер, и значение коммуникации становится очевидным только после сравнения рисунка с рассматривавшимся местом. Точно так же в эксперименте Аспекта значение коммуникации между скоррелированными фотонами становится явным только после сравнения двух наборов отдаленных друг от друга наблюдений.

Недавний эксперимент мексиканского нейрофизиолога Джакобо Гринберга-Зильбербаума и его коллег прямо поддерживает идею нелокальности в человеческом уме-мозге — этот эксперимент представляет собой мозговой эквивалент эксперимента Аспекта с фотонами. Двух испытуемых просили общаться в течение тридцати или сорока минут, пока они не начинали чувствовать «общение напрямую». Затем они входили в отдельные клетки Фарадея (боксы из металлической сетки, блокирующие все электромагнитные сигналы). Теперь одному испытуемому без ведома его партнера предъявляли мигающий световой сигнал, который приводил к появлению у него в мозге «вызванного потенциала» (электрофизиологической реакции на сенсорный стимул, регистрируемой с помощью ЭЭГ). Но, как ни удивительно, пока партнеры по эксперименту поддерживали свое «общение напрямую», в мозге второго испытуемого также проявлялась электрофизиологическая активность, названная «потенциалом переноса», весьма сходная по своей форме и силе с вызванным потенциалом в мозге первого испытуемого, подвергавшемся стимуляции. (По контрасту с этим у испытуемых из группы контроля не было никакого потенциала переноса.) Простое объяснение этих результатов — квантовая нелокальность: в силу свой квантовой природы два ума-мозга действуют как нелокально скоррелированная система, в которой корреляция устанавливается и поддерживается через посредство нелокального сознания.

Важно отметить, что ни у кого из испытуемых, участвовавших в эксперименте, не было какого-либо сознательного опыта, связанного с появлением потенциала переноса. Таким образом, не происходило никакой передачи информации на субъективном уровне, и принцип причинности никак не нарушался. Нелокальный коллапс и последующее сходство вызванных потенциалов и потенциалов переноса следует рассматривать как событие синхроничности; значимость корреляции становится ясной только после сравнения потенциалов, Это похоже на ситуацию в эксперименте Аспекта.

Можно ли также найти свидетельства нелокальности во времени? Есть ли какая-то доля истины в так называемых случаях предвидения, которые порой становятся известными общественности? Например, утверждают, что кто-то предвидел убийство Роберта Кеннеди. Эксперимент с предвидением трудно планировать заранее. Поэтому я не вижу особого смысла спорить о том, действительно ли у определенного экстрасенса было подлинное предвидение или нет. Однако существует умный анализ парадокса кошки Шрёдингера, который, по крайней мере с наивной точки зрения, влечет за собой идею нелокальности во времени. Согласно тому, что мы ранее говорили о необходимости сознания для коллапса дихотомии живой/мертвой кошки, до тех пор пока мы не наблюдаем кошку, она находится в неопределенном промежуточном состоянии. Предположим, что мы посыплем пол вокруг клетки сажей и устроим так, чтобы автоматическое устройство открыло ящик по истечении часа. Предположим, что мы приходим еще через час и обнаруживаем, что кошка жива. Вопрос: будут ли на саже видны следы кошки? Если да, то как кошка оставила эти следы? Ведь час назад кошка все еще находилась в неопределенном состоянии[44]. Идея нелокальности во времени дает самый легкий способ объяснения парадокса — так, как это предлагает эксперимент отложенного выбора.

Переживания выхода из тела (внетелесный опыт).

Существуют ли какие-то другие парапсихологические феномены помимо дальновидения, которые можно объяснять с помощью квантовой/идеалистической модели сознания? Хотя пока еще рано определенно говорить, что это так, есть указания, которые предполагают, что нам лучше оставаться непредвзятыми в этом вопросе.

Многие люди заявляют, что они действительно переживали выход из своего тела. Во время таких вылазок они могут навещать друзей, наблюдать хирургическую операцию, проводимую на их собственном теле, или даже путешествовать в отдаленные места. Этот феномен называется «внетелесным опытом» (ВТО). Сходство ВТО с переселением «я» ума за пределы тела бесспорно, но как такое может быть? Это очень похоже на дуализм ума-тела.

Реальность внетелесного опыта как подлинного феномена сознания все меньше подвергается сомнению. Возьмем, например, книгу Майкла Сэйбома (Michael Sabom) «Воспоминания смерти», где сообщается о значимых и систематических исследованиях ВТО в связи с переживаниями близости смерти. Как кардиолог, имеющий доступ к медицинским картам, Сэйбом располагал уникальной возможностью проверять многие технические подробности в отчетах пациентов о реанимационных мероприятиях, проводившихся с их практически мертвыми телами. Его пациенты очень точно описывали процедуры, которые явно были вне поля зрения их физических тел.

Поскольку эти пациенты имели длительный опыт неоднократных госпитализаций и были хорошо знакомы с медицинскими процедурами, было бы не слишком удивительно, если бы они делали успешные догадки на основании этих знаний. Чтобы исключить такую возможность, Сэйбом использовал контрольную группу пациентов с такими же медицинскими историями, включая околосмертные состояния не переживавших ВТО. Когда этих пациентов спрашивали, что, по их мнению, происходило в реанимационной палате за то время, пока они находились на пороге смерти, они давали очень неточные ответы, которые, даже в общем, очень мало соответствовали фактам. Первоначально будучи скептиком, Сэйбом чрезвычайно тщательно проводил свои исследования и оценивал их результаты в соответствии со строгими стандартами методологии современной экспериментальной психологии.

Может ли ум действительно покидать тело? В таких парапсихологических феноменах, как ВТО, дело, определенно, выглядит именно так. Этот правомерный вопрос нельзя бесцеремонно отбрасывать, ссылаясь на галлюцинации, как иногда пытаются делать привязанные к локальности материалистические ученые. Сэйбом, который весьма тщательно исследовал вопрос о том, имеет ли ВТО галлюцинаторную природу, заявлял следующее: «В отличие от ОСО [околосмертного опыта], аутоскопические галлюцинации [видение самого себя] включают в себя: 1) восприятие физическим телом ("оригиналом") своего проецируемого образа ("двойника"); 2) непосредственное взаимодействие между "оригиналом" и "двойником"; 3) воспринимаются как нереальные; и 4) как правило, вызывают отрицательные эмоции[45]. По этим причинам аутоскопические галлюцинации, по-видимому, не могут служить правдоподобным объяснением ОСО».

Честно говоря, когда я впервые узнал о ВТО в начале 1980-х гг., то был весьма впечатлен этим и другими исследованиями и начал искать какой-то альтернативный способ понимания этого феномена, который позволил бы мне объяснять его с научной точки зрения — не ссылаясь ни на галлюцинации, ни на переселение ума. Так или иначе, разговор о том, что бесплотные умы, или астральные тела, как их называют в определенных кругах, наблюдают, как их физические тела подвергаются хирургическим операциям, представлялся мне неубедительным и упрощенческим объяснением того, что я мог принимать только как субъективное восприятие оптической иллюзии.

Чтобы пояснить это различие, возьмем пример общеизвестной оптической иллюзии. Меня всегда восхищала иллюзия луны: тот факт, что луна на горизонте выглядит в природе значительно больше, чем на фотографии. Подробные эксперименты, проводившиеся учеными, равно как и моя собственная нестрогая возня с этим феноменом, убедили меня в том, что он связан с иллюзией размера. Когда луна стоит над горизонтом, мозг ошибочно воспринимает ее как находящуюся на большем расстоянии, чем когда она в зените, и вносит поправки, заставляя изображение выглядеть больше.

Меня продолжала преследовать мысль, что ВТО должен быть какой-то разновидностью иллюзии, но чего? Тем временем я также изучал литературу по дальновидению. Внезапно мне пришло в голову, что ВТО должен быть иллюзорным построением дальновидения, которое представляет собой нелокальное видение вне физического поля зрения человека. С объективной точки зрения, пациенты Сэйбома, находившиеся на пороге смерти, делали именно это. Но почему иллюзия нахождения вне тела?

Когда очень маленькие дети видят или слышат что-либо, находящееся вне их поля чувственного восприятия, они испытывают затруднение, обратное тому, с которым сталкивается взрослый дальновидящий. Это детское затруднение — затруднение в экстериоризации вселенной — возникает от того, что все наше осознание внешнего мира, в действительности, происходит у нас в голове, поскольку зрительные и слуховые образы формируются в нашем мозгу. Постепенно, используя в первую очередь свои чувства осязания и вкуса, дети учатся экстериоризировать мир. У них развивается избирательное восприятие, позволяющее им распознавать отдаленные видимые или слышимые объекты.

У взрослого человека незнакомый опыт дальновидения объекта вне зрительного поля должен вызывать значительно больший когнитивный хаос, чем детский опыт. Созданная обусловливанием и прочно укоренившаяся система восприятия взрослого человека говорит, что объект находится где-то в другом месте; поэтому для того, чтобы его «видеть», нужно быть «там». Как в случае иллюзии луны, мозг ошибочно интерпретирует нелокальное дальновидение как опыт выхода из тела. Так что если человек наблюдает, как его оперируют под общим наркозом, что в норме невозможно, его душа, или астральное тело, должна находиться вблизи потолка или в другом конце комнаты — поскольку именно оттуда, как ему кажется, он воспринимает происходящее.

Как только я понял, что ВТО может быть феноменом дальновидения, завеса спала. Наконец у меня было объяснение ВТО, которое могло удовлетворить скептицизм ученого. Ключом к разрешению парадокса является нелокальность нашего сознания.

Кстати, если вы испытываете скептицизм в отношении нелокальности дальновидения и считаете, что оно может опосредоваться какими-то еще не обнаруженными локальными сигналами, то вам следует знать, что исследователи, в особенности в России, много лет занимались поиском таких сигналов и ничего не нашли. В некоторых из их экспериментов экстрасенсы должны были демонстрировать свои способности к ЭСВ, сидя в клетке Фарадея, но эти экранирующие клетки, судя по всему, не оказывают никакого заметного воздействия на ЭСВ.

Кроме того, локальные сигналы распространяются от своего источника в окружающем пространстве, так что их интенсивность должна уменьшаться по мере удаления от источника. По контрасту с этим, при нелокальной коммуникации не наблюдается такого ослабления. Поскольку имеющиеся данные свидетельствуют об отсутствии ослабления дальновидения с расстоянием, дальновидение должно быть нелокальным. Поэтому логично заключать, что парапсихические феномены, наподобие дальновидения и внетелесного опыта, представляют собой примеры нелокального действия сознания.

Любые попытки отбрасывать непонятое явление, просто объясняя его как галлюцинацию, становятся неактуальными, если можно применить непротиворечивую научную теорию. Квантовая механика поддерживает подобную теорию, предоставляя решающие доводы в пользу нелокальности сознания; она бросает эмпирический вызов догме локальности как универсального ограничивающего принципа.

Пожалуй, еще более удивительно то, что идея нелокальности сознания разрешает не только парадоксы экстрасенсорного восприятия, но, как мы увидим в следующей главе, также парадоксы обычного восприятия.

По всей вероятности, по мере того, как будет становиться ясным, что теорема Белла и эксперимент Аспекта действительно возвестили кончину материального реализма, сопротивление ученых признанию действительности экспериментов по дальновидению и других парапсихических феноменов пойдет на убыль. На недавней конференции Физического Общества кто-то услышал, как один физик сказал другому: «Только того, у кого каменные мозги, может не волновать теорема Белла». Что еще более воодушевляет, опрос физиков, участвовавших в конференции, показал, что теорема Белла волнует 39% из них. Учитывая такой высокий процент, вполне можно ожидать, что идеалистическая парадигма физики получит беспристрастную оценку.

ГЛАВА 9. ПРИМИРЕНИЕ РЕАЛИЗМА И ИДЕАЛИЗМА.

Материальный реализм невозможно спасти. Тогда нужно решить два важных вопроса: во-первых, почему макроскопическая вселенная выглядит столь реальной? Во-вторых, как мы можем заниматься наукой без какой-либо разновидности реализма? Решение состоит во включении материального реализма в монистический идеализм. Прежде чем говорить о том, как это можно сделать, давайте подумаем о том, почему вообще требуется интерпретация квантовой механики. Почему для ее понимания нужна философия? Почему она не может говорить сама за себя? Вот краткий перечень причин:

1. Состояние квантовой системы определяется уравнением Шредингера, но решение этого уравнения — волновая функция — не связано напрямую ни с чем, что мы наблюдаем. Поэтому первый вопрос интерпретации касается того, что представляет волновая функция: единичный объект? группу сходных событий? ансамбль объектов? Квадрат волновой функции определяет вероятности, но как мы должны понимать вероятности? Это требует интерпретации. Мы предпочитаем интерпретацию в терминах единичного объекта, но это, по-прежнему, вопрос философии.

2. Квантовые объекты подчиняются принципу неопределенности Гейзенберга: невозможно одновременно и точно измерять пары сопряженных переменных, например положение и импульс. Заключается ли дело только в измерении (в том, что квантовые зонды передают объекту, который они измеряют, неконтролируемое количество энергии), или же принцип неопределенности происходит от природы вещей? Принцип неопределенности возникает из природы волновых пакетов, которые нам приходится конструировать, чтобы выводить из волн локализованные частицы. И опять, этот вопрос зависит от интерпретации и философии.

3. Парадокс корпускулярно-волнового дуализма — то, что квантовые объекты имеют и аспекты волн, и аспекты частиц, — нуждается в решении, что означает интерпретацию и философию.

4. Какой физической реальностью — если вообще какой-либо — могла бы обладать когерентная суперпозиция? Можно ли действительно разрешить парадокс кошки Шрёдингера без серьезного рассмотрения такого вопроса? А его рассмотрение неизбежно связано с интерпретацией и метафизикой.

5. Действительно ли дискретность и квантовые скачки — это подлинно фундаментальные аспекты поведения квантовых систем? В частности, мы изобразили коллапс волновой функции или когерентной суперпозиции в ситуации измерения как дискретное событие. Но необходим ли коллапс? Нельзя ли найти интерпретацию, которая избегает коллапса и, потому, избегает дискретности? Отметьте, что мотивацией для поиска такой интерпретации служит желание укрепить философскую позицию — позицию реализма.

6. Принцип соответствия Бора утверждает, что при определенных условиях (например, для очень близких энергетических уровней в атомах) квантово-механические предсказания сводятся к предсказаниям классической механики. Это гарантирует возможность использования классической механики для того, чтобы делать предсказания в большинстве ситуаций, но гарантирует ли это, что измерительные приборы ведут себя классическим образом, когда это необходимо? Некоторые физики (все они — реалисты) полагают, что это вопрос философии.

7. Теорема Белла и эксперимент Аспекта вынуждают нас спрашивать: как нам следует интерпретировать смысл квантовой нелокальности? Это имеет крайне серьезные последствия для нашей философии.

Материальный реализм, загоняемый в угол квантовой механикой, оказывается беспомощным всякий раз, когда встает вопрос о природе квантовой реальности — будь то в связи с принципом неопределенности, корпускулярно-волновым дуализмом, или когерентными суперпозициями. Всякий раз, когда мы задаемся вопросом, существует ли какой-то другой вид реальности за пределами материальной реальности, мы ставим материальный реализм в неприятное положение. Точно так же, подлинная дискретность указывает на трансцендентный порядок реальности и, таким образом, крушение материального реализма.

Парадоксы квантового измерения (например, парадокс кошки Шредингера) создают для материального реализма непреодолимые трудности. Материально реальная кошка, не имеющая для своего существования никакого другого порядка реальности, должна лицом к лицу сталкиваться с проблемой когерентной суперпозиции. Может ли кошка действительно быть живой и мертвой в одно и то же время?

Наконец, решающий вызов материальному реализму бросает нелокальность Белла—Аспекта. Есть только две альтернативы, и ни одна из них не совместима со строго материалистической философией. Очевидно, что отказ от локальности в пользу сверхсветовых сигналов в сфере, лежащей за пределами пространства-времени, равно как и допущение нелокальных скрытых переменных, — это скачок за пределы материального порядка. Отказ от строгой объективности, или признание любого рода роли сознательного наблюдения, относит материальный реализм к разряду устаревших теорий, куда входят плоская земля, эфир и флогистон (так и не обнаруженная субстанция, предполагавшаяся в качестве действующего начала теплоты и света при горении)[46].

Можно ли примирить теорию множественных миров с идеализмом?

Все разнообразные модели, предлагавшиеся для разрешения парадокса кошки Шрёдингера, несостоятельны, за исключением трех — теории множественных миров, теории нелокальных скрытых переменных и предлагаемой здесь теории, основанной на монистическом идеализме. Из обсуждений в предыдущей главе вы можете видеть достаточные основания для постановки под вопрос интерпретации с привлечением скрытых переменных. Здесь идеализм имеет явный перевес. Может ли идеализм претендовать на преимущество и перед теорией множественных миров?

Теория множественных миров пытается разрешать затруднения, создаваемые парадоксом кошки Шрёдингера, постулируя, что вселенная разделяется на две ветви: одну, с мертвой кошкой и печальным наблюдателем, и другую, где кошка жива и наблюдатель весел. Однако попробуйте использовать эту теорию для разрешения парадокса квантовой нелокальности. Измерение одного электрона по-прежнему расщепляет мир скоррелированного с ним второго электрона, и так же мгновенно. Таким образом, эта интерпретация, по-видимому, ставит под угрозу локальность и, значит, в конечном счете, не поддерживает материальный реализм.

Даже хотя теория множественных миров не помогает поддерживать материальный реализм, ее, несомненно, следует считать жизнеспособной альтернативой идеалистической интерпретации. Но эта теория (подобно теории нелокальных скрытых переменных) отказывается от многих революционных аспектов Копенгагенской интерпретации. Напротив, монистический идеализм начинается там, где Копенгагенская интерпретация становится расплывчатой; он прямо провозглашает, что квантовые волны или когерентные суперпозиции реальны, но существуют в трансцендентной сфере за пределами материальной реальности[47].

В действительности, идею множественных миров легко включить в идеалистическую интерпретацию. Если внимательно рассмотреть теорию множественных миров, обнаруживается, что она использует сознательное наблюдение. Например, как определяется, когда происходит разветвление вселенной? Если это происходит при измерении, значит теория, согласно определению измерения, включает в себя роль наблюдателя.

В соответствии с идеалистической интерпретацией, когерентные суперпозиции существуют в трансцендентной сфере как бесформенные архетипы материи. Предположим, что параллельные вселенные теории множественных миров имеют не материальное, а архетипическое содержание. Предположим, что они представляют собой вселенные ума. Тогда вместо того чтобы говорить, что каждое наблюдение отделяет ветвь материальной вселенной, мы можем сказать, что каждое наблюдение создает причинный путь в ткани возможностей в трансцендентной сфере реальности. Как только совершается выбор, из мира проявления исключаются все пути, кроме одного.

Смотрите, как этот способ переинтерпретации формализма множественных миров избавляется от дорогостоящего разрастания материальных вселенных.

Привлекательная особенность теории множественных миров заключается в том, что существование многих миров делает немного более приятным применение квантовой механики ко всему космосу. Поскольку квантовая механика — это вероятностная теория, физики испытывают неудобство при мысли о волновой функции всей вселенной, о которой, например, говорит Хоукинг. Они сомневаются в том, можно ли приписывать смысл такой волновой функции, если кроме нее ничего не существует. Теория множественных миров — даже в трансцендентной области — помогает справляться с этой проблемой.

Теперь можно ответить на подлинно космологический вопрос: как космос существовал в течение последних пятнадцати миллиардов лет, если большую часть этого времени не было никаких сознательных наблюдателей, которые могли бы коллапсировать волновые функции? Очень просто. Космос никогда не возникал в конкретной форме и никогда не остается неизменным. Прошлые вселенные, одну за другой, невозможно видеть как картины на холстах, из которых развертывается во времени нынешняя вселенная, хотя, если подумать, эта развертывающаяся вселенная — как раз то, как изображает ситуацию материальный реализм.

Я предполагаю, что вселенная существует как бесформенная потенция в множестве возможных ветвей в трансцендентной сфере и становится проявленной только когда ее наблюдают сознательные существа. Конечно, здесь имеется тот же круговой характер, который дает начало самоотнесению, обсуждавшемуся в главе 6. Именно эти самосоотносительные наблюдения намечают причинную историю вселенной, отвергая бесчисленные параллельные альтернативы, которые никогда не достигают материальной реальности.

Такая интерпретация нашей космологической истории может помочь объяснению загадочного аспекта эволюции жизни и разума, а именно того, что существует лишь очень малая вероятность эволюции жизни из добиологической материи путем благоприятных мутаций, ведущих к появлению человека. Как только мы признаем, что биологическая мутация (включая мутацию добиологических молекул) представляет собой квантовое событие, мы понимаем, что вселенная расщепляется в каждом таком событии в трансцендентной сфере, становясь множеством ветвей, пока в одной из ветвей не появляется сознательное существо, способное смотреть с осознанием и совершать квантовое измерение. В этой точке причинный путь, ведущий к этому сознательному существу, схлопывается в пространственно-временную реальность. Джон Уиллер называет такой сценарий замыканием контура значения «соучастием наблюдателя». Значение возникает во вселенной, когда ее наблюдают сознательные существа, выбирая причинные пути из бесконечного множества трансцендентных возможностей.

Если это звучит так, будто мы восстанавливаем антропоцентристскую точку зрения на вселенную, пусть будет так. Пришло время, и появился контекст для сильной формулировки антропного принципа — идеи, согласно которой «для создания вселенной необходимы наблюдатели». Пора признать архетипическую природу мифов о сотворении мира (содержащихся в Книге Бытия иудео-христианской традиции, в индуистских Ведах и в священных текстах многих других религиозных традиций). Космос создавался ради нас. Подобные мифы совместимы с квантовой физикой и не противоречат ей.

Неправильное понимание во многом возникает из-за того, что мы склонны забывать слова Эйнштейна, сказанные им Гейзенбергу: «То, что мы видим, зависит от теорий, которые мы используем для интерпретации своих наблюдений»[48]. (Конечно, об этом уже говорили Иммануил Кант и Уильям Блейк, но они опережали свое время.) То, как мы реконструируем прошлое, всегда зависит от теорий, которыми мы пользуемся. Например, подумайте о том, как люди смотрели на восход и закат до и после Коперниканской революции. Гелиоцентрическая модель Коперника сместила фокус внимания — мы больше не были центром вселенной. Но теперь волна возвращается. Конечно, мы — не географический центр вселенной, но речь не об этом. Мы — центр вселенной, потому что мы представляем собой ее значение. Идеалистическая интерпретация полностью признает этот динамический аспект прошлого — тот факт, что интерпретация того, что мы видим, подобно мифу, меняется вместе с изменением наших понятий. И мы не должны быть шовинистами: столь же легко можно предположить, что во вселенной, коллапсировавшей в пространственно-временную реальность, имеется возможность эволюции огромнейшего числа разумных, самоосознающих существ на миллиардах и миллиардах планет во всех уголках расширяющейся вселенной.

Как идеалистический космос может создавать видимость реализма?

Если реальность состоит из идей, в конечном счете, проявляемых сознанием, то как объяснить столь большое единодушие? Если в философском споре побеждает идеализм и если философия реализма несостоятельна, то как можно заниматься наукой? Дэвид Бом сказал, что наука невозможна без реализма.

В утверждении Бома есть определенная истина. Но я представлю убедительные логические доказательства того, что суть научного реализма вполне умещается под более широким зонтиком идеализма.

Для полного рассмотрения этого вопроса обратимся к происхождению дихотомии реализма и идеализма в парадоксе восприятия. Художник Рене Магритт изобразил на картине курительную трубку, но подпись под картиной гласила: «Это не трубка». Тогда что же это? Предположим, вы говорите: «Это изображение трубки». Это хороший ответ, но если вы действительно умеете отгадывать загадки, то скажете: «Я вижу образ, вызываемый в моей голове (в мозгу) чувственными впечатлениями изображения трубки». Именно так. Никто никогда не видит картину в художественной галерее. Вы всегда видите картину в своей голове.

Конечно, картина — это не изображенный на ней объект. Карта — это не территория. А есть ли картина вообще? Мы можем с уверенностью утверждать лишь то, что в нашей голове есть какое-то изображение — чисто теоретический образ. В любом событии восприятия мы, в действительности, видим этот теоретический, очень личный образ. Мы допускаем, что объекты, которые мы видим вокруг себя, — это эмпирические объекты общей реальности: совершенно объективные и публичные, полностью доступные эмпирическому изучению. Однако, на самом деле, наше знание о них всегда приобретается субъективными и личными средствами.

Так возникает старая философская загадка относительно того, что реально: теоретический образ, который мы, в действительности, видим — но только частным образом, или эмпирический объект, который мы не видим непосредственно, но в отношении которого мы достигаем общего мнения?

Внутренний и частный характер теоретического образа не был бы проблемой, и не возникало бы никакой заметной дихотомии, если бы всегда существовало однозначное соответствие между этим образом и эмпирическим объектом, которое могли бы непосредственно подтверждать другие люди. Но это не так; существуют оптические иллюзии. Существуют творческие и мистические переживания субъективных образов, которые не обязательно соответствуют чему-либо в непосредственной реальности консенсуса. Поэтому аутентичность теоретических образов сомнительна, и это, в свою очередь, ставит под сомнение и аутентичность эмпирических объектов, поскольку мы никогда не переживаем их без посредства теоретического образа. Таков парадокс восприятия: судя по всему, мы не можем доверять ни подлинности нашего теоретического образа, ни подлинности публичного, эмпирического объекта в реальности консенсуса[49]. Именно из таких парадоксов рождаются философские «измы»,

На протяжении всей истории две школы философии постоянно спорили о том, что действительно реально. Идеалистическая школа считает, что теоретический образ более реален и что так называемая эмпирическая реальность — это только идеи сознания. Напротив, реалисты утверждают, что должны существовать независимые от нас реальные объекты, в отношении которых мы вырабатываем общее мнение.

Каждая из этих точек зрения имеет свои практические применения. Без какой-то формы реализма — предположения о существовании эмпирических объектов, независимых от наблюдателя, — невозможна естественная наука. Согласен. Однако наука в равной мере невозможна без концептуализации и проверки теоретических идей.

Следовательно, нам необходимо преодолеть парадокс. Это сделали философ Готфрид Лейбниц, а потом еще один философ, Бертран Рассел, с помощью, казалось бы, абсурдной идеи: обе точки зрения могли бы быть верны, если бы мы имели две головы, так чтобы эмпирический объект находился внутри одной из них, но снаружи другой. Эмпирический объект был бы снаружи того, что можно было бы называть нашей малой головой, и это подтверждало бы реализм; одновременно объект был бы внутри нашей большой Головы и, таким образом, был бы теоретической идеей в этой большой Голове, что удовлетворяло бы идеалистов. С помощью хитроумного философского маневра объект стал как эмпирическим объектом вне эмпирических голов, так и теоретическим образом внутри всеобъемлющей теоретической Головы.

Вы можете спросить, является ли эта теоретическая большая Голова только теоретической или же обладает какой-то эмпирической реальностью? Дело усложняется, когда мы понимаем, что эта большая Голова заключает в себе все эмпирические малые головы и, таким образом, сама может быть объектом эмпирического изучения. Предположим, что мы принимаем идею этой большой Головы всерьез.

При внимательном рассмотрении мы начинаем думать, что большая Голова не обязательно должна быть отдельной, а может устанавливаться во всех эмпирических головах (то есть нет причин постулировать более, чем одну такую Голову, поскольку она содержит в себе всю эмпирическую реальность; у всех нас может быть одна общая Голова). Предположим, что голова, мозг, составляет часть сознания, которое имеет два аспекта, два разных способа организации реальности: локальный аспект, полностью ограниченный эмпирическим мозгом, и глобальное сознание, которое заключает в себе опыт всех эмпирических объектов, включая эмпирические мозги[50].

В последнем высказывании нетрудно узнать нелокальность. Идея нелокальности придает респектабельность, казалось бы, абсурдным предположениям Лейбница и Рассела. Если вдобавок к локальным способам сбора данных существует нелокальный организующий принцип, связанный с умом-мозгом — нелокальное сознание, — что тогда? Это равносильно тому, что у нас есть две головы, и парадокс восприятия разрешается.

Какими близкими теперь кажутся наши представления о реальности к тому, о чем тысячелетия назад догадывались составители Упанишад:

Оно внутри всего этого,

Оно вне всего этого.

Более того, теперь и идеализм, и реализм могут быть обоснованными. Они оба правы. Ведь если сам ум-мозг — это объект нелокального сознания, заключающего в себе всю реальность, тогда то, что мы называем объективной эмпирической реальностью, находится в этом сознании. Оно представляет собой теоретическую идею этого сознания — и, следовательно, идеализм обоснован. Однако когда это сознание становится имманентным в качестве субъективного опыта в части своего творения (в уме-мозге, находящемся у нас в голове) и смотрит посредством чувственных восприятий на другие локально отдельные части как на объекты, тогда для изучения закономерностей поведения этих частей полезна доктрина реализма.

Теперь зададим важный вопрос: почему существует такое большое единодушие в отношении реальности? Феноменальный мир выглядит неоспоримо объективным по двум причинам. Прежде всего, классические тела имеют огромные массы, а это означает, что их квантовые волны расширяются очень медленно. Малое расширение делает траектории центров масс макроскопических объектов очень предсказуемыми (когда бы мы ни смотрели, мы всегда находим луну там, где ожидаем ее увидеть), что создает впечатление непрерывности. Дополнительную непрерывность привносит аппарат восприятия нашего ума-мозга.

Во-вторых, что еще важнее, сложность макроскопических тел преобразуется в очень долгое время полного обновления. Это позволяет им создавать память или записи, сколь бы временными они ни были в конечном итоге. Из-за этих записей мы склонны смотреть на мир с причинной точки зрения, используя представление об однонаправленном времени, которое не зависит от сознания.

Конгломераты квантовых объектов, которые мы называем классическими, необходимы в качестве измерительных приборов в той мере, в какой мы можем определять их приблизительные траектории и говорить об их памяти. Без этих классических объектов было бы невозможно измерение квантовых событий в пространстве-времени.

В нелокальном сознании все феномены, даже так называемые эмпирические, классические объекты, представляют собой объекты сознания. Именно в этом смысле идеалисты говорят, что мир состоит из сознания. Ясно, что идеалистическая и квантовая точки зрения сходятся, если мы принимаем нелокальное решение парадокса восприятия.

Я доверяю своей интуиции, которая говорит мне, что идеалистическая интерпретация квантовой механики верна. Из всех интерпретаций только она обещает вывести физику на новую арену — арену мозга—ума-сознания. Если верить истории, все новые прорывы в физике расширяют ее область приложения. Могут ли квантовая механика и идеалистическая философия вместе составить основу идеалистической науки, которая сможет разрешить запутанные парадоксы, ставившие нас в тупик на протяжении тысячелетий? Да, я полагаю, могут. В следующей части данной книги я пытаюсь закладывать фундамент для этого решения.

Абрахам Маслоу писал: «Если существует какое-то главное правило науки, то это, на мой взгляд, принятие обязательства признавать и описывать всю реальность, все, что существует, все, что происходит... В своем лучшем воплощении она [наука] полностью открыта и не исключает ничего. У нее нет никаких "вступительных экзаменов"».

С идеалистической наукой мы приходим к науке, которая не требует вступительных экзаменов, которая не исключает ни субъективное, ни объективное, ни дух, ни материю, и потому способна объединять глубокие дихотомии нашего мышления.

ЧАСТЬ III. САМОТНЕСЕНИЕ: КАК ОДНО СТАНОВИТСЯ МНОГИМ.

Столетия назад Декарт изображал ум и тело как отдельные реалии. Этот дуалистический разрыв до сих пор пронизывает наши представления о себе. В этой части мы будем показывать, что монизм, основанный на первичности материи, не способен изгнать демона дуализма. Действительно преодолевает разрыв только идеалистическая наука — применение квантовой физики, интерпретируемой в соответствии с философией монистического идеализма.

Мы увидим, что идеалистическая наука не только исцеляет разрыв отношения ум-тело, но и отвечает на некоторые вопросы, на протяжении веков ставившие в тупик идеалистических философов, — например, как одно сознание становится многими ? Или, как из целостного бытия возникает мир субъектов и объектов?Ответы на подобные вопросы содержатся в таких понятиях, как сложная иерархия и самоотнесение — способность системы видеть себя отдельной от мира.

В Индии существует чудесная легенда о происхождении реки Ганги. В действительности, Ганга рождается из ледника высоко в Гималаях, но легенда говорит, что река начинается в небесах и стекает на землю по заплетенным в косу волосам Шивы. Индийский ученый Джагадиш Бозе, высказавший далеко идущие идеи относительно сознания растений, в своих воспоминаниях писал, что в детстве, прислушиваясь к звукам Ганги, он задавался вопросом о смысле легенды. Став взрослым, он нашел ответ — цикличность. Вода испаряется, образуя облака, затем возвращается на землю в виде снега, лежащего на высочайших пиках гор. Снег тает и становится источником рек, которые затем текут в океан, чтобы снова испаряться, продолжая цикл.

В юности я тоже проводил часы на берегах Ганги, раздумывая о смысле легенды. Почему-то мне казалось, что Возе не нашел окончательного ответа. Цикличность, разумеется, но каково значение заплетенной косы Шивы ? Тогда я еще не знал ответа.

Я видел много разных рек, но легенда продолжала озадачивать меня, пока я не прочитал книгу Дугласа Хофштадтера «Гедель, Эшер, Бах: вечная золотая тесьма». В легенде река Ганга (другое имя божественной матери) символизирует бесформенное начало, стоящее за проявленной формой, — архетипы Платона; а Шива — это бесформенное начало, стоящее за проявленным самосознанием, — бессознательное. Заплетенная коса Шивы представляет сложную иерархию (вечную золотую тесьму Хофштадтера). Реальность приходит к нам в проявленной форме через сложную иерархию так же, как Ганга нисходит в мир формы через заплетенные косы Шивы.

Мы обнаружим, что этот ответ ведет к идее спектра самосознания. Мы увидим, что за пределами эго существует самость. Принятие во внимание этой большей самости позволяет соединять различные теории личности современной психологии — бихевиоризма, психоанализа и трансперсональных психологий — с представлениями о самости, выраженными в великих религиозных традициях мира.

ГЛАВА 10. ИССЛЕДОВАНИЕ ПРОБЛЕМЫ УМ-ТЕЛО.

Прежде чем изучать, каким образом можно применить идеалистическую философию и квантовую теорию к проблеме «ум-тело», давайте вкратце рассмотрим современную господствующую философию. У всех нас есть непреодолимое интуитивное ощущение, что наш ум существует отдельно от тела. Есть и противоположное ощущение (например, когда мы испытываем телесную боль), что ум и тело — это одно и то же. Вдобавок мы интуитивно догадываемся, что обладаем самостью, отдельной от мира, — индивидуальной самостью, которая осознает все, что происходит в нашем уме и нашем теле, и по своей (свободной?) воле вызывает некоторые из действий тела. Философы проблемы ум-тело исследуют эти интуитивные догадки.

Во-первых, есть философы, утверждающие, что наши интуитивные догадки об отдельном от тела уме (и сознании) верны; это дуалисты. Другие отрицают дуализм; это монисты. Одна школа, материальный монизм, полагает, что тело первично и что ум и сознание — всего лишь эпифеномены тела. Вторая школа, монистический идеализм, исходит из первичности сознания, рассматривая ум и тело как эпифеномены сознания. В западной культуре, в особенности в последнее время, в монистической философии господствовал материальный монизм. С другой стороны, на Востоке монистический идеализм сохранил свои позиции.

Существует много подходов к проблеме ум-тело, много способов делать выводы и много тонкостей, требующих объяснения. Я бы хотел, чтобы вы помнили об этих тонкостях, отправляясь вместе со мной на экскурсию по тому, что я буду называть Университетом Изучения Ума-Тела. Представьте себе, что здесь собрались все великие мыслители, изучавшие проблему ум-тело, и теперь преподают на традиционном факультете предлагавшиеся на протяжении всей истории решения этой проблемы — старые и новые, дуалистические и монистические. Прежде чем вы войдете в университет, предупреждаю: сохраняйте скептицизм, и прежде, чем соглашаться с любой философией, соотносите ее со своим собственным опытом.

Вы без труда находите университет — вокруг него распространяется соблазнительный запах. Подойдя ближе, вы видите, что аромат исходит от фонтана под названием Значение, расположенного у входа. Эликсир, текущий из этого фонтана, всегда меняется, но его аромат всегда пленяет.

Вы проходите через ворота и оглядываетесь. Здания университета относятся к двум разным стилям. На одной стороне улицы располагается старое, очень элегантное строение. У вас слабость к классической архитектуре, так что вы поворачиваете в эту сторону. Современный небоскреб на другой стороне может подождать.

Однако на подходе к зданию вас останавливает пикетчик и дает вам листовку, в которой написано:

Берегитесь дуализма!

Дуалисты пользуются вашей наивностью, проповедуя устаревшие идеи. Подумайте вот о чем: Предположим, что один из роботов на японском автомобильном заводе обладает сознанием, и вы спрашиваете его мнение о проблеме ум-тело. Согласно нашему лидеру, Марвину Мински: «Когда мы спрашиваем такого рода создание, что оно за существо, оно просто не может ответить прямо; оно должно изучать свои модели. И оно должно отвечать, говоря, что, по-видимому, оно является двойственным — состоящим из двух частей, "ума"и "тела"». Мышление робота — это примитивное мышление. Не поддавайтесь ему. Настаивайте на монизме, предлагающем современные, научные и утонченные решения.

«Но, — возражаете вы пикетчику, — я и сам иногда чувствую себя таким образом — как отдельные ум и тело. Вы же не говорите... Но в любом случае, кто вас спрашивал! И, чтобы вы знали, мне нравится старая мудрость. Я хочу проверить все сам, так что, пожалуйста, дайте мне пройти».

Пожав плечами, пикетчик уступает вам дорогу. Перед зданием расположена вывеска, которая гласит: Колледж Дуализма, декан Рене Декарт. В самом первом помещении, в которое вы входите, вас охватывает ностальгия. Мужчина средних лет, как вы предполагаете, профессор, молча смотрит в потолок. Его лицо вам почему-то знакомо, и вы чувствуете, что должны его узнать. Вдруг вы замечаете эмблему на его письменном столе: Cogito, ergo sum. Ну конечно! Это, должно быть, Рене Декарт.

Декарт отвечает на ваше приветствие доброй улыбкой. С сияющими глазами он горделиво отвечает на вашу просьбу объяснить взаимоотношение ума и тела. Он дает ясное объяснение своего принципа «мыслю, следовательно, существую»: «Я могу подвергать сомнению все, даже свое собственное тело, но не могу сомневаться в том, что я мыслю. Я не могу подвергать сомнению существование своего мыслящего ума, но могу сомневаться в существовании своего тела. Очевидно, что ум и тело должны быть разными вещами». Он говорит, что имеются две независимые субстанции — субстанция души и физическая субстанция. Субстанция души неделима. Из этой субстанции состоят ум и душа — неделимая, несводимая часть реальности, ответственная за нашу свободную волю. С другой стороны, физическая субстанция является бесконечно делимой, сводимой, и управляется научными законами. Но субстанцией души управляет только вера.

«Свобода воли самоочевидна, — говорит он в ответ на ваш вопрос, — и только наш ум может это знать».

«Потому, что наш ум не зависит от тела?» — спрашиваете вы.

«Да».

Но вы не удовлетворены. Вы вспоминаете, что картезианский дуализм ума и тела нарушает законы сохранения энергии и импульса, установленные физикой вне всякого сомнения. Как мог бы ум взаимодействовать с миром без периодического обмена энергией и импульсом? Но мы всегда обнаруживаем, что энергия и импульс объектов в физическом мире сохраняются, остаются теми же самыми. Как только предоставляется возможность, вы бормочете извинения и покидаете кабинет Декарта.

На двери следующего кабинета написано имя: Готфрид Лейбниц. Когда вы входите, профессор Лейбниц учтиво интересуется: «Чем вы там занимались со старым Декартом? Всем известно, что добрый интеракционизм Декарта не выдерживает критики. Как может имматериальная душа быть материально локализованной в шишковидной железе?».

— У вас есть лучшее объяснение?

— Разумеется. Мы называем его психофизическим параллелизмом.

Он кратко поясняет: «Ментальные события происходят независимо от физиологических событий в мозге, но параллельно с ними. Никакого взаимодействия, никаких смущающих вопросов». Он самодовольно улыбается.

Но вы разочарованы. Философия не объясняет вашего интуитивного чувства, что вы обладаете свободной волей, что ваша самость обладает причинной властью над телом. Она звучит подозрительно похоже на заметание грязи под ковер — с глаз долой, из ума вон. Улыбаясь про себя собственному каламбуру, вы замечаете, что вам кто-то призывно машет рукой.

«Я профессор Джон К. Монист. У вас, должно быть, кружится голова от всех этих дуалистических разговоров об уме», — говорит этот человек.

Вы признаетесь в растущей умственной усталости, и он заявляет с оттенком сарказма: «Ум — это призрак в машине». В ответ на ваше явное замешательство он продолжает: «В Оксфорд приехал посетитель, которому показывали все колледжи, здания и т. д. Впоследствии он спрашивал — а где же тут университет? Он не понимал, что колледжи и есть университет. Университет — это призрак».

«Я думаю, ум должен быть чем-то большим, чем призрак. В конце концов, у меня же есть самосознание...».

Мужчина раздраженно перебивает вас: «Все это иллюзия; проблема состоит в использовании неподходящего языка. Идите к монистам на другую сторону; они вам расскажут».

Возможно, мужчина прав; в конце концов, монисты могут быть знатоками истины. Несомненно, в огромном блестящем здании на другой стороне имеется гораздо больше кабинетов.

Но здесь вас тоже встречает пикетчик. «Прежде чем вы войдете туда, — просит он, — я только хочу, чтобы вы знали, что они будут пытаться обмануть вас обещаниями материализма; они будут настаивать, что вы должны верить их заявлениям, потому что доказательства, "несомненно", будут получены в ближайшем будущем». Вы обещаете быть осторожным, и он отступает. «Я буду молиться за вас», — говорит он, скрещивая пальцы.

Вестибюль выглядит роскошно, но вы слышите шум, который исходит, главным образом, из аудитории, на дверях которой висит объявление с темой лекции — «Радикальный бихевиоризм». Внутри аудитории какой-то мужчина, расхаживая взад и вперед, выступает перед довольно немногочисленными слушателями. Подходя ближе, вы понимаете, что лектор говорит о работе знаменитого бихевиориста Б. Ф. Скиннера. Ну, конечно! На вывеске перед колледжем указано, что его декан — Скиннер; естественно, что его работа должна быть здесь на особом положении.

«Согласно Скиннеру, проблемы ментализма можно избежать, если обращаться непосредственно к предшествующим физическим причинам, оставляя в стороне промежуточные чувства или состояния ума, — говорит лектор. — Следует рассматривать только те факты, которые можно объективно наблюдать в поведении человека по отношению к предшествующей истории его окружающей среды».

«Скиннер хочет освободиться от ума — нет ума, нет и проблемы ум-тело — точно также, как параллелисты пытаются устранить проблему взаимодействия. На мой взгляд, и он, и они в большей степени уклоняются от проблемы, нежели решают ее», — говорите вы профессору в соседнем кабинете.

«Верно, радикальный бихевиоризм слишком узок. Мы должны изучать ум, но только как эпифеномен тела. Эпифеноменализм, — объясняет профессор, — это идея — и, кстати, единственная идея, имеющая смысл в проблеме ум-тело, — согласно которой ум и сознание являются эпифеноменами тела, продуцируемыми мозгом, подобно тому как печень продуцирует желчь. Скажите мне, как это может быть иначе?».

«Это вы должны сказать мне — вы же философ. Объясните, как из мозга возникает эпифеномен самосознания?».

«Мы это пока не выяснили. Но мы, несомненно, узнаем. Это только вопрос времени», — настаивает он, качая указательным пальцем.

«Обещания материализма, как и предупреждал пикетчик!» — про себя бормочете вы, уходя.

В кабинете напротив лекционной аудитории вас настойчиво обхаживает Профессор Тождественность. Он не хочет, чтобы вы покидали его отдел, не узнав истины. По его мнению, истина заключается в тождественности ума и мозга. Они представляют собой два аспекта одного и того же.

«Но это не объясняет моего опыта ума; если это все, что вы можете сказать, то это меня не интересует», — заявляете вы, направляясь к двери.

Но Профессор Тождественность хочет, чтобы вы поняли его позицию. Он говорит, что вы должны учиться заменять в своем языке ментальные термины нейрофизиологическими терминами, поскольку каждому ментальному состоянию, в конечном счете, соответствует физиологическое состояние, которое действительно реально.

«Кое-кто еще проповедует нечто вроде этого под названием параллелизма». Вы испытываете неподдельное удовольствие оттого, что теперь можете без труда разбираться в философских терминах.

В ответ профессор с профессиональной уверенностью предлагает еще одну интерпретацию теории тождественности: «Даже хотя ментальное и физическое — это одно и то же, мы различаем их, так как они представляют разные способы познания. Вы должны изучить логику категорий, прежде чем полностью это поймете, но...».

Это последнее заявление наконец выводит вас из себя, и вы раздраженно бросаете ему: «Послушайте, я уже несколько часов хожу из одного кабинета в другой с простым вопросом: какова природа нашего ума, наделяющая его свободной волей и сознанием? И все, что я слышу в ответ, — это что у меня не может быть такого ума».

Профессор не смущается. Он бормочет что-то насчет того, что сознание — это неясное и путаное понятие.

Вы все еще сердитесь: «Сознание — неясное, да? Что же, мы с вами — неясные? Тогда почему вы принимаете себя так серьезно?».

Вы быстро уходите, прежде чем озадаченный профессор может вам ответить. По пути вы размышляете — возможно, что мое действие было условным рефлексом, инициируемым в моем мозгу, и одновременно возникающим у меня в уме как то, что казалось свободной волей. Может ли философия действительно доказать, что у человека есть свободная воля, или она тут бессильна? Но философия может подождать — все, что вас сейчас интересует, — это порция пиццы и кружка пива.

Ваше внимание отвлекает тускло освещенная часть здания. При более внимательном рассмотрении вы обнаруживаете, что здесь более старая архитектура. Новое здание было построено на частях старого. Вам бросается в глаза табличка: «Идеализм. Входите на свой страх и риск. Возможно, вы больше никогда не будете настоящим философом ума-тела». Но предостережение лишь усиливает ваше любопытство.

Первый кабинет принадлежит профессору Джорджу Беркли. Интересный человек, этот Беркли. Он говорит: «Послушайте, любые ваши высказывания о физических вещах в конечном счете относятся к ментальным феноменам — восприятиям или ощущениям, разве не так?».

«Это правда», — отвечаете вы, под впечатлением от его слов.

«Представьте, что вы внезапно просыпаетесь и обнаруживаете, что вам снился сон. Как вы можете отличить материальную субстанцию от субстанции сновидения?».

«Вероятно, я не могу этого сделать, — признаете вы. — Однако существует непрерывность опыта».

«К черту непрерывность. В конечном счете все, чему вы можете доверять, все, в чем вы можете быть уверены, — это субстанция ума: мысли, чувства, воспоминания и все такое. Поэтому они должны быть реальными».

Вам нравится философия Беркли; она делает реальной вашу свободную волю. Однако вы не решаетесь называть физический мир сновидением[51]. Кроме того, вас беспокоит кое-что еще.

«Мне кажется, что в вашей философии нет никакого места для тех объектов, которые не находятся ни в чьем уме», — сетуете вы.

Но Беркли самодовольно отвечает: «Они находятся в уме Бога».

А это звучит для вас как дуализм.

Ваш интерес привлекает полутемная комната, и вы заглядываете в нее. Ну и ну! Что это? На стене происходит действие театра теней, проецируемых находящимся сзади светом, но люди, наблюдающие действие, привязаны к своим сиденьям и не могут обернуться. «Что происходит?» — шепотом спрашиваете вы у женщины с проектором. «О, это демонстрация монистического идеализма профессора Платона. Люди видят только теневой театр материи и обольщаются им. Если бы они только знали, что тени отбрасывают находящиеся позади них "более реальные" архетипические объекты — идеи сознания! Если бы у них только была сила духа, чтобы исследовать свет сознания — единственную реальность», — сокрушается она.

«Но что привязывает людей к их сиденьям — я имею в виду, в реальной жизни?» — интересуетесь вы.

«Почему людям больше нравится иллюзия, нежели реальность? Я не знаю, как на это ответить. Я знаю, что на нашем факультете есть такие люди — кажется, их называют восточными мистиками, — которые говорят, что всему причиной майя, или иллюзия. Но я не знаю, как действует майя. Возможно, если вы дождетесь профессора...».

Но вы не хотите ждать. Снаружи коридор становится еще темнее, и на стене едва видна стрелка с надписью «К восточному мистицизму». Вам любопытно, но вы устали; вы хотите пива и пиццы. Может быть, позднее. Несомненно, восточные мистики согласятся подождать. Жители Востока известны своим терпением.

Но ждать приходится пиву и пицце. Выйдя из здания, вы оказываетесь посреди большой дискуссии. Табличка на одной стороне гласит «Ментализм», и вы не можете противиться желанию выслушать этих менталистов. «А кто же их оппоненты?» — спрашиваете вы себя. Вот! На табличке написано «Физикализм».

В данный момент выступают физикалисты. Оратор выглядит весьма уверенным в себе: «С точки зрения редукционизма, ум представляет собой более высокий уровень иерархии, а мозг, нейрональный субстрат — более низкий уровень. Более низкий уровень причинно определяет более высокий; наоборот не может быть. Как объяснял Джонатан Свифт:

И натуралисты видят: у блохи есть сидящие на ней более мелкие блохи, а у них — еще более мелкие, которые их кусают, и так до бесконечности.

Более мелкие блохи кусают более крупных, но более крупные блохи никогда не влияют на поведение более мелких».

«Не спешите, — предостерегает менталист, в свою очередь получая слово. — Согласно нашему идеологу, Роджеру Сперри, ментальные силы не вмешиваются в нейронную активность, нарушая или возмущая ее, но сопровождают ее; ментальные действия, с их собственной причинной логикой, происходят как нечто добавочное к действиям мозга на более низком уровне. Причинно-действенная реальность сознательного ума представляет собой новый эмерджентный порядок, который возникает из организационного взаимодействия нейронального субстрата, но не сводим к нему».

Выступающий делает короткую паузу; физикалист из противоположного лагеря пытается вмешаться, но безрезультатно. «Сперри считает субъективные ментальные феномены первичными, причинно-действенными реалиями, каковыми они субъективно переживаются, отличными от их физико-химических элементов, большими, чем они, и не сводимыми к ним. Ментальные сущности превосходят физиологические, точно так же, как физиологические превосходят молекулярные, молекулярные превосходят атомные и субатомные, и так далее».

Выступающий со стороны физикализма отвечает, что все выводы, подобные тем, что делает Сперри, — это очковтирательство, и все, что делает любая композиция или конфигурация нейронов, неизбежно сводится к тому, что делают нейроны, из которых она состоит. Каждое так называемое причинное действие ума должно, в конечном счете, прослеживаться к каким-то лежащим в его основе нейрональным компонентам мозга. Ум, инициирующий изменения на более низком уровне мозга, — это все равно что мозговой субстрат, без всякой причины воздействующий на мозговой субстрат. И откуда берется причинная действенность ума, свободный выбор? «Все доказательство д-ра Сперри строится на недоказуемой теореме холизма — что целое больше, чем его части[52]. Я закончил». Оратор садится, самодовольно улыбаясь.

Но у менталистов готово опровержение. «Сперри утверждает, что свободная воля — это тот аспект ментальных феноменов, который больше, чем их физико-химические элементы. Этот причинно-действенный ум каким-то образом возникает из взаимодействия своих элементов — миллиардов нейронов. Ясно, что целое больше своих частей. Нам нужно только выяснить, как».

Оппозиция не хочет сдаваться. На сцену выходит некто с большим значком, на котором написано «Функционализм». «Мы, функционалисты, рассматриваем ум-мозг как биокомпьютер, в котором мозг представляет собой структуру, или аппаратное обеспечение (hardware, "железо"), а ум — функцию, или программное обеспечение (software). Как вы, менталисты, несомненно, согласитесь, компьютер — самая универсальная из всех метафор, придуманных для описания ума-мозга. Ментальные состояния и процессы — это функциональные сущности, которые могут воплощаться в разных видах структур, будь то мозг или кремниевый компьютер. Мы можем доказать свою точку зрения, построив систему искусственного интеллекта, обладающую умом, — машину Тьюринга. Но и здесь, хотя мы используем язык программного обеспечения, описывая ментальные процессы как программы, действующие на программы, в конечном счете мы знаем, что все это — действие какого-то аппаратного обеспечения».

«Но должны существовать программы ума высшего уровня, которые могут инициировать действия на уровне аппаратного обеспечения...» — пытается перебить его менталист, но функционалист не уступает.

— Ваша так называемая программа высшего уровня, любая программа, всегда выполняется в аппаратном обеспечении! Поэтому вы имеете причинный круг: «железо», без всякой причины воздействующее на «железо». Это невозможно. Ваш холизм — это не что иное, как замаскированное дуалистическое мышление.

Вы видите, что менталист взволнован. Должно быть, для менталиста обвинение в дуализме — это высшее оскорбление. Но кто-то пытается отвлечь вас. «Вы напрасно тратите свое время. Физикалисты правы. Ментализм — это псевдомонизм; он действительно отдает дуализмом, но Сперри тоже прав. Ум действительно обладает причинной действенностью. Решение заключается в современной, совершенно новой форме дуализма. Вот философ сэр Джон Дуал, который вам его объяснит».

Когда Дуал начинает говорить, вам приходится признать, что он умеет производить впечатление. «Согласно модели, которую предложили сэр Джон Экклз и сэр Карл Поппер, ментальные свойства принадлежат к отдельному миру, миру 2, а значение происходит из еще более высокого мира — мира З. Экклз утверждает, что функцию посредника между мозговыми состояниями мира 1 и ментальными состояниями мира 2 выполняет связующий мозг, находящийся в доминантном полушарии коры мозга. Подумайте, как можно отрицать, что способность творческой свободы требует скачка за пределы системы? Если вы — единственная имеющаяся система, то ваше поведение обязано быть детерминированным, поскольку любое предположение ума, инициирующего действие, неизбежно должно приводить к парадоксальной причинной петле "ум—мозг-ум", в которую попал Сперри».

Вы совершенно ослеплены харизмой Дуала, или дело просто в акценте? Но как насчет законов сохранения? И разве связующий мозг Экклза не кажется еще одной формой шишковидной железы? На ваш взгляд, это так. Но прежде чем вы успеваете задать эти вопросы, ваше внимание привлекает кое-что еще — табличка «Китайская комната», прикрепленная к закрытому ящику с двумя отверстиями.

«Это разоблачающее устройство, построенное профессором Джоном Сирлем из университета Беркли для демонстрации несостоятельности функционалистского представления об уме как машине Тьюринга. Я сейчас объясню, как оно действует, — говорит дружелюбный мужчина. — Но, может быть, вы сперва войдете в ящик?».

Вы немного удивлены, но соглашаетесь. Вы не упускаете случая испытать разоблачение машины Тьюринга. Вскоре из прорези в стене ящика выпадает карточка с текстом. На карточке написаны какие-то знаки — как вы подозреваете, китайские иероглифы, — но не зная китайского языка, вы не можете узнать их значение. Имеется надпись на английском, предлагающая вам обратиться к словарю, также английскому, где даются указания относительно карточки с ответом, которую вы должны выбрать из кучи карточек, лежащей на столе. После некоторых усилий вы находите карточку с ответом, и, согласно инструкции, опускаете ее в выходную прорезь.

Когда вы выходите наружу, вас встречают улыбки. «Понимали ли вообще семантическую ситуацию? Имеете ли вы какое-нибудь представление о том, какое значение передавали карточки?».

«Разумеется, нет, — говорите вы с легким нетерпением. — Я не знаю китайского языка, если это был он, и я не ясновидящий».

«Однако вы были способны перерабатывать символы, точно так же, как это делает машина Тьюринга!».

Вы ухватываете суть. «Таким образом, машине Тьюринга, когда она перерабатывает символы, как и мне, вовсе не обязательно понимать содержание происходящей коммуникации. Только из того, что она манипулирует символами, нельзя делать вывод о том, что она понимает их значение».

«А если машина, перерабатывая символы, не способна их понимать, то как мы можем утверждать, что она мыслит?» — говорит человек, выступающий от имени Джона Сирля.

Вы восхищены изобретательностью Сирля. Но если утверждение функционалистов неверно, то должны быть неверными и их представления об отношении ума и мозга. Предлагаемая Сперри идея эмерджентности сродни дуализму. А дуализм вызывает сомнение, даже когда его предлагают в новой упаковке Поппера[53]. Вы спрашиваете себя, а есть ли вообще какой-то способ понять сознание и свободную волю. Может быть, старик Скиннер прав — нам следует просто анализировать поведение и этим ограничиваться?

Что это там за суета около фонтана? Вы не ожидали увидеть индийского буддийского монаха на колеснице, спорящего с кем-то, кто может быть только царем — трон, корона и все такое. К вашему изумлению, монах начинает разбирать свою колесницу Сначала он выпрягает коней и спрашивает: «Тождественны ли эти кони колеснице, о благородный царь?».

Царь отвечает: «Конечно, нет».

Затем монах снимает колеса и спрашивает: «Тождественны ли эти колеса колеснице, о благородный царь?».

Получая тот же ответ, монах продолжает процесс, пока не снимает с колесницы все, что можно снять. Тогда он указывает на остов колесницы, спрашивая в последний раз: «Это колесница, о благородный царь?».

Царь снова-отвечает: «Разумеется, нет».

Вы замечаете раздражение на лице царя. Но разумеется, по-вашему, монах доказал, что хотел. Где колесница?

Вам следовало бы пообедать, поскольку мелькание экзотических образов вызывает у вас головокружение. Затем, как по волшебству, перед вами снова появляется профессор Джон К. Монист и презрительно говорит: «Вот видите, я же вам говорил. Не существует никакой колесницы без ее частей. Части составляют целое. Любое понятие колесницы, отдельной от ее частей, — это призрак в машине».

И теперь вы действительно приходите в замешательство, полностью забыв о пиве и пицце. Как может буддийский монах — настоящий восточный мистик, который заведомо должен принадлежать к идеалистическому лагерю, — высказывать доводы, льющие воду на мельницу такого циника, как профессор Монист?

Однако, если вы знакомы с буддизмом, тут нет никакой загадки. Буддийский монах (его звали Нагасена, а царя — Милинда) может говорить те вещи, как и профессор Монист, поскольку они оба отрицают наличие у объектов собственной природы. Однако, согласно материальному монизму, объекты не обладают собственной природой, отдельной от предельных единиц анализа — элементарных частиц, из которых они состоят. Это радикально отличается от позиции Нагасены — монистического идеализма, согласно которому, объекты не имеют никакой собственной природы, отдельной от сознания.

Особо отметьте, что нет нужды приписывать собственную природу и субъектам. (Именно здесь сталкивается с критикой идеализм Беркли.) Согласно классическому идеализму, реально только трансцендентное и единое сознание. Все остальное, включая субъект-объектное деление мира, — майя, иллюзия. Это философски проницательно, но не вполне удовлетворительно. Доктрина не-самости (или иллюзорной природы самости) не объясняет, как возникает индивидуальный опыт самости. Она не объясняет наше очень личное «я». Таким образом, она оставляет в стороне одно из наших самых убедительных переживаний.

Таков наш краткий обзор философии[54]. Дуализм сталкивается с трудностями при объяснении взаимодействия ума и тела. Материальные монисты отрицают существование свободной воли и считают сознание эпифеноменом — шумом программ нашего материального биокомпьютера. Даже идеалистические монисты не оправдывают ожиданий, поскольку они тоже, будучи слишком увлечены целым, подвергают сомнению опыт личной самости. Может ли квантовая механика помочь найти выход из тупика некоторых из этих трудных вопросов?

ГЛАВА 11. В ПОИСКАХ КВАНТОВОГО УМА.

В предыдущей главе мы видели, что ни одно из философских решений проблемы ум-тело нельзя считать полностью удовлетворительным. Самой удовлетворительной философией кажется монистический идеализм, так как он основывается на первичной реальности сознания, но даже он оставляет без ответа вопрос о том, как возникает опыт нашего индивидуального, личного «я».

Почему личная самость оказывается для идеализма трудной проблемой? Потому что в идеализме сознание единое и трансцендентное. Тогда вполне можно спросить, почему и как возникает ощущение отдельности? Традиционный ответ, который дают такие идеалисты, как Шанкара, состоит в том, что индивидуальная самость, подобно всему остальному имманентному миру, иллюзорна. Она составляет часть того, что на санскрите именуется майей — иллюзией мира. Аналогичным образом, Платон называл мир театром теней. Но ни один идеалистический философ никогда не объяснял, почему существует такая иллюзия. Некоторые из них просто отрицают, что объяснение вообще возможно: «Доктрина майи признает реальность множественного с относительной точки зрения (мира субъектов и объектов) — и просто утверждает, что отношение этой относительной реальности к Абсолюту (недифференцированному, не-проявленному сознанию) не может быть познано или описано». Это неудовлетворительный ответ. Мы хотим знать, действительно ли опыт индивидуального «я» представляет собой иллюзию — эпифеномен. Если это так, мы хотим знать, что создает такую иллюзию.

Если бы вы увидели оптическую иллюзию, то сразу же стали бы искать ее объяснения, не так ли? Этот опыт индивидуального «я» представляет собой самый постоянный опыт в нашей жизни. Разве нам не следует искать объяснения того, почему он возникает? Может быть, если бы выяснили, как возникает индивидуальное «я», мы бы могли лучше понимать самих себя? Может ли наша модель объяснять майю? В этой главе я предложу точку зрения на ум и мозг (систему, которую можно называть ум-мозг), которая, в рамках монистического идеализма, объясняет наш опыт существования в качестве отдельного «я».

Идеализм и квантовый ум-мозг.

В течение нескольких прошлых лет мне становилось все яснее, что единственное представление об уме-мозге, способное давать его полное и непротиворечивое объяснение, состоит в следующем: ум-мозг представляет собой взаимодействующую систему, которая содержит в себе как классические, так и квантовые компоненты. Эти компоненты взаимодействуют в рамках основной идеалистической концептуальной системы, где сознание первично. В этой и двух следующих главах я буду исследовать решение проблемы ум-тело, которое предлагает такая точка зрения. Я покажу, что эта точка зрения в отличие от других решений проблемы ум-тело объясняет сознание, причинно-следственные отношения в вопросах ума-мозга (то есть природу свободной воли) и опыт личной самотождественности. Вдобавок мы увидим, что творческая способность представляет собой фундаментальную составную часть человеческого опыта.

Разумеется, различие между квантовыми и классическими механизмами здесь носит чисто функциональный характер (в смысле, описанном в главе 9).

Квантовый компонент ума-мозга является восстанавливающимся, и его состояния многогранны. Он служит средством воплощения сознательного выбора и творчества. Напротив, в силу долгого времени своего восстановления, классический компонент ума-мозга может формировать память и, таким образом, служить точкой отсчета для опыта.

Вы можете спросить, есть ли вообще какие-либо доказательства того, что идеи квантовой механики применимы к уму-мозгу? По-видимому, на этот счет существуют, по крайней мере, косвенные доказательства.

Дэвид Бом, а до него — Огюст Конт, отмечали, что в мышлении, судя по всему, действует принцип неопределенности. Если мы сосредоточиваемся на содержании мысли, то упускаем из виду направление, в котором идет мысль. Если мы сосредоточиваемся на направлении мысли, то ее содержание становится расплывчатым. Понаблюдайте за собственными мыслями и убедитесь в этом сами.

Можно обобщить замечание Бома и утверждать, что мышление имеет архетипический компонент. Его появление в поле осознания связано с двумя сопряженными переменными: признаком (мгновенным содержанием, сходным с положением физических объектов) и ассоциацией (движением мысли в осознании, сходным с импульсом физических объектов). Заметьте, что само осознание сходно с пространством, в котором появляются объекты мысли.

Таким образом, ментальные феномены, например мысль, по-видимому, демонстрируют взаимодополнительность. Мы можем утверждать, что хотя мысль всегда проявляется в определенной форме (описываемой такими атрибутами, как признак и ассоциация), между проявлениями она существует в виде трансцендентных архетипов — подобно квантовому объекту с его аспектами трансцендентной когерентной суперпозиции (волны) и проявленной частицы.

Вдобавок существует множество свидетельств отсутствия непрерывности — квантовых скачков — в ментальных феноменах, особенно в феномене творчества. Вот убедительное высказывание моего любимого композитора Чайковского: «Вообще говоря, зародыш будущего сочинения появляется внезапно и неожиданно... С необычайной быстротой и силой он укореняется, прорастает, выпускает ветви и листья и, наконец, расцветает. Я никак не могу определить процесс творчества, кроме как с помощью этого сравнения».

Это в точности такое сравнение, какое бы мог использовать квантовый физик для описания квантового скачка. Я не буду приводить другие цитаты, но великие математики — например, Жюль Анри Пуанкаре и Карл Фридрих Гаусс — сходным образом описывали собственный опыт творчества как внезапный и дискретный, подобный квантовому скачку.

Ту же мысль очень хорошо передает комикс Сидни Харриса: Эйнштейн с обычным рассеянным видом стоит у доски с мелом в руке, готовый открыть новый закон. На доске написано, а затем зачеркнуто уравнение Е = та2. Под ним написано и тоже зачеркнуто Е = mb2. Подпись гласит «Момент творчества». Появится ли Е = mс2? Навряд ли. Комикс представляет собой карикатурное изображение момента творчества именно потому, что все мы интуитивно знаем: момент творчества не следует за такими непрерывными, логическими шагами. (Прекрасное обсуждение так называемой неряшливости и отсутствия строгости в действительных занятиях математикой дано в восхитительной книге Джорджа Полья «Как это решать».).

Существуют свидетельства нелокальности и в действии ума — не только приводившиеся ранее спорные данные по дальновидению, но также данные недавних экспериментов по когерентности мозговых волн, которые мы будем обсуждать позднее.

Исследования Тони Марсела говорят в поддержку идеи квантового компонента ума-мозга. Эти данные достаточно важны и заслуживают особого рассмотрения .

Возвращаясь к данным Тони Марсела.

В течение более чем десяти лет данные Тони Марсела не получали полностью удовлетворительного объяснения с помощью существующих когнитивных моделей. Эти данные касаются измерения времени распознавания последнего слова в таких трехсловных последовательностях, как дерево—palm (ладонь/пальма)—запястье и рука— palm (ладонь/пальма)—запястье, где среднее двусмысленное слово иногда маскировалось узором, так что его можно было воспринимать только бессознательно. Оказалось, что действие маскировки устраняло конгруэнтное (в случае руки) и инконгруэнтное (в случае дерева) влияние первого (подготавливающего) слова на время распознавания[55].

Ситуация отсутствия маскировки, в которой испытуемые осознают второе слово, свидетельствует в пользу того, что называется избирательной теорией воздействия предшествующего контекста в распознавании слов. Первое слово влияет на воспринимаемое значение многозначного второго слова. Воспринимается только преднастроенное (действием первого слова) значение второго слова. Если это значение гармонирует (дисгармонирует) со значением распознаваемого третьего слова, мы получаем облегчение (затруднение) распознавания — более короткое (длинное) время распознавания. Если рассматривать ум-мозг как классический компьютер, как это делают функционалисты, то в такого рода ситуации компьютер, по-видимому, действует последовательным, линейным и однонаправленным образом, сверху вниз.

Когда многозначное слово маскируют узором, для последующей переработки информации, по-видимому, доступны оба его значения — независимо от присутствия подготавливающего контекста, — поскольку в конгруэнтных и инконгруэнтных условиях для распознания третьего слова требуется аналогичное время. Сам Марсел ссылался на важность проведения различия между сознательным и бессознательным восприятием и замечал, что к бессознательной идентификации должна применяться неизбирательная теория (избирательная теория применима только к сознательному восприятию). Вдобавок представляется, что такая неизбирательная теория должна основываться на параллельной переработке информации, при которой множественные единицы информации перерабатываются одновременно, при наличии обратной связи. Такие параллельно распределенные модели переработки информации представляют собой примеры коннекционистского[56] подхода «снизу вверх» к устройствам искусственного интеллекта, в котором главную роль играют соединения между различными элементами.

Если не слишком вдаваться в технические подробности, можно констатировать, что линейные и избирательные классические функционалистские модели без труда объясняют действие преднастраивающего контекста в случаях, когда не используется маскировка, но не могут объяснять значимое изменение, наблюдаемое в случаях бессознательного восприятия в экспериментах с использованием маскировки. То же справедливо и для теорий неизбирательной параллельной переработки. Их можно приспособить к тому или другому набору данных — к случаям сознательного восприятия или бессознательного восприятия, — но они не могут логически последовательно объяснять оба набора данных. Следовательно, заключает Марсел в упомянутой выше работе, «эти данные [для случаев маскировки] противоречат данным для случаев отсутствия маскировки и качественно отличаются от них». Поэтому различие между сознательным и бессознательным восприятием было проблемой для сторонников когнитивных моделей.

Психолог Майкл Познер предложил когнитивное решение, в котором роль решающего элемента в различии между сознательным и бессознательным восприятием играет внимание. Внимание предполагает избирательность. Таким образом, по мнению Познера, мы выбираем одно из двух значений, когда используем внимание, как в случае сознательного восприятия неоднозначного слова в эксперименте Марсела. Когда мы невнимательны, не происходит никакого выбора. Поэтому воспринимаются оба значения неоднозначного слова, как при бессознательном восприятии слова, замаскированного узором, в эксперименте Марсела.

Так кто включает или выключает внимание? Согласно Познеру, это делает некий центральный процессор. Однако никто никогда не находил в уме-мозге центральный процессор, и это понятие вызывает в воображении картину последовательности маленьких человечков, или гомункулусов, заключенных внутри мозга[57].

Нобелевский лауреат биолог Френсис Крик намекает на эту проблему в следующей истории: «Недавно я безуспешно пытался объяснить интеллигентной женщине проблему понимания того, как мы вообще что-либо воспринимаем. Она не могла понять, в чем же тут проблема. Наконец я в отчаянии спросил ее, как, по ее мнению, она сама видит мир. Она ответила, что, вероятно, где-то у нее в голове есть что-то вроде телевизора. "Так кто же его смотрит?" — спросил я. Теперь она сразу же увидела эту проблему».

Мы тоже можем с ней столкнуться: в мозгу нет никакого гомункулуса, или центрального процессора, который включает и выключает внимание, который интерпретирует все действия ментальных конгломератов, приписывая им значение и настраивая каналы из центрального поста управления. Таким образом, самоотнесение — способность ссылаться на наше «я» как на субъекта нашего опыта — представляет собой чрезвычайно трудную проблему для любых типов классических функционалистских моделей. Мы ищем то, что ищет[58], — эту неотъемлемую рефлексивность так же трудно объяснять в материалистических моделях ума-мозга, как цепь фон Нойманна в квантовом измерении.

Однако предположим, что когда кто-то видит замаскированное узором слово, имеющее два возможных значения, ум-мозг становится квантовой когерентной суперпозицией состояний — каждое из которых соответствует одному из двух значений слова. Это предположение может объяснять оба набора данных Марсела — сознательное и бессознательное восприятия — без привлечения идеи центрального процессора.

Квантово-механическая интерпретация данных по сознательному восприятию заключается в том, что контекстное слово рука проецирует из двузначного слова palm (ладонь/пальма) (когерентной суперпозиции) состояние со значением руки (то есть волновая функция коллапсирует с выбором только значения руки). Это состояние имеет большое перекрывание с состоянием, соответствующим конечному слову запястье (в квантовой механике положительные ассоциации выражаются как большие перекрывания значения между состояниями), и потому распознание этого слова облегчается.

Сходным образом, в квантовом описании инконгруэнтного случая с отсутствием маскировки контекстное слово дерево проецирует из состояния когерентной суперпозиции palm (ладонь/пальма) состояние со значением дерева; перекрывание значения между состояниями, соответствующими дереву и запястью, мало, и потому распознавание затрудняется. При использовании маскировки в обоих случаях — конгруэнтном и инконгруэнтном — слово palm (ладонь/пальма) воспринимается бессознательно, и потому не происходит проекции никакого конкретного значения — никакого коллапса когерентной суперпозиции. Таким образом, можно видеть прямое свидетельство того, что слово palm (ладонь/пальма) ведет к состоянию когерентной суперпозиции, содержащему оба значения этого слова — и дерево, и ладонь (часть руки). Как иначе можно было бы объяснить тот факт, что действие подготавливающего (контекстного) слова в эксперименте Марсела почти полностью исчезает, когда слово palm маскируется узором?[59]

Феномен одновременного доступа к обоим значениям слова palm — дерево и часть руки — трудно поддается объяснению в классическом линейном описании ума-мозга потому, что это описание по принципу «или-или». Преимущество квантового описания по принципу «и-и» очевидно.

Я отдаю себе отчет в том, что данные, предполагающие параллели между умом и квантовыми феноменами — неопределенностью, дополнительностью, квантовыми скачками, нелокальностью и, наконец, когерентной суперпозицией — нельзя считать неопровержимыми. Однако они вполне могли бы указывать на нечто радикальное: то, что мы называем умом, состоит из объектов, которые сходны с объектами субмикроскопической материи, и подчиняются правилам, сходным с правилами квантовой механики.

Позвольте мне выразить эту революционную идею по-другому Допустим, что подобно тому как обычная материя, в конечном счете, состоит из субмикроскопических квантовых объектов, которые можно назвать архетипами материи, так и ум, в конечном счете, состоит из архетипов ментальных объектов (очень похожих на то, что Платон называл «идеями»). Я также предполагаю, что они состоят из той же основной субстанции, из которой состоят материальные архетипы, и что они тоже подчиняются квантовой механике. Поэтому к ним тоже применимы соображения, касающиеся квантового измерения.

Квантовый функционализм.

Я не одинок в этом предположении. Десятилетия назад Юнг интуитивно догадывался, что психика и материя, в конечном счете, должны состоять из одной и той же субстанции. В недавние годы ряд ученых предприняли серьезную попытку объяснять данные исследований мозга существованием квантового механизма действия ума-мозга. Далее приводится краткое резюме их рассуждений.

Каким образом электрический импульс проходит от одного нейрона к другому через синаптическую щель (место контакта одного нейрона с другим)? Согласно общепринятой теории, сигнал передается за счет химического изменения[60]. Однако доказательства этого носят несколько косвенный характер, и Е. Харрис Уокер поставил их под сомнение, предложив взамен квантово-механический процесс. Уокер полагает, что синаптическая щель настолько мала, что в передаче нервных сигналов может играть решающую роль квантовый туннельный эффект. Этот эффект представляет собой способность квантовых объектов проходить через иначе непроницаемый барьер, обусловленную их волновой природой. Джон Экклз обсуждал сходный механизм, высказывая предположение о квантовых эффектах в мозге.

Австралийский физик Л. Басс, а в более недавнее время американец Фред Алан Вольф, замечали, что для работы интеллекта необходимо, чтобы импульсная активность одного нейрона сопровождалась активностью многих скоррелированных с ним нейронов на макроскопических расстояниях — до 10 см, что составляет ширину кортикальной ткани. По мнению Вольфа, для того чтобы это происходило, необходимы нелокальные корреляции (разумеется, типа тех, которые предполагает эксперимент ЭПР), существующие в мозгу на молекулярном уровне, в синапсах. Таким образом, даже наше обыденное мышление зависит от природы квантовых событий.

Ученые из Принстонского университета Роберт Джан и Бренда Данн использовали квантовую механику в качестве модели — правда, только метафорической — паранормальных способностей ума-мозга.

Рассмотрим еще раз модель, используемую функционалистами — классический компьютер. Ричард Фейнман однажды математически доказал, что классический компьютер не может имитировать нелокальность. Поэтому функционалисты вынуждены отрицать действительность нашего нелокального опыта, например ЭСВ, поскольку их модель ума-мозга основывается на классическом компьютере (который не способен моделировать или иллюстрировать нелокальные феномены). Какая невероятная близорукость! Вспомним еще раз фразу Абрахама Маслоу: «Если у вас есть только молоток, вы подходите ко всему, как если бы это был гвоздь».

Однако можно ли имитировать сознание без нелокальности? Я говорю о сознании, каким переживаем его мы, люди, — сознании, способном к творчеству, любви, свободе выбора, ЭСВ, мистическому опыту, — сознании, которое осмеливается создавать осмысленное и развивающееся мировоззрение для того, чтобы понимать свое место во вселенной.

Возможно, мозг вмещает сознание потому, что в нем есть квантовая система, работающая бок о бок с классической, — считают биолог из университета Альберты К. Стюарт и его сотрудники, физики М. Юмезава и Й. Такахаси, а также физик из лаборатории Лоуренса Беркли Генри Стэпп. В этой модели, которую я адаптировал для данной книги (см. следующий раздел), ум-мозг рассматривается как две взаимодействующие системы — квантовая и классическая. Классическая система представляет собой компьютер, работающий с программами, которые для всех практических целей подчиняются детерминистическим законам классической физики, и поэтому могут моделироваться в алгоритмической форме. Однако квантовая система работает с программами, которые являются лишь частично алгоритмическими. Волновая функция эволюционирует в соответствии с вероятностными законами новой физики — это алгоритмическая, непрерывная часть. Имеется также фундаментально не алгоритмизируемая дискретность коллапса волновой функции. Только квантовая система демонстрирует квантовую когерентность, нелокальную корреляцию между своими компонентами. Кроме того, квантовая система восстанавливается, и потому может иметь дело с новым (поскольку квантовые объекты вечно остаются новыми). Классическая система необходима для формирования памяти, для регистрации событий коллапса и для создания ощущения непрерывности.

Накопление интересных и наводящих на размышления идей и данных может продолжаться, но суть дела проста: среди многих физиков растет убеждение, что мозг представляет собой интерактивную систему с квантово-механической макроструктурой в качестве важного дополнения к собранию нейронов. Подобную идею пока еще никак нельзя назвать общепринятой, но не является она и одиноким исключением.

Ум-мозг — и квантовая система, и измерительный прибор.

Технически мы рассматриваем квантовую систему ума-мозга как макроквантовую систему, состоящую из многих компонентов, которые не только взаимодействуют посредством локальных обменов, но также скоррелированы по типу ЭПР. Как представлять состояния такого рода системы?

Представьте себе два маятника, свисающие с туго натянутой струны. Или, еще лучше, представьте себе, что вы и ваш друг раскачиваетесь как мятники. Теперь вы оба образуете систему сопряженных маятников. Если вы начинаете двигаться, но ваш друг неподвижен, то очень скоро он тоже начнет раскачиваться — так сильно, что очень скоро он будет забирать всю энергию, и вы остановитесь. Затем цикл повторится. Однако кое-чего не хватает. В ваших действиях не хватает единства. Чтобы это исправить, вы оба можете одновременно начать раскачиваться в одной и той же фазе. Начав таким образом, вы будете раскачиваться вместе в движении, которое продолжалось бы вечно, если бы не было трения. То же самое было бы справедливо, если бы вы вместе начали раскачиваться в противофазе. Эти два способа раскачивания называются нормальными модами двойного маятника. (Однако корреляция между вами носит полностью локальный характер; ее делает возможной натянутая струна, которая поддерживает ваши маятники,).

Можно сходным образом представлять состояния сложной системы, хотя и квантовой, ее так называемыми нормальными модами возбуждения, ее квантами, или, в более общем виде, конгломератами нормальных мод. (Еще слишком рано давать этим ментальным квантам названия, но на недавней конференции по сознанию, где я присутствовал, мы забавлялись с такими названиями, как психоны, ментоны и т.д.).

Предположим — что, если эти нормальные моды составляют ментальные архетипы, о которых я упоминал ранее? Юнг находил, что ментальные архетипы носят универсальный характер; они не зависят от расы, истории, культуры и географического происхождения. Это довольно хорошо согласуется с той идеей, что архетипы Юнга представляют собой конгломераты универсальных квантов — так называемых нормальных мод. Я буду называть состояния квантовой системы мозга, состоящие из этих квантов, чистыми ментальными состояниями. Такая формальная номенклатура будет полезна в дальнейшем обсуждении.

Предположим также, что большая часть мозга представляет собой классический аналог измерительного прибора, который мы используем для увеличения субмикроскопических материальных объектов, чтобы делать их видимыми. Предположим, что классический прибор мозга увеличивает и регистрирует квантовые объекты ума.

Это разрешает одну из самых стойких загадок проблемы ум-мозг — проблему тождественности ума и мозга. В настоящее время философы либо постулируют тождественность ума и мозга, не поясняя, что тождественно чему, либо пытаются определять тот или иной вид психофизического параллелизма. Например, в классическом функционализме невозможно действительно установить соотношение ментальных состояний и состояний компьютера.

В квантовой модели ментальные состояния — это состояния квантовой системы, и при измерении эти состояния становятся скоррелированными с состояниями измерительного прибора (подобно тому, как в парадоксе кошки Шредингера состояние кошки становится скоррелированным с состоянием радиоактивного атома). Поэтому в каждом квантовом событии состояние ума-мозга, которое коллапсирует и переживается, представляет собой чистое ментальное состояние, измеряемое (усиливаемое и регистрируемое) классическим мозгом, из чего следует ясное определение тождественности и ее обоснование.

Признание того, что большая часть мозга представляет собой измерительный прибор, ведет к новому и полезному образу мышления о мозге и сознательных событиях. Биологи часто доказывают, что сознание должно быть эпифеноменом мозга, поскольку изменение мозга в результате травмы или действия наркотиков изменяет сознательные события. Да! — говорит квантовый теоретик — потому что изменение измерительного прибора, безусловно, меняет то, что он может измерять, и, следовательно, изменяет событие.

Та мысль, что к уму-мозгу следует применять формальную структуру квантовой механики, вовсе не нова и развивалась постепенно. Однако идея рассмотрения ума-мозга как квантовой системы/измерительного прибора является новой, и я хочу здесь исследовать именно последствия этой гипотезы.

Исследователи мозга, придерживающиеся материалистической ориентации, будут возражать. Макроскопические объекты подчиняются классическим законам, хотя и приблизительно. Каким образом можно применять квантовый механизм к макроструктуре мозга, чтобы это вносило достаточные различия?

Те из нас, кто хочет исследовать сознание, будут отклонять это возражение. Существуют некоторые исключения из общего правила, согласно которому объекты в макрокосме подчиняются классической физике — пусть даже приблизительно. Существует ряд систем, которые невозможно объяснять с помощью классической физики даже на макроуровне. Одна из таких систем, которую мы уже обсуждали, — это сверхпроводник. Еще один общеизвестный случай квантового феномена на макроуровне представляет собой лазер.

Лазерный луч путешествует к луне и обратно, оставаясь тонким, как карандаш, потому что его фотоны существуют в когерентной синхронности. Видели ли вы когда-нибудь людей, танцующих без музыки? Они движутся совершенно несогласованно, правда? Но начните отстукивать ритм, и они будут способны танцевать в полной гармонии друг с другом. Когерентность фотонов лазерного луча возникает от ритма их квантово-механических взаимодействий, действующего даже на макроуровне[61].

Может ли быть так, что квантовый механизм в нашем мозгу, действующий аналогично лазеру, открывается направляющему влиянию нелокального сознания, причем классические части мозга играют роль измерительного прибора, усиливающего и регистрирующего (хотя бы временно) квантовые события? Я убежден, что может.

Действительно ли тот тип когерентности, который демонстрирует лазер, возникает между различными областями мозга при определенных ментальных действиях? Некоторые экспериментальные данные свидетельствуют о существовании такой когерентности.

Исследователи медитации изучали мозговые волны от различных частей мозга — передних и задних, правых и левых, чтобы выяснить степень их совпадения по фазе. Используя сложные методы, эти исследователи показали наличие когерентности биоэлектрической волновой активности мозга, измерявшейся в отведениях с разных участков кожи головы испытуемых в состоянии медитации. Первоначальные сообщения о пространственной когерентности мозговых волн впоследствии были подтверждены другими исследователями. Более того, было обнаружено, что степень когерентности прямо пропорциональна степени непосредственного осознания, о которой сообщали медитирующие[62].

Пространственная когерентность — это одно из поразительных свойств квантовых систем. Таким образом, эти эксперименты по когерентности, возможно, дают прямое свидетельство того, что мозг действует как измерительный прибор для нормальных мод квантовой системы, которую мы можем назвать квантовым умом.

В более недавнее время эксперименты с когерентностью ЭЭГ медитирующих испытуемых были распространены на измерение когерентности волн мозга одновременно у двух испытуемых и дали положительные результаты. Это новое свидетельство квантовой нелокальности. Два человека совместно медитируют, или становятся скоррелированными посредством дальновидения, и их мозговые волны демонстрируют когерентность. Что еще, помимо корреляции по типу ЭПР, может объяснять такие данные?

На настоящий момент самым убедительным свидетельством в поддержку идеи квантовых феноменов в уме-мозге следует считать непосредственное наблюдение ЭПР-корреляции между двумя мозгами Джакобо Гринбергом-Зильбербаумом и его сотрудниками (глава 8). В этом эксперименте два испытуемых в течение некоторого времени взаимодействуют друг с другом, пока не почувствуют, что между ними установилась непосредственная (нелокальная) связь. Затем испытуемые поддерживают прямой контакт, находясь в удаленных друг от друга отдельных экранирующих камерах (клетках Фарадея). Когда мозг одного из испытуемых реагирует на внешний стимул вызванным потенциалом, мозг другого испытуемого демонстрирует «потенциал переноса», сходный по форме и силе с вызванным потенциалом. Это можно интерпретировать только как пример квантовой нелокальности, обусловленный квантовой нелокальной корреляцией между двумя умами-мозгами, устанавливающейся через их нелокальное сознание.

Не беспокойтесь, если квантовый компьютер кажется вам похожим на связующий мозг Экклза и, таким образом, дуалистическим. Квантовый компьютер образован квантовой кооперацией между некоторыми, пока еще неизвестными, мозговыми субстратами. В отличие от гипотетического связующего мозга он не является локализованной частью мозга, и его связь с сознанием не нарушает закон сохранения энергии. До направляющего влияния сознания ум-мозг (подобно любому объекту) существует в качестве бесформенной потенции в трансцендентной сфере сознания. Когда нелокальное сознание коллапсирует волновую функцию ума-мозга, это осуществляется посредством выбора и признания, а не какого бы то ни было энергетического процесса.

А как насчет того, что квантовый мозг — это многообещающая гипотеза, а не наблюдаемый факт? Верно, что квантовый ум-мозг — это только гипотеза. Однако эта гипотеза основывается на прочном философском и теоретическом фундаменте и поддерживается многими наводящими на размышления экспериментальными свидетельствами. (Теория кровообращения формулировалась до того, как был обнаружен последний кусочек этой головоломки — капиллярная сеть. Точно так же, для проявления и циркуляции ментальных процессов в мозгу нам нужна ЭПР-скоррелированная квантовая сеть. Она должна существовать.) Кроме того, эта гипотеза достаточно конкретна для того, чтобы давать возможность дальнейших теоретических предсказаний, которые можно подвергать экспериментальной проверке. Вдобавок, поскольку эта гипотеза использует классический (поведенческий) предел в качестве нового принципа соответствия (рассматриваемого в главе 13), она согласуется со всеми данными, которые объясняет прежняя теория.

Все новые научные парадигмы начинаются с гипотез и теоретизирования. Философия превращается в пустые обещания именно тогда, когда она не помогает формулировать новые теории и способы их экспериментальной проверки, или когда она не хочет иметь дело со старыми экспериментальными данными, не получившими адекватного объяснения (как произошло с материальным реализмом в отношении проблемы сознания).

Здесь может быть применим принцип дополнительности между живым и неживым — невозможность изучения жизни отдельно от живого организма, на которую указывал Бор. Двойственный ум-мозг как квантовая система/измерительный прибор характеризуется интенсивным взаимодействием, и именно это взаимодействие, как мы увидим, ответственно за появление индивидуальной и личной самотождественности. По-видимому, здесь тоже может быть дополнительность. Быть может, невозможно изучать квантовую систему мозга отдельно, не разрушая являющийся ее отличительной особенностью сознательный опыт.

Подведем итоги: я предложил новую точку зрения на ум-мозг, как включающий в себя и квантовую систему, и измерительный прибор. Подобная система включает в себя сознание, коллапсирующее ее волновую функцию, объясняет причинно-следственные отношения как результат свободных выборов сознания и предполагает творчество как новое начало, каковым является каждый коллапс. Далее излагаются теоретические основы для понимания того, как эта теория объясняет субъект-объектное деление мира и, в конечном счете, личную самость.

Квантовое измерение в уме-мозге: сотрудничество квантового и классического.

Классический функционализм исходит из предположения, что мозг — это аппаратное обеспечение, а ум — программы. Было бы столь же необоснованным говорить, что мозг имеет классическую природу, а ум — квантовую. Вместо этого в предлагаемой здесь идеалистической модели переживаемые ментальные состояния возникают из взаимодействия классической и квантовой систем.

Что самое важное, причинная действенность квантовой системы ума-мозга происходит от нелокального сознания, которое коллапсирует волновую функцию ума и переживает результат этого коллапса, В идеализме переживающий субъект нелокален и един — существует только один субъект опыта. Объекты выходят из сферы трансцендентной возможности в сферу проявления, когда нелокальное единое сознание коллапсирует их волновые функции, но мы доказали, что для завершения измерения коллапс должен происходить в присутствии осознания ума-мозга. Однако, пытаясь объяснить проявление ума-мозга и осознания, мы попадаем в порочный круг причинности: без осознания нет завершения измерения, но без завершения измерения нет осознания.

Чтобы ясно видеть и этот порочный круг, и выход из него, мы можем применить к уму-мозгу теорию квантового измерения. Согласно фон Нойманну, состояние квантовой системы изменяется двумя отдельными путями. Первый из них представляет собой непрерывное изменение. Состояние распространяется как волна, становясь когерентной суперпозицией состояний, допускаемых ситуацией. Каждое потенциальное состояние имеет определенный статистический вес, соответствующий амплитуде его волны вероятности. Измерение вносит в состояние второе, дискретное изменение. Внезапно состояние суперпозиции — многогранное состояние, существующее в потенции, — сводится к только одной актуализируемой грани. Представьте себе распространение состояния суперпозиции как развитие набора возможностей, а измерение — как процесс, который путем отбора (согласно правилам вероятности) проявляет только одно состояние из набора.

Многие физики считают процесс отбора чисто случайным. Именно эта точка зрения вызвала протестующее замечание Эйнштейна, что Бог не играет в кости. Но если Бог не играет в кости, то кто или что отбирает результат единичного квантового измерения? Согласно идеалистической интерпретации, выбор осуществляет сознание — но нелокальное единое сознание. Вмешательство нелокального сознания коллапсирует облако вероятностей квантовой системы. Здесь имеется дополнительность. В проявленном мире процесс отбора, с которым связан коллапс, выглядит случайным, в то время как в трансцендентной сфере процесс отбора выглядит как выбор. Как однажды заметил антрополог Грегори Бэйтсон: «Случайность — это противоположность выбора».

Кроме того, квантовая система ума-мозга должна развиваться во времени в соответствии с правилами теории измерения и становиться когерентной суперпозицией. Классические функциональные системы мозга играют роль измерительного прибора и также становятся суперпозицией. Таким образом, до коллапса состояние ума-мозга существует в виде потенциальностей множества возможных паттернов, которые Гейзенберг называл тенденциями. Коллапс актуализирует одну из этих тенденций, что после завершения измерения ведет к сознательному опыту (с осознанием). Важно то, что результат измерения представляет собой дискретное событие в пространстве-времени.

Согласно идеалистической интерпретации, исход коллапса любой и всех квантовых систем выбирает сознание. Это относится и к постулированной нами квантовой системе в уме-мозге. Таким образом, рассуждая о взаимодействующей классической/квантовой системе ума-мозга на языке теории измерения, интерпретируемой с позиции монистического идеализма, мы приходим к следующему выводу: наше сознание выбирает исход коллапса квантового состояния нашего мозга. Поскольку этот исход представляет собой сознательный опыт, мы выбираем свой сознательный опыт — однако не осознаем процесс, лежащий в основе такого выбора. Именно эта бессознательность ведет к иллюзорной отдельности — отождествлению с отдельным «я» самоотнесения (а не с «мы» единого сознания)[63]. Иллюзия отдельности возникает в два этапа, но связанный с ней основной механизм называется сложной иерархией. Этот механизм рассматривается в следующей главе.

ГЛАВА 12. ПАРАДОКСЫ И СЛОЖНЫЕ ИЕРАРХИИ.

Однажды, когда я говорил о сложных иерархиях, одна слушательница сказала, что эта фраза привлекла ее интерес еще до того, как она узнала ее значение. Она сказала, что иерархии напоминают ей о патриархате и власти, но термин сложные иерархии имеет освобождающий оттенок[64]. Если у вас такая же интуиция, как у нее, вы должны быть готовы исследовать магический, озадачивающий мир парадоксов языка и парадоксов логики. Может ли логика быть парадоксальной? Разве сила логики не состоит в способности разрешать парадоксы?

Приближаясь к входу в пещеру парадоксов, вы встречаетесь с существом мифических пропорций. Вы сразу же узнаете в нем Сфинкса. У этого похожего на Сфинкса существа есть для вас вопрос, на который вы должны дать правильный ответ, чтобы получить право войти: какое создание утром ходит на четырех ногах, в полдень на двух, а вечером на трех? Вы на мгновение приходите в замешательство. Что это за вопрос? Возможно, ваше путешествие прервется в самом начале. Вы всего лишь новичок в этой игре головоломок и парадоксов. Готовы ли вы к тому, что кажется вам сложной загадкой?

К вашему огромному облегчению, на помощь вашему доктору Ватсону приходит Шерлок Холмс. «Меня зовут Эдип, — представляется он. — Вопрос Сфинкса представляет собой загадку потому, что он смешивает логические типы, верно?».

Это так, понимаете вы. Было полезно узнать о логических типах, прежде чем пускаться в это исследование. Но что теперь? К счастью, Эдип продолжает: «Некоторые из слов фразы имеют лексическое значение, но другие имеют контекстуальные значения более высокого логического типа. Вас приводит в смятение именно наложение этих двух типов, характерное для метафор». Он ободряюще улыбается.

Верно, верно. Слова «утро», «полдень» и «вечер» должны контекстуально относиться к нашей жизни — к нашему детству, юности и старости. Действительно, в детстве мы ходим на четвереньках, в юности — уже на двух ногах, а три ноги — это метафора для двух ног и палочки в старости. Подходит! Вы подходите к Сфинксу и отвечаете на его вопрос: «Человек». Дверь открывается.

Когда вы проходите через дверь, вам в голову приходит такая мысль: откуда Эдип — мифический персонаж из Древней Греции — знал столь современный термин, как логические типы? Но раздумывать нет времени: вашего внимания требует новая задача. Один человек, указывая на стоящего рядом с ним другого, спрашивает: «Этот человек Эпименид — критянин, который заявляет, что все критяне — лжецы. Говорит ли он правду или лжет?» Ладно, посмотрим, рассуждаете вы. Если он говорит правду, тогда все критяне — лжецы, и, значит, он лжет — это противоречие. Вернемся к началу. Если он лжет, тогда все критяне — не лжецы, и он, возможно, говорит правду — и это тоже противоречие. Если вы даете ответ «да», он отдается эхом «нет», и если вы даете ответ «нет», он отдается эхом «да», и так до бесконечности. Как можно решить подобную загадку?

«Ладно, если вы не можете решить загадку, то, по крайней мере, можете научиться ее анализировать». Как по волшебству, рядом с вами оказывается еще один помощник. «Я — Грегори Бэйтсон» — представляется он. «Вы имеете дело со знаменитым парадоксом лжеца: Эпименид — это критянин, который говорит: "все критяне лжецы". Первое условие создает контекст для второго условия. Оно его квалифицирует. Если бы второе условие было обычным, оно бы никак не влияло на свое первое условие, но нет! Оно переквалифицирует первое условие, свой собственный контекст».

Ваше лицо проясняется: «Теперь я понимаю — это смешение логических типов».

«Да, но это — не обычное смешение. Смотрите, первое переопределяет второе. Если да, то нет, то да, то нет, до бесконечности. Норберт Винер говорил, что если ввести этот парадокс в компьютер, то это бы его добило. Компьютер печатал бы последовательность да...нет...да...нет,., пока бы не кончились чернила. Это хитроумная бесконечная петля, из которой невозможно выбраться с помощью логики».

«Разве нет никакого способа разрешить парадокс?» — спрашиваете вы огорченно.

«Конечно есть, так как вы — не кремниевый компьютер, — говорит Бэйтсон. — Я дам вам намек. Предположим, к вашей двери приходит торговец с таким предложением: "У меня есть для вас красивый веер за пятьдесят баксов — это почти даром. Вы заплатите наличными или чеком?" Что бы вы стали делать?».

«Я бы захлопнул перед ним дверь!» Вы знаете ответ на этот вопрос. (Вы вспоминаете приятеля, чьей любимой игрой был вопрос «Что бы ты выбрал?» — я отрублю тебе руку, или я откушу тебе ухо. Ваши отношения очень быстро закончились.).

«Совершенно верно, — улыбается Бэйтсон. — Выход из бесконечной петли парадокса состоит в том, чтобы захлопнуть дверь, выскочить из системы. Вон у того джентльмена есть хороший пример». Бейтсон указывает на человека, сидящего за столом с табличкой, на которой написано: «В эту игру могут играть только двое».

Джентльмен представляется как Дж. Спенсер Браун. Он утверждает, что действительно может показать, как выйти из игры. Однако для того чтобы это понять, вы должны взглянуть на парадокс лжеца в форме математического уравнения:

х = — 1 /х.

Если вы подставляете в правую сторону решение +1, то уравнение дает — 1 ; вы подставляете -1, и уравнение дает + 1. Решение колеблется между +1 и —1, в точности подобно колебанию да/нет парадокса лжеца.

Да, вы можете это понять. «Но каков выход из этого безумного бесконечного колебания?».

Браун говорит вам, что в математике существует хорошо известное решение этой проблемы. Определим величину, именуемую i, как √—1. Отметим, что i2 = — 1. Деление обеих сторон выражения i2 = — 1 на i дает.

I= —1/i.

Это альтернативное определение i. Теперь попробуем подставить решение x = i в левую сторону уравнения.

X = —1/x.

Теперь правая сторона дает —1/i, что по определению равно i — никакого противоречия нет. Таким образом i, которое называют мнимым числом, превосходит парадокс.

«Это поразительно». У вас захватывает дыхание. «Вы — гений».

«Чтобы играть в игру, нужны двое», — подмигивает Браун.

Ваше внимание привлекает нечто отдаленное: шатер с большой надписью «Гёдель, Эшер, Бах». Когда вы приближаетесь к шатру, вам на глаза попадается мужчина с веселым лицом, который призывно машет вам. «Меня зовут д-р Геб, — говорит он. — Я распространяю идею Дугласа Хофштадтера. Я полагаю, что вы прочитали его книгу "Гёдель, Эшер, Бах"».

«Да, — бормочете вы в некотором смущении, — но я не все в ней понял».

«Послушайте, на самом деле все очень просто, — снисходительно говорит посланец Хофштадтера. — Все, что вам нужно понимать, — это сложные иерархии».

«Сложное что?».

«Не что, а иерархии, друг мой. В простой иерархии нижележащий уровень обеспечивает вышележащий, а вышележащий никак не реагирует. В простой обратной связи вышележащий уровень реагирует, но вы все равно можете сказать, что есть что. В сложных иерархиях эти два уровня настолько перемешаны, что вы не можете определять разные логические уровни».

«Но это всего лишь ярлык». Вы равнодушно пожимаете плечами, все еще не решаясь принимать идею Хофштадтера.

«Вы не хотите думать. Вы упустили очень важный аспект сложнойерархических систем. Ведь я следил за вашим продвижением».

«Я полагаю, что вы со своей мудростью объясните мне, что я упускаю», — говорите вы сухо.

«Эти системы — важнейшим примером которых является парадокс лжеца — носят автономный характер. Они говорят о самих себе. Сравните их с обычной фразой, например "у вас красное лицо". Обычная фраза отсылает к чему-то вне самой себя. Но сложная фраза парадокса лжеца относится к самой себе. Вот как вы попадаете в плен ее бесконечного обмана».

Вы неохотно признаете это, но это стоящая догадка.

«Иными словами, — продолжает посланец Хофштадтера, — мы имеем дело с самореферентными системами. Сложная иерархия — это способ достижения самоотнесения».

Вы сдаетесь: «Д-р Геб, это чрезвычайно интересно. У меня действительно имеется определенный интерес к тому, что касается самости, так что, пожалуйста, расскажите мне больше». Человека, распространяющего идеи Хофштадтера, нет нужды упрашивать.

«Самость возникает вследствие завесы — явного препятствия нашей попытке разгадывать систему логически. Именно отсутствие непрерывности — в парадоксе лжеца, это бесконечное колебание — не дает нам видеть через завесу».

«Я не уверен, что понимаю это».

Вместо того чтобы объяснять еще раз, сторонник Хофштадтера уговаривает вас посмотреть картину голландского художника М. К. Эшера. «В музее Эшера, вон в том шатре», — говорит он, ведя вас к нему. «Картина называется "Галерея гравюр". Она весьма странная, но точно соответствует сути нашего обсуждения».

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 32. Картина Эшера «Галерея гравюр» — сложная иерархия. Белое пятно посередине показывает разрывность.

Внутри шатра вы изучаете картину (рис. 32). На ней молодой человек в художественной галерее смотрит на картину, изображающую корабль, который стоит на якоре в гавани города. Но что это? В городе имеется художественная галерея, в которой молодой человек смотрит на корабль, стоящий на якоре...

Бог мой, это сложная иерархия, восклицаете вы. Пройдя через все эти строения города, картина возвращается к исходной точке, где она начинается, чтобы снова начать свое циклическое движение, таким образом продлевая внимание зрителя к себе.

Вы с восторгом поворачиваетесь к своему гиду.

«Вы понимаете суть». Ваш гид широко улыбается.

«Да, спасибо».

«Заметили ли вы белое пятно посреди картины?» — внезапно спрашивает д-р Геб. Вы признаетесь, что видели его, но не придали ему большого значения.

«Белое пятно, в котором имеется подпись Эшера, показывает, как ясно он понимал сложные иерархии. Понимаете, Эшер не мог, так сказать, свертывать картину обратно в нее саму, не нарушая общепринятые правила рисунка, так что в ней должна быть разрывность. Белое пятно напоминает наблюдателю о разрывности, присущей всем сложным иерархиям».

«От разрывности происходят завеса и самоотнесение», — кричите вы.

«Верно. — Д-р Геб доволен. — Но есть еще одна вещь, один другой аспект, который лучше всего виден при рассмотрении одноступенной самореферентной фразы "Я — лжец". Эта фраза говорит, что она лжет. Это та же самая система, как парадокс лжеца, с которым вы сталкивались ранее, — только из нее устранена несущественная форма условия в условии. Понимаете?».

«Да».

«Но в этой форме начинает становиться ясным кое-что еще. Самоотнесение фразы — тот факт, что фраза говорит о себе, — не обязательно бывает самоочевидным. Например, если вы показываете эту фразу ребенку или иностранцу, не слишком хорошо владеющему английским языком, вас могли бы спросить: "Почему вы — лжец?" Поначалу он или она могут не видеть, что фраза отсылает к самой себе. Таким образом, самоотнесение фразы возникает из нашего неявного, а не точно определенного знания английского языка. Как будто фраза — это верхушка айсберга. Мы называем это ненарушенным уровнем. Разумеется, он является ненарушенным с системной точки зрения. Взгляните на еще одну картину Эшера — она называется "Рисующие руки"» (рис. 33).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Ряс. 33. Картина Эшера «Рисующие руки».

На этой картине левая рука рисует правую руку, которая рисует левую руку; они рисуют друг друга. Это самосоздание, или аутопоэз. Кроме того, это сложная иерархия. А как система создает саму себя? Эта иллюзия создается, только если вы остаетесь в системе. Находясь вне системы, там, откуда вы на нее смотрите, вы можете видеть, что художник Эшер нарисовал обе руки с ненарушенного уровня.

Вы взволнованно рассказываете д-ру Гебу о том, что вы видите в картине Эшера. Он одобрительно кивает и убежденно говорит: «Д-р Хофштадтер интересуется сложными иерархиями, так как полагает, что программы нашего мозгового компьютера — те, что мы называем умом, — образуют сложную иерархию, и из этой сложности происходит наша достославная самость».

«Но ведь это только смелая гипотеза, не так ли?» Вы всегда с подозрением относились к смелым гипотезам. Приходится быть осмотрительным, когда ученые начинают высказывать безумные идеи.

«Ну, вы знаете, он много думал об этой проблеме, — мечтательно говорит сторонник Хофштадтера. — И я уверен, что когда-нибудь он это докажет, построив кремниевый компьютер с сознательной самостью».

Вас впечатляет мечта Хофштадтера — нашему обществу нужны мечтатели, — но вы чувствуете потребность защитить логику. «Я должен признаться, что немного остерегаюсь сложных иерархий, — говорите вы. — Когда я изучал логические типы, мне говорили, что их придумали для сохранения чистоты логики. Но вы, то есть д-р Хофштадтер, причудливо смешиваете их не только в языке, но и в реальных естественных системах. Откуда мы знаем, что природа дает нам такое право? В конце концов, парадоксы языка имеют оттенок произвольности и искусственности». Вы очень довольны, что можете спорить если не с Хофштадтером, то, по крайней мере, с его сторонником, используя то, что вам кажется неопровержимой логикой.

Но сторонник Хофштадтера готов к спору.

«Кто говорит, что мы можем сохранять чистоту логики? — возражает он. — Или вы ничего не слышали о теореме Гёделя. Я думал, вы читали книгу д-ра Хофштадтера».

«Я говорил вам, что не понимал ее. И именно теорема Гёделя стала для меня окончательным камнем преткновения».

«На самом деле это очень просто. Теорию логических типов придумали два математика — Бертран Рассел и Альфред Уайтхед, — чтобы, как вы говорите, сохранять чистоту логики. Однако еще один математик — Курт Гёдель — доказал, что любая попытка создания математической системы, свободной от парадоксов, обречена на неудачу, если эта система достаточно сложна. Он доказал это, продемонстрировав, что любая достаточно богатая система обречена быть неполной. В ней всегда можно найти утверждение, которое система не способна доказать[65]. По существу, система может быть либо полной, но противоречивой, либо непротиворечивой, но неполной, но никогда не может быть и непротиворечивой, и полной. Гёдель доказал эту теорему, используя так называемую смешанную логику сложных иерархий. Тем самым он отправил на свалку несколько концепций, включая возможность полной и непротиворечивой математической системы, наподобие теории логических типов Рассела и Уайтхеда. Вам все понятно?».

Вы не осмеливаетесь задавать какие-либо дальнейшие вопросы. Математика кажется вам похожей на осиное гнездо. Чем больше вы около него задерживаетесь, тем больше рискуете быть ужаленным. Вы поспешно благодарите своего собеседника и направляетесь к ближайшему выходу.

Но, разумеется, по пути к нему вас останавливаю я. Видя меня, вы удивлены. «А вы что тут делаете?» — спрашиваете вы.

«Это же моя книга. Я могу вмешиваться, когда захочу, — поддразниваю я вас. — Скажите, поверили ли вы обещанию Хофштадтера построить самоосознающий кремниевый компьютер?».

«Не совсем, но это показалось мне интересной идеей», — отвечаете вы.

«Я знаю. Идея сложной иерархии восхищает. Но объяснил ли кто-нибудь, каким образом Хофштадтер собирается порождать разрывность в программах классического кремниевого компьютера, которые по самой своей природе непрерывны? Дело не столько в том, что программы связаны друг с другом обратными связями и становятся настолько переплетенными, что вы практически не можете прослеживать их причинную цепь. Дело вовсе не в этом. Действительно должна существовать разрывность, настоящий скачок за пределы системы — ненарушенный уровень. Иными словами, вопрос в том, каким образом наш мозг, рассматриваемый как классическая система, может иметь ненарушенный уровень? В философии материального реализма, на которой основываются классические системы, существует только один уровень реальности — материальный уровень. Поэтому где же в ней место для ненарушенного уровня?».

«Не спрашивайте, — просите вы. — А что предлагаете вы?».

«Позвольте рассказать вам историю. Однажды кто-то увидел, как суфийский учитель мулла Насреддин, стоя на коленях, добавляет йогурт к воде в пруду. "Что ты делаешь, Насреддин?" — спросил этот прохожий.

"Я пытаюсь делать йогурт", — отвечал мулла.

"Но так же невозможно делать йогурт!".

"А вдруг получится", — с оптимизмом сказал мулла».

Вы смеетесь. «Забавная история. Но истории ничего не доказывают», — возражаете вы.

«Слышали ли вы о кошке Шрёдингера?» — спрашиваю я в ответ.

«Да», — говорите вы, немного светлея.

«Согласно квантовой механике, по прошествии часа кошка наполовину жива и наполовину мертва. Теперь предположим, что мы установили машину, чтобы наблюдать за тем, жива кошка или мертва».

Вы не можете сдержаться: «Мне все это известно; машина принимает дихотомию кошки. Она не способна давать определенные показания, пока ее не выручает сознательный наблюдатель».

«Ладно. Но предположим, что мы создаем целую иерархию неодушевленных машин, последовательно наблюдающих показания каждой предыдущей машины. Разве не логично считать, что все они будут приобретать квантовую дихотомию состояния кошки?».

Вы согласно киваете. Это кажется вполне логичным.

«Поэтому имея волновую функцию кошки в виде квантовой суперпозиции, мы, в действительности, открываем возможность того, что все материальные объекты во вселенной могут заразиться квантовой суперпозицией. Квантовая суперпозиция стала универсальной. Но это достигается определенной ценой. Вы понимаете?».

«Нет, не понимаю».

«Система не замкнута».

«Аа».

«Эта открытость или неполнота становится логической необходимостью, если вы, вслед за Шрёдингером, даете квантовое описание макроскопическим системам. Вот это — подлинная дилемма Гёделя».

«На что вы намекаете?» — спрашиваете вы озадаченно.

«Чтобы разрешить дилемму, мы должны быть способны действительно выходить за пределы системы, а это означает существование квантового механизма в нашем мозгу и коллапсирующего его нелокального сознания. Поэтому для того чтобы иметь подлинную сложную иерархию — разрывность, ненарушенный уровень и все прочее, — в наших головах должна быть квантовая система».

«В самом деле?».

Но я заканчиваю нашу беседу (скачком, используя ненарушенный уровень). Все, что имеет начало, должно в свое время где-то заканчиваться — даже волнующие идеи, вроде существования квантовой системы у нас в мозгу.

Ладно, теперь вы знаете, что такое сложная иерархия, вы согласны с тем, что она работает только для квантовой системы в рамках общей идеалистической схемы, и вы интуитивно догадываетесь, что это может объяснять наше собственное самоотнесение. Давайте посмотрим, так ли это.

Возвращение к кошке Шрёдингера.

Чтобы понять, каким образом в уме-мозгу возникают сложная иерархия и самоотнесение, давайте еще раз вернемся к кошке Шрёдингера.

Согласно квантовой механике, по прошествии часа состояние кошки наполовину живое и наполовину мертвое. Если мы устанавливаем машину для измерения того, жива кошка или мертва, то машина заражается дихотомией кошки. А если мы устанавливаем целый ряд неразумных машин, в котором каждая последующая измеряет показания предыдущей, то неизбежным логическим следствием этого становится то, что все они приобретают квантовую дихотомию[66].

Это похоже на историю об островитянине и миссионере. Миссионер объясняет, каким образом землю держит сила тяготения и т.д. Но островитянин возражает ему, заявляя: «Я знаю, кто действительно держит землю. Это черепаха».

Миссионер снисходительно улыбается. «Но тогда, дорогой мой, кто держит черепаху?».

Островитянин остается невозмутимым. «Вы меня не обманете, — укоряет он миссионера. —Это все черепахи, до самого низа».

Суть цепи фон Нойманна, разумеется, состоит в том, что дихотомия измерительных приборов, наблюдающих кошку Шредингера, идет «до самого низа». Система бесконечно регрессивна. Она не коллапсирует сама по себе. Мы тщетно ищем коллапс в цепи фон Нойманна, подобно тому как мы тщетно ищем истинностное значение в парадоксе лжеца. В обоих случаях мы приходим к бесконечностям. Мы имеем дело со сложными иерархиями.

Чтобы разрешить дилемму, мы должны выйти из системы на ненарушенный уровень. Согласно идеалистической интерпретации квантовой механики, в качестве ненарушенного уровня действует нелокальное сознание, поскольку оно коллапсирует ум-мозг извне пространства-времени, таким образом, заканчивая цепь фон Нойманна. С этой точки зрения никакой дилеммы Гёделя не существует[67].

Однако, с точки зрения ума-мозга, все иначе. Давайте построим примерную модель реакции ума-мозга на стимул. Стимул обрабатывается сенсорным аппаратом и представляется двойной системе. Состояние квантовой системы распространяется как когерентная суперпозиция, и все соединяющиеся с ней классические измерительные приборы тоже становятся когерентными суперпозициями. Однако не существует никакой ментальной программы, осуществляющей выбор между разными аспектами когерентной суперпозиции; в уме-мозге нет никакой программы, которую можно идентифицировать в качестве центрального процессора. Субъект — это не гомункулус, действующий на том же уровне, что и программы ума-мозга.

Вместо этого имеется разрывность, нарушение причинной связи в процессе выбора из возможных альтернатив в пуле вероятности, который дается квантовой системой. Выбор представляет собой дискретный акт в трансцендентной сфере — действие нашего нелокального сознания. Никакое линейное, причинно-следственное описание в пространстве-времени невозможно. Это — «белое пятно» (как в картине Эшера «Галерея гравюр») в нашей картине сложной иерархии в уме-мозге. Результатом становится самоотнесение. Сознание коллапсирует общее квантовое состояние двойной системы, приводя к первичному разделению субъекта и объекта. Однако, вследствие сложной иерархии, сознание отождествляется с «я» самоотнесения и переживает первичное осознание — Я есть.

Самость нашего самоотнесения обусловлена сложной иерархией, но наше сознание — это сознание Бытия, которое лежит за пределами субъект-объектного деления. Во вселенной нет никакого другого источника сознания. Самость самоотнесения и сознание изначального сознания вместе создают то, что мы называем самосознанием.

ГЛАВА 13. «Я» СОЗНАНИЯ.

Стоит еще раз повторить вывод предыдущей главы, так как он дает нам основу для понимания себя во вселенной: самость нашего самоотнесения обусловлена сложной иерархией, но наше сознание — это сознание Бытия, которое лежит за пределами субъект-объектного деления. Во вселенной нет никакого другого источника сознания. Самость самоотнесения и сознание изначального сознания вместе создают то, что мы называем самосознанием.

В некотором смысле мы заново открываем древнюю истину. Действительно чудесно, что человечество всегда потенциально знало о происхождении самосознания из сложной иерархии. Это знание, присущее многим культурам, проявлялось в разных местах и в разные периоды времени в архетипическом изображении змеи, кусающей собственный хвост (рис. 34).

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир

Рис. 34. Уроборос (Из книги Эрика фон Нойманна «Происхождение и история сознания», Изд-во Принстонского университета, 1982).

Именно видимость мира проявления ведет нас к опыту самости или субъекта, отдельного от объектов видимости. То есть субъект и объект одновременно проявляются в первоначальном коллапсе квантового состояния ума-мозга. Как интуитивно догадывался романтический поэт Джон Ките: «Если хочешь, смотри на мир, как на место для создания душ».

Без имманентного мира проявления не было бы никакой души, никакой самости, которая переживает себя отдельной от воспринимаемых ей объектов.

Ради удобства можно ввести новый термин для описания этой ситуации. До коллапса субъект не дифференцирован от архетипов объектов опыта — физического или ментального. Коллапс вызывает субъект-объектное деление, и это ведет к первичному осознанию ситуации «Я есть», которое мы будем называть квантовой самостью. (Разумеется, мы могли бы также сказать, что осознание квантовой самости вызывает коллапс. Помните о круговом характере, присущем самоотнесению.) Сознание отождествляется с возникающим самоотнесением своей квантовой самости, в которой все еще сохраняется единство субъекта. Следующий вопрос в том, как возникает наша так называемая отдельная самость — наша уникальная точка отсчета для всего опыта, индивидуальное эго?

Возникновение эго.

«Мы не можем уклоняться от того факта, что мир, который мы знаем, создается для того, чтобы (и, значит, так, чтобы быть способным) видеть себя, — говорит математик Дж. Спенсер Браун. — Но для того чтобы это делать, он, очевидно, сперва должен разделяться на как минимум одно состояние, которое видит, и как минимум одно другое состояние, которое видится». Механизмами этого субъект-объектного деления служат вдвойне завораживающие иллюзии сложной иерархии и тождественности самости средоточию нашего прошлого опыта, которое мы называем эго. Как возникает эта эго-тождественность?

Я уже говорил, что ум-мозг представляет собой сдвоенные квантовую систему и измерительный прибор. Как таковой он уникален: это место, где происходит самоотнесение всей вселенной. Вселенная осознает себя через нас[68]. В нас вселенная делится надвое — на субъекта и объект. В результате наблюдения умом-мозгом сознание коллапсирует квантовую волновую функцию и завершает цепь фон Нойманна. Мы разрешаем проблему цепи фон Нойманна, признавая, что сознание коллапсирует волновую функцию, действуя самосоотносительно, а не дуалистически. Чем самосоотносительная (самореферентная) система отличается от простого сочетания квантового объекта и измерительного прибора? Ответ на этот вопрос имеет решающее значение.

Измерительный прибор мозга, подобно всем другим измерительным приборам, регистрирует в памяти каждый коллапс — то есть любой опыт, возникающий у нас в ответ на определенный стимул. Однако вдобавок к этому, если тот же самый или сходный стимул предъявляется снова, классический регистрирующий аппарат мозга заново проигрывает прошлую память; это вторичное проигрывание становится вторичным стимулом для квантовой системы, которая затем на него реагирует. Классическая система измеряет новую реакцию, и так далее. Это повторное взаимодействие измерения ведет к фундаментальному изменению в квантовой системе ума-мозга: она перестает быть восстанавливающейся.

Каждая ранее переживавшаяся, заученная реакция повышает вероятность повторения этой же реакции. Это приводит к следующему: поведение квантовой системы ума-мозга по отношению к новому, не заученному стимулу подобно поведению любой другой квантовой системы. Однако когда стимул становится заученным, повышается вероятность того, что после завершения измерения квантово-механическое состояние двойной системы будет соответствовать состоянию прежней памяти. Иными словами, обучение (или прошлый опыт) настраивает ум-мозг.

Это объяснение, конечно, представляет собой теоретический анализ в рамках существующей модели ума-мозга, основанной на идее простого поведенческого обусловливания. До того как реакция на тот или иной стимул становится обусловленной, до того как мы переживаем его в тысячный раз, пул вероятности, из которого сознание выбирает нашу реакцию, включает в себя ментальные состояния, общие для всех людей во все времена и во всех местах. По мере научения обусловленные реакции постепенно начинают приобретать больший вес по сравнению с другими. Это процесс развития заученного, обусловленного поведения индивидуального ума.

Как только задача выучена, в любой ситуации, включающей ее в себя, вероятность того, что соответствующая память будет включать обусловленную реакцию, приближается к 100%. В этом предельном случае поведение сдвоенных квантовой системы и измерительного прибора становится практически классическим. Тут мы видим аналог принципа соответствия Бора применительно к уму-мозгу. В предельном случае нового опыта реакция ума-мозга носит творческий характер. По мере обучения вероятность обусловленной реакции все больше увеличивается, пока — в предельном случае бесконечно повторяющегося опыта — реакция не становится полностью условной, как утверждает бихевиоризм. Это важно, поскольку классическое обусловливание, постулируемое бихевиоризмом, становится частным случаем более общей квантовой системы.

Многие заученные программы накапливаются уже на довольно ранних стадиях индивидуального физического развития и определяют поведение ума-мозга — несмотря на то что необусловленные квантовые реакции остаются доступными для нового творческого опыта (особенно в ответ на неизвестные стимулы). Но когда творческий потенциал квантового компонента не используется, сложная иерархия взаимодействующих компонентов ума-мозга по существу становится простой иерархией заученных, классических программ: ментальные программы реагируют друг на друга в четко определенной иерархии. На этой стадии творческая неопределенность в отношении того, «кто выбирает» сознательный опыт, исчезает; мы начинаем допускать существование отдельной индивидуальной самости (эго), осуществляющей выбор и обладающей свободной волей.

Чтобы лучше понять эту идею, предположим, что в ум-мозг приходит заученный стимул. В ответ квантовая система и ее измерительный прибор становятся когерентной суперпозицией, но со значительным перевесом в пользу заученной реакции. Память классического компьютера также реагирует заученными программами, ассоциирующимися с данным стимулом. После события коллапса, связанного с первичным опытом, происходит ряд вторичных процессов коллапса. В ответ на классические заученные программы квантовая система развивается в сравнительно однозначные состояния, и каждое из них усиливается и коллапсирует. Этот ряд процессов приводит к вторичным переживаниям, обладающим отчетливым качеством, например к привычной двигательной активности, мыслям (типа «я это сделал») и т.д. Заученные программы, способствующие вторичным событиям, по-прежнему составляют часть сложной иерархии, но следуя им, мы находим в их причинной цепи разрыв, который соответствует роли квантовой системы и ее коллапса нелокальным сознанием. Однако эта разрывность затеняется и интерпретируется как акт свободной воли (псевдо-) самости; потом за этим следует (ложное) отождествление нелокального субъекта с ограниченной индивидуальной самостью, связанной с заученными программами. Это то, что мы называем эго. Ясно, что эго — это наша классическая самость[69].

Конечно, наше сознание в конечном счете едино и находится на трансцендентном уровне, который мы теперь распознаем как ненарушенный уровень. Однако внутри физического пространства-времени (с точки зрения классических программ нашего ума-мозга) мы становимся одержимыми индивидуальной самотождественностью: эго. Изнутри, будучи мало способными открывать сложноиерархическую природу нашей системы, мы претендуем на свободную волю, чтобы скрывать свою искусственную ограниченность. Ограниченность возникает от принятия точки зрения заученных программ, причинно воздействующих друг на друга. В неведении мы отождествляемся с ограниченной версией космического субъекта: мы заключаем: я есть это тело-ум.

Как реальный субъект опыта (нелокальное сознание) я действую извне системы — превосходя мой ум-мозг, который локализован в пространстве-времени — из-за завесы сложной иерархии систем моего ума-мозга. Моя отдельность — мое эго — возникает только в качестве мнимого представителя свободной воли этого космического «Я», затеняющего отсутствие непрерывности в пространстве-времени, которое представляет коллапс состояния квантового ума-мозга. В связи с вопросом об отдельности человека актуальна цитата из одного стихотворения Уоллеса Стивенса:

Они говорили: «У тебя блюзовая гитара,
Ты не играешь вещи, как они есть».
Человек отвечал: «Вещи, как они есть,
Меняются на блюзовой гитаре».

Вещи, как они есть (как то чистое, неразделенное космическое сознание) проявляются как отдельное, индивидуализированное эго; они изменяются блюзовой гитарой простой иерархии заученных программ индивидуального ума-мозга.

Однако отдельная самость — это лишь вторичная личина сознания, поскольку нелокальная, творческая потенция сознания и переменчивость квантового ума никогда не исчезают полностью. Они продолжают присутствовать в первичной квантовой модальности самости.

Классическая и квантовая самость.

Психолог Фред Эттнив определяет эго следующим образом: «...сохраняемая информация о прошлых состояниях сознания может возвращаться в сознание. Таким образом, для сознания становится возможным видеть свое собственное отражение — хотя всегда (слегка нарушая метафору) с задержкой во времени. Я полагаю, что эго следует определять именно таким образом».

Отметьте, в особенности, задержку во времени, о которой упоминает Эттнив: это время реакции между коллапсом пространственно-временного события (началом квантовой моды) и выражаемой словами вторичной классической модой, или основанным на интроспекции опытом эго. В поддержку этого представления о времени интроспекции имеются впечатляющие свидетельства.

Нейрофизиолог Бенджамен Либет, нейрохирург Бертрам Файнстейн и их сотрудники открыли интригующий феномен времени интроспекции у пациентов, подвергавшихся операциям на мозге в клинике Маунт Сион в Сан-Франциско. (При операциях на мозге пациенты могут оставаться бодрствующими, поскольку в таких случаях не бывает никакой боли[70].) Либет и Файнстейн измеряли время, требующееся для того, чтобы осязательный стимул, передающийся по нервам в виде импульсной электрической активности, достиг мозга. Оно составляло примерно 0,01 с. Однако Либет и Файстейн обнаружили, что пациент устно сообщал об осознании стимула лишь спустя почти полсекунды. По контрасту с этим для поведенческой реакции таких испытуемых (нажатия на кнопку или произнесения слова «готов») требовалось только 0,1-0,2 с.

Эксперименты Либета свидетельствуют в пользу той идеи, что нормальное классическое эго-самость возникает из процессов вторичного осознания сознательного опыта. Почти полсекунды между поведенческой реакцией и устным сообщением — это время, требуемое для переработки вторичного осознания; это (субъективное) время реакции, необходимое для интроспекции типа «я есть это». Наша поглощенность вторичными процессами (на которые указывает задержка во времени) затрудняет осознание нашей квантовой самости и переживание чистых ментальных состояний, доступных на квантовом уровне нашего функционирования. Многие медитативные практики призваны устранять задержку во времени и непосредственно связывать нас с этими чистыми ментальными состояниями в их таковости (на санскрите — татхата). Имеющиеся (хотя и предварительные) данные показывают, что медитация уменьшает задержку во времени между первичными и вторичными процессами.

Кроме того, есть косвенные свидетельства того, что уменьшение временной задержки сопровождается возвышенными переживаниями. Джордж Леонард сообщал о возвышенных переживаниях спортсменов. Например, в бейсболе, когда игроку в дальней части поля удается поймать особенно трудный мяч, его возбуждение может быть не результатом успеха (как обычно считают), а следствием уменьшенного времени реакции (облегчающего для него поимку мяча), которое позволяет ему мельком увидеть свою квантовую самость. Выдающийся успех в поимке мяча и возбуждение возникают одновременно — по существу, каждое из них вызывает другое. Данные Маслоу о пиковых переживаниях — непосредственном трансцендентальном опыте самости как укорененной в единстве и гармонии космического Бытия (например, о творческом опыте «эврика») — тоже можно объяснить с точки зрения уменьшенного времени реакции и квантовой самости переживающего.

Временная задержка вторичной интроспекции создает возможность ощущения непрерывности опыта сознания нашего эго. Наш так называемый поток сознания — это результат бездумной интроспективной болтовни. (Какой ценой нам достается накопление опыта!) Сознание делится на субъект и объект путем коллапса квантово-волновой функции ума-мозга. Коллапс представляет собой событие разрывности в пространстве и времени, но мы однобоко переживаем субъект-объектное деление в непрерывной, классической модальности эго. Мы почти не осознаем доступной в квантовой моде непосредственности опыта, которую Т. С. Элиот в одном из своих стихотворений назвал «точкой недвижимости»:

Ни оттуда, ни туда; в точке недвижимости
есть танец,
Но ни остановка, ни движение.
И не называй это фиксированностью,
Где собираются прошлое и будущее...
....Кроме как для точки, точки недвижимости,
Не будет никакого танца, и есть только танец.

Теперь объясняется майя. Майя — это не имманентный мир, и даже не эго. Действительная майя — это отдельность. Чувствовать и думать, что мы действительно отдельны от целого, — это иллюзия. Мы достигли конечной цели квантового функционализма — объяснения нашей отдельной самости. С классическими заученными программами, образующими кажущуюся простую иерархию, сознание обретает эго (самоопределение «я есть это»), которое отождествляется с заученными программами и индивидуальным опытом отдельного ума-мозга. Такая отдельная самость, как и подозревал Сперри, имеет аспекты эмерджентного феномена. Она возникает из интроспективного взаимодействия наших заученных программ, происходящих от нашего опыта в мире, но тут есть одна особенность. Отдельная самость не имеет никакой свободной воли помимо свободной воли квантовой самости и, в конечном счете, единого сознания.

Я надеюсь, что теперь вы понимаете суть квантового функционализма. В то время как общепринятые теории ума-мозга избегают понятия сознания как помехи, квантовый функционализм начинает с сознания; в то же время он восстанавливает в правах поведенческое описание действий ума-мозга в качестве граничного случая и даже соглашается с материалистами в том, что свободная воля эго — это обман. Однако новая теория гораздо более универсальна в качестве вспомогательного средства для понимания ума-мозга, поскольку она признает и квантовую модальность самости.

Психологи-материалисты верят только в эго — если хотя бы в него. Многие из них сказали бы, что никакой квантовой самости нет. Однако представьте себе, что, если бы было снадобье, способное отделять квантовую самость. Какой была бы жизнь? Этот вопрос обыгрывается в следующей притче.

Любовь к классической механике: притча.

Однажды была женщина, которая верила в классическую механику и классическую логику. Ей становилось не по себе от всех разговоров об идеалистической философии, мистицизме и тому подобных вещах, которые вели многие из ее друзей, а порой — даже ее муж.

В своих отношениях с людьми она не могла понять, чего они хотят. Она всегда хорошо относилась к своим родителям, но они хотели, чтобы она проявляла участие. Она не знала, что они имеют в виду. Ей нравился секс с мужем, но он слишком много говорил о любви и доверии. Это были просто слова. Какая польза от таких слов? Порой, лежа без сна после секса с мужчиной, который был ее мужем, она чувствовала, что ее наполняют чувства эмоциональной нежности. Она воображала, что они относятся к тому же сорту, как и те, что порой заставляли ее родителей молча смотреть на нее со слезами на глазах. И она ненавидела эту сентиментальность.

Она не могла понять, почему некоторые из ее друзей ищут в своей жизни смысл. Некоторые из них постоянно говорили о любви и об эстетике. Ей приходилось сдерживать смех, чтобы не обидеть их, но она знала, что они наивны. Она считала, что не существует никакой любви помимо секса. Однако иногда, когда она неосознанно смотрела на океан, ее охватывало чувство единства с ширью океана. Тогда она теряла несколько мгновений своего существования и погружалась в любовь. Она боялась таких мгновений и ненавидела их.

Несколько раз она пыталась рассказать о своем беспокойстве, но те, кому она доверялась, успокаивающе говорили об ее внутренней квантовой самости, за пределами ее обычного эго. Она бы никогда не поверила во что-то столь неуловимое. Даже если бы у нее была какая-то внутренняя самость, она в ней совсем не нуждалась. Затем, однажды, она услышала об открытии снадобья, способного отделять человека от квантовой самости. Она нашла человека, который открыл снадобье.

«Позволит ли мне ваше средство наслаждаться сексом без сентиментальных чувств относительно любви?».

«Да», — сказал человек, у которого было снадобье.

«Я не могу выносить ненадежность доверия людям. Я бы, скорее, рассчитывала на взаимные уступки и на подтверждение слов делами. Позволит ли мне ваше средство жить своей жизнью, не будучи вынужденной доверять людям?».

«Да», — ответил изобретатель снадобья.

«Если я приму ваше средство, смогу ли я расслабляться в красоте океана без необходимости справляться с чувствами так называемой вселенской любви?».

«Всегда», — ответил ее собеседник.

«Тогда ваше средство — для меня», — сказала она, жадно выпивая снадобье.

Шло время. Ее муж начинал чувствовать в ней перемену. Она вела себя примерно так же, но, по его словам, он больше не мог ощущать ее флюиды. Затем, однажды, она рассказала ему, что приняла средство, чтобы отключить свою квантовую самость. Он немедленно нашел человека, который дал его жене снадобье. Он хотел, чтобы его жена вновь обрела свою квантовую творческую способность.

Человек, давший его жене снадобье, некоторое время слушал его, а потом сказал: «Позвольте мне рассказать вам одну историю. Однажды был человек, который ощущал невыносимую боль в ноге. Врачи не могли найти лекарства и в конце концов решились на ампутацию. Проснувшись после долгих часов, проведенных под наркозом, пациент увидел врача, который вопросительно смотрел на него. Все еще чувствуя себя не слишком хорошо, он спросил врача: "Ну и как?".

"У меня есть для вас кое-какие хорошие и кое-какие плохие новости. Начнем с плохих. Мы отрезали не ту ногу". Пациент непонимающе смотрел на него, но врач поспешил его утешить. "А теперь — хорошие новости, Оказалось, что ваша больная нога не столь уж плоха. Ее не нужно ампутировать. Вы сможете ей пользоваться"».

Муж выглядел озадаченным. Человек, давший его жене снадобье, продолжал: «Вашей жене не нравилась творческая неопределенность жизни, которая приходит с квантовой самостью, и потому она от нее освободилась. Она предпочла как бы ходить на одной ноге. Это для вас — плохая новость. Но теперь — хорошая новость. У меня действительно есть средство для таких мужей, как вы. Я могу приучить ее к душевному поведению, которого вы от нее хотите. После моего обучения она будет давать вам и чай, и симпатию».

Муж был обрадован. И так и было сделано. Его жена снова казалась прежней. Временами она шептала нежные слова любви, как делала до того, как приняла снадобье. Но ее «душевный» муж по-прежнему не мог ощущать ее флюиды.

Он снова пошел к человеку, который дал его жене снадобье и научил ее любящему поведению. «Одно только поведение не приносит мне действительного удовлетворения. Я хочу кое-чего невыразимого — я хочу чувствовать ее флюиды», — пожаловался муж.

Человек сказал: «Есть только одна возможность. Я могу дать вам снадобье, а потом обучить вас, как обучал вашу жену».

Поскольку никакой другой альтернативы не было, муж согласился. И с тех пор эта пара жила счастливо. Никто в их городе никогда не видел более любящей пары. Их даже избрали пожизненными членами местного отделения Уолден II — подобная честь была оказана впервые.

Не беспокойтесь, такое снадобье никогда не будет найдено. В то же время постоянное и не обязательное поведенческое, культурное, политическое и социальное обусловливание действительно функционирует как химическое снадобье в притче, сдерживая потенциал, который предлагает нам квантовая самость. Поэтому следующий вопрос состоит в том, как мы можем принимать на себя ответственность за возникающее знание того, что мы — нечто большее, чем признает материализм? Куда мы пойдем дальше? Это — тема части 4.

ГЛАВА 14. ОБЪЕДИНЕНИЕ ПСИХОЛОГИЙ.

Самость («я») — это не вещь, а отношение между сознательным опытом и непосредственным физическим окружением. В сознательном опыте мир выглядит разделенным на субъекта и объекты. При отражении в зеркале памяти это разделение порождает преобладающий опыт эго.

Философы много думали о природе самости (или «я»). Эту ветвь философии иногда называют феноменологией. Феноменологи изучают ум путем интроспекции, весьма сходной с медитацией, которую используют восточные мистические философы и психологи. Кроме того,.имеются многочисленные западные психологические модели (помимо бихевиоризма). Например, психоаналитическая модель, предложенная Фрейдом, утверждает, что над самостью властвуют бессознательные влечения.

Интересно посмотреть, как модель самости, которую мы назвали квантовым функционализмом, объясняет многообразие опыта «я», и сравнить квантовый функционализм с другими философскими и психологическими моделями. Эта глава включает в себя такое сравнение, куда входят некоторые идеи из философии, психологии и новой физики (касающиеся природы самости и свободной воли).

Характеристики, связанные с опытом «я».

Характерные формы опыта «я» таковы:

L Интенциональность (целенаправленное сосредоточение на объекте, включающее в себя желание, суждение и размышление).

2. Самоосознание (чувство себя).

3. Рефлексивность (осознание осознания),

4. Опыт эго (ощущение себя уникальной сущностью с определенным характером, личными качествами и соответствующей личной историей).

5. Внимание (опыт способности самости сосредоточиваться на том или ином объекте).

6. Опыт надличностной самости (моменты откровения или прозрения, как в творческом опыте «эврика»),

7. Неявный опыт самости (переживания, в которых имеется субъект-объектное деление мира, но нет явного опыта «я»).

8. Выбор и свободная воля.

9. Переживания, относящиеся к бессознательному.

Разумеется, эти формы опыта «я» не исключают друг друга. Совсем наоборот, они тесно связаны друг с другом. Помня об этом, рассмотрим подробнее каждую из этих форм.

Интенционапьность, самоосознание и рефлексивность.

В философской литературе указание на объект, сопутствующее большей части сознательного опыта, именуется интенциональностью. Существует много модусов интенциональности, например желание, суждение и размышление. Таким образом, это слово не относится к одним лишь намерениям (интенциям). Переживаемое интенциональное «я», разумеется, осознает само себя, но это далеко не все; его мысли и чувства носят направленный и целеустремленный характер.

Итак, одна из самых распространенных форм опыта «я» — это переживание себя в качестве субъекта с интенциями, направленными на некоторый объект. Еще один распространенный опыт «я» имеет место, когда мы размышляем о себе, когда в рефлексивном переживании мы осознаем, что осознаем. Это тоже субъект-объектный опыт, в котором «я» играет роль субъекта, а сознание — роль объекта[71].

Что вызывает разделение мира на субъект и объекты? Разные философии дают на этот вопрос разные ответы. Как из конгломерата материальных объектов, вроде нейронов и белого вещества, возникает субъект? Одним из ответов является эпифеноменализм — субъект представляет собой эмерджентный эпифеномен мозга. Однако никто не смог показать, как могло бы происходить такое возникновение. Модели искусственного интеллекта (коннекционизм) изображают мозг как компьютерную сеть с параллельной обработкой информации; в рамках этой основной философии теоретики принципа «снизу вверх» пытаются доказывать, что субъект-сознание возникает как «порядок из хаоса», как новая эмерджентная функция. В своей основе все эти модели сталкиваются с одной и той же проблемой: не существует никакой доказуемой связи между состояниями компьютерной (или нейронной) сети и состояниями ума, которые мы переживаем.

Напротив, согласно монистическому идеализму, все находится в сознании и происходит от него. В этой философии актуальный вопрос заключается в том, каким образом сознание, являющееся всем, разделяется на переживающего субъекта и переживаемые объекты? Здесь достаточные доказательства того, как могло бы возникать такое деление, способна дать квантовая теория самосознания. Согласно этой теории, состояния ума-мозга считаются квантовыми состояниями, которые представляют собой вероятностно взвешенные (то есть имеющие ту или иную вероятность актуализации. — Прим. пер.) многоаспектные структуры возможности. Сознание коллапсирует многоаспектную структуру (когерентную суперпозицию), выбирая один аспект, но это происходит только в присутствии осознания ума-мозга. (Вспомните, что осознание — это поле ума, в котором возникают объекты опыта.) Что первично — осознание или выбор? Это сложная иерархия. Именно эта сложноиерархическая ситуация дает начало самоотнесению, субъект-объектному делению мира[72].

Дальнейшие процессы вторичного осознания ведут к интенциональности — тенденции отождествления с объектом. «Я» рефлексивного осознания тоже возникает из этих процессов вторичного осознания. И первичный опыт, и вторичные процессы в норме остаются в том, что в психологической литературе называется предсознанием; это затенение сложной иерархии первичного процесса имеет фундаментальное значение для простой иерархической тождественности с нашим «я».

Опыт эго.

Польский психолог С. Заборовски на основании обзора психологической литературы по самоосознанию определил самоосознание как кодирование, переработку и объединение информации о самости. На мой взгляд такого рода определение более удачно, чем термин «самоосознание»; кроме того, оно соответствует тому, что обычно называют опытом эго. Самоосознание сопутствует опыту эго, но не исчерпывает его.

Опыт эго, как видимого действующего агента, кодировщика, переработчика и объединителя всех наших программ (если использовать компьютерную метафору Заборовски) представляет собой самое неотразимое переживание «я». Эго — это конструируемый нами образ того, кто кажется нам переживающим наши повседневные действия, мысли и чувства.

Эго играло заглавную роль во многих теориях личности. Радикальный бихевиоризм и теория социального научения подразумевают, что эго представляет собой центр социально обусловливаемого поведения — результат стимула, реакции, подкрепления. Однако в более недавней бихевиористской литературе эго считается опосредующим внешнее поведение через внутренние ментальные мысли. Таким образом, когнитивное определение самоосознания, которое дает Заборовски, сходно с более поздним поведенческим определением эго.

Однако даже согласно поведенческой-когнитивной школе действия эго допускают полное описание в терминах утверждений входа-выхода (даже хотя выход зависит от внутренних ментальных состояний). Если это так, то нет никакой необходимости в связи эго с самосознанием. Этого парадокса удается избежать, используя в определении эго спецификатор «видимый».

В квантовой теории самосознания субъект-объектное деление мира создается коллапсом когерентной суперпозиции квантовых состояний ума-мозга. Однако в результате обусловливания некоторые реакции становятся более вероятными, когда уму-мозгу предъявляется заученный стимул. Сознание отождествляется с видимым (кажущимся) процессором заученных реакций, то есть эго; однако отождествление никогда не бывает полным. Сознание всегда оставляет место для необусловленной новизны. Это делает возможным то, что мы называем свободной волей.

Внимание и сознательно направляемые действия.

Как заметил феноменолог Эдмунд Гуссерль, самоосознание и, следовательно, эго связано с направлением сознательного внимания. Существуют и случаи, когда внимание движется спонтанно.

В когнитивных экспериментах, включающих в себя восприятие стимула и реагирование на него, испытуемые, как правило, способны демонстрировать поведенческую реакцию (например, нажимать кнопку звонка) до того, как у них появляется самоосознание осознания стимула, и до того, как они способны устно сообщить об осознании стимула. Эта способность позволяет предполагать, что существует опыт первичного и вторичного осознания и что эго связано с вторичным опытом самоосознания, но не с первичным опытом.

Гуссерль, описывая неотъемлемую связь самоосознания и способности направлять внимание (которая не дана самоосознанию), предложил термин чистое эго для обозначения единой самости, в качестве двух аспектов которой выступают самоосознание и то, что направляет внимание. В этой книге мы, как и раньше, будем использовать для обозначения единой самости простое слово самость.

В когнитивной функционалистской/коннективистской модели не дается никакого объяснения самоосознания. Внимание считается функцией центрального процессора, который определяет эго.

По контрасту в квантовой теории самоотнесения самость действует в двух модальностях: 1) обусловленной, классической модальности эго, относящейся к вторичному опыту, который включает в себя самоосознание; и 2) необусловленной квантовой модальности, связанной с опытом первичного осознания, таким как выбор и направление внимания без самоосознания. Следовательно, квантовая модель согласуется с феноменологической моделью.

Опыт надличностной (трансперсональной) самости.

В некоторых видах опыта отождествление самости с эго значительно меньше, чем обычно. Примером может служить творческий опыт, в котором переживающий зачастую описывает творческий акт как действие Бога. Еще один пример — это «пиковые переживания», которые изучал психолог Абрахам Маслоу. Такие переживания всегда происходят внезапно, по контрасту с более обычной эго-непрерывностью потока сознания. Мы будем называть их переживаниями надличностной самости, поскольку в них не преобладает отождествление с конкретной личностью переживающего.

Переживания надличностной самости часто ведут к творческому расширению самотождественности, определяемой эго. Маслоу (в упомянутой выше работе) назвал это самоактуализацией, а в этой книге используется термин «акт внутреннего творчества». В восточной психологии это творческое самосозидание называется пробуждением разума — на санскрите буддхи. Поскольку на Западе слово «разум» имеет другой смысл, мы будем использовать для обозначения расширения самотождественности за пределы эго санскритское слово буддхи. Хотя поведенческая-когнитивная модель не признает надличностный опыт, квантовая теория интерпретирует его как непосредственный опыт квантовой модальности самости.

Главной характеристикой надличностного опыта является нелокальность — передача или распространение влияния без локальных сигналов. Возможными примерами такой нелокальной синхроничности могут служить одновременные научные открытия. Другие примеры дают паранормальные явления, например телепатия.

Неявный опыт самости.

Как указал философ-экзистенциалист Жан Поль Сартр, большая часть нашего обычного опыта не включает в себя «я»-эго. Сартр приводил пример человека, считающего сигареты. Считая, человек поглощен этой задачей, и не имеет самоосознания или любого другого указания на свое эго. Затем к нему подходит приятель и спрашивает: «Что это ты делаешь?» Человек отвечает: «Я считаю свои сигареты». Он снова обрел самоосознание. В такого рода опыте имеется сознание, и мир неявно делится на субъекта и объект; однако при этом нет или почти нет вторичного отзвука опыта[73].

Пример Сартра попадает в низшую категорию того, что восточный интерпретатор йоги Патанджали (примерно во II в. н.э.) называл самадхи. Начиная с поглощенности объектом (состояния низшего самадхи), йог начинает процесс превосхождения объекта во все более высоких самадхи. В конце концов достигается состояние, в котором объект видится в его тождественности с космическим нелокальным сознанием.

В восточной психологии субъект опыта космического сознания носит название атман. В христианстве эта первичная универсальная самость известна как Святой Дух. В буддизме ее иногда называют не-самостью (анатта) или «не-я», поскольку она взаимозависимо со-возникает с осознанием (не будучи иерархически более высокой, чем осознание — ее объект). Другие буддийские философы (например, в тексте Ланкава-тара Сутра) называли субъектом чистого осознания универсальное космическое сознание. Как указывает теперешний Далай-Лама, термин «не-самость» вводит в заблуждение, поскольку заставляет думать о нигилизме. Современный психолог Ассаджиоли назвал эту самость, лишенную «я», надличностной самостью. Ввиду отсутствия однозначного западного термина, мы будем использовать для обозначения самости опыта чистого осознания санскритское слово атман.

В квантовой теории самости атман интерпретируется как квантовая самость — необусловленный универсальный субъект, с которым отождествляется сознание и который взаимозависимо возникает вместе с осознанием при коллапсе квантовой когерентной суперпозиции. Опыт индивидуальной самости, или эго, возникает в зеркале памяти из вторичных отзвуков первичного опыта. Существенные нейрофизиологические свидетельства указывают на существование временной задержки между опытом первичного и вторичного осознания.

Выбор и свободная воля.

Пожалуй, из всех видов опыта самости больше всего сбивает с толку тот, что связан с выбором и/или свободной волей. Любой сознательный опыт включает в себя раскрытие к будущему и в этом смысле может считаться связанным с открытостью или возможностью. Переживания выбора и свободной воли идут дальше такой открытости. Мы будем проводить различие между этими двумя терминами, хотя их часто используют как синонимы. Выбор относится к любому случаю, когда мы выбираем между альтернативами с самоосознанием или без него. Свободная воля относится к тем случаям, когда мы выступаем в качестве причинных инициаторов последующего действия.

Бихевиористы и когнитивисты обычно заявляют, что никакой свободы выбора или свободной воли не существует. Если человек представляет собой классический компьютер — не важно, с параллельной обработкой информации или без нее, — ни одно из этих понятий не имеет смысла. Доказательство состоит просто в том, что эго нельзя приписывать никакой причинной действенности, поскольку его поведение полностью определяется состоянием его аппаратного (мозгового) обеспечения и входными сигналами от окружающей среды.

Духовные и трансперсональные психологии согласились бы с оценкой бихевиоризма в том, что эго не имеет свободной воли, но настаивали бы на том, что настоящая свободная воля существует. Это свободная воля атмана — сознания, которое существует до любого вида рефлексивного опыта индивидуальной самости. Если эго не имеет свободной воли, то как мы в нашем эго выходим за пределы эго, что составляет цель духовных традиций? Ответ, состоящий в том, что эго — это иллюзия, не представляется удовлетворительным.

С помощью квантовой теории сознания мы теперь можем разрешить концептуальную проблему, связанную со свободной волей. В квантовой теории первичную самость — атман — определяет выбор. Я выбираю, следовательно (сложноиерархически), я есть. Однако при наличии обусловливания выбор перестает быть полностью свободным и становится смещенным в пользу обусловленных реакций. Вопрос в том, насколько далеко заходит обусловливание?

Очевидно, что на уровне первичного процесса никакого обусловливания нет, и, следовательно, имеется неограниченная свобода выбора. На вторичном уровне у нас есть обусловленные реакции в форме мыслей и чувств, но должны ли мы действовать в соответствии с ними? Наша свободная воля на вторичном уровне заключается в способности говорить «нет» заученным условным реакциям.

Заметьте, что мы вынуждены использовать два термина — выбор и свободная воля — немного по-разному, и это хорошо. Современные нейрофизиологические эксперименты показывают, что есть определенное преимущество в том, чтобы не использовать термин «свободная воля» по отношению, например, к таким ситуациям, когда человек по своей воле поднимет руку. Недавние эксперименты Бенджамина Либета ясно свидетельствуют о том, что еще до того, как испытуемый переживает осознание своего действия (необходимое для свободной воли), в его мозгу возникает вызванный потенциал, который сигнализирует объективному наблюдателю о его намерении поднять руку. Ввиду этого, как можно говорить, что такого рода свободная воля свободна? Но эксперименты Либета также показывают, что у человека сохраняется способность по своей свободной воле сказать «нет» поднятию руки, даже после того, как вызванный потенциал сигнализирует об обратном.

Такое прояснение смысла свободной воли может помочь нам увидеть преимущества медитации — сосредоточения внимания в поле осознания, либо на отдельном объекте ума, либо на всем поле. Медитация дает нам возможность становиться свидетелями ментальных феноменов, возникающих в осознании, — условно-рефлекторного парада мыслей и чувств. Она создает разрыв между пробуждением ментальных реакций и побуждением физически действовать в соответствии с ними и, таким образом, усиливает нашу способность по свободной воле говорить «нет» обусловленным действиям. Нетрудно видеть значение такого усиления для изменения вошедшего в привычку разрушительного поведения.

Переживания, относящиеся к бессознательному.

Некоторые переживания относятся к тому, что остается в нас бессознательным, — к процессам, для которых есть сознание, но нет осознания. В квантовой теории существуют ситуации, когда квантовое состояние не коллапсирует, а продолжает развиваться во времени, в соответствии с динамикой ситуации. Однако бессознательная динамика может играть важную роль в последующих сознательных событиях. Этот аспект дает нам возможность проверять эффекты квантовой интерференции в экспериментах по бессознательному восприятию.

Согласно идеям психоанализа, некоторые переживания эго-самости вытесняются в то, что Фрейд называл «ид», а Юнг «тенью». Остающийся в результате этого сознательный опыт определяет «персону» — образ, который человек демонстрирует другим людям, образ того, кем он себя считает. Я буду называть вытесненную часть эго-самости просто личным бессознательным. Влияние личного бессознательного искажает некоторые переживания нашего эго, и это бессознательное влияние приводит к психопатологиям — в частности, к неврозам, с которыми пытается работать психоанализ.

Что может сказать квантовая теория о том, как возникает личное бессознательное? Оно возникает следующим образом: субъекта приучают избегать определенных ментальных состояний; в результате вероятность коллапса этих состояний из содержащей их когерентной суперпозиции становится крайне низкой. Однако такие когерентные суперпозиции могут без видимой внешней причины динамически влиять на коллапс последующих состояний. Незнание причины поведения может вести к тревоге, порождающей невроз. Со временем человек может вообразить причины и начать их устранять путем, например, такого невротического поведения, как навязчивое мытье рук.

Сходным образом, Юнг предположил, что на многие из наших надличностных переживаний влияют вытесненные архетипические темы коллективного бессознательного — универсальные состояния, которые мы обычно не переживаем. Эти вытесненные темы тоже могут вести к патологиям.

Согласно квантовой теории, возможная человеческая форма подвержена обусловливанию, которое не дает определенным ментальным состояниям проявляться в мире. Например, мужское тело должно стремиться подавлять те ментальные состояния, которые относятся к явно женскому опыту. Это источник описанного Юнгом архетипа анимы. Подавление анимы неблагоприятно ограничивает мужское поведение (точно так же, у женщин подавляется архетип анимуса, отделяя их от мужского опыта).

Когда мы сновидим или находимся под гипнозом, самость становится в основном свидетелем и входит в состояние относительного отсутствия событий вторичного осознания. В таком состоянии ослабляются нормальные запреты, направленные против коллапсирования вытесняемых ментальных состояний. Поэтому как сновидения, так и гипноз полезны для выведения бессознательного в сознательную осведомленность.

Сходным образом, в околосмертном опыте непосредственная близость смерти высвобождает значительную часть подавленного бессознательного обусловливания — как коллективного, так и личного. В результате многие пациенты выходят из околосмертного опыта полными радости и умиротворенности.

Для обретения свободы действия важно избегать угнетения как со стороны обусловливания эго/персоны, так и со стороны наших тиранических внутренних, подавляемых, бессознательных, когерентных суперпозиций.

Спектр самосознания.

Рассматривая характеристики сознательного опыта, которые описывают феноменология, психология, когнитивная наука и квантовая теория, мы можем прийти к важному обобщению представлений о том, как в нас проявляется самость — то есть к описанию спектра самосознания (см. также Уилбер). Однако из всех этих теоретических моделей лишь одна — квантовая теория сознания — достаточно широка, чтобы охватывать весь спектр; поэтому мы с самого начала будем исходить из идеалистической квантовой точки зрения на сознания.

В монистическом идеализме сознание единично — одно без второго, как говорил Шанкара. Спектр самосознания состоит из пунктов, с которыми единое сознание отождествляется на разных стадиях человеческого развития. Весь спектр на нижнем конце окружен личным бессознательным, а на верхнем — коллективным бессознательным. Однако все стадии находятся в сознании.

Эту схему следует рассматривать с точки зрения развития, а не иерархии. Чем выше мы развиваемся, тем в большей степени становимся лишенными эго, до тех пор пока на высшем уровне не утрачивается всякая заметная тождественность с эго. Поэтому уровни за пределами эго характеризуются глубокой скромностью.

Уровень эго.

На этом уровне человеческое существо отождествляется с психосоциально обусловленным и заученным набором контекстов деятельности. Эти контексты дают человеческой личности характер. В зависимости оттого, насколько абсолютна такая эго-тождественность, человек на этом уровне более или менее склонен к солипсизму Контексты, в которых действует такой человек, как правило, обретают ауру непогрешимости, и о всех других контекстах он судит с точки зрения критериев этих личных контекстов. Человек верит, что первичной действительностью обладают лишь он сам и его расширения и дополнения (его семья, его культура, его страна и т. д.). Все остальное условно.

В рамках общего уровня эго мы можем различать две полосы. Первая из них, патологическая, находится ближе к личному бессознательному. На нее сильно влияют внутренние стимулы (не сколлапсированные когерентные суперпозиции) из бессознательного. Людей, чья самость отождествляется с этой полосой, нередко беспокоят стремления и побуждения бессознательного. Их эго разделено на образ себя и образ тени, первый из которых распространяется, а второй подавляется.

Вторая полоса, психосоциальная, представляет собой место, где живет большинство из нас — за исключением редких экскурсов в более низкие и более высокие (в смысле развития) области тождественности. Например, в более высоких областях мы можем быть способны говорить «нет» обусловленной привычной реакции, таким образом проявляя свою свободную волю; или мы можем погружаться в творческую деятельность, или можем бескорыстно любить кого-либо. Однако обычными побуждениями к действию на этом уровне руководит личная программа, которая служит для сохранения и укрепления тождественности образа-характера, в стремлении к славе, власти, сексу и т.д.

Уровень буддхи.

Этот уровень характеризуется менее ограниченной возможностью отождествления самости, исследующей весь человеческий потенциал. Личный мотив жизни на уровне эго сменяется мотивом внутреннего творчества, самоисследования и актуализации.

В рамках этого уровня можно выделить несколько полос. Однако эти полосы не образуют иерархии и не обязательно переживаются в каком-либо хронологическом порядке. Некоторые из них даже могут быть пропущены[74].

Первую из них, располагающуюся ближе к уровню эго, мы будем называть психической/мистической полосой. Люди, чья самость отождествляется с этой полосой, переживают нелокальный психический и мистический опыт, который расширяет их видение мира и собственной роли в нем. Эти темы коллективного бессознательного нередко выходят на поверхность в сновидениях, творческих переживаниях и понимании мифов, которые дают дополнительные мотивации для свободы и объединения самости. Однако на этом уровне самотождественности люди все еще слишком движимы личными желаниями, чтобы перейти к подлинно текущей тождественности.

Вторая полоса — надличностная (трансперсональная). Здесь имеется определенная способность и склонность свидетельствовать внутренние процессы, не обязательно их экстериоризируя. Психологические контексты жизни человека утрачивают свой абсолютный характер. Человек открывает для себя инаковость, и некоторые из радостей этого открытия (например, радость служения) усиливают мотивацию.

Третья полоса — духовная, представляет собой тождественность, которую демонстрировали лишь немногие люди на земле. Жизнь проходит, в основном, в самадхи, достигаемом легко и без усилий (на санскрите — сахаджа). Самость более или менее едина; темы коллективного бессознательного в значительной степени исследованы; и действия соответствуют событиям. Из-за редкости в наши дни людей, чья самотождественность относится к этой полосе, о ней имеется очень мало научных данных. Конечно, в мистической и религиозной литературе мира описано много исторических случаев этой тождественности.

Высший уровень — это атман, уровень самости (или не-самости), достижимый только в самадхи.

Отметьте, что духовные психологии Индии и Тибета говорят о семи полосах спектра самотождественности (с еще одной дополнительной полосой на уровне эго). Происхождение этой системы связано с индийской идеей трех видов влечения — трех гун: тамаса, или инертности; раджаса, или либидо; и саттвы, или творчества. Индийские психологи постулируют существование трех полос эго — возможно, по одной для каждого типа преобладающего влечения, но поскольку признается, что у всех людей есть та или иная доля каждой гуны, такая классификация представляется несколько избыточной.

Могут спросить: как происходит смена самотождественности? Есть одна дзэнская история, касающаяся этого вопроса: «Ученик Доко пришел к мастеру дзэн и спросил: "Я ищу истину; в каком состоянии самости мне следует тренироваться, чтобы ее найти?" Мастер дзэн ответил: "Никакой самости не существует, так что ты не можешь ввести ее ни в какое состояние. Никакой истины нет, так что ты не можешь к ней готовиться"».

Иными словами, для смены самотождественности не существует никакого метода, никакой подготовки. Вот почему мы называем этот процесс внутренним творчеством. Это процесс нарушения границы, определяемой одним набором контекстов для жизни, который создает возможность расширенного набора контекстов. Мы будем более подробно рассматривать этот процесс в части 4. Заметьте, что достигаемая здесь интеграция теорий личности и самости в контексте квантовой теории сознания должна вести и к объединению различных направлений психологии — психоаналитического, поведенческого, гуманистического/трансперсонального и когнитивного. Хотя мы показали, что модель, основанная на идеях когнитивной науки и искусственного интеллекта не подходит для полного описания человеческой личности, она, тем не менее, может служить полезной имитацией большинства аспектов самости, относящихся к эго.

ЧАСТЬ IV. ВОЗВРАЩЕНИЕ ОЧАРОВАНИЯ.

Я начал писать эту книгу летом 1982г., но знал, что в материале имеются глубокие противоречия. Они происходили от скрытой привязанности к одному из фундаментальных принципов реалистической философии — что сознание должно быть эпифеноменом материи. Биолог Роджер Сперри говорил об эмерджентном сознании — причинно-действенном сознании, возникающем из материи, из мозга. Как это могло бы быть ? В утверждении о том, что нечто, сделанное из материи, может оказывать на нее новое причинное воздействие, заключен непреодолимый порочный круг. Я мог связать это с парадоксами квантовой физики: как бы мы могли оказывать своими наблюдениями воздействие на поведение объектов, не постулируя существования дуалистического сознания ? Я также знал, что идея дуалистического сознания, отдельного от материи, создает собственные парадоксы.

Помощь пришла с неожиданной стороны. Как ученый, я всегда верил в целостный подход к проблеме. Поскольку теперь предметом моего изучения явно становилась природа самого сознания, я полагал, что должен углубиться в эмпирические и теоретические исследования сознания. Это подразумевало психологию, но общепринятые психологические модели — вследствие своей укорененности в материальном реализме — избегали рассмотрения сознательного опыта, подвергающего сомнению это мировоззрение. Однако другие, менее общепринятые направления психологии, например работы Карла Г. Юнга и Абрахама Маслоу, исходили из иных исходных допущений. Их воззрения были в большей степени созвучны философии мистиков всего мира — философии, основанной на духовном видении через завесу, создающую двойственность. Для устранения завесы мистики предписывали быть внимательным к полю осознания (такого рода внимательность иногда называют медитацией).

В конце концов после многих лет усилий сочетание медитации, изучения мистической философии, множества дискуссий и просто напряженных раздумий начало приподнимать завесу, отделявшую меня от решения парадоксов, которое я искал. Было необходимо отказаться от фундаментального принципа материального реализма — что все состоит из материи, — при этом не прибегая к дуализму. Я до сих пор помню день, когда произошел окончательный прорыв. Мы гостили у нашей приятельницы Фредерики в Вентуре, Калифорния.

Ранее, в тот же день, мы с Мэгги ездили вместе с нашим другом -мистиком Джоэлом Морвудом слушать выступление Кришнамурти в соседнем городке Оджаи. Даже в свои 89 лет Кришнамурти очень умело владел аудиторией. Отвечая на вопросы после выступления, он подробно разъяснял то, что составляло суть его учения, — чтобы меняться, необходимо осознавать сейчас, а не решать измениться позднее или подумать об этом. Только радикальное осознание ведет к преобразованию, которое пробуждает радикальный ум. Когда кто-то спросил, приходит ли радикальное осознание к обычным людям, вроде нас, Кришнамурти серьезно ответил: «Должно приходить».

Позднее, вечером, мы с Джоэлом затеяли разговор о Реальности. Я подробно излагал ему свои идеи о сознании, вытекающие из квантовой теории, с точки зрения теории квантового изменения. Джоэл внимательно выслушал меня и спросил: «Ладно, и что дальше?».

«Ну, я не уверен, что понимаю, каким образом сознание проявляется в уме-мозге, — сказал я, признаваясь в своей борьбе с идеей, что сознание, так или иначе, должно быть эпифеноменом мозговых процессов. — Мне кажется, я понимаю сознание, но...».

«Можно ли понимать сознание?» — перебил меня Джоэл.

«Конечно, можно. Я рассказывал тебе о том, как наше сознательное наблюдение, сознание, коллапсирует квантовую волну...» Я был готов повторить всю теорию.

Но Джоэл остановил меня: «Тогда существует ли мозг наблюдателя раньше сознания, или же сознание существует раньше мозга ?».

Я увидел ловушку в его вопросе. «Я говорю о сознании, как о субъекте нашего опыта».

«Сознание существует до опыта. У него нет ни объекта, ни субъекта».

«Конечно, так говорит классический мистицизм, но на моем языке ты говоришь о неком нелокальном аспекте сознания».

Но Джоэла не отвлекла моя терминология. «Твои научные шоры препятствуют твоему пониманию. Из-за них ты веришь, что наука способна понять сознание, что оно возникает в мозге и представляет собой эпифеномен. Прислушайся к тому, что говорят мистики. Сознание первично и безусловно. Оно — все что есть. Нет ничего, кроме Бога».

Эта последняя фраза оказала на меня действие, которое невозможно описать словами. Я лишь могу сказать, что она вызвала внезапную смену перспективы — завеса поднялась. Здесь был ответ, который я искал, и, в то же самое время, знал с самого начала.

Когда все остальные отправились спать, оставив меня с моими раздумьями, я вышел из дома. Ночной воздух был холодным, но я этого не замечал. Небо было таким туманным, что я едва мог видеть несколько звезд. Но в моем воображении оно стало сияющим небом моего детства, и внезапно я мог видеть Млечный Путь. Один поэт из Индии, где я родился, представлял, что Млечный Путь отмечает границу небесного и земного. В квантовой нелокальности трансцендентные небеса — царство Божие — находится повсюду. «Но человек его не видит», — сетовал Иисус.

Мы не видим его потому, что мы так очарованы опытом, нашими мелодрамами, нашими попытками предсказывать и контролировать, понимать и манипулировать с рациональных позиций. В своих усилиях мы упускаем из виду одну простую вещь — простую истину, что все это — Бог; на языке мистиков это означает, что все сущее — сознание. Физика объясняет феномены, но сознание — это не феномен; напротив, все остальное представляет собой феномены в сознании. Я тщетно искал в науке описания сознания; вместо этого мне и всем остальным следует искать описания науки в сознании. Мы должны развивать науку, совместимую с сознанием, нашим первичным опытом. Чтобы открыть истину, мне придется совершить квантовый скачок за пределы общепринятой физики; мне придется формулировать физику, основанную на сознании как структурном элементе всего сущего. Это трудная задача, но я только что увидел проблеск решения. Поэтому она также должна быть простой — не требующей усилий сменой перспективы. У меня в ушах ободряюще отдавались слова Кришнамурти: оно должно приходить. Я слегка дрожал, и Млечный Путь моего воображения медленно угасал.

Для подлинного понимания мистической истины, что не существует ничего кроме сознания, ее необходимо непосредственно пережить — подобно тому как в чувственной сфере необходимо увидеть и попробовать банан, прежде чем человек будет действительно знать, что это такое. Идеалистическая наука потенциально способна вернуть сознание расколотому существу, вроде Герники, которое преследует каждого из нас. Но фрагментированность самости обусловлена не только неполным мировоззрением материального реализма, но и природой эго-тождественности. Если мы в своих отдельных, расколотых эго хотим снова быть цельными, то должны не только интеллектуально понимать ситуацию, но и погружаться в свои внутренние глубины, чтобы переживать целое.

В самом прославленном из библейских мифов Адам и Ева жили волшебной цельной жизнью в райском саду. Съев плод с дерева познания, они были изгнаны из этого очарования. Смысл мифа ясен: за опыт в мире приходится платить утратой очарования и цельности.

Как нам снова войти в то волшебное состояние цельности? Я говорю не о возврате к детству или к какому-то золотому веку и не о спасении в вечной жизни после смерти. Нет, вопрос состоит в том, как мы можем превзойти уровень эго, уровень фрагментированного существования ?Как мы можем достичь свободы, но в то же время жить в мире опыта ?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы будем в данном разделе обсуждать в контексте идеалистической науки то, что принято называть духовным путешествием. Традиционно, духовные пути намечали профессиональные религиозные учителя — священники, рэбби, гуру и др. Как мы увидим, квантовая наука тоже может предлагать здесь кое-что важное. Я предполагаю, что в будущем наука и религия будут выполнять взаимодополняющие функции — наука может закладывать объективный фундамент того, что необходимо делать для возврата очарования, а религия — направлять людей в процессе осуществления этого.

ГЛАВА 15. ВОЙНА И МИР.

В удостоенном премии Хьюго научно-фантастическом романе Клиффорда Саймака «Пересадочная станция» правящий совет нашей галактики озабочен тем, смогут ли земляне когда-нибудь забыть свои воинственные привычки и стать цивилизованными, научившись разрешать конфликты без насилия. В романе мистический объект — талисман — в конце концов вызывает преобразование, необходимое землянам для того, чтобы присоединиться к цивилизованной галактике.

Война так же стара, как само человеческое общество. Наше обусловливание, как биологическое, так и вызываемое окружающей средой, ведет к естественному возникновению конфликтов. На протяжении тысячелетий мы использовали насилие, чтобы хотя бы временно разрешать эти конфликты. Теперь с появлением разрушительной силы ядерного оружия такие войны все больше угрожают нашему будущему — не только нашей жизни, но и нашей глобальной окружающей среде. Как нам уменьшить этот риск? Какой мистический талисман может превратить наши воюющие нации в сеть сотрудничающих сообществ, преданных идее разрешения конфликтов мирными и глобально ответственными средствами?

Существующие общественные парадигмы мира, по существу, носят реактивный характер, поскольку касаются отдельных ситуаций, в которых конфликт уже возник, или надвигается. Поэтому основные заботы связаны с национальной безопасностью, сокращением вооружений и разрешением конфликтных ситуаций; все это — ответные, ситуативные меры для достижения мира. Мы на протяжении тысячелетий пытались обеспечивать мир такими способами, и это до сих пор не помогало.

Ситуативный подход к сохранению мира неразрывно связан с материалистическим и дуалистическим мировоззрением, с давних пор преобладающим в наших представлениях о самих себе. Сегодня, когда наш образ самих себя все в большей степени определяется научным реализмом, эта точка зрения превратилась в узость взглядов. Социобиология (современный вариант социального дарвинизма) изображает нас машинами для передачи «эгоистичного гена»[75] — отдельными сущностями, соперничающими друг с другом за выживание. Согласно этой точке зрения, наши судьбы и поведение управляются детерминистическими законами физики и генетики и обусловливанием со стороны окружающей среды. Социобиология представляет собой по самой своей сути циничное соединение идей из классической физики, теории эволюции Дарвина, молекулярной биологии и поведенческой психологии[76].

Социобиологическая точка зрения на человеческий род противоположна идее мира в фундаментальном смысле. В социобиологии не находится места миру как всеобщему братству между людьми, миру как сотрудничеству, идущему от сердца, миру как альтруизму и состраданию по отношению ко всем людям, независимо от расы, цвета кожи и вероисповедания. Согласно этой точке зрения, лучшее, на что мы можем надеяться, — это ситуативная этика, прагматическое и юридическое сдерживание насилия и временные перемирия в наших соперничающих и конфликтных программах, направленных на победу и выживание.

В идеалистической парадигме, предлагаемой в этой книге, мы начинаем не с таких вопросов, как: «Почему в мире так много конфликтов?», «Почему народы Ближнего Востока не могут научиться уживаться друг с другом?», «Почему индуисты и мусульмане постоянно борются за власть?» и «Почему западные государства продают смертоносное оружие развивающимся странам?». Вместо этого мы спрашиваем: «Что создает движение сознания, порождающее все эти конфликты в мире?», «Есть ли в сознании какие-нибудь компенсирующие побуждения?». Иными словами, мы ищем упреждающий, фундаментальный поход к сохранению мира, включающий в себе все части целого. Как отдельные люди, мы начинаем принимать на себя ответственность за эти более крупные движения сознания. Мы — это мир, и потому мы начинаем принимать на себя ответственность за мир. Первый шаг к принятию этой ответственности состоит в понимании, для начала — интеллектуальном, позиций других по отношению к нам как отдельным людям. В этом отношении важные освободительные движения в сознании действительно начинают компенсировать (по крайней мере, частично) прежние бесплодные побуждения к насилию.

Единство в разнообразии.

Идеи, развиваемые в этой книге, предполагают внутреннее единство человеческого сознания, выходящее за пределы разнообразия индивидуально эволюционирующих форм. Сегодня во многих дисциплинах, судя по всему, бытует мнение, что насилие присуще человеку от природы и, потому, неизбежно. Однако если новая точка зрения верна, то наша отдельность — главный источник эгоизма и бессердечности, которые ведут к насилию, — это просто иллюзия. За этой иллюзией кажущейся отдельности скрыта единая реальность неразделимости.

Чтобы примириться со значением эксперимента Аспекта, вне всяких разумных сомнений доказывающего нашу неразделимость, прагматический ученый использует инструментализм — идею, согласно которой наука не имеет дело с реальностью, а просто играет роль инструмента, направляющего развитие технологии. Но инструментализм нельзя обосновать. Это напоминает мне об одном студенте, который в ходе эксперимента по выработке условных рефлексов у лягушек научил лягушку прыгать по команде «Лягушка, прыгай!». Потом он отрезал лягушке одну лапку, подавал свою команду «Лягушка, прыгай!». Лягушка прыгала, и он с удовлетворением отмечал в своем лабораторном журнале: «Условный рефлекс сохраняется, даже если отрезать лягушке одну лапку». Он повторял эксперимент, отрезая лягушке две, а потом три лапки, и в обоих случаях лягушка прыгала по его команде. Наконец он отрезал четвертую лапку и подал команду. На этот раз лягушка не прыгнула. Немного подумав, студент записал: «Потеряв все четыре лапки, лягушка перестает слышать».

Сама по себе идея основополагающего единства не нова; она составляет главное откровение большинства мировых религий. Однако религиозные учения, постольку поскольку они подчеркивают ту или иную форму личного спасения в качестве цели самопознания, склонны к отрицанию мира[77]. По контрасту, при подходе к философии монистического идеализма с новой научной позиции, описанной в этой книге, мы получаем точку зрения, которая предполагает единство в мире разнообразия. Новое мировоззрение утверждает мир, показывая возможность более зрелого мира.

Мировоззрение монистического идеализма и идеалистической науки ясно показывает, что все проявленные формы представляют собой лишь одну из многих возможностей единой волны, которая стоит за формой (частиц). Та идея, что единство лежит за пределами формы, также подразумевает, что все дозволенное разнообразие форм обладает только относительной, а не абсолютной, внутренне присущей ценностью. (Это похоже на положение буддизма, согласно которому никакая вещь в мире не обладает внутренне присущей собственной природой).

Когда мы таким образом смотрим на проявленный мир, в особенности мир людей, то легко можем понять мудрость, заключенную в том, чтобы уважать и ценить разнообразие человеческих выражений — такому отношению к культурным группам в последнее время отдавали предпочтение многие антропологи. Разнообразие культур раскрывает человеческие возможности так, как никогда не смогла бы делать жизнь в рамках обусловливания любой отдельной культуры. Каждая культура отражает, хотя и не полностью, образ Одного. Глядя на отражения в разных зеркалах, мы можем лучше понимать смысл и чудо человеческого существования.

Таким образом, самая современная тенденция культурной антропологии знаменует отход от одноязыкового типа мышления, которое считает целью цивилизации (и антропологии) одно выражение, одну культуру, одну интерпретацию. Возникает направление, ведущее к политематическому развитию, которое признает ценность многообразия, показывающего множественные измерения сознания. Это движение от одного языка к множественным темам прокладывает ясный путь от сопернической военной парадигмы материального реализма к парадигме мира и сотрудничества, которую обещает идеалистическая наука. Кроме того, в разработке действенной парадигмы сохранения мира важное значение имеет уход от линейных иерархий.

От простой к сложной иерархии.

Если можно было бы выделить одну историческую концепцию, которая толкала людей и их общества к большей части войн и насилия, то это была бы концепция иерархии. По мере движения человеческой расы от охоты и собирательства к земледелию, возникали и разрастались различные иерархии — монархия, религиозная иерархия, патриархат и т. д., — начинавшие подчинять себе человеческую культуру.

Однако в XX в. многие общественные перемены были связаны с осознанием того, что иерархии не обязательны, не являются необходимыми и универсальными и, в лучшем случае, имеют лишь ограниченное применение. В частности, мы увидели, как во всем мире начинают рушиться искусственные иерархии, основанные на расе и поле.

Точно так же растет признание той идеи, что крах коммунизма в Советском Союзе и Восточной Европе, которым ознаменовались девяностые годы, отражает не то, кто победил в гонке вооружений, а то, какая система лучше — демократия или жесткая иерархия диктатуры одной партии.

Я подозреваю, что такие социальные революции против иерархий тесно связаны с восстанием против материалистического мировоззрения в современной науке. Что может сказать о иерархиях новая идеалистическая наука? Нередко то, что мы считаем простой иерархией, выглядит таковой потому, что мы не осознаем всей картины. Когда же мы ее видим — как в случае цепи фон Нойманна, — то обнаруживаем, что имеем дело со сложной иерархией.

Обсуждая важный элемент неожиданности в новой модели самости, основанной на квантовой теории (глава 12), мы прослеживали происхождение деления реальности (на субъекта/наблюдателя и объект/мир) к концепции сложной иерархии взаимодействующих систем. Однако это функциональное деление не полностью объясняет наше чувство отдельности, поскольку единство наблюдателя и разнообразие мира представляют собой взаимодополнительные аспекты реальности.

Наша кажущаяся отдельность происходит от маскировки, именуемой простой иерархией, которая скрывает подлинный механизм нашего самоотнесения, представляющий собой сложную иерархию. Однако как только возникает эта отдельность, скрывающая единство, она определяет нашу перспективу, тем самым увековечивая себя. Мы становимся солипсистами — собранием индивидуальных островков-вселенных, почти не осознающих свою общую основу, и определяем наш мир с точки зрения своих индивидуальных, отдельных «я»: своих семей, своих культур, своих стран. Замечали ли вы, что телевизионные программы и голливудские фильмы восьмидесятых годов узко определялись с точки зрения солипсистских личных ценностей и отражали власть поколения «я»?

Так, в нашей стране и во всем мире мы видели движения сознания, направленные на освобождение женщин и расовое равенство, выражавшие сложную иерархию и единство в разнообразии. Мы также видели противоположное движение сознания в сторону простой иерархии поколения «я». Такая схема существовала на протяжении всей истории. Мы похожи на мартышку на шесте, которая карабкается на полметра вверх, а потом соскальзывает на 49,999 сантиметра вниз.

Сейчас происходит отход от ценностей поколения «я». Развилась идеалистическая наука, и это тоже движение сознания. До сих пор в человеческой истории эти движения сознания по большей части были бессознательными колебаниями между противоположными и неправильно понимаемыми крайностями. Идеалистическая наука включает в себя обе тенденции — в направлении солипсизма и простой иерархии и в направлении сложной иерархии — тем самым предоставляя каждому из нас в отдельности свободу новых и творческих действий.

С чего начать?

Бхагавад Гита — один из великих идеалистических трактатов; в нем замечательно и всесторонне исследуются духовные пути для индивидуального саморазвития за пределы эго. Как ни удивительно, книга начинается с описания поля битвы, где противостоящие друг другу группировки готовятся к бою. Арджуна — лидер группировки, пытающейся восстановить справедливость, — расстроен тем, что в бою будет убито так много людей, в том числе много родственников и друзей, которых он любит и ценит. Он не хочет сражаться. Кришна, его наставник, побуждает его вступить в бой.

Многие люди спрашивают — что же это за духовная книга, если она поощряет войну, а не мир? Ответ содержит в себе многие уровни откровения.

На одном уровне война, описываемая в Бхагавад Гите, — это вовсе не внешняя война, а внутреннее сражение. Конфликт происходит в сердце каждого духовного искателя; он имеет фундаментальное значение для всех, кто стремится к полному взрослому развитию. Арджуна оказался в трудной ситуации, где ему необходимо убивать собственных родственников. Разве не так бывает с людьми, которые хотят реализовать свой человеческий потенциал? Чтобы двигаться вперед, человек должен отказаться от эго-тождественности, но при этом он сталкивается с огромной инерцией, препятствующей самому такому движению.

На более глубоком уровне Арджуна переживает конфликт со своей системой ценностей — своим образом жизни. Он воин, и должен сражаться. И в то же время ему известны и ценность любви, уважения и преданности людям, у которых и вместе с которыми он учился игре жизни. Как он может убивать этих самых людей в бою? Томас Кун назвал бы эту ситуацию аномальной. Старая парадигма начинает терпеть неудачу и должна уступить место новой. Поэтому Кришна подстрекает Арджуну: смени свою парадигму; ты должен творчески прийти к новому пониманию, так, чтобы ты мог сражаться без конфликта, который тебя ослабляет.

Разве не так бывает, когда мы привязываемся к системе ценностей уровня эго, которая зачастую предъявляет к нам противоречивые требования? Как справиться с кризисом, создаваемым аномалиями, конфликтующими ценностями? Мы должны понимать, что кризис — это одновременно опасность и благоприятная возможность — возможность для творческого внутреннего преобразования.

На еще одном уровне представьте себе, что происходит реальная война и вы в ней сражаетесь. Бхагавад Гита дает вам указания относительно того, как сражаться в войне в рамках вашей дхармы — вашего понимания личной, моральной и социальной справедливости. Суть тут в том, что существуют войны, и мы в них участвуем. Многих из нас оскорбляли вопросы и недоразумения, из-за которых вокруг нас вспыхивают войны. Помните, мы находимся в мире; истинный пацифизм находится под угрозой, пока все движение сознания не направлено на сохранение мира. Поэтому когда происходит настоящая война, мы стараемся как можно лучше выполнять соответствующие нам роли.

Опираясь на мудрость Бхагавад Гиты в ее современной интерпретации, мы предложим индивидуальную программу духовного поиска, направленного на достижение мира — личного и глобального. Мы узнаем, что мир начинается с признания того, что существует конфликт — как внешний, так и внутренний. Мы никогда не добьемся мира, если будем избегать признания этого факта или отрицать его; мы никогда не придем к любви, если будем подавлять факт ненависти.

Сходным образом, наши поиски счастья начинаются с признания того, что существует горе. (Религии начинают с этого осознания и предлагают способы достижения постоянной удовлетворенности, которую мы называем счастьем.) Наши поиски творческой мудрости начинаются с осознания того, что несмотря на все накопленные нами знания, мы не знаем ответа на конкретный вопрос, который исследуем; и так далее. Первая глава Бхагавад Гиты — это введение в признание тенденций нашего уровня эго, происходящих от прошлого обусловливания. Точно так же, мы должны признавать склонность к солипсизму как на личном, так и на социальном уровне.

Мне могут возразить — разве это не просто еще один призыв меняться самому и, таким образом, изменять мир? Мистики и религии проповедовали это на протяжении веков, но их учения не уничтожили насилие. На это можно дать несколько ответов. Первый из них я выражу в форме вопроса: задумывались ли вы когда-нибудь о том, каким был бы мир, если бы значительное число людей во все века не выбрали путь преобразования? Еще один ответ таков: я думаю, что в прошлом призывы мистиков были услышаны столь немногими из-за практического отсутствия средств коммуникации. Всегда существовали варвары (чужаки), которые разрушали культуры, прежде чем могли узнать от них о преимуществах мира путем индивидуального преобразования. Но в сегодняшнем мире нет ничего «внешнего». Информационные технологии собрали всех нас в глобальную сеть коммуникации.

Самое важное состоит в том, что впервые в истории мы можем обращаться к внутреннему росту не просто из послушания авторитету религии, или потому, что хотим избежать страдания, а вследствие того, что растущее количество согласованных знаний и данных свидетельствует в пользу такого направления развития. В новой науке, которая вдохновляет новое мировоззрение, мы опираемся на науку и религию и призываем представителей той и другой вместе исследовать и развивать новый порядок.

ГЛАВА 16. ВНЕШНЕЕ И ВНУТРЕННЕЕ ТВОРЧЕСТВО.

В новой, объединенной психологии самости к двум факторам, которые вносят вклад в человеческое развитие, — природе и воспитанию — прибавляется важный третий элемент: творчество. С психологической точки зрения к природе относятся управляющие нами бессознательные инстинкты — то, что Фрейд называл либидо; к воспитанию относится обусловливание окружающей средой, большая часть которого тоже не осознается. В этом контексте творчество можно рассматривать как побуждение, исходящее от коллективного бессознательного.

В восточной идеалистической психологии Бхагавад Гиты упоминаются три гуны[78] (в чем-то сходные с тремя побуждениями, о которых говорилось выше). Побуждение, исходящее от прошлого обусловливания, называется тамас; это инерция, или воспитание. Побуждение либидо называется раджас; это природа. Третье побуждение именуется саттва: творчество.

Творчество — это создание чего-либо нового в совершенно новом контексте. Ключевую роль играет новизна контекста. Это составляет проблему для людей, работающих с компьютерным творчеством. Компьютеры очень хорошо справляются с перетасовкой объектов в рамках контекстов, предоставляемых программистами, но они не могут обнаруживать новые контексты[79]. Люди могут обнаруживать новые контексты благодаря нашему нелокальному сознанию, которое позволяет нам совершать скачок за пределы системы. Кроме того, мы имеем доступ к обширному архетипическому содержанию квантовых состояний ума (чистых ментальных состояний), которое выходит далеко за пределы локального опыта в течение жизни человека. Творчество — это фундаментально нелокальный модус познания.

Впечатляющим примером нелокальности актов творчества может служить одновременное открытие одной и той же научной идеи людьми, не связанными локально — живущими в разные времена и в разных местах. Этот феномен не ограничивается сферой науки. Сходство творчества художников, поэтов и музыкантов, живущих в разное время и в разных местах, настолько поразительно, что тоже может служить свидетельством нелокальной корреляции. Таким образом, есть, по крайней мере, косвенные свидетельства того, что творчество связано с нелокальным познанием — третьим модусом познания в дополнение к восприятию и представлению.

Творческая встреча.

Принято считать, что творческий процесс состоит, по крайней мере, из трех отдельных стадий. Первая из них представляет собой подготовительную стадию сбора информации. Вторая — главная стадия творческого процесса — это зарождение и распространение творческой идеи. На третьей, заключительной стадии проявления творческой идее придается форма. Однако я сомневаюсь, что творчество может быть результатом последовательного и упорядоченного прохождения через эти три отдельные стадии.

Вместо этого я предполагаю, что творческий акт представляет собой результат встречи классической и квантовой модальностей самости. Стадии существуют, но все они — это сложноиерархические встречи этих двух модальностей; иерархия является сложной потому, что квантовая модальность остается предсознательной. Объединяющее сознание — это ненарушенный уровень, с которого проистекает все творческое действие. Творчество носит сложноиерархический характер, поскольку даже с точки зрения классической модальности имеется явное отсутствие непрерывности.

Классическая модальность самости, подобно классическому компьютеру, имеет дело с информацией, но квантовая модальность имеет дело с коммуникацией. Таким образом, первая стадия творчества представляет собой сложную игру информации (развития компетенции) и коммуникации (развития открытости). Она носит сложный характер, поскольку невозможно определить, когда кончается информация и начинается коммуникация; это дискретный процесс. Здесь эго действует как научный сотрудник на службе у квантовой модальности — и нужно сильное эго, чтобы справляться с разрушением старого, чтобы дать место новому.

На второй стадии — стадии творческого озарения — происходит встреча между кропотливой работой классической модальности и вдохновением квантовой модальности. Чтобы составить себе представление об этой встрече, давайте поразмышляем о подробностях квантового механизма — подробностях квантового скачка в творческой догадке. Когда квантовое состояние мозга в ответ на ситуацию творческой конфронтации развивается как пул потенциальных возможностей, этот пул включает в себя не только обусловленные состояния, но и новые, никогда ранее не проявлявшиеся состояния возможности. Конечно, обусловленные состояния нашей личной, заученной памяти обладают большей вероятностью, а статистические веса новых, пока еще не обусловленных состояний малы. Поэтому проблема второй стадии творчества в том, как преодолеть в этой игре случайности подавляющие шансы искусности прежней памяти по сравнению с подлинным искусством нового.

Решение этой проблемы не так уж неясно. Имеется пять не исключающих друг друга возможностей. Во-первых, можно свести к минимуму обусловливание ума, сознательно придерживаясь непредвзятой позиции, чтобы снизить вероятность (бессознательных) обусловленных реакций. (Это рекомендуется и для первой стадии творчества.).

Во-вторых, можно повысить шансы проявления творческой идеи, имеющие малую вероятность, с помощью упорства. Это важно потому, что упорство увеличивает число коллапсов квантового состояния ума по отношению к одному и тому же вопросу — тем самым увеличивая шансы реализации новой реакции.

В-третьих, поскольку вероятность появления нового компонента в когерентной суперпозиции ума выше в случае незаученного стимула (с которым мы ранее не сталкивались), творчество облегчается, если мы подвергаем себя воздействию ранее не известных стимулов. Так, чтение о какой-либо новой идее может вызвать смену контекстов в нашем собственном мышлении на совершенно другую тему. Для раскрытия ума к новым контекстам особенно полезны новые стимулы, которые кажутся неоднозначными — как в сюрреалистической живописи.

В-четвертых, поскольку сознательное наблюдение коллапсирует когерентную суперпозицию, бессознательные процессы имеют определенное преимущество. Затем несколлапсированные когерентные суперпозиции могут воздействовать на другие несколлапсированные когерентные суперпозиции, тем самым создавая гораздо больше возможностей для выбора в окончательном коллапсе.

И в-пятых, так как необходимым компонентом квантовой модальности является нелокальность, можно повысить вероятность творческого акта, разговаривая и работая с другими людьми — как в случае «мозгового штурма». Коммуникация выходит за пределы локальных взаимодействий и локально заученных оснований знания участников, и высока вероятность того, что целое будет больше, чем сумма частей.

Таким образом, хотя квантовая модальность играет важную роль, позволяя нам совершать скачок за пределы системы, необходимый для открытия подлинно нового контекста (вдохновение), классическая модальность выполняет не менее важную функцию, обеспечивая настойчивость воли (кропотливую работу). То, как о важности этой настойчивости сказал Г. Спенсер Браун, вызывает неумолимое ощущение того, что значит иметь жгучий вопрос: «Чтобы прийти к простейшей истине, как знал и делал Ньютон, требуются годы раздумий. Не деятельности. Не рассуждений. Не вычислений. Не кропотливой работы. Не чтения. Не разговоров. Нужно просто постоянно помнить о том, что требуется узнать».

Эго творческого человека должно обладать сильной волей, чтобы быть настойчивым, и должно быть способно справляться с тревогой, связанной с незнанием — с квантовым скачком в новое. Вклад классического эго верно оценивает изречение: «Гений — это 2 процента вдохновения и 98 процентов упорного труда».

Третья, заключительная стадия творческого процесса — проявление творческой идеи — это встреча идеи и формы. Основная ответственность за предоставление формы творческой идее, порожденной на второй стадии, ложится на классическую модальность. Она должна приводить в порядок и организовывать элементы идеи, и подтверждать, что идея работает, но при этом происходит множество переходов туда и обратно между идеей и формой. Этот процесс взаимодействия носит сложноиерархический характер.

Таким образом, творчество представляет собой сложноиерархическую встречу классической и квантовой модальностей самости: информации и коммуникации, труда и вдохновения, формы и идеи[80]. Эго должно действовать — но под руководством аспекта самости, который оно не знает. В особенности оно должно противиться сведению творческого процесса к простой иерархии заученных программ. Такое сведение ради эффективности — естественная, но достойная сожаления тенденция эго. Следующие строки из Рабиндраната Тагора резюмируют все эти аспекты творческой встречи:

Мелодия стремится сковывать себя в ритме,
В то время как ритм изливается в мелодию.
Идея стремится обрести плоть в форме,
А форма — обрести свободу в идее.
Бесконечное ищет соприкосновения с конечным,
А конечное — высвобождения в бесконечном.
Что это за драма между созиданием и уничтожением —
Это бесконечное колебание между идеей и формой ?
Связанность стремится добиться свободы,
А свобода ищет отдохновения в связанности.

Творческое переживание «эврика».

Говорят, что когда Архимед, находясь в ванне, открыл принцип плавучести, он забыл о своей наготе и кинулся на улицу, радостно крича: «Эврика, эврика» (я нашел, я нашел). Это знаменитый пример опыта внезапной догадки. Как можно объяснить этот опыт?

Модель творчества как встречи классического и квантового аспектов самости дает краткое объяснение опыта «эврика». Вспомните о задержке во времени между первичным и вторичным опытом. Наша поглощенность вторичными процессами, на которую указывает эта задержка, затрудняет осознание нашей квантовой самости и переживание квантового уровня нашего функционирования. Творческое переживание — это один из тех немногих моментов, когда мы, почти или полностью без задержки во времени, непосредственно переживаем квантовую модальность, и именно эта встреча вызывает душевный подъем — «эврика!».

Опыт «эврика» (или ага!), как правило, происходит на второй стадии творческого процесса; это не конечный продукт творческого акта. Очень важную часть процесса составляет третья стадия, которая состоит в придании явной формы творческой идее, порождаемой в опыте «эврика».

Поэтому у Архимеда, вероятно, было сильное переживание первичного процесса, вызвавшее у него экстаз. Я уже упоминал о работе Маслоу, касающейся пиковых переживаний. То, что Маслоу называет пиковыми переживаниями, можно интерпретировать и как творческие переживания «эврика», с той лишь разницей, что люди, о которых он пишет, не открывали новый физический закон. Вместо этого они демонстрировали примеры внутреннего творчества — творческого акта самореализации.

Внешнее и внутреннее творчество.

Понимание творчества как обычного выражения квантовой самости может побуждать всякого заниматься творческой деятельностью. В этом контексте следует проводить различие между внешним и внутренним творчеством. Внешнее творчество включает в себя открытия во внешнем мире; результаты внешнего творчества предназначены для всего общества. Напротив, внутреннее творчество направлено на самого человека. Его результатом становится личное преобразование контекста жизни человека.

В случае внешнего творчества продукт, который мы создаем, конкурирует с существующими структурами общества. Таким образом, в дополнение к творческой увлеченности проблемой, которую предстоит решить, нам нужны талант или одаренность и знание существующих структур (включая раннее обусловливание). Это сочетание может встречаться у относительно немногих людей, хотя оно не обязательно должно быть таким редким.

Для внутреннего творчества не нужно ни таланта, ни эрудиции. Требуется лишь глубокая любознательность непосредственного, личного типа (в чем смысл моей жизни?). Необходимо лишь отдавать себе отчет в том, что с развитием эго возникает тенденция пренебрегать нашими творческими способностями — особенно в том, что касается дальнейшего саморазвития, — и, фактически, заявлять — я тот, кто я есть, я никогда не изменюсь. Для внутреннего творчества необходимо осознавать, что жизнь на уровне эго, какой бы успешной она ни была, содержит в себе тревогу и лишена радости.

Внутреннее творчество.

Вселенная обладает творческой способностью; живым доказательством этого служит наше с вами творчество. В детерминистической вселенной мировой механизм позволяет нам развиваться только по его собственному образу и подобию — в качестве мыслящих машин. Но в действительности, никакого мирового механизма не существует. В своем желании гармонии, предсказания и контроля всего, что нас окружает, мы создавали идею мирового механизма и проецировали этот детерминистический образ на природу. Однако статистически гармоничная, закономерная вселенная была бы мертвой вселенной; наша вселенная не мертва потому, что мы не мертвы. Однако у нас действительно есть тенденция к статическому равновесию, подобному смерти: эта тенденция — эго.

Говорят, что персидский мистик Заратустра, родившись, рассмеялся. Подобно многим мифам, этот содержит важный смысл. Он показывает, что сознание, как только оно становится проявленным, оказывается в трудном положении — будучи смешным в своей неспособности избежать обусловливания. Только младенец может смеяться над обусловливанием. К тому времени, когда младенец достигнет взрослого возраста, он — как и всякий другой — будет обусловленным обществом и культурой, цивилизацией. Посмотрев фильм Вуди Аллена, мы вполне можем заключить, что за цивилизацию, за социальное обусловливание нам приходится расплачиваться неврозом; и Вуди Аллен совершенно прав. Велика вероятность того, что выросший ребенок будет невротически неспособным смеяться над своим обусловленным опытом.

Даже при этих условиях наша творческая природа то и дело прорывается через наше обусловливание. У некоторых из нас бывают творческие догадки. Другие сияют жизнью в танце. Третьи находят творческое вдохновение в совершенно неожиданных контекстах. Это — напоминания. Когда творчество прорывается сквозь эго, мы получаем возможность запомнить, что существует нечто за пределами обусловленной самости. Тогда мы можем задумываться о том, как открыть это запредельное. Как найти прямую связь с источником жизнеутверждающего смысла?

Мы очень часто восхищаемся собой и своими манипуляциями. Нередко это восхищение бывает сильнее всего в юности. Мы пленяемся своими творческими способностями и используем их, чтобы манипулировать миром. У многих из нас это самовосхищение продолжается достаточно долго; у некоторых людей оно не кончается никогда. Более того, это восхищение часто бывает плодотворным, и оно дало нам многие чудеса нашей цивилизации.

Но ничто не вечно в этом мире. Хотя вчера я мог испытывать творческий подъем, сегодня укус трехголового демона всеобщих бед мог наполнить меня тоской. Три головы демона — это скука, сомнение (конфликт) и страдание.

Что мы делаем, когда подобное страдание затопляет нас в повседневной жизни? Если мы все еще очарованы собой, то придумываем способы его избегать. В порой маниакальном бегстве от скуки мы гонимся за новизной — новым партнером или новой компьютерной игрой — как защитой от этого конкретного демона. Чтобы избежать боли дискомфорта, мы стремимся к удовольствиям — еде, сексу, наркотикам и тому подобному. И мы замыкаемся в жестких системах убеждений, чтобы гарантированно предупреждать сомнение. Увы, все эти усилия — просто добавочное обусловливание.

Пытаться разрешать проблемы внутренней пустоты и сомнения с помощью внешней наполненности или внутренней строгости — это классический подход материализма. Если мы можем изменять мир (и других людей, как часть этого мира), то нам не нужно менять самих себя. И тем не менее, поскольку реальность не статична, мы все-таки меняемся: мы становимся циничными или скатываемся к ошеломляющей безнадежности. Мы колеблемся между взлетами и падениями, горами и долинами, и жизнь становится поездкой на «американских горках» — дешевой мелодрамой, мыльной оперой.

Даже наша замечательная цивилизация, которой мы справедливо гордимся, постоянно нам угрожает. Творчество наших собратьев, создавшее нашу индустрию развлечений, позволяющую избегать печали, также создало и средства разрушения, которые обещают и приносят страдания. Это заставляет некоторых из нас задумываться о том, возможно ли мудрое творчество. Можно ли использовать творчество, чтобы обретать мудрость? Можем ли мы выражать свои творческие способности созидательно?

Существует одна история о Гаутаме Будде: некогда в Бихаре, в Индии, где жил Гаутама, был очень вспыльчивый человек по имени Ангулимала, который поклялся убить тысячу человек. В качестве напоминания, и для подсчета своих жертв, он отрезал каждому убитому указательный палец и сделал из этих пальцев ожерелье, которое носил на шее (отсюда его имя Ангулимала, которое означает «ожерелье из пальцев»). Весьма жестоко, не так ли? Ладно, после того как он убил 999 человек, он пал жертвой количества (это явление хорошо известно в спортивных кругах — когда бывает трудно одержать беспрецедентную серию побед в бейсболе или выиграть последний этап теннисного турнира). Никто не подходил к нему достаточно близко, чтобы стать тысячной жертвой. Затем появился Будда. Игнорируя все мольбы и предостережения, Будда подошел к Ангулимале. Даже Ангулимала был удивлен, что Будда пришел к нему добровольно. Что же это за человек?

«Ладно, за твою храбрость я дарую тебе одно желание», — великодушно предложил Ангулимала.

Будда попросил, чтобы он отрубил ветку у стоявшего неподалеку дерева. Р-раз, и это было сделано.

«Почему ты напрасно истратил свое желание?».

«Не выполнишь ли ты мою вторую просьбу, просьбу умирающего человека?» — смиренно спросил Будда.

«Ладно. Что это за просьба?».

«Не вернешь ли ты эту упавшую ветку в ее прежнее состояние на дереве?» — с абсолютной невозмутимостью спросил Будда.

«Я не могу этого сделать!» — в удивлении вскричал Ангулимала.

«Как ты можешь что-либо уничтожать, не зная, как создавать? Как возрождать? Как вновь соединять?» — спросил Будда, Говорят, что эта встреча оказала на Ангулималу такое влияние, что он стал просветленным.

Но вопрос, который задавал Будда два с половиной тысячелетия назад, сохраняет свою актуальность и сегодня. Представьте себе, что мы задаем этот же вопрос нашим ученым, которые используют свои творческие способности для создания оружия уничтожения. Как, по-вашему, они на него ответят?

Неуправляемое творчество — это палка о двух концах. Его можно использовать для усиления эго за счет цивилизации. Следует применять творческие способности с мудростью, которая ведет к преобразованию нашего существа, чтобы мы могли бескорыстно любить или действовать альтруистически. Но как человек обретает мудрость?

Невозможно конкретно описать, что вызывает мудрость или делает человека мудрым. В дзэнской истории об этом говорится так: монах просит учителя объяснить реальность за пределами реальности. Учитель поднимает с земли гнилое яблоко и дает его монаху; монах становится просветленным. Суть истории такова: небесное яблоко мудрости — это совершенство. Земные яблоки знания, посредством которого мы понимаем идею трансценденции, — это гнилые яблоки, всего лишь сбивающие с толка аллегории и метафоры. Однако это все, что у нас есть; нам придется начинать с этого.

Если вы способны справляться с неопределенностью бытия за пределами эго, то вы готовы для внутреннего творчества. К методам внутреннего творчества относится медитация, которую можно было бы определить как практическую попытку достижения самотождественности за пределами эго. В некоторых техниках внутреннего творчества, например в дзэнских коанах, используются явные парадоксы. В других техниках парадоксы бывают более тонкими.

Один парадокс таков: мы используем эго для выхода за пределы эго. Как это возможно? На протяжении веков многие мистики дивились этому парадоксу внутреннего творчества, но он исчезает при рассмотрении с точки зрения новой психологии самости (главы 12 и 13). Наша самость — это не эго. Эго — это только временная, рабочая тождественность самости[81]. Пытаясь сильнее смещать центр тяжести своего существа в сторону квантовой модальности, мы обнаруживаем, что не можем вызывать квантовые скачки никакими обусловленными маневрами. Поэтому мы методично разрушаем обусловливание. Мы не можем получить больший доступ к квантовой модальности, если постоянно подпитываем демона несчастья — одного из агентов эго. Поэтому мы отказываемся от погони за удовольствиями, от привязанности к возбуждению, от неистовых попыток избежать скуки, сомнения и боли. Мы отказываемся от ограничивающих систем убеждений, вроде материализма. Что происходит? Вы готовы это узнать?

Иными словами, по мере накопления опыта в нашей психике постоянно происходят изменения, но обычно это изменения низкого уровня. Они нас не преобразуют. Во внутреннем творчестве мы направляем творческие способности именно на самотождественность. Обычно творчество направлено на изменение внешнего мира, но когда мы творчески преобразуем собственную тождественность, это называется внутренним творчеством.

При внешнем творчестве квантовые скачки позволяют нам рассматривать внешнюю проблему в новом контексте. Во внутреннем творчестве квантовый скачок позволяет нам вырваться из сложившихся схем поведения, которые, вместе взятые, составляют то, что именуется характером, развившимся в процессе нашего взросления. У некоторых людей для этого требуется дискретный опыт «эврика» или квантовый скачок. У других, по-видимому, происходит постепенный поворот кругом. Это всегда связано с терпеливым осознанием непосредственного состояния дел, того, какие препятствия возникают от нашего прошлого обусловливания и не дают нам жить в новом контексте, о котором мы интуитивно догадываемся.

Помните пещеру Платона? Платон так описывал ситуацию человеческих существ применительно к их опыту вселенной: мы находимся в пещере, привязанные к своим сиденьям, и наши головы закреплены так, чтобы мы всегда смотрели на стену. Вселенная — это театр теней, проецируемых на стену, и мы наблюдаем тени. Мы наблюдаем иллюзии, которым позволяем нас обусловливать. Настоящая реальность находится позади нас, в свете, который создает тени на стене. Но как мы можем увидеть свет, будучи привязанными так, что не можем повернуть головы? Что хотел сказать Платон своей аллегорией? И как насчет нас, людей в пещере? Мы тоже отбрасываем тень на стену — тень, с которой мы отождествляемся. Как ослабить эту эго-тождественность?

Современный Платон — Кришнамурти — предлагает такой ответ: нам нужно сделать полный поворот кругом, а для этого требуется полное осознание ситуации, того, что мы есть, и что такое наше обусловливание.

Например, представьте себе, что вы ревнивы. Каждый раз, когда значимый для вас другой человек разговаривает с человеком противоположного пола, вы испытываете острые приступы сомнения в себе и гнева. Вы пытаетесь изменить свои чувства и поведение, но не можете измениться, только думая и рассуждая. Именно здесь в игру вступает внутреннее творчество. Техники внутреннего творчества призваны создавать небольшой просвет между вами и вашим эго-отождествлением. В этом просвете вы можете использовать свою свободную волю — неотъемлемое право вашей квантовой модальности.

Итак, что же нужно делать для достижения преобразования? Для внешнего творчества мы развиваем талант или определенную компетентность, или то и другое — однако творчество не сводится к этим вещам.

Сходным образом, для внутреннего творчества человек развивает и практикует осознание своего обусловливания — того, что внутри[82]. При внешнем творчестве, если у нас достаточно таланта и мы выработали определенную компетентность, если мы непредвзяты и у нас есть жгучий вопрос, то может произойти творческий квантовый скачок. Точно так же, во внутреннем творчестве, когда мы осознаем свой потенциал внутреннего роста, но не имеем никаких претензий в отношении себя, когда мы уязвимы, может произойти изменение. Поэтому в любом случае то, что вы делаете — это просто пусковой механизм. И внутреннее, и внешнее творчество связаны с отсутствием непрерывности и причинности.

Как мы узнаем, что совершили преобразование? Мы узнаем об этом, когда контекст нашей жизни смещается от уровня нашего личного эго к уровню буддхи, от преобладания классической самости к более всестороннему функционированию и в классической, и в квантовой модальностях. Что это означает? Проще всего сказать, что это означает общее состояние жизни с естественным чувством любви и служения другим — естественного отказа от своей отдельности в пользу квантовой самости. Рэбби Хилел говорил:

Если я существую не для себя самого, то кто я?

Если я существую только для себя самого, то что я ?[83]

Когда оба вопроса с равной настойчивостью побуждают нас к действию, имеет место преобразование. Однако преобразование — это постоянный процесс, всегда определяющий все более сострадательный контекст для нашего бытия.

Стадии взрослого развития.

Пожалуй, из всех культур самые обширные исследования внутреннего творчества были проведены в Восточной Индии. Одно из их открытий, которое теперь подтверждается наукой, — это связь внутреннего творчества с развитием. Индуистские исследователи внутреннего творчества обрисовали четыре периода его развития:

1. Брахмачарья (что буквально означает «безбрачие») — период обучения и развития эго (включая начальное приобщение к духовности), охватывающий детство и юность.

2. Гархастха (что буквально означает «жизнь домохозяина») — период жизни в мире с эго-тождественностью и наслаждения горько-сладкими плодами мира.

3. Банапрастха (что буквально означает «жизнь в лесу») — период самопознания и культивации пробуждения буддхи.

4. Санньяса (что буквально означает «отречение») — период развития на уровне буддхи, ведущий к самоотречению и превосхождению всякой двойственности, всех различных побуждений и, таким образом, к освобождению.

Сегодняшняя парадигма психологии, как правило, признает только первые два из этих уровней развития. Однако немногие исследователи — в особенности, Эрик Эриксон, Карл Роджерс и Абрахам Маслоу — предложили более широкий контекст для развития человеческого существа.

Также заслуживает внимания идея кризиса или перехода в середине жизни, получившая популярность в 1970-е гг. Очевидно, эта формулировка касалась многих людей, о чем свидетельствует следующая шутка: священник, пастор и рэбби спорили о том, с какого момента начинается человеческая жизнь. Священник давал стандартный ответ: «Жизнь начинается в момент зачатия». Пастор уклонялся от прямого ответа: «Быть может, жизнь начинается через двадцать дней, или около того?» Наконец, рэбби сказал: «Жизнь начинается, когда уходят твои дети и умирает твоя собака».

В следующей главе я буду исследовать идею пробуждения буддхи в свете идеалистической литературы и догадок, изложенных в этой книге. Дальнейшее развитие на уровне буддхи, ведущее к свободе, которая в индуизме называется мокша, а в буддизме — нирвана, носит чрезвычайно эзотерический характер и выходит за рамки данной книги[84].

ГЛАВА 17. ПРОБУЖДЕНИЕ БУДДХИ.

В одной из Упанишад есть такие многозначительные строки:

Две птички, которые неразлучны и известны под одним и тем же именем, сидят рядом на одном и том же дереве. Одна из них ест сладкий плод; другая смотрит, но не ест.

Это красивая метафора для двух концов спектра самости; на одном конце мы имеем классическое эго, на другом — квантовый атман. В нашем эго мы едим сладкий (и горький) плод мирских удовольствий и забываем о своей квантовой модальности, которая придает смысл нашему существованию. Мы экстериоризируем себя в локальных стремлениях и теряемся в обычных дихотомиях мира — удовольствии и боли, успехе и неудаче, добре и зле. Мы мало обращаем внимание на возможности, доступные нам в нашей внутренней нелокальной связи, за исключением, пожалуй, редких случаев творчества и супружеской любви. Чем старше мы становимся, тем больше увязаем в привычном образе жизни. Как изменить этот образ действий и развивать индивидуальную программу взрослого развития?

К счастью, на протяжении тысячелетий было накоплено много эмпирических данных, которые обобщает духовная литература. Прежде чем мы будем обсуждать эти стратегии, необходимо понять метафору двух птичек.

Многие люди думают, что духовное путешествие подобно восхождению на гору, а разные духовные пути — маршрутам, ведущим к вершине по разным склонам горы. При таком понимании метафоры существует тенденция думать иерархически и полагать, что коль скоро мы стремимся к цели (вершине горы), то чем ближе мы к ней, тем мы лучше. Мы снова оказываемся в плену дихотомии высшего и низшего, типичной для уровня эго.

Противоположность этого состоит в том, чтобы, подобно мистику Кришнамурти, заявлять: истина — это нехоженая земля. Но если нет никакого пути, то возможно лишь очень малое руководство. Это гигантская растрата мудрости, полученной из доступных эмпирических данных.

Одному из героев древнеиндийского эпоса Махабхарата, Юдхиштхире, пригрозили смертью, если он не ответит на вопрос: «Что такое религия?».

Стоит запомнить ответ Юдхиштхиры, который спас ему жизнь: «Карты религии спрятаны в пещере, — сказал он. — Путь к ней указывает изучение жизни великих людей».

Поэтому мы будем считать пути примерами тех методов, которые использовались в прошлом и используются до сих пор для того, чтобы изменять нашу тождественность от уровня эго и, через уровень буддхи, в направлении атмана.

Согласно Бхагавад Гите, существуют три главных пути, каждый из которых называется йога, что на санскрите означает «единение». Вот дальнейший смысл метафоры двух птичек: птички уже объединены. Задача йоги в том, чтобы осознать единство. С этого осознания начинается изменение тождественности.

Бхагавад Гита выделяет следующие три йоги:

1. Джняна-йога, путь просвещения интеллекта разумом (буддхи). (Джняна на санскрите означает «познание».).

2. Карма-йога, путь действия в мире. (Карма на санскрите означает «действие».).

3. Бхакти-йога, путь любви. (Бхакти на санскрите означает «преданность», но по духу это слово очень близко к любви.)[85]

Эти три йоги отнюдь не уникальны для Гиты или индуистской традиции. Джняна-йога популярна в дзэн-буддизме. Католицизм обычно отдает предпочтение карма йоге (способности вызывать преобразование посредством действий, именуемых таинствами), а протестантизм в значительной степени тяготеет к пути любви. (На любовь веры отвечает любовь, именуемая милостью, но милость нельзя заслужить делами.)[86]

Джняна-йога направлена на пробуждение разума буддхи с помощью интеллекта, но весь фокус в том, чтобы вызвать изменение обычных контекстов, в которых работает интеллект. Интеллект — это искусная карикатура на творчество; он связан с логической перетасовкой известных контекстов; он творчески смешивается с другими побудительными факторами уровня эго, исходящими от обусловливания и либидо. Как можно пробудить интеллект к постижению новой самотождественности? Если бы вы спросили об этом мастера дзэн, он мог бы хлопнуть в ладоши и попросить вас услышать звук хлопка одной ладонью. Этот хлопок призван испугать «птичку» из Упанишад, потерявшуюся в иллюзии, заставить ее прыгнуть — совершить квантовый скачок, чтобы осознать свое единство. Парадокс — это очень действенный способ расшевелить увязший интеллект. Человек, думающий о парадоксе, попадает в ситуацию «двойного захвата» и должен совершить скачок, чтобы ее избежать. Этот метод обычно используется в дзэн-буддизме.

В отношении дзэнских коанов существует масса заблуждений. Они часто кажутся такими бессмысленными. Однажды на вечеринке я познакомился с человеком, который недавно вернулся из Японии, где он провел некоторое время в дзэнском монастыре. Он предложил собравшимся коан: каков звук хлопка одной ладонью? Некоторые из присутствовавших пришли в отчаяние, пытаясь решить загадку. В конце концов, как можно хлопать одной ладонью? Ведь для того чтобы хлопать, нужны две ладони, не так ли? В конце концов парень уступил и продемонстрировал свое решение. Он хлопнул ладонью по столу. Это был звук хлопка одной ладонью. Все были восхищены.

Легко думать о коанах так, как думал этот человек — как о загадках, подлежащих интеллектуальному решению, и их может быть забавно исследовать рациональным путем, поскольку они допускают все вообразимые возможности. Но такие интеллектуальные решения не помогают нам поднять завесу, которую представляет собой эго. Функция коана гораздо тоньше. Если бы вы предложили хлопок по столу в качестве решения вышеупомянутого коана мастеру дзэн, он мог бы сказать: «Я ударю тебя тридцать раз» (или действительно это сделать), или оценить ваше понимание в 20%, или дать какой-то другой, в равной мере неглубокий ответ. Он бы знал, что вы не поняли коан.

Нашему эго не терпится узнать ответ на загадки и парадоксы, а не понять их смысл. Мы используем интеллект, а не интуицию. Интеллектуализация, сама по себе, просто усиливает инерцию эго. У нее есть свои место и роль, но в надлежащий момент интеллект должен поддаваться незнанию, чтобы было возможно новое знание.

Об этом очень убедительно говорит одна дзэнская история. Некий профессор пришел к мастеру дзэн, желая узнать кое-что об идеях дзэн. Мастер спросил, не хочет ли профессор выпить чаю. Пока мастер готовил чай, профессор начал излагать все, что ему было известно о дзэн. Мастер приготовил чай и начал наливать его в чашку профессора; чашка наполнилась, но мастер продолжал лить.

Профессор вскричал: «Но чашка уже полна!».

«Так же, как ваш ум наполнен идеями о дзэн», — ответил мастер дзэн.

Антрополог Грегори Бэйтсон отмечал сходство между техникой коана и «двойным захватом» в психотерапии. Двойной захват нейтрализует эго, парализуя его. Эго-самость не может справиться с безнадежным качанием от одного выбора к другому, например, в такой ситуации: если ты скажешь, что этот пес — Будда, я тебя ударю. Если ты скажешь, что этот пес — не Будда, я тебя ударю, и если ты ничего не скажешь, я тебя ударю[87].

Необходимые условия, создающие ситуацию «двойного захвата», таковы: а) в ней участвуют два человека, и б) между ними имеется связь, которую нельзя разорвать. То есть ситуация такова, что человек, попавший в «двойной захват», временно отказывается от автономии своего эго. Конечно, как только происходит скачок к новому контексту жизни — в дзэн это событие называется сатори, — работа мастера выполнена, и он с любовью освобождает «двойной захват».

С помощью катапульты «двойного захвата» мастер дзэн нацеливает мыслящий ум на превосхождение эго-тождественности. По контрасту с этим в суфийской и христианской традициях учителя сосредоточиваются на чувствующем уме, давая ему указание любить, не ожидая ничего взамен. Само эго-«я» так же не способно бескорыстно любить, как и решать коан. В обоих случаях учителя хотят создать для своих учеников творческое затруднительное положение.

Можете ли вы представить себе, что значит любить кого-то просто так — не потому, что есть возможность вознаграждения эго, не из-за того, что вы влюблены, не потому, что у вас есть причины любить? Эта любовь исходит с уровня буддхи. Мы не можем вызывать ее по собственной воле. Мы можем только отдаваться ей в творческом раскрытии.

Есть китайская басня о сходстве и различии между раем и адом. И рай, и ад — это пиршества с большими круглыми столами, уставленными изысканной пищей. В обоих местах палочки для еды имеют около полутора метров в длину. Теперь о различии. В аду люди тщетно пытаются использовать палочки, чтобы поесть самим. В раю каждый просто кормит того, кто сидит за столом напротив него. Будут ли кормить меня, если я кормлю другого? Отказ от этой неуверенности уровня эго ведет к пробуждению доверия.

Безусловная любовь в той же мере требует доверия от любящего, в какой способствует доверию со стороны любимого. Великий китайский учитель даосизма Чжуан Цзы обычно рассказывал своим ученикам такую притчу: представьте себе, что человек плывет на лодке и внезапно видит еще одну лодку, идущую прямо на него. В раздражении и гневе он громко кричит и неистово машет рулевому той лодки, чтобы он изменил свой курс. Но затем лодка подходит ближе, и он видит, что в ней никого нет. Его гнев проходит, и теперь он сам отворачивает от пустой лодки.

Что происходит, спрашивает Чжуан Цзы, если мы подходим к другим из пустоты сердца, без предвзятых идей? В такой непредубежденной ситуации пул вероятности выбора распространяется на творческое измерение. Квантовая волна нашего ума расширяется и готова включать в себя новые реакции: меня не побуждают к любви ни желание, ни потребность в защите, ни образ — я волен любить без какой бы то ни было причины. Именно эта безусловная любовь подавляет нашу тенденцию к реагированию.

Из трех видов йоги, описанных в Бхагавад Гите, карма-йога — самая простая и, одновременно, самая трудная. Она также наиболее важна для нашего времени, ибо конечная цель карма-йоги состоит в правильном действии. На пути к возвышенному существу, от которого исходит правильное действие, необходимо значительное духовное развитие. Гита предлагает постепенный, трехстадийный подход.

На первой стадии следует практиковать действие без желания получать его конкретные плоды. «Отдавай плоды действия Богу» — говорит Гита. Это то, что обычно называют карма-йогой.

На второй стадии человек действует из служения Богу. Если бы вы спросили Мать Терезу, где она находит силы, чтобы изо дня в день служить нуждающимся в Калькутте и по всему миру, она бы сказала — служа бедным, я служу Христу. В своей работе она каждый день встречается с Христом, и этого для нее достаточно. Это карма-йога, в которой пробудилась любовь.

На последней стадии человек живет как средство правильного действия, а не как субъект, действующий на объект. Это карма-йога на пороге освобождения.

Хотя духовное развитие происходит постадийно, никакой метод не ограничивается только одной стадией. На всех стадиях саморазвития одновременно используются все три йоги — действия, любви и мудрости. В буддизме явно признается этот спиральный характер различных видов йоги. Если вы посмотрите на восьмеричный путь Будды, то найдете в нем все три пути. Если мы используем их вместе, то один путь усиливает другой. Чем больше мы действуем бескорыстно, или чем больше мы медитируем, тем больше мы способны любить. Чем больше мы любим, тем более зрелой становится наша мудрость. Чем мы мудрее, тем более естественно для нас бескорыстное действие.

Отметьте, что все три пути зависят от нашего осознания того, что происходит внутри и вне нас. Это осознание имеет настолько решающее значение для всех путей, что Кришнамурти совершенно прав, когда говорит, что никакого пути нет, и рекомендует только осознание. Все, что необходимо, — это практика осознания, каковой является медитация.

Джняна: пробуждение к реальности.

Когда мы связывали мистицизм с монистическим идеализмом (глава 4), то ввели понятие сознания как основы бытия, Брахмана. По мере того как мы развивали космологию того, как одно становится многими, становилось ясно, что сознание-Брахман возникает как субъект (атман) со-зависимо с объектами. Со-зависимо возникают познающий (субъект опыта), поле познания (осознание) и познаваемое (объект опыта). Однако ни субъект, ни объект не имеют никакой собственной природы, никакого независимого существования: реально только сознание.

Проблема в том, как постигать эту реальность. Язык здесь не годится. Возьмем, например: «есть только одно сознание». Неплохо, но, говоря «одно», мы уже проводим различие, незаметно подразумевая двойственность. Есть прекрасные слова Шанкары: «одно без второго». Лучше, но не идеально. Еще один подход выражает шутка: сколько нужно мастеров дзэн, чтобы ввернуть лампочку? Один и не одного.

Очень трудно выразить не-относительную реальность относительными словами. В своих сочинениях, которые были названы первой подлинно постсовременной философией, Жак Деррида ввел понятие деконструкции — разрушения всех метафизических утверждений о реальности путем разрушения самого смысла любых утверждений. То же самое предлагал тысячелетие назад буддийский философ Нагарджуна. Непосредственная мудрость, достигаемая посредством тщательной практики этой деконструкции, представляет собой вершину джняна-йоги.

Теперь квантовая физика самоотнесения дает еще один способ мышления об этом неопределимом: сложную иерархию. До того как сознание коллапсирует объект/осознание в пространстве-времени, не существует ничего проявленного. Но без осознания нет никакого коллапса, никакого выбора коллапсировать. Что существует до коллапса? Сложная иерархия — бесконечное колебание между ответами да и нет — не позволяет нам переживать первоначальное: звук хлопка одной ладони. Что такое опыт атмана? Чтобы творчески преобразовывать интеллектуальное понимание идеалистической метафизики в осознанную истину, углубляйтесь в вопрос — достигайте внутренней убежденности, пробуждайте свое сердце.

Мистический философ Франклин Меррел-Вольф говорил: «Реальность обратно пропорциональна определимости». Это главный совет в джняна-йоге: чем более что-то неопределимо, тем более оно реально. Прослеживайте мысль до все более тонких глубин. Затем...

Следствием становится пробуждение, которое ведет к самотождественности уровня буддхи. Для большинства людей, за исключением отдельных, тщательно подготовленных ученых или философов, джняна-йога может оказаться слишком трудной. К счастью, два других метода (карма-йога и бхакти-йога) в большей степени достижимы для многих.

Медитация.

Согласно многим философам, существует только один метод внутреннего творчества — медитация (которая состоит в том, чтобы учиться обращать внимание, быть беспристрастным и быть свидетелем непрерывной мелодрамы мысленных паттернов). Чтобы вырваться с эгоического уровня существования, вам может понадобиться достаточно точно определять, что происходит в вашей повседневной жизни, осознавать — возможно, болезненно, — как вами управляют ваши привязанности и привычки. Или, чтобы открыться любви, вы можете сосредоточивать внимание на своих взаимоотношениях в мире. Или вы, возможно, захотите созерцать реальность. Все эти методы требуют основополагающей практики внимательности и отстраненности. Этому нас учит медитация.

Из всех многочисленных форм медитации самая распространенная, выполняется в сидячем положении. Если вы удерживаете свое внимание на собственном дыхании (с открытыми или закрытыми глазами), или на пламени свечи, или на звуке мантры (что обычно делается с закрытыми глазами), или на любом объекте, то вы будете практиковать медитацию сосредоточения. В этой практике всякий раз, когда ваше внимание блуждает, возникают мысли — как неизменно случается, — вы должны мягко и настойчиво возвращать внимание к объекту медитации, поддерживая сосредоточение, чтобы превосходить мышление, отодвигать его с переднего на задний план осознания.

В другой форме, именуемой медитацией осознания, объектом становится само мышление — по существу, все поле осознания. Принцип здесь в том, что если вниманию позволить свободно наблюдать поток мыслей, не сосредоточиваясь ни на одной конкретной мысли, оно будет оставаться в состоянии покоя по отношению к движущемуся мысленному параду. Эта форма медитации может давать вам беспристрастное, объективное представление о ваших мысленных паттернах, которое, со временем, позволит вам превосходить мышление.

Различие между медитацией сосредоточения и медитацией осознания можно понять, применяя к мышлению принцип неопределенности. Когда мы думаем о своем мышлении, либо индивидуальная мысль (положение), либо ход мысли (импульс) становятся размытыми или неопределенными. Когда неопределенность в отношении отдельной мысли становится все меньше и меньше, неопределенность в отношении хода мысли стремится к бесконечности. Когда связь мыслей теряется, мы становимся сосредоточенными на здесь и теперь.

В медитации осознания именно неопределенность в отношении связи делается все меньше и меньше, тем самым заставляя нас утрачивать характеристики или содержание мыслей. Поскольку привязанность происходит от содержания мыслей, при утрате содержания исчезает и привязанность. Мы становимся беспристрастными наблюдателями или свидетелями своих мысленных паттернов.

Исследования медитации.

Действительно ли медитативные техники, абсурдно простые по своим принципам, хотя и трудные на практике, дают людям возможность достигать измененных состояний сознания? Исходя из предположения о том, что может существовать уникальное физиологическое состояние, соответствующее состоянию медитации, специалисты по физиологии мозга попытались ответить на этот вопрос, измеряя различные физиологические показатели (частоту сердечных сокращений, кожно-гальваническую реакцию, волновую биоэлектрическую активность мозга и т.д.) у испытуемых в процессе медитации. Хотя это предположение так и не подтвердилось, у адептов медитации наблюдаются такие значимо особые физиологические характеристики, что многие исследователи признали медитацию четвертым основным состоянием сознания наряду с бодрствованием, глубоким сном и сном с быстрыми движениями глаз (БДГ), связанным со сновидениями. Главные свидетельства в пользу того, что медитация представляет собой особое состояние сознание, дают исследования паттернов волновой биоэлектрической активности мозга с помощью электроэнцефалографии (ЭЭГ).

В картине волновой активности мозга, соответствующей состоянию бодрствования, преобладают низкоамплитудные, высокочастотные (более 13,5 Гц) бета-волны. При медитации эти волны сменяются высокоамплитудными низкочастотными альфа-волнами (7,5—13,5 Гц). Это преобладание альфа-активности, соответствующее расслабленной, пассивной восприимчивости, составляет одну из важных характеристик медитативного состояния сознания, хотя само по себе не может считаться признаком состояния медитации. Для достижения преимущественно альфа-волновой активности мозга достаточно просто закрыть глаза.

Были обнаружены и другие поразительные характеристики паттерна волновой активности мозга при медитации. Когда людям, находящимся в обычном альфа-состоянии, предъявляют неожиданный стимул, их мозг реагирует на это резким возвращением к бета-активности. Этот феномен носит название альфа-блокирования. Адепты медитации сосредоточения демонстрируют уникальный характер своего медитативного альфа-доминантного состояния, который состоит в том, что у них не происходит альфа-блокирования при предъявлении внезапного стимула. Хотя у людей, практикующих медитацию осознания, альфа-блокирование происходит, уникальность их типа медитативного альфа-состояния проявляется в другом. Когда человеку в обычном состоянии бодрствования предъявляется повторяющийся стимул (например, тиканье часов), он за очень короткое время настолько привыкает к стимулу, что картина волновой активности его мозга больше не меняется. Это называется реакцией привыкания. (У нормального испытуемого привыкание возникает уже при четвертом предъявлении стимула.) Адепты медитации осознания демонстрируют уникальное отсутствие признаков привыкания как в состоянии медитации, так и во время бодрствования.

Исследования показали важность пассивности зрительного внимания (так называемой мягкости взгляда) для достижения медитативного альфа-состояния. Такой пассивности можно добиться, просто опуская глаза вниз или закатывая их вверх, как принято в некоторых тибетских практиках. Кроме того, высокая альфа-активность достигается путем пассивного внимания к пространству. В настоящее время считается общепризнанным, что альфа-состояние полезно, поскольку оно, как правило, знаменует освобождение от телесной и умственной напряженности, позволяющее нам углубляться в самоисследование.

Еще один аспект медитативного состояния — это появление в картине ЭЭГ тета-волн (3,5—7,5 Гц)[88]. Тета волны могут быть чрезвычайно важными, поскольку известно, что они также связаны с творческим опытом.

Присутствие тета-волн в картине волновой активности мозга при медитации заставляет вспомнить тот факт, что у детей в возрасте до пяти лет наблюдается преобладание тета-активности, которое постепенно переходит в преобладание альфа-активности, соответствующее паттерну ЭЭГ нормального состояния бодрствования у подростков, и в конце концов сменяется преобладанием бета-активности у взрослых людей. Поскольку в развивающемся сознании детей преобладает квантовая модальность (то есть в нем меньше вторичных процессов осознания), мы можем предположить, что тета-волны некоторым образом характерны для квантовой модальности ума-мозга. Если это предположение верно, то появление тета-активности и при сидячей медитации, и при творческом опыте может указывать на переход сознания к первичному процессу квантовой модальности.

Современные исследования внимания позволяют составить некоторое представление о том, как действует повторение мантры или медитация сосредоточения. В экспериментах, которые проводят в Орегонском университете, психолог Майкл Познер и его сотрудники предъявляют испытуемым одну букву, например Б, а затем, через то или иное время, пару букв. В одних попытках испытуемых просят сосредоточивать внимание на первой букве, а в других — нет. Испытуемые отвечают «да» или «нет», в зависимости от того, составлена ли пара из тех же самых букв, например ББ, и экспериментаторы измеряют время, требуемое для этой реакции.

С моей точки зрения, самый интересный результат получается в том случае, когда испытуемых просят сосредоточивать внимание на первой букве в тех попытках, где последующая пара букв не соответствует первой букве: при этом время реакции заметно возрастает. Сосредоточение внимания на первом, подготовительном стимуле влияет на обработку неожиданных стимулов. (И наоборот, при отсутствии сознательного внимания к первому стимулу, время реакции остается неизменным.).

Таким образом, сосредоточение внимания мешает нашей способности воспринимать объекты, отличающиеся от объекта нашего внимания. Квантовое состояние мозга развивается во времени как пул вероятностей, включающий в себя новые стимулы, но сосредоточение внимания на существующем стимуле изменяет вероятность ответа в пользу этого стимула, в то время как вероятность коллапса, соответствующего новому восприятию, становится низкой[89]. Поэтому сосредоточение внимания на мантре отвлекает наше внимание от праздных мыслей. Наше сознание, буквально, не способно одновременно сосредоточиваться на двух вещах[90]. По мере того как мы все более устойчиво сосредоточиваем внимание на мантре, внешний мир, существующий в нас в виде внутренней карты, начинает отступать. В конце концов достигается состояние, в котором сам мыслящий ум, по-видимому, перестает восприниматься в результате своеобразного эффекта привыкания: то есть, хотя события вторичного процесса осознания все еще имеют место, их мало, и они происходят редко. Это происходит, когда первичные процессы могут раскрываться в своей таковости.

Стратегия медитации осознания также согласуется со структурой нашего мозга. В конце концов все мысли и чувства нашего вторичного процесса осознания неизбежны; мы не можем бороться с ними в течение сколько-либо продолжительного времени просто из-за структуры нашего мозга. В медитации осознания мыслям и чувствам позволяют возникать, но при этом проводится различие между содержаниями сознания и субъектом — самим сознанием. В мистической литературе эту идею передает метафора мутной воды:

Семя тайны скрыто в мутной воде.
Как можно воспринимать эту тайну?
Вода обретает покой через недвижимость.
Как можно обрести покой?
Двигаясь с потоком.

Если мы течем вместе с потоком, так называемые мутные содержания сознания — наши мысленные паттерны — оседают на дно потока, на дно осознания, которое мы свидетельствуем. Используя эту стратегию, мы можем быть свидетелями в течение все более и более продолжительного времени, поскольку мы больше не вмешиваемся в опыт вторичного процесса осознания посредством интроспекции. Это позволяет нам переживать таковость, или безличность свидетельствующего сознания.

Таким образом, и в медитации сосредоточения, и в медитации осознания достигается поразительный опыт таковости, который дает нам некоторое представление о первичном сознании, лежащем за пределами бормотаний вторичного эго. За пределами мышления и за пределами эго существует первичное сознание. По мере практики переживание этого первичного сознания может усиливаться.

Свобода в медитации: карма-йога.

Карма-йога, или путь действия, начинается с обучения действовать без привязанности к плодам своего действия. Эго всегда хочет получать эти плоды. Именно поэтому система поощрений и наказаний столь повсеместно присутствует во всех культурах. Отказ от плодов действий — это ересь как с точки зрения эго, связанного привычками, так и с точки зрения властей — поскольку делает неэффективной систему поощрений и наказаний.

Таким образом, путь карма-йоги связан с отречением от вознаграждений и наказаний, которые обусловливают наше поведение. Как мы можем порвать со своим обусловливанием? С помощью медитации, составляющей неотъемлемую часть карма-йоги.

Когда вы впервые начнете медитировать, скорее всего, ничего особенного не произойдет. В течение этого первоначального периода бывает очень трудно выдерживать около двадцати минут сидячей медитации. Это требует настоящей дисциплины. В моем собственном случае потребовалось несколько месяцев, прежде чем я начал что-то замечать.

Наш с Мэгги брак начинался с обязательств к открытому общению. На менее возвышенном языке это означает, что в первые годы мы много ссорились. После ссоры у меня обычно бывали отрицательные мысли в отношении компромиссов и отступлений — я ей еще докажу, и все такое. Однажды, после примерно трех месяцев занятий медитацией, я был расстроен в результате ссоры, однако заметил, что у меня нет обычных отрицательных мыслей по отношению к жене. Что-то изменилось.

В другой раз, вскоре после этого, у меня был горячий спор с моим десятилетним пасынком, который, как и я, очень логичен — а вы знаете, насколько раздражающей бывает логика при столкновении характеров. Я был рассержен, но внезапно заметил, что мой гнев был только на поверхности. Внутренне я наслаждался тем, как мастерски он мне возражал. У меня был выбор — реагировать сердито или получать от ситуации удовольствие, и я решил сказать «нет» привычной реакции. Поначалу я делал такой выбор, главным образом, внутренне, но со временем он стал проявляться и в моих внешних действиях.

В действительности, такого рода инциденты весьма типичны и могут поддерживать нас в течение первых нескольких, решающих месяцев практики. Что самое важное, они показывают — медитация действительно помогает нам видеть паттерны эго. Некоторые из них даже могут исчезать.

Пэт Кэррингтон в своей книге «Свобода в медитации» рассказывает, как один из ее клиентов бросил курить: «Во время путешествия на самолете он медитировал, и у него возникло впечатление, что он слышит собственный голос, говорящий ему: "Освободись от своих желаний!" За этим весьма загадочным заявлением последовало переживание ликования, а потом такие слова: "Я могу... курить сигарету, если хочу — но я не должен это делать"».

В медитации мы стараемся уменьшить почти стопроцентную вероятность своей привычной реакции на обусловленный стимул. Например, мне хочется курить. У эго есть две реакции: я должен закурить, потому что... и ее полная противоположность — мне не следует курить, поскольку... Медитация нарушает монополию этих реакций, создавая просвет. В этом просвете рождается творческая реакция: я решаю, курить или не курить. Только когда такая мысль появляется творчески, возможно радикальное изменение, превращающее человека из курильщика в некурящего. Подобное событие становится возможным при интенсивной и настойчивой практике.

Важно не отделять медитацию от всей остальной жизни, а позволять ей преобразовывать ваши действия. Вы обнаружите, что это не так легко, как кажется. Эго хорошо защищено от изменения. Психолог Ричард Альперт (Рам Дасс) рассказывает об одном случае, когда он и несколько его друзей только что завершили групповую медитацию. Предполагалось, что все чувствовали удовлетворение, когда один из медитировавших, намеревавшийся совместить несовместимое, сказал: «О, это было замечательно. Теперь мы можем пойти выпить пива и съесть пиццу». Бывает весьма трудно отказываться от подобной привычки проводить различия.

В конце концов та идея, что пиво и пицца — это отдых, а медитация — это работа, представляет собой всего лишь убеждение. Пока мы придерживаемся таких убеждений, от сидячей медитации внимательности — сколь бы блаженной она ни была — будет немного пользы. Мы должны дополнять свою медитативную практику тщательным исследованием ограничивающих нас систем убеждений. Идея в том, чтобы, по примеру Махатмы Ганди, не придерживаться убеждений, которые мы не полностью воплощаем в своей жизни. Убеждения, которых придерживаются, не воплощая их на практике, бесполезны. Они — мертвые отражения спектакля жизни.

Как-то Эйнштейн, позируя художнику Уинфреду Рейберу, писавшему его портрет, заметил, что Гитлер в довоенной Германии повредил самому себе в глазах всего мира, когда конфисковал имущество, которое семья Эйнштейнов оставила при эмиграции в США. Однако у жены Эйнштейна была друга точка зрения. Она с тоской вспоминала о личных ценностях, которые у нее были в Германии, и сожалела, что здесь у нее их так мало. Ей недоставало «серебра, скатертей, ковров, книг и старого мейссенского фарфора ее бабушки». Она была привязана к этим вещам. «Но они не были привязаны к тебе», — саркастически заметил Эйнштейн.

Вот в чем дело. Наши мысли, наши убеждения не привязаны к нам. Если за них не цепляться, они проходят. Недавно во всем мире вызвал воодушевление фильм «Ганди». Я надеюсь, что очень многие из нас восприняли мысли Ганди. Он любил говорить: «Моя проповедь — это моя жизнь». Он жил в соответствии со своими убеждениями. Любое убеждение, не воплощаемое на практике, — это ненужный багаж. Цель медитации — помогать нам освобождаться от багажа, чтобы мы могли жить свободно.

На одном из моих семинаров кто-то спросил, как я могу проповедовать отказ от систем убеждений, в то же время помогая создавать новую идеалистическую науку, которая, в известном смысле, тоже представляет собой систему убеждений. Это — правомерный вопрос, на который я отвечаю в духе Ганди: не делайте новую науку новой системой убеждений. Используйте ее, или философию монистического идеализма, или любое из учений великих традиций, чтобы отбрасывать существующие системы убеждений, которые лишь стесняют ваши умы и сердца. Если у вас есть соответствующие возможности, присоединяйтесь к усилиям новой науки в поисках просветленной жизни. Тогда наука будет вашей садханой (практикой), играя ту же роль в вашей жизни, какую она играет в моей. Но если наука — не ваша область, и если вы искренне стремитесь к радикальному изменению, находите свой собственный путь. Следуйте пути своего сердца. Не подбирайте чужой багаж, или под его весом ваше духовное путешествие окажется обременительным.

Опыт «эврика!» внутреннего творчества.

Поэт Рабиндранат Тагор писал:

Бессмертное, подобно бриллианту,
Гордится не своими годами,
А сверкающим острием своего момента.

Секрет бессмертия в том, чтобы жить в моменте настоящего, здесь и теперь; здесь и теперь безвременно. Подобно поэтам, видящим проблески бессмертия, учителя внутреннего творчества постоянно говорят о важности переживания здесь и теперь. Но что именно подразумевается под здесь и теперь? Большинство из нас не могут даже интеллектуально, кроме как в виде облагороженной абстракции, постичь значение этого термина — не говоря уже о том, чтобы переживать состояние сосредоточенности на настоящем.

Мы не можем по своей воле постоянно жить в здесь и теперь, но можем культивировать условия, позволяющие такой жизни возникать. Мы можем входить в нее с помощью медитативной практики — сидя и повторяя мантру или практикуя медитацию беспристрастного осознания. Мантра может переносить нас в здесь и теперь, лишая наши чувства всех других стимулов, кроме себя самой, и позволяя нам устанавливать новое взаимоотношение с реальностью.

При наличии полной поглощенности объектом медитации пребывание здесь и теперь называется самадхи. Субъект становится только подразумеваемым. В более высоких самадхи происходит проникновение в сущность объекта, и, в конечном счете, объект видится в своей таковости, в своей тождественности всему сознанию. Это также называется опытом не-самости (анатта), поскольку нигде нет никакой отдельной самости. В дзэн-буддизме это называют сатори с живым осознанием таковости (татхата) объекта. Некоторые люди называют это гнозисом, или просветлением. Состояние самадхи или сатори сопровождается чувством глубокой радости.

Несколько иной опыт безвременности бывает при достижении с помощью медитации состояния совершенного свидетельствования, В осознании возникают и объекты, но свидетель остается полностью непривязанным, воздерживающимся от суждений. Следствием этого опыта становится тот же эффект глубокой радости. (Конечно; творческая сила опыта проявляется только когда мы со временем становимся способны привносить позицию свидетельствования в повседневную жизнь.).

Радость медитативных переживаний — это изначальная радость сознания в своем чистом виде. Согласно индийской философии, Брахман — основа бытия — проявляется как сат-чит-ананда, где cam означает существование, чит — сознание, а ананда — радость (или блаженство). Все, что проявляется в пространстве-времени, — это cam. Вещи существуют. По контрасту самосознание обладает очень особенной природой. Чтобы быть проявленным, оно нуждается в уме-мозге. Радость еще особеннее. Только после завершения развития эго человек может осознавать, что он переживает нечто гораздо большее, чем индивидуальную самость. Это осознание вызывает радость — радость начинающегося понимания того, кто мы есть на самом деле.

В некоторых традициях этот опыт «эврика» внутреннего творчества называется просветлением. Это название в определенной степени точно. В нашем эго мы обычно отождествляемся со своим умом-мозгом. В самадхи мы узнаем, что наша тождественность — это свет сознания, наполняющий нас и все сущее. Эго не обладает никакой сущностью.

К сожалению, термин «просветление» порождает и массу путаницы. Многие люди представляют себе опыт просветления как достижение: теперь я просветлен. Хотя этот опыт открывает путь для изменения самотождественности, тенденции уровня эго сохраняются, и ориентация на достижение может препятствовать полному преобразованию.

Но сам опыт — только преддверие этого преобразующего потенциала. Творческий акт не полон без своего результата, и внутреннее творчество — не исключение. После опыта самадхи или сатори, либо совершенного свидетельствования, по-прежнему требуется дисциплинированная практика, чтобы переносить пробуждение буддхи в действие в мире.

Пробуждение любви: бхакти-йога.

В Бхагавад Гите Кришна говорит Арджуне очень поучительную вещь. «Арджуна, — говорит он, — я открою тебе тайну всех тайн, самый прямой путь к пробуждению буддхи. Он состоит в том, чтобы всем и во всех видеть Брахман (в этом контексте Брахман означает "Бог"), и преданно служить ему. Нет нужды биться над тонкими формами дискурсивной мудрости. Нет нужды практиковать действие без плодов действия. Не нужна даже формальная медитация. Просто люби Бога и служи Богу во всех».

Конечно, здесь тоже есть свои тонкости. Что значит любить Бога? Многие люди понимают это неправильно. Они считают, что это означает ритуальное поклонение какому-то изображению или самой идее Бога.

В идеалистической литературе упоминаются пять способов любить Бога; все они связаны с человеческой формой:

1. Любить Бога посредством любви к себе.

2. Любить Бога путем служения.

3. Любить Бога посредством дружбы.

4. Любить Бога посредством отношений мать—дитя.

5. Любить Бога посредством эротических отношений.

Этот список не исчерпывает всех возможностей. Существуют и другие, очень реальные методы. Например, Франциск Ассизский любил Бога посредством любви к природе — в современном христианстве эта практика забыта, но она живет в традициях американских индейцев. Подумайте, как отразилось бы возрождение этой практики на охране окружающей среды.

В методе любви необходимо, во-первых, стараться избегать преобладания локальности в наших отношениях с нелокальным сознанием. Конечно, в любых человеческих отношениях преобладает локальность. Мы общаемся с помощью зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса — обычных модальностей опыта. Но они — не только средства общения. Будь этот так, сомнительно, что мы действительно могли бы содержательно общаться друг с другом. Поэтому мы практикуем преданность духу отношений, отказываясь от расчетливости в своих взаимодействиях с другими людьми.

Во-вторых, как упоминалось ранее, для каждого из нас эго становится солипсистской вселенной, запертой тюремной камерой, в которой реальны только я и мои приложения. Другим приходится считаться со мной, моей культурой, моей расой и т. п., чтобы быть приемлемыми в моей вселенной. Развитие бескорыстного любовного отношения — это один из способов (возможно, самый прямой) преодоления солипсизма эго.

Эго любит себя — настолько, что хочет быть бессмертным. На Западе эта жажда бессмертия выражается в стремлении к власти и славе; на Востоке она привела к идее перевоплощения индивидуальной души. Можно ли превратить эту любовь к эго в любовь к атману — внутренней квантовой самости? Человек должен открывать для себя другое бессмертие. Посредством любви и терпеливого прощения самого себя и других человек сосредоточивается на неизменном аспекте себя в качестве способа превосхождения преходящего эго. На санскрите этот метод называется санта, что в переводе означает «пассивный». Он был широко распространен во многих созерцательских христианских общинах.

Другие четыре способа из приведенного выше списка включают в себя активное участие во взаимоотношениях с другими людьми. Альтруистическое служение другим, именуемое на санскрите сева, приходит ко многим людям естественным образом; этот факт ставит в тупик сторонников идеи «эгоистичного гена», которые полагают, что альтруизм возможен только между людьми, имеющими общее генетическое наследие. Этот метод был практикой Матери Терезы, которая выражала в служении людям свою любовь к Христу — и это было прекрасное выражение. Для служения необходимо жертвовать собственными эгоистическими потребностями и желаниями, а это — прямое оскорбление солипсизма эго. Свободное излияние любви знаменует пробуждение сострадания — а сострадание составляет неотъемлемую часть практики сото дзэн.

В Америке под влиянием мифа о ценности грубого индивидуализма и рыночной экономической системы отношений мы почти утратили институт мужской дружбы. В рыночной модели человек оценивает отношения посредством анализа затрат и результатов. К счастью, тенденция применять подобные прагматические критерии к дружбе начинает ослабевать, о чем, возможно, говорит популярность недавней работы поэта Роберта Блая о связях между мужчинами. Еще одно серьезное затруднение для дружбы создает требование эффективности. Дружба не всегда бывает эффективной. Она нередко включает в себя самопожертвование, отказ от ограничений эффективности и времени, выход из кокона эго. Американские женщины традиционно были в меньшей степени связаны рыночной экономической моделью отношений. Однако в настоящее время такая тенденция растет, поскольку все больше женщин работают в рыночной системе, пытаясь делить свои время и силы, чтобы удовлетворять требованиям как карьеры, так и дома. Если женщины сумеют противиться этой тенденции, то смогут привнести в рыночную систему свою способность к преданной дружбе и научить мужчин тому, как сделать их экономические отношения более человечными и снова быть друзьями.

Отношения между мужчиной и женщиной.

Вследствие биологических различий интимная близость представляет собой уникальное испытание в отношениях между мужчиной и женщиной, обладающее огромной действенностью для прорыва через границы эго.

Близкие отношения с человеком того же пола в определенном смысле легче вследствие наличия общего опыта, присущего всем мужчинам или всем женщинам. Но мужчина и женщина, подвергающиеся разному биологическому и социальному обусловливанию, практически принадлежат к разным культурам. С точки зрения архетипов Юнга (анимы — женского опыта, подавляемого у мужчины, и анимуса — мужского опыта, подавляемого у женщины), следствием требований формы становится подавление, которое вызывает глубокое противоречие в нашей способности общения с противоположным полом.

В «Пире» Платона есть мистическая история. Первоначально люди были двуполыми существами с двумя наборами рук, ног и половых органов. Но сила этих двуполых существ была так велика, что боги боялись, как бы они не узурпировали привилегий небес. Поэтому Зевс разделил существа надвое. С тех пор разделенные люди вечно ищут свои недостающие половины. Эта история метафорически выражает имеющееся у нас бессознательное побуждение сделать бессознательные архетипы анимы или анимуса сознательными, чтобы мы могли быть цельными. Но бессознательное побуждение не только инстинктивно — оно также представляет собой эрос личного бессознательного, о котором писал Фрейд. Эрос усиливает творческая способность, исходящая от коллективного бессознательного.

Где-то на пути близости между двумя преданными друг другу людьми пробуждаются анима в мужчине и анимус в женщине, и, в результате, для них обоих становится возможным переход на уровень буддхи. Подумайте об этом. Причина солипсизма эго в том, что, в действительности, для человека не существует никакого локального способа ставить себя на место кого-либо другого[91]. (Прочитайте статью Томаса Найджела «Каково быть летучей мышью?»)Поэтому человек склонен думать, что его личная вселенная универсально репрезентативна. Опыт анимы и анимуса — это подлинно нелокальные переживания, и, внезапно, инаковость обретает смысл — другой становится таким же человеческим существом, как и я. Его или ее индивидуальные переживания и перспективы становятся такими же действительными, как мои. Открывая эту инаковость, мы открываем безусловную любовь — любовь, которая способна забросить нас на уровень существования в состоянии буддхи.

Вырвавшись из кокона своего солипсизма-эго даже с одним человеком, мы становимся потенциально способными любить всех других. Это подобно расширению вашей семьи. Вот почему санскритская пословица говорит, что «для освобожденного весь мир — семья».

Когда весь мир становится семьей, мы начинаем видеть подлинную природу имманентного сознания. Мы любим людей за то, что они есть. Мы не нуждаемся в том, чтобы они соответствовали нашим образцам или культурам. Вместо этого мы уважаем их и восхищаемся широтой и степенью их разнообразия. Мы начинаем видеть то, что индуисты называют лила — божественная игра.

Флейта внутреннего времени играет,
слышим ли мы ее или нет.
Ее приходящий звук ~ это то, что мы
называем «любовью».
Когда любовь доходит до крайнего предела,
она достигает мудрости.
Как благоуханно то знание!
Она пронизывает наши плотные тела,
она проходит сквозь стены —
Ее сплетение нот таково, как если бы внутри
выстроились миллионы солнц.
В этой мелодии заключена истина.

ГЛАВА 18. ИДЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ЭТИКИ.

В незабываемом романе Достоевского «Братья Карамазовы» героев — Ивана и Алешу — мучают этические соображения, касающиеся того, что следует считать правильным и неправильным. Но это было написано в 1880 г. Насколько часто современные мужчины и женщины в своих поступках придают такое значение этике? Главную роль в подрыве значения этики и ценностей в нашем обществе сыграло негласное принятие когнитивистско-бихевиористских представлений о человеческой личности — идеи, что мы, будучи классическими механизмами, полностью определяемся нашим генетическим и социальным обусловливанием. Наши моральные ценности слишком часто подвержены влиянию политического прагматизма и рационализации, ставящей букву выше духа закона. Мы с рвением приспосабливаемся к образам добропорядочной жизни, которые нам предлагает потребительское и эксплуататорское общество. В такой культуре традиционные ценности подобны сломанному рулю, мало помогающему нам держать осмысленный курс среди больших и малых выборов, которые могут привести нас к крушению.

Точно так же мы не имеем никакого руководящего принципа, когда пытаемся сосредоточиваться на этических измерениях научных и технологических проектов, вроде генной инженерии и гонки вооружений. Сможем ли мы когда-нибудь научно обосновать этику? Можем ли мы найти для этики научную основу? Если да, то, пожалуй, наука снова сможет служит человечеству на фундаментальном уровне. Но если для этики нет никакого научного основания, тогда как этика может влиять на науку — не говоря уже о полном сил, но необузданном крестнике науки — технологии. Это сводится к классическому механистическому доводу: если наши действия определяются силами, которые нам не подвластны, то бесполезно для управления ими привлекать этику.

Некоторые авторы полагают, что кризис ценностей будет разрешен, если студенты вернутся к чтению классики, вроде Платона, но я утверждаю, что болезнь кроется глубже. Наша наука все в большей степени дискредитировала религиозные предрассудки и косные догмы и подрывала практику примитивных ритуалов и приверженности мифическим образцам жизни, но она также компрометировала то, что остается постоянным в религиозных учениях, ритуалах и мифах, — ценности и этику. Можно ли восстановить ценности и этику, свободные от догмы? Можно ли понимать ценности и этику в отрыве от их мифологических оснований?

Пожалуй нет, но шансы возрастут, если сама наука сможет установить, что этика составляет часть всеобщей схемы вещей. Без научного основания этика продолжает выражаться культурно-зависимым и произвольным образом. Возьмем в качестве примера научный гуманизм, который поддерживает человеческие ценности. Гуманисты говорят — поступай с другими так, как бы ты хотел, чтобы другие поступали с тобой, а иначе ты не будешь принят в человеческом сообществе. Но эта формула не работает. Это реактивная позиция, а этика по своей основе проактивна.

Любой произвольный стандарт явно противоположен науке. Точно так же недавние разговоры об установлении этических норм в практике науки остаются пустыми, если этику невозможно установить на прочном фундаменте научных принципов. Представляется необходимым признать установление этики и ценностей подлинно научным делом.

Недавние достижения в квантовой физике уже предполагают возможность фундаментального вклада физики в предмет этики и ценностей. Эксперимент Алена Аспекта убедительно показывает, что наша отдельность от мира — иллюзия. На основании одних только этих данных некоторые люди надеются, что квантовое мировоззрение допускает и даже требует этику и ценности.

С идеалистической интерпретацией квантовой механики мы можем пойти еще дальше. Коль скоро мы понимаем обусловленную маскировку, скрывающую сложноиерархический механизм нашего ума-мозга и создающую иллюзию отдельности эго, остается лишь один шаг до развития науки этики, которая позволит нам жить в гармонии с научно установленным принципом нераздельности. В развитии этой программы может быть очень полезно наше духовное/религиозное наследие. Мост между научной и духовной философией идеализма сможет исцелить делания в обществе, которые ставят под сомнение и слишком часто компрометируют этику и ценности.

Основные принципы такого рода науки уже ясны. Этика должна отражать наши поиски счастья, которое заключается в разрешении внутренних ценностных конфликтов. Иными словами, этика должна быть руководством для движения к цельности — руководством по объединению нашей классической и квантовой самости. Еще один принцип — фундаментальная нераздельность этики и творчества. Новую этику нельзя сковывать ритуальными системами убеждений. Вместо этого она должна содержательно вытекать из стремления человеческого существа к внутреннему творчеству. Ясно, что такая этика должна иногда противоречить убеждениям материального реализма.

В результате развития такой науки мы будем способны на самом личном уровне брать на себя ответственность за мир, которым мы являемся. Как однажды заметил Виктор Франкл, мы должны дополнить Статую Свободы на Восточном побережье Статуей Ответственности на Западном побережье. Это будет означать, что многие из нас живут жизнью, полной внутреннего творчества. В таком мире мы можем даже приблизиться к ускользающей цели мира внутри каждого из нас, равно как и между нами.

Прежде чем перейти к подробному рассмотрению новой науки этики, давайте взглянем на две системы этики, которые господствовали в западной мысли.

Категорический императив Канта.

Согласно немецкому философу XVIII в. Иммануилу Канту, вопрос морали — это вопрос индивидуального побуждения. Кант полагал, что побуждение исходит из сферы идей и что все человеческие существа обладают интуитивным чувством того, в чем, в общем и целом, заключается их моральный долг. Таким образом, над нами довлеет безусловное требование выполнения этого долга. Почему я должен быть моральным? Согласно Канту, мы слышим внутренний приказ: исполняй свой долг. Этот императив представляет собой внутренний моральный закон, который каждый из нас принимает для себя. Мораль состоит в выполнении этих обязанностей, независимо от желания или нежелания. Вдобавок Кант предполагал, что эти обязанности представляют собой всеобщие законы. Они рационально и гармонично применяются ко всем человеческим существам, так, что при этом не возникает конфликтов между обязанностями одного человека и обязанностями другого.

Каковы эти обязанности? Кант считал, что они основываются на рациональности и что мы можем их открывать, используя разум. Мы можем это делать, спрашивая себя: хотел бы я, чтобы действие, которое я обдумываю, было всеобщим? Если таковое желательно, значит, мы открыли всеобщий закон. Этот довод носит заметно круговой характер.

Этическая теория Канта представляет собой интересную смесь идеалистических и реалистических аспектов. Он постулирует сферу идей, откуда возникают категорические императивы. Это явная идеалистическая метафизика. Мы применяем к себе моральный закон, принимаем решение и берем на себя ответственность за него. Это явно согласуется с идеалистическими воззрениями. Кроме того, Кант, по-видимому, верил в объективный моральный закон — а это реалистическое убеждение. Именно здесь Кант заблуждается. (Безусловно, универсальность морального закона Канта сомнительна хотя бы на основании эмпирического наблюдения подлинно неоднозначных ситуаций, которые с предельной остротой бросают вызов нашему знанию правильного и неправильного.).

Кант также правильно догадывался, что внутренний моральный закон исходит от свободной, бессмертной души. К сожалению, он считал, что мы лишены доступа к этой внутренней самости.

По мнению Канта, там, где кончается этика, начинается религия — вместе со своей системой поощрения и наказания. Упрощенно говоря, религии утверждают, что в награду за свои добрые дела мы получаем загробную жизнь в раю, а в наказание за свои грехи — загробную жизнь в аду.

Позиция материального реализма: утилитаризм.

Утилитаризм, который часто обобщают в форме суждения: «наибольшее счастье для наибольшего числа людей», был предложен в XIX в. философами Джереми Бентамом и Джоном Стюартом Милем. Он продолжает господствовать в западной психике — особенно в Соединенных Штатах. Счастье, в основном, определяется удовольствием: «Высшее добро — это то, что приносит наибольшее количество удовольствия наибольшему числу людей».

Утилитаризм представляет собой интересную смесь материализма, локальности, объективности, эпифеноменализма и детерминизма — все это элементы материального реализма. Счастье приносят только материальные (объективные и локальные) вещи — объекты гедонизма — такие как богатство, секс и власть. Поэтому мы должны к ним стремиться. Чтобы это не выглядело философией гедонизма, добавим немного социализма, посредством чего целью перестает быть индивидуальное счастье. Мы должны стремиться именно к максимальному счастью общества в среднем. Война причинит страдание отдельным людям, но она оправдана, если принесет счастье большинству.

Согласно утилитаризму, этические соображения носят объективный характер. Изучая последствия действия для удовольствия или страдания, мы можем приписывать ему величину счастья или величину несчастья по отношению ко всему обществу. Бентам даже разрабатывал абсурдное гедоническое исчисление для расчета показателя счастья отдельного действия.

Многие философы допускают, что даже при утилитаризме мы должны быть свободны следовать верным курсом. Однако, при ближайшем рассмотрении, мы видим, что за этой философией скрывается твердое убеждение, согласно которому субъективность (или личный выбор) в вопросах морали представляет собой иррелевантный эпифеномен, не играющий никакой решающей роли. То есть мы можем думать, что совершаем выбор, но это иллюзорное мышление. События и действия подчиняются естественному (детерминистическому) закону Этическая теория позволяет нам предсказывать исход и, тем самым, обретать контроль (вставая на сторону так называемого добра). Интуитивное понимание действия в качестве хорошего или плохого тоже не играет никакой роли, поскольку в этой философии интуиция не существует.

Наконец, утилитаризм ничего не говорит о личной ответственности: мы — порождения детерминизма. Коль скоро этические соображения подчиняются объективной науке этики (реалистической науке этики), все согласуется с философией детерминизма: вопросы выбора и ответственности не возникают.

Однако даже сегодня — когда на уровне общества, мы, по-видимому, принимаем большинство этических решений на основе философии утилитаризма, — на личном уровне нас по-прежнему задевают за живое идеи Канта. Многие люди до сих пор следуют внутреннему моральному закону или мучаются им — или и то, и другое. Некоторые из нас ставят под сомнение обоснованность таких инициатив, как гедоническое исчисление; другие испытывают трудности с утилитарно-этическим аспектом закона природы. Многих беспокоит то, что в утилитарной этической философии не находится места моральной ответственности.

Судя по всему, все больше людей сходятся во мнении, что реалистическая наука этики в форме утилитаризма попросту не полна. Она отрицает действительность или полезность многих подлинных субъективных переживаний.

Идеалистическая этика.

Предположим, что мы — не классические механизмы. Что, если мы — как утверждается в данной книге — представляем собой сознание, проявляющееся в виде двойственных квантово-классических систем? Можем ли мы создавать более достоверную и полную науку этики в квантовой вселенной? Как только мы понимаем, что обладаем неотъемлемым правом свободно и творчески действовать в квантовой модальности, все доводы в пользу субъективных аспектов этики обретают непосредственность реальности. Признавать, что мы свободны в своих действиях, — значит признавать, что мы ответственны за свои действия. Означает ли это, что предназначение этики и ценностей в том, чтобы быть правилами ответственности — правилами того, что следует и не следует делать? Согласно квантовой теории, выбор принадлежит нашему сознанию. Состоит ли цель идеалистической этики в том, чтобы определять хорошие выборы в противоположность плохим выборам, классифицировать правильное и неправильное лучше, чем это делает реалистическая этика?

Поначалу это кажется простым. Возьмем, например, золотое правило: поступай с другими так, как тебе хотелось бы, чтобы поступали с тобой. Можно ли вывести это правило из идеалистической метафизики? Разумеется, по определению: поскольку мы все — это одно сознание, наносить вред другому означает вредить самому себе. Любить другого — значит любить себя.

Что, если золотое правило служит вам критерием для совершения выбора, вашим кодексом долга? Представьте себе, что вы с другом отправились плавать на лодке по большому озеру без спасательных жилетов. Что вы делаете, когда лодка тонет? Вы не слишком хороший пловец, но думаете, что сможете добраться до берега. Однако ваш друг вообще не умеет плавать и впадает в панику Если вы любите себя, то захотите спастись. Если вы любите своего друга как себя самого, вы попытаетесь спасти его или ее. С рациональной позиции вы испытываете побуждение использовать все возможности, чтобы выжить, однако мы знаем, что во многих случаях люди стараются спасти другого, даже если это незнакомый человек. Помогает ли золотое правило разрешить эту дилемму?

Цель этики — правота, добродетельность. Именно с этой целью мы добросовестно учим этические правила — например, Десять Заповедей или Восьмеричный Путь Будды — правила, разработанные выдающимися идеалистическими мыслителями. Мы наивно допускаем, что если запомним правила, то они проложат для нас ясную дорогу с четко отмеченными перекрестками — дорогу, которая будет безопасно вести нас через превратности жизни к той вершине, где мы ясно проявимся в качестве Добродетельной Личности, Этичной Личности.

Увы, как мы достаточно скоро обнаруживаем, все не так просто. Мы открываем для себя разницу между буквой и духом закона. Мы обнаруживаем, что может быть конфликт между интерпретациями или вариантами добра, как в описанном выше случае с тонущей лодкой. Мы обнаруживаем, что не бывает справедливого распределения вознаграждений и наказаний в соответствии с этическими заслугами. Какие-то шутники уничтожили или развернули не в ту сторону указатели на многих важных перекрестках вдоль нашей Дороги к Вершине Добра. Вот почему многие книги по этике, написанные мудрыми и вдумчивыми людьми, не смогли по-настоящему разрешить для нас проблему этики. В прекрасном анализе этического конфликта Сартр приходит к выводу, что, в конечном счете, людям приходится выбирать свой путь, полагаясь на свои инстинкты или чувства. Что же имеет в виду Сартр?

Мы можем анализировать мысль Сартра, используя идеи классической и квантовой модальности из квантовой теории самости. Хотя мы обладаем свободой выбора в квантовой модальности, мы также являемся классически обусловливаемыми существами с тенденцией реагировать так, как если бы мы были классическими механизмами. Эта тенденция избегания выбора распространяется на тенденцию избегания ответственности. Мы хотим быть свободными в квантовой модальности, но в то же время хотим иметь карту для этой свободы. К сожалению, любой путь, нанесенный на карту, — это классический путь — фиксированный путь, — который не обязательно прямо ведет к этической цели во всех ситуациях.

Необходимо понимать это неизбежное затруднительное положение. Сартр его понимал, и это то, что составляет суть экзистенциальной этики. Понимание трудности применения общих этических принципов к бесконечно разнообразным конкретным обстоятельствам помогает нам признавать определенные противоречия в нашем собственном этическом поведении и поведении других людей. Оно помогает нам становиться менее склонными к поверхностным суждениям.

Таким образом, этику невозможно формулировать, не говоря о проявлении этики в жизни. Интересно, что это также помогает ответить на вопрос Канта (и всякого другого): почему я морален?

Почему я морален?

Есть определенная ирония в том, что этические принципы прилежно передавались из поколения в поколение без столь же тщательных указаний о том, как проявлять этику. Без явного контекста преданности росту в направлении преобразования человек просто не может поистине жить по этим принципам. Будучи правильно поняты, этические нормы представляют собой не правила внешнего поведения, а в первую очередь инструкции для внутреннего обдумывания того, как мы ведем себя внешне. Это техники для проявления в нас свободы, для содействия нашей способности действовать в квантовой модальности. Так, принцип «Возлюби ближнего как самого себя» бесполезен для большинства из нас в качестве правила поведения, поскольку мы не по-настоящему любим самих себя и потому, в действительности, вообще не знаем, что такое любовь.

В основе этого предписания лежит осознание того, что мы не существуем отдельно от нашего ближнего. Следовательно, любить себя означает любить своего ближнего, и наоборот. Поэтому задача просто в том, чтобы учиться любить. Любовь — это не вещь, а акт бытия. Любовь как медитация, практикуемая как можно более постоянно, отличается от любви как набора предписываемых форм поведения или как реакции удовольствия. Любовь как медитация позволяет нам немного ослаблять границы нашего эго — время от времени допуская сознание ближнего в наше осознание. При наличии терпения и настойчивости в нас действительно случается любовь. И именно эта любовь — а не внешне налагаемые или выводимые формы поведенческой любви — преобразует наше поведение и достигает нашего ближнего.

Вот ответ на вопрос, который неизбежно возникает при изучении этической философии Канта. Если «Исполняй свой долг» — это всеобщий категорический императив, то почему он мучает только некоторых из нас, но не других? Ответ в том, что, во-первых, как признавал сам Кант, этика и внутренние моральные законы — это знаки со стороны нашей внутренней самости, побуждающие нас познавать нашу полную самость. Во-вторых, что более важно, предписание исполнять свой долг затрагивает только тех из нас, кто предан исследованию своей полной самости, пробуждению до уровня буддхи за пределами эго. Увязая в своей эго-тождественности, мы постепенно утрачиваем способность слышать эти внутренние команды.

Интересно, что религии задевают чувствительную струну своей идеей вознаграждения и наказания. Вознаграждение за моральное действие — это действительно рай, но не в загробной жизни. Рай находится в этой жизни; это не место, а опыт жизни в квантовой нелокальности. Точно так же, избегать этического императива — значит увековечивать существование на уровне эго и обрекать свою самость на прижизненный ад.

Что такое грех? Важно задавать этот вопрос, поскольку организованная религия часто сосредоточивает свои энергию и влияние на идеях греха, добра и зла, вознаграждения и наказания. Большинство организованных религий предполагают тот или иной вариант ада в качестве посмертного наказания за грехи. Большинство из них также заботятся о прощении или отпущении грехов перед смертью, чтобы грешник мог избежать ада.

Согласно квантовым представлениям об этике, единственный грех в том, чтобы полностью увязать самому или топить других в классическом функционировании, препятствовать собственному доступу или доступу других к квантовой модальности и к проявлению свободы и творчества. (Это полностью согласуется с христианской идеей первородного греха как отделения от Бога.) За потворство этому застою мы действительно попадаем в ад — земной ад кабалы эго, как предполагает следующая история:

Добродетельный человек умер и, как и ожидалось, оказался в восхитительном месте. Он был голоден и потому попросил у служителя еды. Ему сказали: «Чтобы получить пищу, вам нужно лишь пожелать ее».

Чудесно! Но съев свои созданные по индивидуальному желанию яства, он почувствовал одиночество и сказал служителю: «Я хочу иметь женскую компанию». Тот опять ответил, что ему нужно только пожелать ее иметь. Поэтому он пожелал, и опять на время испытывал удовлетворение от своей красивой спутницы.

Затем он начал скучать и снова подошел к служителю. «Это не то, чего я ожидал, — посетовал он. — Я думал, что человек чувствует скуку и неудовлетворенность только в аду».

Служитель посмотрел на него и спросил: «А где ты, по-твоему, находишься?».

Наши эго-самости слишком часто пытаются находить равновесие путем усреднения противоположных понятий, наподобие добра и зла. Эта раздваивающая тенденция классической модальности причиняет массу неприятностей, поскольку ведет — будь то преднамеренно или нет — к суждению по абсолютным стандартам. Подобные суждения нередко ограничивают потенциал человека. Они, безусловно, ограничивают потенциал судящего и, зачастую, также ограничивают потенциал судимого. Мы не имеем морального права навязывать другому человеку нормы этики — или любые нормы, — поскольку это препятствует его свободе. (Это не значит, что мы не можем лишать свободы человека, который явно и несомненно угрожает свободе других. В идеалистической этике есть место для социального утилитаризма — точно так же, как в монистическом идеализме есть место для научного реализма.) Представьте себе, скольких конфликтов в мире удалось бы избежать, если бы никто и никогда не навязывал другим свою идеологию!

Преобразующее добро, к которому мы стремимся, — это добро квантовой модальности, превосходящее полярности добра и зла. Это добро сознания атмана.

Проповедовать то, что не практикуется, может быть опасно. Большинство из нас могут вызывать в воображении лишь уродливые образы моральной правильности, ибо история говорит об ужасной жестокости во имя морали. Ганди так понимал главное правило этики: Этика должна быть духовной практикой с чисто внутренними основами. Как-то одна женщина привела к Ганди свою маленькую дочь и обратилась к нему с простой просьбой: «Скажите моей дочери, чтобы она не ела сладостей. Это вредно для ее зубов. Она уважает вас и послушается».

Но Ганди отказался. «Возвращайтесь через три недели, — сказал он женщине. — Я посмотрю, что я могу сделать».

Когда через три недели женщина снова пришла к нему со своей дочерью, Ганди посадил маленькую девочку к себе на колени и мягко сказал ей: «Не ешь сладостей. Это вредно для твоих зубов».

Девочка робко кивнула в знак согласия, после чего они с матерью отправились домой. Когда они ушли, некоторые из товарищей Ганди были расстроены и возмущенно спрашивали его: «Разве ты не знал, что женщине и ее ребенку пришлось идти несколько часов, чтобы встретиться с тобой, а ты заставил их пройти это расстояние дважды за три недели? Почему ты не дал маленькой девочке этот простой совет, когда они приходили в первый раз?».

Ганди рассмеялся. «Три недели назад я не знал, могу ли я перестать есть сладости. Как я могу что-то советовать, если только сам не могу это практиковать».

Если бы этика была неизменной и рациональной системой поведения, то как бы она могла быть достаточно подробной, чтобы охватывать все ситуации и предпосылки в меняющемся мире? Вместо этого этический или моральный выбор лучше всего выражается неоднозначным образом. Неоднозначность порождает творчество, а творчество часто бывает необходимым для нахождения "этических решений дилемм. Возьмем, например, уже описанный сценарий с тонущей лодкой. Проблема применения золотого правила в этой ситуации в том, что если бы вы тонули, то, разумеется, хотели бы, чтобы ваш друг вас спас, но если бы вы знали, что эта попытка лишь приведет и к вашей, и к его гибели, то захотели бы, чтобы он спасся сам. Неопределенность ситуации создает неоднозначность — неизбежное сомнение относительно того, что этично, — которую может разрешить только творческая реакция.

Русский физик Юрий Орлов, который разрабатывал свою недавно опубликованную теорию сомнения в тюремной камере, считает развитие здорового сомнения характеристикой двойного захвата. Входящая информация создает в уме сомневающегося две соперничающие ситуации, от которых он не может отстраниться. Согласно Орлову, решение состоит не в подбрасывании монеты, а в творчестве: «Важно, чтобы существовал конфликт: с одной стороны, дилемму невозможно разрешить, а с другой стороны, ее необходимо разрешить — причем, полагаясь на собственный внутренний голос, а, скажем, не на генератор случайных чисел».

По мнению Орлова, сомнение возникает потому, что нет никакого логического решения. Логика приводит лишь к парадоксальному колебанию между возможностями. То же самое справедливо и для моральной дилеммы. Когда логика недостаточна для достижения этического ответа, к такому ответу можно прийти только посредством творческого квантового скачка. Даже когда можно растянуть логику, чтобы прийти к экономному решению, творческий подход зачастую дает более глубокое решение, которое действительно революционизирует контекст проблемы. По-видимому, этика по своей сути связана с внутренним творчеством, преобразующей встречей с нашей квантовой самостью. Это в неявной форме содержится в христианской проповеди всепрощения («если тебя ударят по одной щеке, подставь другую»), к которой нам так трудно приспособиться в нашей классической модальности.

Хотя мы идеализируем этот доступ к квантовой самости уровня буддхи, нам оказывается очень трудно действовать в соответствии с ним в наших реакциях на личные обиды. Чтобы достичь максимального доступа к квантовой самости, максимального творчества и максимальной свободы, мы должны быть преданы радикальному преобразованию психики. Было бы фантазией ожидать иного. Ошибкой, которую делали большинство пророков, было отсутствие акцента на фундаментальном значении побуждения к преобразованию. Внешне применяемые предписания — это сугубо временное лечение. Нет, люди обычно не способны проявлять идеал, не вступая в, казалось бы, неразрешимые конфликты с общепринятыми идеями справедливости, вознаграждения и наказания и с другими общественными соглашениями, которые поддерживают стремление к счастью и так называемой добродетельной жизни.

В квантовой модальности мы избегаем предвзятых ответов: цель состоит в творчестве; мы должны оставаться открытыми к более широким возможностям, при этом автоматически — в виде условного рефлекса — не выбирая короткий путь заранее данной этической формулы. Задача в том, чтобы давать людям возможность находить удивительные решения в ситуациях, подобных той, где друзья тонут в озере. Несомненно, именно такое творческое вмешательство имеет место, когда женщина средних лет приподнимает грузовик, чтобы освободить своего раненого сына или мужа. Возможно, именно в этике мы переживаем свой наибольший потенциал для свободы.

Таким образом, мы можем определить фундаментальный принцип идеалистической этики как сохранение и увеличение нашего собственного доступа и доступа других к квантовой модальности — к бытию уровня буддхи (которое включает в себя и свободу, и творчество). Давайте теперь проанализируем стадийный подход (различные стадии духовной жизни), описанный в идеалистической литературе, с точки зрения этического путешествия проявления морали в нашей жизни. Ибо путешествие внутреннего творчества не окончено, пока его результат — преобразование нашей самости — не становится полностью доступным для передачи другим в коммуникации.

Три стадии идеалистической этической практики.

Один из лучших образцов идеалистической литературы представляет собой Бхагавад Гита, и мы будем следовать ей в данном обзоре. В этом источнике этическое развитие человека рассматривается с точки зрения трех духовных путей — йоги действия (карма-йоги), йоги любви (бхакти-йоги) и йоги мудрости (джняна-йоги). На каждом этапе этического развития человека после утилитаризма эго преобладает одна из этих йог — хотя все они практикуются одновременно. Каждая из этих йог содержит в себе практику этического действия.

На первой стадии, соответствующей йоге действия, человек учится действовать без привязанности к плодам действия. Именно жажда плодов действия, присущая эго, мешает ясно видеть природу нашего обусловливания. Эта неспособность видеть свое обусловливание не дает нам осознавать свой долг и удерживает нас от этических действий. Это подготовительная стадия. Мы начинаем понимать обусловленность своих действий, благодаря чему можем выбирать действовать морально. Иногда эта стадия завершается осознанием нашего фундаментального единства с миром — опытом «эврика» внутреннего творчества.

На следующей стадии — в йоге любви — мы действуем, служа другим (или, в более религиозном смысле, в качестве инструмента Бога). Это — альтруистическая стадия, центральная стадия этического и морального действия. Мы открываем для себя инаковость — независимую, а не условную значимость индивидуальных проявлений другого человека. Мы слышим голос долга и слушаемся его. Мы прямо и непосредственно служим благу всех, а не просто абстрактному наибольшему благу для наибольшего числа людей. Коль скоро мы видим, в чем состоит фундаментальный моральный долг, мы бескомпромиссно следуем ему. Наше служение открывает наши сердца для любви к другим. Чем больше мы любим, тем больше мы способны действовать этично по отношению к самим себе и другим.

На третьей стадии, в йоге мудрости, мы действуем посредством совершенного согласования своей воли с волей квантовой модальности самости. В этом согласовании мы подчиняем волю уровня эго текущему выбору единого сознания. Это похоже на христианскую этическую доктрину «Да будет воля Твоя». Однако эта последняя формулировка может вести к серьезному заблуждению, если «Ты» понимается как отдельное от «я»[92]. Такая отдельность предполагает, что человек отдает свою свободную волю некому внешнему агенту но для человека, достигающего этой стадии зрелости, «ты» не отделено от «я». Поэтому, подчиняя эго квантовой модальности, человек становится подлинно свободным и творческим. Строго говоря, на этой стадии больше не требуется руководство этики и морали, поскольку больше нет никаких конфликтов. Все это — этика, мораль, конфликты — растворяется в воле единого сознания. Тогда возможны только правильные действия[93].

Наконец, давайте рассмотрим вопрос, который беспокоит многих этических философов. Что, если моральная жизнь вступает в конфликт с так называемой правильной жизнью. Разумеется, это зависит от того, как определять правильную жизнь. По мере того как мы претерпеваем преобразование от уровня эго к уровню буддхи, определение правильной жизни как стремления к счастью постепенно сменяется ее пониманием в качестве жизни, полной радости. Постоянная погоня за преходящими удовольствиями сменяется устойчивой, не требующей усилий жизнью в состоянии цельности. Но моральная жизнь — это жизнь служения. Возможен ли тут конфликт? Точку зрения практического идеализма хорошо выразил поэт Рабиндранат Тагор:

Во сне мне снилось, что жизнь была радостью,
Я просыпался и понимал, что жизнь — это служение.
Я действовал и видел, что служение — это радость.

ГЛАВА 19. ДУХОВНАЯ РАДОСТЬ.

В этой книге изложена основная идеалистическая схема самоисследования, ведущего за пределы эго. Что это — религия или наука? И в чем состоит роль философии?

Термин «религия» происходит от слова religiere, означающего «воссоединять». Вершиной процесса взрослого развития, действительно, следует считать воссоединение с тем, чем мы были изначально, — с первичными процессами нашего ума-мозга, с неиндивидуальной самостью. Так что в этом смысле идеалистическая программа действительно представляет собой религию.

Однако во всех основных религиях имеются дуалистические тенденции. В большинстве религий происходит обожествление того или иного учителя или распространителя определенного учения или определенной системы убеждений. В конечном счете, все это необходимо превосходить[94]. Поэтому на своей заключительной стадии развития идеалистическая схема должна идти дальше всех религий, символов веры, систем убеждений и учителей.

Можно ли назвать идеалистическую схему наукой? Я полагаю, что большинство, если не все, из стадий взрослого развития допускают объективную проверку (в смысле слабой объективности), и потому могут считаться наукой. Не так давно психолог Гордон Оллпорт говорил, что у нас нет никакой психологии освобождения. Ладно, вот наконец такая психология.

Быть может, рассмотрение феномена духовного поиска человека как новейшего расширения психологии приведет к окончательному сближению между наукой и религией. В этой психологии освобождения наука и религия будут выполнять взаимодополняющие функции. Наука будет заниматься дальнейшими объективными — теоретическими и практическими — исследованиями, относящимися к феномену. Религия будет заниматься распространением полученного таким образом научного знания — но на субъективном уровне, поскольку объективное преподавание такого рода знаний по большей части бесполезно. Венчать их обе и служить для них ориентиром будет философия — идеалистическая метафизика, которая будет продолжать обогащаться новыми прозрениями.

Фундаментально недоступная для проверки (в научном смысле) идеалистическая метафизика может быть сформулирована предельно кратко: сознание — это основа всего бытия, и наше самосознание — это То сознание. Но в простоте этого утверждения заключено и его богатство. Свидетельством тому может служить обширная философская литература, в которой люди пытались излагать и объяснять эту метафизику в разные эпохи и в разных культурах. Данная книга представляет собой самый свежий вклад в продолжающееся дело идеалистической философии — вклад, подходящий для нашей преимущественно научной культуры.

В духовных традициях сформулированы две важные схемы духовного образа жизни: из них на первом месте стоит схема, основанная на отрицании мира. Будда говорил, что феноменальный мир — это дуккха, страдание. В христианстве вся жизнь человека считается наказанием за первородный грех. В большей части индуистской философии веданты феноменальный мир рассматривается как иллюзия. В этой традиции акцент делается на просветлении, отречении и нирване как различных формах спасения из иллюзорного мира страданий. Мы обращаемся к духу, поскольку материальный мир не может нам ничего предложить; мы объявляем духовный подъем высочайшим достоинством. С этой позиции наука, направленная на исследование мира, кажется противоположной и противодействующей духовности, и эта кажущаяся дихотомия порождала антагонизм между наукой и духовностью.

Однако в духовных традициях всегда были — хотя никогда не преобладали — настойчивые мироутверждающие голоса. Так, в Японии, наряду с риндзай-дзэн с его акцентом на просветлении, всегда существовал и сото-дзэн, который подчеркивает пробуждение сострадания для служения миру. В Индии среди всех мироотрицающих Упанишад одна — Иша упанишада — отличается тем, что провозглашает возможность бессмертия в самой жизни. В Китае даосы тоже проповедовали философию мира и радостной жизни в мире. В Индии баулы воспевали великолепие духовной радости[95].

В силу своего мироутверждающего характера духовная радость приветствует исследование проявленной природы, которым, в основном, и занимается обычная наука. Поэтому не удивительно, что мы наконец создали науку — идеалистическую науку, — которая действительно совместима с духовной философией радости. Эта идеалистическая наука призывает мировые религии сменить расстановку акцентов и признавать как фундаментальную радость, так и страдание, как дух, так и мир. Достижение этой цели ознаменует окончательное сближение науки и религии.

Помимо науки, религии и философии существуем мы сами и наша свободная воля. В одном из последних стихов Бхагавад Гиты Кришна говорит Арджуне, чтобы тот по своей собственной свободной воле решал, выбирает ли он идеалистический образ жизни. Это решение, которое вы, я и все мы должны принимать по своей свободной воле.

Многочисленные опросы показали, что у поразительно большого числа американцев были мистические переживания. Если бы только они могли сделать эти переживания основой для пробуждения к бытию уровня буддхи! А когда такое возвращение очарования станет доступным значительному числу людей, вполне может произойти изменение в движении сознания во всем мире.

Я полагаю, что такое массовое движение сознания можно назвать возрождением. Подобные переходные периоды случались во многих культурах и цивилизациях. Следующее такое возрождение будет совершенно особым, поскольку благодаря современным коммуникационным технологиям человечество стало взаимосвязанным. Следующее возрождение будет иметь последствия во всем мире; это будет глобальное возрождение мира.

Бхагавад Гита изображает такие события возрождения как приход аватары — учителя мира. В прошлом такими аватарами иногда были изолированные, отдельные люди; в других случаях это были группы людей. Но теперь мир стал гораздо больше и нуждается в том, чтобы беспрецедентное число людей становились аватарами, призванными руководить следующим возрождением. Представьте себе наше с вами путешествие в то время, когда происходит огромный подъем человечества от раздробленности к единству в многообразии. Это было бы поистине путешествие героя.

Путешествие героя.

В мифах многих культур содержится тема, которую мифолог Джозеф Кэмпбелл назвал «путешествием героя». Герой мучительно переживает отделенность от мира, в одиночку отправляется, чтобы встретиться с таинственными силами, и наконец, возвращается со славой, принося с собой обретенное им знание[96]. Древние греки выразили свою благодарность за блага огня в мифе о Прометее: Прометей отправился на небеса, украл у богов секрет огня и подарил его людям. В Индии Гаутама Будда отказался от удобств своей жизни принца, чтобы совершить путешествие героя, которое привело его к просветлению[97]. Он вернулся, чтобы учить истинам Восьмеричного Пути. Моисей, герой Израиля, искал своего Бога на Горе Синай, получил Десять Заповедей и вернулся с ними, чтобы объединить свой народ. В каждом случае воссоединение рождало учение объединения — новый способ проявления духа в опыте обыденной жизни.

Я вижу, как миф о путешествии героя снова разыгрывается в научных поисках природы реальности. Однако индивидуальный героизм прежних дней уступил место коллективному героизму. Многие неизвестные ученые проложили героический путь через каждую из трех стадий мифа.

Картезианское разделение ума и материи было исторически необходимо для того, чтобы наука могла свободно идти своим путем, не будучи скованной теологией. Было необходимо изучать бессознательную материю без теологического предубеждения, чтобы обретать понимание механики и взаимодействий, формирующих всю материю, включая живую и сознательную. Потребовалось почти четыре столетия, чтобы достичь сегодняшнего относительного овладения этими физическими силами.

На этом пути разделения было много поворотных пунктов и много героев. Декарт поднял паруса, и очень скоро Галилей, Кеплер и Ньютон стали рулевыми корабля героев. Дарвин и Фрейд завершили разделение, распространив законы механики на область живого и сознательного, и сотни ученых-матросов поддерживали это разделение.

В двадцатом веке паруса корабля героев стал надувать свежий ветер, дующий в другом направлении. Планк открыл квант действия, Гейзенберг и Шредингер открыли квантовую механику, и, вместе взятые, эти открытия навсегда изменили прежний материалистический, сепаратистский курс. По словам Бертрана Рассела, в двадцатом веке материя стала выглядеть менее материальной, а ум — менее ментальным. Все было готово к наведению моста через разделявший их четырех-вековой разрыв: началось возвращение героя.

Прометей принес огонь, Будда принес Восьмеричный Путь. Каждое возвращение приводило к революции в динамике общества, к подлинной смене парадигмы[98]. Сегодня мы видим в интерпретации и усвоении квантовой механики в рамках идеалистической науки потенциальную способность к изменению парадигмы, подобную той, которой обладали огонь Прометея и благородные истины Будды.

Мифология — это история игры сознания. Если вы отказываетесь исследовать сознание, если вы не отвергаете идею сознания, как эпифеномена, то миф может пройти мимо вас. Сейчас происходит кульминация самого универсального из всех мифов — возвращение героя, но ясно видеть это могут лишь немногие. Такая слепота побудила Мэрилин Фергюсон окрестить развивающуюся смену парадигмы «заговором Водолея», но это самый открытый заговор из всех, что когда-либо знала история.

От наследия сепаратистов прошлого — дуализма ума-тела и сознания-материи — нельзя избавиться путем утверждения монизма, основанного на материальном реализме, что склонны делать многие ученые, исследующие ум. Как подчеркивал канадский нейрохирург Уайлдер Пенфилд, «Объявление этих двух вещей [ума и тела] одним и тем же не делает их таковым». Конечно, не делает. При необдуманном принятии монистической точки зрения старые расколы просто заменяются новыми — коль скоро эта точка зрения внутренне противоречива и не принимает во внимание правомерные заботы идеалистов (о том, как включить в нашу модель реальности все три элемента — тело, ум и сознание).

Описанная здесь парадигма основывается на подлинно объединяющих идеях, которые учитывают интересы как идеалистического, так и материалистического лагерей. Эти идеи рассматриваются не только в теориях квантовой физики, но и в экспериментальных исследованиях когнитивной психологии и нейрофизиологии.

Предстоит еще очень большая работа. Даже хотя новая точка зрения дает непротиворечивую интерпретацию квантовой механики и разрешает парадоксы ума-тела, необходимо ответить на массу вопросов, прежде чем сможет появиться согласованная картина. Если сознание — это ткань мира, то как найти новые лабораторные эксперименты для подтверждения этой идеи? Это лишь один из вопросов, пока остающихся без ответа.

Исследуемые здесь идеи новой идеалистической науки, основывающейся на примате сознания, — идеи, вырастающие из усилий, направленных на объединение науки и идеалистической философии, — заслуживают вашей личной и серьезной оценки. Если эта оценка побудит вас к исследованию сознания, к началу вашего собственного путешествия героя, ведущего к преобразованию, значит, моя работа не напрасна.

На протяжении столетий мы отдавали дань уважения объективности науки, но в собственной жизни лелеяли субъективность и религию. Мы позволяли своим жизням становиться набором дихотомий. Можем ли мы теперь просить науку объединить наш образ жизни и революционизировать наши религии? Можем ли мы требовать, чтобы нашим субъективным переживаниям и духовной философии было дозволено расширять нашу науку?

«Когда-нибудь, — говорил философ-иезуит Тейяр де Шарден, — после того как мы подчиним себе ветра, волны, приливы и тяготение, мы должны будем покорить... энергии любви. Тогда, во второй раз в истории мира, человек откроет огонь». Мы уже подчинили себе ветра, волны, приливы и тяготение (ну ладно — почти). Можем ли мы начать укрощать энергии любви?

Можем ли мы осознавать свой полный потенциал — объединенный доступ к своей классической и квантовой самости? Можем ли мы позволять своим жизням становиться выражением вечной неожиданности бесконечного Бытия? Да, можем.

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ.

Амплитуда — максимальное отклонение волнового возмущения от положения равновесия.

Антропный принцип — утверждение, согласно которому для проявления вселенной необходимы наблюдатели; это также называется сильной формулировкой антропного принципа[99].

Архетип — идея (мира идей Платона), предшествующая материальному или ментальному проявлению; а также предложенный Юнгом символ инстинктов и первичных психических процессов коллективного бессознательного.

Аспект, Ален — физик-экспериментатор из университета Пари-Зюд, известный названным в его честь экспериментом 1982 г., в котором он доказал существование квантовой нелокальности.

Атман — санскритское слово, означающее более высокую космическую самость за пределами эго; в этой книге используется в качестве термина для обозначения творческой квантовой самости.

Белла, неравенства — набор математических отношений между возможными результатами наблюдения скоррелированных квантовых объектов, выведенный Беллом исходя из допущения локальности скрытых переменных.

Белла, теорема — сформулированная Беллом теорема, которая утверждает, что локальные скрытые переменные несовместимы с квантовой механикой[100].

Бессознательное — согласно данной книге, реальность, где есть сознание, но нет осознания. См. также Личное бессознательное и Коллективное бессознательное[101].

Бессознательное восприятие — восприятие без его осознания; в этой книге — восприятие, для которого не происходит коллапса квантового состояния ума.

Бинарное (двоичное) сообщение — сообщение, использующее переменные, которые принимают одно из двух возможных значений, 0 или 1.

Бихевиоризм — главная парадигма психологии XX в., согласно которой объяснение человеческого поведения можно найти в истории паттернов стимул-реакция-подкрепление отдельного человека[102].

Бом, Дэвид — английский физик, который внес существенный вклад в проблему интерпретации квантовой механики. Хотя и будучи реалистом, Бом высоко ценил трансцендентную область[103].

Бор, Нильс — датский физик, который предложил модель атома, названную в его честь, и сформулировал принцип дополнительности. При жизни Бор был самым влиятельным проводником Копенгагенской интерпретации квантовой механики. Согласно Гейзенбергу, он никогда не признавал позитивистскую философию (и инструментализм), которые позднее стали отличительной чертой понимания квантовой механики многими физиками[104]. Бор полностью понимал важность необычности квантовой физики.

Броуновское движение — хаотическое движение частиц, взвешенных в жидкости, которое вызывается их случайными столкновениями с молекулами жидкости.

Бхакти-йога — йога любви или поклонения.

Веданта — изложенное в Упанишадах заключительное обобщение Вед, выдвигающее философию монистического идеализма.

Вигнер, Юджин — физик, лауреат Нобелевской премии, который придумал «парадокс друга Вигнера», а также одно время поддерживал идею коллапса волновой функции в сознании наблюдателя.

Волна вероятности — волна квантового объекта; квадрат амплитуды волны в некоторой точке дает вероятность нахождения частицы в этой точке[105].

Волновая функция — математическая функция, представляющая амплитуду квантовых волн вероятности; получается в качестве решения уравнения Шредингера.

Волночастица — квантово-механический трансцендентный объект, обладающий взаимодополнительными свойствами трансцендентной волны и имманентной частицы.

Волны материи — согласно квантовой механике, материальные объекты — электроны, атомы и даже макроскопические тела, обладают волноподобными свойствами. Волны материальных объектов называются волнами материи.

Восьмеричный Путь — сформулированные Буддой восемь принципов жизни для прекращения фундаментального страдания (дукха) человеческого состояния.

Вызванный потенциал — электрофизиологическая реакция, возникающая в мозге в ответ на сенсорный стимул.

Гёделя, теорема — математическая теорема, доказывающая, что любая достаточно большая математическая система должна быть либо противоречивой, либо неполной; всегда существует утверждение, которое математическая система не может доказать в рамках своих аксиом, и в то же время мы можем интуитивно догадываться о правильности этого утверждения[106].

Гейзенберг, Вернер — немецкий физик, один из создателей квантовой механики, среди которых, возможно, он один понимал и защищал идеалистическую природу квантовой метафизики. Его открытие квантовой механики считается одним из самых творческих событий в истории физики.

Глобальное рабочее пространство — см. Поле ума.

Гомункулус — «маленький человечек» в нашей голове, который, как некогда предполагали, определяет все наши действия..

Гуны — качества сознания в древнеиндийской психологии, которые в более современной психологии соответствуют психологическим влечениям (или побуждениям). Есть три гуны: саттва (творчество), раджас (либидо) и тамас (обусловленное неведение)[107].

Дальновидение — видение на расстоянии посредством психической телепатии; согласно модели, предлагаемой в данной книге, — нелокальное видение.

Двухщелевой эксперимент — классический эксперимент для определения характеристик волн; например, световая волна разделяется, проходя через две щели в перегородке, и образует интерференционную картину на фотопластинке или флуоресцентном экране.

Демокрит — древнегреческий философ, известный на Западе, прежде всего, как основатель философии материализма[108].

Детерминизм — философия, согласно которой мир является причинным и полностью определяется законами движения Ньютона и начальными условиями (начальными положениями и скоростями объектов в пространственно-временной вселенной).

Джняна-йога — йога, основанная на использовании интеллекта для превосхождения интеллекта.

Дифракционная картина — паттерн чередующихся усилений и погашений волновых возмущений, образующийся, когда волны огибают препятствия или проходят через щели.

Длина волны — длина цикла волнового возмущения; расстояние между гребнями волн.

Дополнительность — характеристика квантовых объектов, обладающих противоположными аспектами — волновым и корпускулярным, — только один из которых мы можем видеть в данной экспериментальной обстановке. Согласно автору данной книги, взаимодополнительные аспекты квантового объекта относятся к трансцендентным волнам и имманентным частицам[109].

Дуализм — идея, что ум (включая сознание) и мозг принадлежат к двум отдельным сферам реальности. Однако эта философия неспособна объяснить, каким образом эти две сферы взаимодействуют, не нарушая закона сохранения энергии, действующего в нашем мире[110].

Закон сохранения энергии — до сих пор подтверждавшаяся в любых научных экспериментах закономерность, в соответствии с которой энергия материальной вселенной остается постоянной.

Игр, теория — идеализированное исследование игр, основанное на допущении, что все игроки действуют рационально. В частности, игра с нулевой суммой относится к ситуации, когда есть победитель и проигравший[111].

Идеализм — философия, которая утверждает, что к числу фундаментальных элементов реальности, наряду с материей, должен относиться ум. См. также Монистический идеализм[112].

Измерения, теория — теория того, как развивающееся многоаспектное квантовое состояние при измерении редуцируется или коллапсирует к единственному аспекту. Согласно модели, предлагаемой в данной книге, измерение осуществляется только путем сознательного наблюдения наблюдателем, обладающим осознанием[113].

Имманентная реальность — см. Мир проявления.

Инструментализм — философия, которая считает науку просто инструментом для анализа экспериментальных данных и разработки новых технологий и не оказывает науке никакого доверия в метафизических вопросах.

Интерференционная картина — паттерн усиления волновых возмущений в одних местах и их погашения в других, возникающий при суперпозиции (наложении) двух (или более) волн.

Интерференция —взаимодействие двух волн, одновременно находящихся в одной и той же области пространства, которое порождает общее возмущение, равное алгебраической сумме индивидуальных возмущений соответствующих волн.

Кант, Иммануил — философ-идеалист, этическая философия которого основывалась на идее категорического императива.

Карма-йога — йога действия, в которой человек действует без личной заинтересованности в плодах действия.

Категорический императив — идея философа Иммануила Канта, согласно которой мы действуем морально потому, что слышим внутренние приказы исполнять наш моральный долг.

Квант — дискретная порция энергии; наименьшее количество энергии или других квантовых величин, которым могут обмениваться объекты.

Квантовая механика — физическая теория, основанная на идеях кванта (дискретного количества) и квантовых скачков (дискретных переходов), впервые предложенная для описания атомных объектов.

Квантовая самость — первичная субъектная модальность самости за пределами эго, которая определяет подлинную свободу, творчество и нелокальность всего человеческого опыта.

Квантовый скачок — дискретный переход электрона с одной атомной орбиты на другую без прохождения промежуточного пространства между ними[114].

Квантовый ум — ментальные состояния, возникающие в результате действия квантовой машинерии ума-мозга.

Квантовый функционализм — предлагаемая в данной книге философия, согласно которой структурная и функциональная машинерия ума-мозга включает в себя классический и квантовый компоненты.

Классическая механика — система физики, основанная на законах движения Исаака Ньютона; сегодня она остается только приблизительно верной для большинства макрообъектов в качестве специального случая квантовой механики.

Классическая самость — термин, используемый в данной книге для обозначения обусловленной модальности самости — эго.

Классический функционализм — см. Функционализм.

Коан — парадоксальное утверждение или вопрос, используемый в традиции дзэн-буддизма, чтобы побуждать ум совершать дискретный (квантовый) скачок в понимании.

Когерентная суперпозиция — многоаспектное квантовое состояние, различные аспекты (или возможности) которого связаны фазовыми отношениями. Например, электрон, проходящий через двойную щель, становится когерентной суперпозицией двух состояний, одно из которых соответствует его прохождению через щель 1, а второе — его прохождению через щель 2.

Коллективное бессознательное — единое бессознательное — тот аспект нашего сознания, который превосходит пространство, время и культуру, но который мы не осознаем. Это понятие впервые ввел К. Юнг.

Копенгагенская интерпретация — стандартная интерпретация квантовой механики, разработанная Бором и Гейзенбергом, которая основывается на идеях вероятностной интерпретации и принципах неопределенности, дополнительности, соответствия и неразделимости квантовой системы и измеряющего ее прибора[115].

Кора головного мозга — внешняя и наиболее недавно развившаяся часть мозга млекопитающих; также называется новой корой (неокортексом).

Кошка Шредингера — парадокс, придуманный Шредингером для иллюстрации приводящих в замешательство следствий квантовой механики при ее буквальной интерпретации и приложении к макроскопическим объектам.

Круговой характер — см. Самоотнесение.

Либидо — термин, предложенный Фрейдом для обозначения жизненной силы; часто используется для обозначения сексуального влечения.

Личное бессознательное — бессознательное, открытое Фрейдом; область генетически запрограммированных инстинктов и вытесненных личных воспоминаний, которые влияют на наши сознательные действия посредством бессознательных побуждений.

Логический позитивизм — прагматическая философия, согласно которой нам следует избегать метафизики и рассматривать только то, что мы можем переживать по опыту или с чем мы можем экспериментировать.

Логический тип — деление на категории, принятое в теории множеств; например, множество относится к более высокой категории, чем его члены.

Локальность — идея, согласно которой все взаимодействия или коммуникации между объектами происходят посредством полей или сигналов, распространяющихся в пространстве-времени не быстрее скорости света.

Майя — воспринимаемая отделенность «я» от мира; в дословном переводе — «иллюзия».

Макрореалнзм — философия, согласно которой мир делится на два типа объектов: квантовые микрообъекты и классические макрообъекты.

Макроскопические тела — крупномасштабные объекты, например стол или мяч.

Марсел, Энтони — когнитивный психолог, выполнивший эксперименты, которые с квантово-теоретической точки зрения убедительно демонстрируют снятие неоднозначности слов.

Маслоу, Абрахам — один из основателей трансперсональной психологии, основывающейся на идеях идеалистического монизма[116].

Материальный реализм — философия, которая утверждает, что существует только материальная реальность, что все состоит из материи (или ее коррелятов — энергии и полей) и что сознание представляет собой эпифеномен материи.

Мир проявления — обозначение монистического идеализма для имманентного мира пространства-времени-материи-движения, данного нам в опыте, в отличие от трансцендентного мира идей и архетипов; отметьте, однако, что и трансцендентный и имманентный миры существуют в сознании — первый в качестве форм возможности (идей), а второй как проявленный результат сознательного наблюдения.

Мистический опыт — опыт сознания в его первичности за пределами эго.

Множеств, теория — математическая теория, описывающая множества, которые представляют собой «Множественное, позволяющее думать о себе, как о Единичном».

Моннзм — философия, согласно которой ум и мозг принадлежат к одной и той же реальности[117].

Монистический идеализм — философия, которая определяет сознание как первичную реальность и основу всего сущего. Все объекты эмпирической реальности консенсуса представляют собой эпифеномены, возникающие из модификаций сознания. Ни субъект, ни объект сознательного опыта не имеют собственной природы отдельно от сознания[118].

Нелокальность — мгновенное влияние (или коммуникация) без какого-либо обмена сигналами через пространство-время; неразрывная целостность или неразделимость, которая превосходит пространство-время; см. Трансцендентальная сфера.

Ненарушенный уровень — трансцендентная сфера за пределами логической прерывности сложной иерархии, с точки зрения которой ясна причина сложности.

Нео-Копенгагенский подход — позднейший инструменталистский пересмотр Копенгагенской интерпретации, основанный на позитивистских идеях, согласно которым за пределами нашего опыта ничего нет, что квантовая механика — это просто набор правил для вычисления того, что мы можем наблюдать, и что не существует никакой квантовой метафизики.

Неокортекс — новая кора, см. Кора головного мозга.

Неопределенности, принцип — открытый Гейзенбергом принцип, в соответствии с которым такие взаимодополнительные свойства квантового объекта, как положение и импульс, нельзя одновременно измерить с абсолютной точностью.

Нормальные моды — стабильные моды возбуждения или колебания системы, состоящей из нескольких взаимодействующих частей.

Ньютон, Исаак — основатель классической механики.

Объективность, сильная — теория или утверждение о реальности, не принимающая во внимание роль субъекта или участие наблюдателя; идея, что отдельные объекты существуют независимо от наблюдателя; один из главных постулатов философии реализма.

Объективность, слабая — идея, согласно которой объекты не являются независимыми от наблюдателя, но должны быть одними и теми же, независимо от того, кто их наблюдает; квантовая механика поддерживает слабую объективность.

Онтология — изучение сущности бытия или фундаментальной реальности; метафизика.

Основное состояние — наинизшее энергетическое состояние квантовых систем.

Осознание — «пространство» ума, по отношению к которому можно различать объекты сознания, например мысли; аналогично физическому пространству, в котором движутся физические объекты[119].

Относительность — специальная теория относительности, открытая Эйнштейном в 1905 г., которая изменила наше представление о времени с абсолютного времени Ньютона на время, существующее по отношению к движению.

Парадокс ЭПР — мысленный эксперимент, который придумали Эйнштейн, Подольский и Розен для доказательства неполноты квантовой механики; вместо этого парадокс прожил путь для экспериментального доказательства квантовой нелокальности. См. ЭПР-корреляция.

Планк, Макс — один из основоположников квантовой механики, автор идеи кванта[120].

Планка, постоянная — одна из фундаментальных констант природы, определяющая масштабы квантовой области; именно из-за чрезвычайно малой величины этой константы квантовые феномены обычно ограничены субмикроскопическим миром.

Позитивизм — см. Логический позитивизм.

Поле ума — осознание, где возникают мысли, чувства и т. п.

Полисемичные слова — слова, имеющие более чем одно значение, которые в определенных контекстах могут казаться двусмысленными: например, английское слово palm (дерево — пальма, или часть руки — ладонь).

Поляризационная корреляция — такое фазовое отношение фотонов, при котором если измерение одного из них коллапсирует фотон, поляризованный вдоль определенной оси, то измерение другого коллапсирует фотон, поляризованный вдоль той же оси, независимо от расстояния между ними.

Поляризация — способность световых волн ориентировать свою ось параллельно или перпендикулярно любому данному направлению.

Потенция — трансцендентная область волн вероятности квантовой механики.

Причинность — принцип, согласно которому любое событие является следствием предшествующей причины.

Причинный (каузальный) детерминизм — см. Детерминизм.

Раджас — санскритский термин для обозначения тенденции к активности, сходной с тем, что Фрейд назвал либидо, или инстинктивным влечением; одна из трех гун.

Радиоактивность — спонтанная способность ядер некоторых химических элементов претерпевать распад, сопровождающийся опасным излучением. Радиоактивный распад подчиняется законам квантовой механики.

Распад — процесс, при котором атомное ядро испускает вредное излучение и переходит в другое состояние[121].

Реализм — философия, предполагающая существование эмпирической реальности, не зависящей от наблюдателей или субъектов. См. также Материальный реализм.

Реальность — все, что есть, включая локальное и нелокальное, имманентное и трансцендентное; вселенная пространства-времени относится к локальному, имманентному аспекту реальности.

Редукционизм — философия, согласно которой все феномены и структуры могут сводиться к своим составным частям и их взаимодействиям и полностью описываться ими.

Самадхи — опыт превосхождения тождественности уровня эго, в котором человек постигает подлинную природу себя и вещей.

Самоотнесенне — логическая петля самости, ссылающейся на саму себя; см. также Круговой характер[122].

Самость — субъект сознания[123].

Сатори — термин, используемый для обозначения самадхи в дзэн-буддизме.

Саттва — санскритский термин для обозначения творческой способности; в индуистской психологии — одно из психологических побуждений[124].

Свободная воля — свобода выбора, не определяемого никакой необходимой причиной. Согласно данной книге, мы проявляем свободу воли на вторичном уровне, когда говорим «нет» заученным, обусловленным реакциям.

Связующий мозг — в дуалистической философии сэра Джона Экклза — часть мозга, которая связывает его с ментальным порядком реальности[125].

Сильная объективность — см. Объективность, сильная.

Синхроничность — предложенный Юнгом термин для обозначения акаузальных значимых совпадений.

Система с обратной связью — иерархическая система, в которой более низкий уровень влияет на более высокий, а более высокий, в ответ, реагирует на более низкий. Примером может служить термостат.

Скорость света — скорость распространения света (около 300 тыс. км/с); согласно специальной теории относительности, наивысшая скорость движения в пространстве-времени, допускаемая природой.

Скрытые переменные — неизвестные (скрытые) параметры, которые Бом и другие постулировали для восстановления детерминизма в квантовой механике; согласно теореме Белла, любые скрытые переменные должны находиться в мире за пределами пространства и времени и, следовательно, несовместимы с материальным реализмом.

Слабая объективность — см. Объективность, слабая.

Слепое зрение (blindsight) — видение чего-либо без сознательной осведомленности об этом.

Сложная иерархия — петля между уровнями категорий; иерархия, в которой попытки прослеживать причинные связи ведут к нарушению непрерывности. Примером может служить парадокс лжеца: «Я — лжец».

Смена парадигмы — фундаментальное изменение главной теории или всеобъемлющего мировоззрения, которыми в данный момент руководствуется наука.

Сознание — основа бытия (изначальная, самодостаточная и образующая все вещи), которая проявляется как субъект выбора и опыт, который он выбирает, когда самосоотносительно коллапсирует квантово-волновую функцию в присутствии осознания ума-мозга.

Солипсизм — философия, согласно которой можно доказать только существование самого себя.

Соответствия, принцип — обнаруженная Бором закономерность, в соответствии с которой при определенных ограничивающих условиях (которые выполняются для большинства макроскопических тел при обычных обстоятельствах) квантовая механика предсказывает то же движение, что и классическая механика Ньютона.

Состояние сознания — состояния с разной степенью осознания; примерами могут служить бодрствование, глубокий сон, сон со сновидениями, медитативные состояния и т. д.

Тамас — санскритский термин, в индуистской психологии означающий склонность к обусловленным действиям; одна из трех гун.

Творчество — открытие чего-то нового в новом контексте.

Теория хаоса — теория определенных детерминистических классических систем (именуемых хаотическими системами), движение которых настолько чувствительно к изменению начальных условий, что не поддается долговременному предсказанию. Для материалистов этот детерминированный, но непредсказуемый характер хаотических систем делает их подходящей метафорой для субъективных феноменов[126].

Тождественности, теория — философия, основанная на идее, что любое ментальное состояние тождественно соответствующему ему физическому состоянию мозга.

Трансперсональная психология — школа психологии, основанная на идее, что наше сознание простирается за пределы обусловленного индивидуального эго, включая в себя единый и трансцендентный аспект.

Трансцендентальный опыт — непосредственный опыт сознания за пределами эго.

Трансцендентная сфера — область реальности, парадоксальным образом находящаяся и внутри, и вне физического пространства-времени. Согласно данной книге, трансцендентная сфера нелокальна — она может влиять на события в пространстве-времени, делая возможными связи без обмена сигналами через пространство-время. См. также Нелокальность и Потенция.

Тьюринга, машина — машина, которая переводит один набор символов в другой. Машина Тьюринга универсальна, и ее функционирование, по существу, не зависит от ее конкретного воплощения.

Ультрафиолет — свет более высокой частоты, чем видимый свет; фотоны такого света обладают большей энергией, чем фотоны видимого света; также именуется черным светом.

Ум — в модели, предлагаемой в данной книге, — организация и функции мозга на макроскопическом уровне, включая пока не исследованную квантовую макроструктуру, ответственную за нелокальные характеристики ума.

Утилитаризм — теория, согласно которой этика — это правила для достижения «наибольшего блага для наибольшего числа людей».

Фазовое отношение — соотношение между фазами (условиями) движения объектов, в особенности волн.

Фон Нойманн, Джон — математик, который впервые высказал идею, что коллапс квантово-волновой функции осуществляет сознание; кроме того, он известен своими фундаментальными работами в теории игр и теории современных компьютеров.

Фон Нойманна, цепь — бесконечная цепь квантового измерения; любой измерительный прибор, который наблюдает дихотомичный квантовый объект, сам становится дихотомичным; второй прибор, который наблюдает первый, в свою очередь становится дихотомичным, и так далее до бесконечности.

Фотоэлектрический эффект — вытеснение электронов из металла под действием света[127].

Фарадея, клетка — заземленная клетка из металлической сетки, задерживающая все электромагнитные сигналы.

Фрейд, Зигмунд — основатель современной психологии, он остается загадкой для тех, кто относит людей к жестким философским категориям. Хотя большая часть его сочинений поддерживает материальный реализм, его концепция бессознательного не подходит для этой философии и по этой причине подвергалась многочисленным нападкам.

Функционализм — философия ума-мозга, в которой ум рассматривается как функция, а мозг — как структура, по аналогии с программным и аппаратным обеспечением компьютера.

Холизм — философия, основанная на идее, что целое функционально или содержательно больше, чем сумма его частей.

Хофштедтер, Дуглас — физик и исследователь искусственного интеллекта. Автор книги «Гёдель, Эшер, Бах» (и ряда других. — Прим. пер.).

Частота — число циклов волны в секунду.

Чистые ментальные состояния — состояния квантового ума, образованные нормальными модами постулируемой в данной книге квантовой системы мозга; примерами могут служить архетипы Юнга.

Шрёдингер, Эрвин — австрийский физик, наряду с Гейзенбергом разработавший теоретический аппарат квантовой механики; он довольно долго выступал против вероятностной интерпретации квантовой механик. Позднее в жизни он принял некоторые элементы философии монистического идеализма[128].

Эго — обусловленный аспект самости[129].

Эйнштейн, Альберт — возможно, самый знаменитый из когда-либо живших физиков, автор теории относительности. Он внес важный вклад в квантовую теорию, в том числе основополагающие идеи корпускулярно-волнового дуализма и вероятности. В свои поздние годы он резко отрицательно относился к инструменталистским (и позитивистским) направлениям в интерпретации квантовой механики, считая их несовместимыми со своими научными убеждениями[130].

Эпистемология — направление философии, изучающее методы, происхождение, природу и пределы познания, а также раздел науки, изучающий то, как мы познаем.

Эпифеномен — вторичный феномен; нечто, существующее в зависимости от первичного существования чего-то еще.

Эпифеноменалнзм — идея, согласно которой ментальные феномены и само сознание представляют собой вторичные феномены материи и сводимы к материальным взаимодействиям некой субструктуры.

ЭПР-корреляция — сохраняющееся даже на расстоянии фазовое отношение между двумя квантовыми объектами, которые в течение некоторого времени взаимодействовали, а затем перестали взаимодействовать. Согласно модели, предлагаемой в данной книге, ЭПР-корреляция соответствует потенциальному нелокальному влиянию между объектами.

Юнг, Карл Густав — психолог, основатель одного из главных направлений современной психологии, названного его именем; он знаменит своей концепцией коллективного бессознательного и своей провидческой догадкой о будущем сотрудничестве физики и психологии[131].

Ядро — тяжелая центральная часть атома, вокруг которой располагаются электроны.

Примечания.

1.

Игра слов: «hairy assumptions» можно перевести как «волосяные излишества» или «опасные допущения». — Прим. пер.

2.

С точки зрения квантовой физики, теоретически возможен обмен информацией без обмена энергией (т. н. «квантовая передача порядка»); в принципе, мир разума мог бы влиять на вероятности микрособытий, образующих макрособытия в материальном мире (эту гипотезу, в частности, выдвигал известный нейрофизиолог Джон Экклз — один из легко узнаваемых персонажей «сновидения» Госвами, составляющего первую часть данной главы). — Прим. пер.

3.

Это распространенное заблуждение обусловлено тем, что Демокрит считал все сущее представляющим собой движение атомов в пустоте, однако при этом упускают из виду, что в действительности, атомы Демокрита были не атомами материи, а атомами опыта, так что, по справедливости, его философию следовало бы называть идеалистическим атомизмом. Как ни удивительно, но на самом деле подлинно материалистическая философия возникла не на Западе, а на Востоке. — Прим. пер.

4.

Подвесная абстрактная скульптура из проволоки и листового металла либо пластика. — Прим. пер.

5.

Эта цитата взята в отрыве от контекста. В действительности, Дж. Экклз отрицает не существование сознания, а то, что сознание является свойством мозга, — именно ему принадлежит идея мира сознания, отдельного от материального мира и взаимодействующего с определенными зонами мозга на квантовом уровне (См.: С. Popper & J. Eccles, The Self and Its Brain). — Прим. пер.

6.

К счастью (а может, и к несчастью), в русском языке таких этимологических экскурсов не требуется, и слово «сознание» буквально означает «совместное (или разделяемое) знание». Древнегреческие философы говорили, что сознание — это та часть субъективного опыта, которая может разделяться в общении; греческое слово «сознание» (suneidesis) буквально означает «совместное вспоминание». Некоторые антропологи прослеживают происхождение слова consciousness (сознание) к слову conscience (совесть), которое первоначально относилось к божественному всеведению (мысли человека могут быть скрыты от других людей, но не от богов). Но если сознание — это «совместное знание», то о чем? Если о независимом от людей мире, какова бы ни была его природа, то да, здесь, пожалуй, не обойтись без нелокальных связей. Но если речь идет о диалогически и интерсубъективно конструируемом пространстве мира (Уилбер), то никакой нелокальности не требуется, и тезис монистического идеализма становится самоочевидным. Но, с другой стороны, как показали работы Терри Винограда, к конструированию собственного пространства мира способны и классические компьютеры. — Прим. пер.

7.

Первоначально Планк говорил о «квантах действия». Существуют предположения, что он заимствовал эту идею из психологии деятельности. — Прим. пер.

8.

В действительности, этот пример не может служить иллюстрацией квантовой природы света, поскольку то, что мы видим, не является однозначным отображением внешнего мира (как следовало бы из так называемой «теории отражения»). Сами оптические рецепторы могут хранить данные дольше, чем доли секунды, и видимая фрагментарность удаляющегося объекта обусловлена не их свойствами, а свойствами мозга, частью которого является сетчатка глаза. Даже в почти полной темноте глаза улавливают избыточное, а не недостаточное количество фотонов, однако мозг командует сетчатке, что именно ей следует воспринимать, вызывая торможение всех нейронов сетчатки, кроме тех, что воспринимают ожидаемую информацию; в результате в зрительные отделы мозга в каждый данный момент поступает разностный сигнал. Одним из обеспечивающих это механизмов является краевое торможение; поэтому для целостного восприятия объекта особенно важна четкая граница фигура-фон. Если эта граница становится размытой, изображение объекта распадается на фрагменты. — Прим. пер.

9.

С физической точки зрения, главная нелепость этой фантазии (и других, подобных ей), которой не замечают ни читатели, ни зрители, состоит в том, что герои путешествуют на уменьшенном с помощью уплотнения подводном аппарате по кровеносной системе человека. Поскольку масса материальных объектов определяется массой ядер атомов (масса электронов ничтожно мала), то после уплотнения вес аппарата с экипажем остается прежним. Представьте себе путешествие по кровеносной системе микроскопического объекта весом в несколько тонн! — Прим. пер.

10.

А эта фантазия куда менее нелепа, и, чисто теоретически, даже потенциально осуществима. Все проблемы возникают от предположения, что двойственность волна-частица существуют реально и независимо от наших методов наблюдения и описания (с этим связана так называемая «проблема измерения»). Согласно новейшей физике, квантовый объект имеет, строго говоря, отличную от нуля вероятность нахождения в любом месте Вселенной, и его «перемещение», в принципе, можно рассматривать как распространение волны вероятности (к которому не применимы понятия пространства и времени). — Прим. пер.

11.

Это лишь один из вариантов интерпретации «физического смысла» проблемы измерения. Есть и другие решения, позволяющие избежать «редукции волновой функции» (или «схлопывания» волнового пакета), но все они исходят из допущения реальности дуализма волна-частица. Это лучше всего иллюстрирует знаменитый парадокс «кошки Шрёдингера»: кошку сажают в ящик с механизмом, который по команде «атомных часов», фиксирующих события радиоактивного распада, впускает ядовитый газ. Поскольку события распада непредсказуемы, то с точки зрения квантовой механики до того, как мы проводим измерение (открываем ящик), кошка одновременно жива и мертва. Наиболее радикальный выход из ситуации принадлежит Бору, который предложил считать, что квантовая механика определяет только соотношение между измерениями, и ничего не говорит о реальности квантового объекта между измерениями (так называемая «Копенгагенская интерпретация квантовой механики»). Эта интерпретация буквально означает, что если мы осуществляем определенные экспериментальные процедуры («приготавливаем» квантовый объект), то квантовая механика точно предсказывает результаты измерения этого объекта с помощью других определенных экспериментальных процедур — но не более того. Развитием этого подхода стала предложенная американским физиком Чью и широко применяемая в современной физике теория S-матрицы, согласно которой все происходящее в квантовом мире представляет собой «черный ящик», однако, зная «входные» параметры этого «ящика», можно, используя математический формализм, сходный с формулами для рассеяния абсолютно упругих тел, точно предсказывать его «выходные» параметры. — Прим. пер.

12.

Но Бор в своих философских выводах шел еще дальше. Как видно из его полемики с Эйнштейном, он говорил о дополнительности методов описания, а не реальных качествах квантовых объектов, которые он считал недоступными пониманию на уровне «физического смысла», то есть трансцендентальными. Девиз, написанный на нобелевском гербе Бора, гласил: «Противоположностью банальной истины является ложь, но противоположностью глубокой истины может быть столь же глубокая истина». — Прим. пер.

13.

Вся беда в том, что допущение независимого существования материальной вселенной является онтологическим и не может быть опровергнуто эпистемологическими соображениями, к числу которых относятся модели квантовой механики. С другой стороны, как это допущение, так и эти модели, в конечном счете, основываются на чувственных данных, также относящихся к сфере эпистемологии; таким образом, проблема перемещается в плоскость предельных оснований знания. Несостоятельность чувственных данных в качестве предельных оснований знания следует из несостоятельности «теории отражения» — органы чувств не обеспечивают однозначного отображения в сознании независимого от него внешнего мира. Но это может привести не только к краху материальною реализма, но и к кризису оснований всего человеческого познания. — Прим. пер.

14.

Квантовая нелокальность — это еще одна тема, которая, наряду с проблемой измерения, породила множество теоретических споров. Классической иллюстрацией квантовой нелокальности является мысленный эксперимент (или парадокс) Эйнштейна-Подольского-Розена, предложенный в качестве ее опровержения: в одной из его расширенных формулировок при аннигиляции электрона и позитрона возникают два фотона с противоположными спинами, которые разлетаются в разные концы вселенной. Парадокс в том, что результат измерения одного фотона (зависящий от выбора экспериментальной обстановки) будет определять результат измерения другого независимо от расстояния между наблюдателями. Сравнительно недавно французский физик Ален Аспект практически осуществил один из вариантов этого эксперимента, доказав существование квантовой нелокальности и возможность мгновенного действия на расстоянии. — Прим. пер.

15.

Эпифеноменализм — далеко не единственный философский способ понимания соотношения сознания и материи. Наиболее перспективным из других подходов, по-видимому, мог бы быть так называемый «эмерджентный интеракционизм», основанный на принципах общей теории систем. Согласно этому подходу, сознание и психика могут быть высшими эмерджентными, или системными, свойствами мозга, способными оказывать на него «нисходящее» причинное воздействие (в свою очередь подчиняясь «восходящему» причинному воздействию физиологических и нейрофизиологических процессов). В пользу обоснованности такого подхода говорят данные не только нейрофизиологии и психологии, но также кибернетики и исследований «искусственного интеллекта». — Прим. пер.

16.

См., однако, сноску: «эмерджентный интеракционизм» тоже представляет собой разновидность дуализма, но с ответом на этот вопрос он справляется вполне удовлетворительно.

17.

Самым очевидным ответом было бы предположение, что нематериальная сфера ума влияет на вероятность процессов, происходящих в материальной сфере — по аналогии с «квантовой передачей порядка», которая происходит без обмена энергией. Такую гипотезу выдвигал известный нейрофизиолог Д. Экклз. Но в действительности все философские проблемы снимаются, если допустить, что дуализм ума-тела (или сознания-материи) носит не онтологический, а эпистемологический характер — то есть так же, как в случае интерпретации квантовой механики, относится не к тому, что мы описываем, а к нашим методам описания. — Прим. пер.

18.

Еще одна семантическая путаница возникает из-за смешения понятий «сознание» (англ. consciousness) и «осознание» (англ. awareness); последний термин буквально означает «осведомленность». В результате, в англоязычной литературе встречаются такие понятия, как direct awareness (непосредственная осведомленность) и conscious awareness (сознательная осведомленность); в первом случае речь идет о непосредственном ощущении, а во втором — о том, что человек отдает себе отчет в этом ощущении, то есть о рефлексии. Мистики всегда говорят именно о сознании, как непосредственной осведомленности„ — Прим. пер.

19.

Трансцендентное, или запредельное, парадоксально в том случае, если имманентный мир понимается как реальность, существующая независимо от нашего восприятия и сознания. Если же он понимается как реальность значений, то трансцендентное — это просто то, что выходит за пределы всех мыслимых значений. Весь фокус состоит в том, что в силу особенностей нашего восприятия мы воспринимаем не мир, как он есть, а то, что мы от него ожидаем — или, как писал Коржибский, мы воспринимаем не сущности, а ярлыки. Любой объект восприятия становится для нас реальной «вещью», только если мы, зная или предполагая его значение, даем ему имя (навешиваем ярлык). В действительности, весь наш непосредственный опыт трансцендентен, и лишь немногие его аспекты становятся имманентными. — Прим. пер.

20.

Все эти трудные вопросы возникают только если сознание понимается как сущность, а не как состояние или процесс. Древние греки, придумавшие понятие сознания, называли его синейдесис — «совместное вспоминание» и понимали как часть субъективного опыта, разделяемую посредством языка. Сознание человека — не сущность, а состояние или способность знания мира вещей, имеющих языковые значения. Универсальная способность к такому знанию, или, шире, к непосредственной осведомленности, может быть присуща многим субъектам, оставаясь тождественной самой себе. — Прим. пер.

21.

Но этот монизм не обязательно должен быть полярной противоположностью материального реализма. Современная физика подсказывает иную возможность — нейтральный монизм, где окончательная трансцендентная реальность недвойственна, не будучи ни сознанием, ни материей. В истории мировых духовных традиций есть, по крайней мере, два примера нейтрального монизма — кашмирский шиваизм, где Шива (пассивное сознание) и Шакти (активная энергия) составляют единое целое, разделяясь только в процессе сотворения мира, и даосизм, где невыразимое Дао порождает инь (пассивное лунное, или женское, начало, соответствующее сознанию) и ян (активное солнечное, или мужское, начало, соответствующее энергии): «Дао порождает инь и ян, а они порождают все множество вещей». В последнее время в квантовой космологии появилась так называемая теория «скалярного поля», объясняющая существование «темной энергии», ответственной примерно за 70% энергии (и массы) Вселенной, и проливающая новый свет на возможную природу физического вакуума. Скалярное поле абсолютно трансцендентно (нигде и никак не проявляется) и абсолютно нелокально (присутствует везде): это ничто, потенциально содержащее в себе все (то есть обладающее потенциально бесконечной энергией). — Прим. пер.

22.

Чаше всего (но не всегда) коаны представляют собой парадоксальные вопросы — загадки, на которые невозможно дать ответ путем логических рассуждений (или оперирования понятиями). Например: «Каков звук хлопка одной ладони?» Вот мой вариант ответа. который удовлетворит любого учителя дзэн: «Половина звука хлопка двух ладоней» — причем имеется в виду не половина громкости звука, а половина самого звука. Задумайтесь над этим, и вы, возможно, составите себе некоторое представление о трансцендентном. — Прим. пер.

23.

Два квантовых объекта называются скоррелированными, если они «приготовлены» в ходе одного квантового события. В эксперименте Аспекта, в отличие от упоминавшегося варианта эксперимента Эйнштейна-Подольского-Розена, проводилось измерение не спина, а поляризации фотонов, излучаемых атомом при переходе из возбужденного состояния в состояние с меньшей энергией. Суть зафиксированного эффекта состоит в том, что если наблюдатели разделены расстоянием, которое скоррелированные фотоны преодолевают за некоторое время, то один из наблюдателей может за это время произвольно менять настройку приемного измерительного прибора; тем не менее показания прибора второго наблюдателя все равно будут зависеть от показаний прибора первого. Но это еще не самое интересное: если верна теория Большого Взрыва, то вся Вселенная была «приготовлена» в ходе одного квантового события и, значит, состоит из скоррелированных квантовых объектов, связанных нелокальными связями! — Прим. пер.

24.

По поводу ошибочности этого мнения Демокрит говорил о том, что все сущее состоит из неделимых «атомов», движущихся в «пустоте», но никогда не приписывал своим «атомам» вещественной (а «пустоте» — пространственной) природы. — Прим. пер.

25.

В психологической литературе английский термин awareness принято переводить как «осознание», что часто приводит к путанице. В действительности, слово awareness буквально означает «осведомленность». Некоторые современные авторы (например, А. Минделл) подразумевают под «осознанием» непосредственную (чувственную) осведомленность без участия рефлексивного понятийного сознания. Восприятие является сознательным, если человек может обозначить то, что он воспринимает, словом или образом, допускающим межличностную коммуникацию. Однако он может быть непосредственно осведомлен о некотором ощущении, не называя его, и даже отдавать себе отчет в этой осведомленности, и такое восприятие будет бессознательным.

26.

И тем не менее в конце прошлого века уже упоминавшаяся группа Алена Аспекта из Орси (Франция) теоретически доказала возможность передачи информации с помощью нелокального действия на расстоянии. (Заинтересованные читатели могут найти оригинальные статьи А. Аспекта, а также другие интересные обсуждения квантовой нелокальности в журнале Foundations of Physics за 1975—1985 гг.) Кроме того, уже упоминавшаяся теория скалярного поля открывает возможность объяснения мгновенной передачи влияния как распространения возмущения скалярного поля. В частности, авторы этой теории объясняют возникновение Вселенной мгновенным распространением возмущения скалярного поля, вызванного квантовой флуктуацией. Поскольку энергия этого поля практически бесконечна, сложилась ситуация, в которой первичное возмущение бесконечно усиливалось, что и привело к своего рода «объемному» Большому Взрыву. — Прим. пер.

27.

Конечно, при условии, что энергия не рассеивается в форме магнитного поля. — Прим. пер.

28.

В большинстве случаев явление сверхпроводимости наблюдается при крайне низких температурах (вблизи 273° К, или «абсолютного нуля»), когда хаотическое тепловое движение практически отсутствует. — Прим. пер.

29.

Именно значение является ключом ко всем описываемым парадоксам. Для их разрешения достаточно признать, что мы живем не в мире вещей, а в мире значений, или, как сказал бы Коржибский, в мире ярлыков, которые мы навешиваем на сущности, обладающие независимой от нас реальностью. Все разговоры о проблеме измерения, квантовой нелокальности и квантовом коллапсе происходят от допущения, что этот коллапс происходит «где-то там», в «реальном» мире. В действительности — и на это намекал Бор — коллапс происходит у нас в уме, когда мы переходим от квантового описания (символического описания, не основывающегося на чувственных данных) к макроскопическому описанию (в конечном счете, основывающемуся на символическом представлении чувственных данных). — Прим. пер.

30.

Самоотнесение представляет собой просто более широкую формулировку общеизвестного психологического термина «самосознание», буквально означающую полагание «я» а качестве субъекта сознания (я сознаю, что я вижу нечто). Однако, в действительности, самоотнесение вовсе не требует сознания (в психологическом понимании). Согласно общей теории систем и теореме Гёделя, свойство саморефлексивности (или самоописания, самоотнесения и т.д.) спонтанно возникает в любой достаточно сложной системе (характеризующейся сложной, а не линейной иерархией). — Прим. пер.

31.

Решающим (хотя, возможно, не последним) ударом по идее скрытых переменных стала так называемая теорема Белла, согласно которой никакая теория локальных скрытых переменных не может давать всех предсказаний квантовой теории (то есть не может быть более полной, чем квантовая теория). — Прим. пер.

32.

Однако не следует забывать разницу между сознательным самоотождествлением эго (в третьем лице, когда вы, например, говорите: «Я — русский» или «Я — специалист в том-то и том-то», тем самым относя себя к определенной категории объектов) и самоотождествлением самости, или тела-эго (в первом лице). Именно полное самоотождествление с чувством (или ощущением) и движением составляет основу, соответственно, духовных практик и боевых искусств. — Прим. пер.

33.

В (заведомо идеалистических) духовных традициях сознание также считается основой всего бытия, однако эти традиции проводят различие между сознанием и умом. Всякое осознание, выраженное с помошью символов (например, слов естественного языка), — это сознательная осведомленность, относящаяся к сфере ума. Осознание (awareness, букв, осведомленность) и даже самоосознание (self-awareness — самоосведомленность, то есть осведомленность о себе как субъекте осведомленности) не требуют участия ума и отличаются от сознательной осведомленности (conscious awareness) и самосознания (self-consciousness). Точно так же различаются непосредственно переживаемый опыт (experience) и сознательный опыт (conscious experience) — существуют такие виды опыта, которые невыразимы и могут только непосредственно переживаться; к их числу относятся, например, религиозный и духовный опыт, а также любовь, о которой много сказано и написано, но чтобы узнать, что это такое, нужно ее пережить. — Прим. пер.

34.

Точнее, перепутаны понятия сознания (consciousness) и осознания (awareness). Название «бессознательное» совершенно правильно — это осознание без участия сознания-ума, опыт, который переживается непосредственно и не выражается с помощью символов. Кстати говоря, в духовных традициях под сознанием, как основой всякого бытия, подразумевается именно осознание, как способность быть субъектом переживаемого опыта. В этом смысле бессознательное, разумеется, «никогда не спит». — Прим. пер.

35.

На самом деле бессознательное — это то, для чего нет рефлексивного самосознания в третьем лице («я осознаю, что я воспринимаю нечто» — в этой фразе второе «я» выступает как объект осознания первого «я»), но есть осознание и есть его субъект, поскольку субъект — это тот, кто наблюдает и/или свидетельствует, будь то в сознательном или бессознательном состоянии, и никогда не может быть наблюдаемым. — Прим. пер.

36.

Русское слово «ладонь» не полисемично, то есть имеет единственное значение, тогда как английское существительное palm может означать «ладонь» или «пальма», т. е. дерево. — Прим. пер.

37.

Контрдоводом может служить явление так называемого «дорожного транса», обнаруженное психологами у американских водителей-дальнобойщиков. Оказалось, что опытный водитель может проехать сотни километров по автостраде и после этого не быть способным что-либо рассказать о своем пути. Тем не менее он совершал все необходимые повороты и торможения, то есть делал выбор, в чем можно убедиться, подвергнув его гипнозу. Сходное явление наблюдается у некоторых пациентов с повреждениями мозга в определенных областях — такие люди добираются от медицинского центра до дома, делая многочисленные пересадки, но впоследствии ничего об этом не помнят. Более того, и здоровые люди в состоянии сильного опьянения зачастую добираются до дома «на автопилоте». — Прим. пер.

38.

Следует иметь в виду, что «осознание» здесь означает сознательную осведомленность: человек осознает (отдает себе отчет в том), что наблюдает что-либо, и этот отчет может быть предметом коммуникации с помощью символов. Между тем для измерения вовсе не обязательно непосредственное присутствие наблюдателя. В описанном ниже эксперименте Аспекта обнаружение поляризационно-скоррелированных фотонов осуществляется с помощью электронных фоточувствительных датчиков и записывается электронным регистрирующим устройством. Где же здесь «наблюдение сознательным наблюдателем в присутствии осознания»? Ответ прост: сама экспериментальная обстановка (атомный источник, поляризующие кристаллы, фотоумножители, регистраторы... лаборатория), вся реальность, в которой мы живем представляет собой результат деятельности сознания «в присутствии осознания», или «человеческое пространство мира», в саму основу которого заложена человеческая способность сознательного восприятия, или, как сказал бы Коржибский, «навешивания ярлыков на сущности». — Прим. пер.

39.

Вспомните, что говорилось об одной из расширенных формулировок парадокса ЭПР. В силу действия универсальных законов сохранения (которые здесь играют роль скрытых переменных) в квантовом событии аннигиляции электрона и позитрона рождаются фотоны с противоположным спином, так что если один наблюдатель обнаруживает фотон с положительным спином, то другой должен обнаружить фотон с отрицательным спином, и наоборот. Однако какой именно спин имеет каждый из фотонов, неизвестно. Если наблюдатели находятся достаточно далеко друг от друга, то один из них может в последний момент (когда фотоны уже находятся в полете) изменить настройку своего детектора на противоположную — в этом случае второй наблюдатель (который не перестраивал свой детектор) все равно обнаружит фотон, спин которого противоположен спину фотона, обнаруженного первым наблюдателем. — Прим. пер.

40.

В краткой форме теорема Белла гласит: никакая теория локальных скрытых переменных не может давать всех предсказаний квантовой теории — Прим. пер.

41.

Насколько мне известно, русского издания книги Дэвида Бома «Целостность и скрытый порядок» (Wholeness and the Implicate Order) не существует. Я пытался ее переводить, но там есть одна глава — «Эксперимент с языком и мышлением» — совершенно не переводимая на русский язык. Чтобы дать читателю хоть какое-то представление об идеях Бома, я попытаюсь вкратце изложить их суть. Бом называет нашу реальность «явным» или «развернутым» порядком и противопоставляет ей «скрытый» или «свернутый» порядок, который он называет «голодвижением». По его мнению, «скрытый» порядок подобен динамической голограмме, образованной интерференцией пространственных волн квантовых объектов (или их волновых функций). Бом сравнивает «явный» порядок — нашу реальность — с объемным изображением, возникающим при освещении физической голограммы когерентным светом, например от лазера. (В наше время каждому знакомы топографические наклейки, этикетки и т. п., но все это примеры голографического изображения в отраженном свете, а Бом говорит о голографии в проходящем свете, позволяющей получать изображения, которые можно рассматривать со всех сторон.) Остается открытым вопрос о том, что «освещает» динамическую голограмму, или «голодвижение» Бома, — почему бы не «свет творческого сознания», тем более что сам Бом, судя по его совместному интервью с нейрофизиологом Карлом Прибрамом, опубликованному в середине 80-х годов, не отвергал такой возможности. — Прим. пер.

42.

В действительности, это главный парадокс так называемой «проблемы измерения»: можно сколь угодно далеко смещать границу квантового описания в макроскопический мир, включая в него приборы, лабораторию, всю планету или даже всю вселенную, — все равно измерение происходит только при переходе от квантового к макроскопическому описанию, который может осуществлять только сознательный наблюдатель. — Прим. пер.

43.

Что, впрочем, не помешало самому Аспекту запатентовать устройство «Флэш» для сверхсветовой передачи сообщений, описание идеи которого было опубликовано в журнале Foundations of Physics.Прим. пер.

44.

Это снова главный парадокс проблемы измерения. На саже, разумеется, будут следы кошки, если она жива, поскольку измерение — то есть переход от квантового к макроскопическому описанию уже предполагается самой организацией эксперимента. Иными словами, сажа на полу изначально предполагает, что появится сознательный наблюдатель, который увидит (или не увидит) на ней следы кошки. Если мы включаем коробку с кошкой, автоматическое устройство, пол и сажу на нем в квантовое описание, то просто не можем говорить о всех этих макроскопических объектах, поскольку в квантовом описании существует только их совокупная волновая функция. Именно это имел в виду Бор, когда говорил, что принцип дополнительности относится не к «реальным свойствам» квантовых объектов, а к уровням описания. С онтологической точки зрения это означает, что «макроскопические объекты» существуют только в макроскопической «реальности консенсуса», или «человеческом пространстве мира» (кстати говоря, отличающемся от «пространства жизни» самой кошки!). — Прим. пер.

45.

Сэйбом, судя по всему, говорит об аутосконических галлюцинациях при психических расстройствах (например, шизофрении, которая потому и называется «раздвоением личности»). Однако сам феномен видения своего «двойника» (проецируемого образа самого себя), и даже общения с ним, не имеет никакого отношения к психической патологии и широко используется в современной психотерапии (транзактном анализе, гештальт-терапии, НЛП и т. п.). Любой человек, владеющий методами визуализации, может легко научиться видеть себя со стороны. Психолог Гарри Хант объясняет это (а также феномен внетелесного опыта) способностью человеческого мозга к синестезии — трансляции данных всех (в том числе неспецифических) ощущений в зрительную модальность (См.: Г. Хант, «О природе сознания с когнитивной, феноменологической и трансперсональной точек зрения», М., ACT, 2004). Арнольд Минделл считает «двойника» не психологической проекцией, а нашей подлинной сущностью, живущей в более широкой реальности, параллельной нашей «реальности консенсуса», и предлагает практические методы установления контакта с этой сущностью (См.: А. Минделл, «Сновидение в бодрствовании», «Ученик Создателя сновидений», «Сила Безмолвия», М., ACT, 2003).

46.

Все это, действительно, философские вопросы, и они должны решаться на уровне философии, а не физики — но о какого рода философии идет речь? Все проблемы материального реализма, «загоняемого в угол квантовой механикой», возникают только если он понимается как онтология (наука о сущностях, обладающих независимой от нас реальностью), а не как эпистемология (наука о законах и методах человеческого познания). Помните два основных положения материализма — «материя первична, сознание вторично» и «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях»? Первое из них — онтологическое утверждение, а второе — псевдоонтологическое, а на самом деле эпистемологическое утверждение, которое призвано служить доказательством первого, но, в действительности, допускает двоякое толкование, по существу, опровергающее онтологический тезис. В самом деле, чем или кем нам дана в ощущениях объективно реальная материя? Сознанием, чем бы оно ни было. Согласно материалистической философии, сознание возникает как атрибут материи, тем самым давая нам возможности, воспринимать эту самую материю с помощью ощущений. Но перефразируем эпистемологический тезис: «Реальность объективно дана нам (субъектам) в ощущениях как материя» — и мы получаем идеалистическую философию, именуемую конструктивным реализмом. Сознание (а точнее, осознание, как принцип субъективности) первично по отношению к материи, и через нас конструирует материальную «реальность» — наше «человеческое пространство мира». Принципом этого конструирования является символическое представление непосредственно переживаемого опыта (то есть ощущений) — переход от «ощущаемого смысла» к значению. Материальная реальность — это реальность .значений, рождающаяся в результате коммуникативного обмена опытом между отдельными субъектами. Она имеет диалогическую и интерсубъективную, а не «физическую» (в онтологическом понимании) природу. Сознание (как разделяемое знание) нелокально по определению, так как принадлежит всем и никому в отдельности, или, по словам Мартина Бубера, существует в промежутке между «Я» и «Ты». Осознание (как непосредственная осведомленность) тоже нелокально, поскольку представляет собой универсальный принцип субъективности. Квантовые парадоксы — это не онтологические парадоксы, а парадоксы описания. Бор прекрасно это понимал, когда говорил, что корпускулярно-волновой дуализм — это не дуализм свойств квантовых объектов, а дуализм описаний. В «материальной реальности» — реальности материальных объектов — просто не могут существовать «волны вероятности в комплексном пространстве» (каковыми являются волновые функции квантовых объектов) или «когерентные суперпозиции». Квантовая механика — это другой тип символизации реальности, основанный не на чувственных данных (во всяком случае, не непосредственно), а на абстрактных математических моделях. Поэтому при переходе от «квантовой реальности» (или квантового описания) к «материальной реальности» (или макроскопическому описанию) все «квантовые сущности» коллапсируют, превращаясь в привычные нам материальные объекты или их состояния. Единственный онтологический вывод, который правомерно делать из существующей ситуации в философии физики, — это то, что за пределами материальной реальности действительно существует некая не зависящая от нас «окончательная реальность», но это — не сознание (или осознание), ибо осознание, как универсальный принцип субъективности, представляет собой закон этой реальности, не тождественный ей самой, в силу своей принадлежности к другой логической категории. Таким образом, вполне правомерно говорить о примирении реализма (и даже материального реализма) с идеализмом на эпистемологическом, но не на онтологическом уровне, как предлагает автор этой книги. — Прим. пер.

47.

Теория множественных миров была предложена Хью Эвереттом в качестве альтернативы Копенгагенской интерпретации, согласно которой квантовую механику следует рассматривать как математический формализм, позволяющий устанавливать однозначные соотношения между последовательными наблюдениями квантовых объектов (делать предсказания), но не позволяющий что-либо говорить о состоянии этих объектов между наблюдениями. Теория множественных миров позволяла избежать самой спорной части Копенгагенской интерпретации — идеи мгновенного коллапса волновой функции квантового объекта при его наблюдении. — Прим. пер.

48.

Эти слова Эйнштейна в полной мере относятся и к «антропному принципу», согласно которому, все так называемые фундаментальные физические константы именно таковы, что делают возможным появление человека — или, иными словами, «космос создавался ради нас». Вторая часть этой фразы, соответствующая «сильной» формулировке антропного принципа, снова представляет собой смешение онтологии с эпистемологией. Фундаментальные физические константы — это значения, а значения, действительно, «возникают во вселенной, когда ее наблюдают сознательные существа», то есть существа, коллективно обладающие диалогическим и интерсубъективным разделяемым знанием. Значения могут существовать только в создаваемой людьми (или, в принципе, какими-то другими носителями сознания) символической среде — будь то естественный язык или математический формализм физики. Что же касается «выбора причинных путей из... трансцендентных возможностей», то все зависит от того, что мы называем «трансцендентным». Мы существуем в реальности, которую можно назвать «рациональным пространством мира». Эта реальность «ответвилась» от «человеческого пространства мира», в котором существовали наши далекие предки и до сих пор существуют так называемые «примитивные народы» (например, в Амазонии). Помимо этого есть множество «ветвей» «пространства жизни» других живых существ и «пространства бытия» неорганической природы, не говоря уже о более экзотических «параллельных мирах», о которых под разными названиями упоминают мистики и некоторые физики (например, о «мире ничто», где в мнимом времени и, возможно, не в комплексном, а в мнимом пространстве существует одна лишь «совокупная волновая функция вселенной» — или, согласно более современным представлением, одно только «скалярное поле»). Все эти «параллельные миры» можно считать трансцендентными по отношению к нашему «рациональному пространству мира», однако они не менее реальны, чем оно, и, в принципе', достижимы для человека (за исключением, разве что, реальности «скалярного поля»), о чем убедительно свидетельствуют как тысячелетние медитативные традиции, так и современные исследования сознания. Человек может существовать в этих мирах, если он, находясь в более или менее глубоко измененном состоянии сознания, становится способным воспринимать их с позиции первого лица путем непосредственной осведомленности, или (чувственного) осознания, не требующего участия концептуального ума, оперирующего значениями. Человек не «создает» эти миры, в том смысле, в каком он «создает» обыденную «материальную реальность», — они представляют собой результат действия универсального принципа субъективности, или самоотнесения, на разных ступенях космической эволюции. Стивен Хоукинг образно говорил, что «вселенная побудила себя к существованию щекоткой», имея в виду, что роль «запала» Большого Взрыва могли сыграть спонтанные возмущения самоотражающихся квантовых волн. Современные космологи приписывают эту роль спонтанным квантовым флуктуациям, вызвавшим возмущения скалярного поля. Хотя концепция Большого Взрыва — далеко не единственная возможная модель рождения нашей вселенной, суть тут в том, что в силу нелокальности вселенная на квантовом уровне должна представлять собой целостную систему, обладающую свойством самоотнесения, то есть непосредственно осведомленную о самой себе «с позиции первого лица». Подробнее об этом можно прочитать в книге А. Минделла «Гео-психология: Осознание пути», которая скоро выйдет в издательстве «АСТ». — Прим. пер.

49.

На самом деле все обстоит еще сложнее. Исследования физиологии и психологии зрения показывают, что «теоретический образ», возникающий в мозгу, в некотором смысле первичен по отношению к «эмпирическому объекту» — человеческий ум всегда видит то, что он хочет или ожидает увидеть, а не то, что есть «на самом деле»: мозг посылает в сетчатку глаза (являющуюся его продолжением) специальные управляющие сигналы (в том числе связанные с так называемыми «детекторами признаков»), в результате чего из всей избыточной оптической информации отбирается только та, что более или менее соответствует хранящимся в (лишь частично осознаваемой) памяти образам «эмпирической реальности». Люди, слепые от рождения вследствие врожденного дефекта первичных зрительных проводящих путей, после хирургического восстановления зрения в течение нескольких недель видят только хаос цветовых пятен, и лишь постепенно, с помощью осязания, учатся видеть «эмпирические объекты». Это служит еще одним подтверждением высказывавшейся выше мысли о том, что «материальная», или «эмпирическая», реальность — реальность консенсуса — это не реальность вещей, а реальность значений. В непосредственном опыте (зрительном или любом другом), осознанию дается не значение, а то, что Юджин Гендлин назвал «ощущаемым смыслом» (который потенциально содержит в себе все возможные значения). Значение рождается при взаимодействии «ощущаемого смысла» с символами, в ходе которого из всех потенциально возможных значений отбирается то, что более всего соответствует текущему контексту — иными словами, наиболее вероятное в данном контексте. Не правда ли, это очень похоже на редукцию волновой функции к ее «собственному значению»? — Прим. пер.

50.

Совершенно верно — опыт всех эмпирических объектов, то есть значений, или «ярлыков, которые мы навешиваем на сущности» (Коржибский), действительно заключен в нелокальном сознании — интерсубъективном и диалогическом разделяемом знании, существующем «в промежутке между "Я" и "Ты"» (Бубер) — но при чем же тут квантовая нелокальность? — Прим. пер.

51.

В действительности, как следует из опыта духовных традиций, равно как и современных исследований сознания, физический мир (или «реальность консенсуса») и мир сновидения (или «страна грез», как его называет А. Минделл), судя по всему, в одинаковой степени «реальны» или «нереальны». Невозможность отличить реальность сновидения от обыденной реальности убедительно демонстрирует феномен сновидения в сновидении: вам снится сон, в котором вы спите и видите сон, а затем просыпаетесь, по-прежнему оставаясь в реальности «страны грез», но думая, что находитесь в обыденной реальности. По мнению А. Минделла, «обыденная реальность», «страна грез», а также реальности других измененных состояний сознания, в том числе та, которую он сам называет «миром Сущности», австралийские аборигены — Сновидением, а восточные мистики — «каузальной сферой», представляют собой в значительной мере независимые «параллельные миры» (См.: А. Минделл, «Сновидение в бодрствовании», «Ученик Создателя сновидений«Сила Безмолвия», М., ACT, 2003, а также «Гео-психология: Осознание пути», М., ACT, в печати). — Прим. пер.

52.

Точнее, «целое больше простой суммы своих частей», а ещё точнее, «свойства организованного целого, или системы, не сводимы к свойствам ее частей». Это основное положение общей теории систем, согласно которой в любой организованной системе, независимо от природы ее взаимодействующих друг с другом элементов, возникают качественно новые («эмерджентные»), или системные, свойства, не сводимые к свойствам самих элементов. Кроме того, сложные системы склонны к самоорганизации, и возникающие в ходе этого процесса системные свойства оказывают нисходящее причинное воздействие на свойства элементов более низкого уровня. Этот факт положил начало целому ряду новых «системных» теорий и научных направлений — от теории эмерджентной эволюции в биологии до экологии, социологии и моделирования погодных процессов. По существу идея Сперри сводится к тому, что ум представляет собой системное свойство сложной организации мозга, оказывающее нисходящее причинное воздействие на нейрофизиологические процессы более низкого уровня. Нисходящая причинность не нарушает и не отменяет обычную «восходящую» причинность, но дополняет ее, как бы внося в эволюцию системы элемент «телеологии» — определения целью. В биологии действие нисходящей причинности прослеживается уже на уровне простейших организмов, так что решение проблемы ум-тело, по-видимому, лежит гораздо глубже, чем предполагают описанные здесь споры. — Прим. пер.

53.

Более ранняя модель Экклза действительно была дуалистической и интеракционистской: она предполагала существование двух миров — материального мира 1 и мира сознания 2, причем Экклз даже намекал, что последний может иметь квантовую природу и взаимодействовать с материальным миром, влияя на (квантовые) состояния нейронов в «связующем мозге». В принципе, это могло бы быть не так уж далеко от того, что предлагает автор данной книги. Поскольку, как говорилось в предыдущих сносках, вселенная на квантовом уровне непосредственно осведомлена о самой себе, и поскольку тело (включая мозг), как всякая сложная система, обладает свойством самоотражения, или самоописания, результат упомянутого взаимодействия мог бы отражаться в этом описании в форме «ощущаемого смысла». Здесь недоставало только перехода к сознательному опыту (или к «макроскопическому описанию» в терминах «человеческого пространства мира», требующему «редукции волновой функции»). Поэтому в совместной модели Поппера и Экклза появился «третий мир» — мир культурных значений, или интерсубъективного и диалогического разделяемого знания — то есть сознания. Модель Поппера и Экхлза вполне жизнеспособна — при условии понимания мира-2 как мира осознания, или непосредственной осведомленности — универсального принципа субъективности. Тогда этот мир-2 — и есть подлинная реальность, порождающая мир-3 и мир-1. — Прим. пер.

54.

Автор не упоминает еще одно интересное философское направление — нейтральный монизм, согласно которому существует первичная или «окончательная» реальность, но это не материя и не сознание. Последние имеют вторичную природу и представляют собой взаимодополнительные проявления или аспекты первичной реальности, подобно тому как в индуизме Шива (сознание) и Шакти (энергия), а в китайском даосизме — Инь и Ян считаются взаимодополнительными проявлениями (или ипостасями) непознаваемого Абсолюта — соответственно Брахмана или Дао. — Прим. пер.

55.

В экспериментах Марсела последовательности слов предъявлялись испытуемым с помощью тахистоскопа — проектора, высвечивающего слово на экране на короткий промежуток времени (порядка 0,1—0,3 с). «Маскировка» означает, что сразу после слова предъявляется изображение геометрического узора. Считается, что использование маскировки делает восприятие стимула, предъявляемого в течение 0,1 с, бессознательным или «подпороговым», поскольку для сознательного восприятия требуется гораздо большее время. — Прим. пер.

56.

От слова connection = соединение, связь. Сторонники этих подходов (не без оснований) полагают, что именно по такому принципу (по крайней мере, отчасти) устроен человеческий мозг, в котором имеются распределенные параллельные цепи, образованные контактами между дендритами (ветвистыми отростками нейронов). — Прим. пер.

57.

Идею существования в мозгу центрального процессора, или «центрэнцефалического регулятора» высказывал выдающийся нейрофизиолог и нейрохирург Роджер Пенфилл, который помещал этот регулятор в стволе мозга. Кстати говоря, идея центрального процессора вовсе не требует наличия в мозгу «гомункулуса» — согласно общей теории систем, эволюция любой сложной системы, способной обмениваться информацией с окружающей средой, может приводить к формированию ряда специализированных подсистем, в том числе подсистемы «центрального процессора». Подробнее о когнитивных, системных, кибернетических и других подходах к проблеме ум-мозг можно прочитать в книге Г. Ханта «О природе сознания с когнитивной, феноменологической и трансперсональной точек зрения», М., ACT, 2004. — Прим. пер.

58.

В восточных духовных традициях (в частности, в йоге) есть замечательная медитативная практика, в которой практикующий должен последовательно сосредоточиваться на теле, ощущениях, восприятиях, чувствах, мыслях, состояниях ума и т.д., как на объектах, и разотождествляться с ними, пока в качестве субъекта не остается только бессодержательный, безымянный и безмолвный Свидетель — Универсальный Субъект. Однако цель практики состоит в достижении такого состояния, в котором исчезает даже Свидетель и остается лишь недвойственная непосредственная осведомленность,, в которой нет ни субъекта, ни объектов. — Прим. пер.

59.

В принципе, результаты экспериментов Марсела, по-видимому, можно объяснить и не прибегая к квантово-механическим аналогиям. Исследования практической психологии показывают, что человек воспринимает слова родного языка не как линейную последовательность знаков, а как иероглиф, связанный со значением или значениями (на этом, например, основаны методы скорочтения, «врожденной грамотности» и т. п.). Результаты Марсела можно объяснить, исходя из предположения (в пользу которого имеются существенные косвенные и даже некоторые прямые свидетельства), что на начальной стадии любого человеческого восприятия (а возможно, и мышления) информация обрабатывается на бессознательном уровне в виде образов, подчиняющихся законам симметричной семиотики. В середине XX в. П. Рикер, изучая материалы психоанализа, обратил внимание на то, что образы сновидений обладают формальными свойствами знаков, свободно замещая и обозначая друг друга, и высказал идею семиотики образов, которая в отличие от классической семиотики полностью симметрична: любой из взаимозамещающих образов может быть и знаком, и означаемым. Последующие исследования показали, что поскольку почти любое слово естественного языка потенциально многозначно (подумайте, например, о значениях слова «стол»), отбор подходящего значения, вероятно, может осуществляться по способности соответствующего образа замещать (или дополнять) образы значений контекста; технически такие процессы образного семиозиса представляют собой «параллельную» переработку информации. Очевидно, что слово (иероглиф) рука, вызывая в (бессознательном) воображении образы тела, служит контекстом для восприятия иероглифа palm со значением «ладонь»; вместе они, обозначая друг друга, создают гармоничную последовательность образов, облегчающую распознание иероглифа запястье. Иероглиф дерево вызывает в воображении образы деревьев и служит контекстом для восприятия иероглифа palm со значением «пальма», что затрудняет распознавание третьего слова-иероглифа запястье, поскольку соответствующий ему образ не может замещать ни один из образов деревьев; в результате распознание должно в большей степени осуществляться в модусе последовательной переработки и, значит, происходит медленнее. В случае использования маскировки образный семиозис блокируется, и ум испытуемого вынужден воспринимать palm как линейную последовательность знаков и складывать из них слово, обладающее тем или другим значением. Эта стадия последовательной переработки информации блокирует влияние преднастраиваюшего слова, осуществляющееся на бессознательном уровне, поскольку ум испытуемого работает не в сфере симметричной (и параллельной) семиотики образов, а в сфере классической (асимметричной, или последовательной) семиотики естественного языка. Объяснение результатов Марсела с позиции когнитивной психологии дается в уже упоминавшейся книге Г. Ханта «О природе сознания...». — Прим. пер.

60.

В большинстве случаев передача нервных сигналов осуществляется с помощью особых химических веществ, называемых нейромедиаторами. Кроме того, в этом процессе участвуют нейромодуляторы, роль которых могут играть сами нейромедиаторы (например, ацетилхолин), а также различные другие вещества, в том числе неорганические ионы. Нейромодуляторы могут изменять чувствительность нейронов к нейромедиаторам, повышая или снижая эффективность передачи нервных сигналов. Химический механизм не исключает возможность существования других механизмов — например, электростатического, поскольку синаптическую щель можно рассматривать как конденсатор. Кстати, именно по электростатическому механизму, судя по всему, осуществляется передача сигналов в аксонах — длинных отростках нейронов, образующих «белое вещество» мозга. В норме аксоны почти по всей длине покрыты электрической изоляцией из так называемых шванновских клеток; нарушение этой изоляции в результате болезни, известной под названием «рассеянный склероз», приводит к замедлению передачи сигналов и к частичному или полному параличу тела. С другой стороны, российский ученый, профессор Е. Либерман, предполагает. что передача информации как внутри нейронов, так и между ними, может осуществляться с помощью сверхвысокочастотных гиперзвуковых волн, генерируемых движениями внутриклеточных структур, именуемых цитоскелетом. —- Прим. пер.

61.

Действие лазера основано на синхронизации перехода (электронных оболочек) атомов из высокоэнергетического возбужденного состояния в состояние с более низкой энергией, сопровождающегося выделением энергии в виде электромагнитного излучения, например видимого света с определенной длиной волны. — Прим. пер.

62.

Волновая биоэлектрическая активность мозга — так называемые альфа-, бета-, тета- и дельта-волны мозга — измеряется с помощью электроэнцефалографа (ЭЭГ), представляющего собой чувствительный милливольтметр с очень высоким входным сопротивлением. К входу ЭЭГ присоединяют измерительные электроды, помещаемые на разных участках кожи головы, и электрод сравнения, который находится на теле. Считается, что измеряемые таким образом напряжения примерно соответствуют распределению электрических потенциалов на поверхности коры мозга, которое, в свою очередь, отражает суммарную картину импульсной электрической активности нейронов, образующих те или иные отделы мозга. Однако с развитием исследований мозга, становится все более ясно, что в упомянутую картину распределения потенциалов вносят значительный вклад и сравнительно медленные изменения электрического заряда мембран нейронов, непосредственно не связанные с их импульсной активностью. С точки зрения нейрофизиологии, совпадение по фазе изменений электрических потенциалов, измеряемых в разных отведениях, свидетельствует о синхронизации активности разных областей коры мозга, вследствие развития какого-то процесса, распространяющегося на весь мозг. Канадский психолог и исследователь сознания Г. Хант полагает, что наличие синфазной волновой электрической активности разных областей коры свидетельствует о глобальной синестезии — синтезе данных разных чувственных модальностей (зрения, слуха, осязания, проприоцепции и т.д.), — которая, по его мнению, лежит в основе нашей способности к символизации опыта (См.: Г. Хант, «О природе сознания с когнитивной, феноменологической и трансперсональной точек зрения», М., ACT, 2004). — Прим. пер.

63.

В действительности, в едином сознании не может быть никакого «мы», поскольку «мы» предполагает множественность субъектов опыта, приходящих к консенсусу в отношении этого опыта. С другой стороны, само по себе самоотнесение, как универсальный принцип субъективности, не обязательно требует субъект-объектного деления, которое появляется только вследствие самоотождествления с одним из содержаний непосредственной осведомленности — как результат процесса, противоположного медитации. — Прим. пер.

64.

Английскую фразу tangled hierarchy можно переводить как «сложная иерархия» или «спутанная иерархия»; именно последнее значение может ассоциироваться с нарушением жесткой иерархической структуры и иметь оттенок освобождения. — Прим. пер.

65.

Иными словами, из теоремы Гёделя следует, что достаточно сложные системы обладают «эмерджентными», или системными, свойствами, которые невозможно объяснить изнутри системы. Именно такое системное свойство высшего уровня представляет собой способность к самоописанию — как в картине Эшера «Рисующие руки». — Прим. пер.

66.

Это справедливо, только если допускать, что машины принципиально не способны к символизации. Как уже говорилось в предыдущих сносках, проблема измерения — это не онтологическая, а эпистемологическая проблема, проблема описания. «Коллапс» волновой функции происходит при переходе от математического описания к описанию в терминах «материальной реальности», то есть от абстрактных символов к символам, непосредственно связанным с чувственным восприятием. Как показал Терри Виноград, машины, в принципе, могут обладать своего рода «аналогом» человеческого восприятия и использовать основанные на нем символы для описания окружающей среды и своего взаимодействия с ней. — Прим. пер.

67.

В действительности, для разрешения дилеммы, о которой идет речь, по-видимому, не обязательны ни квантовая физика, ни ее идеалистическая интерпретация, ни, тем более, человеческий ум-мозг, способный к символизации. Как показал Дж. Гибсон (в своей «экологической теории зрительного восприятия»), любая движущаяся и реагирующая сущность «устанавливает» вокруг себя «объемлющий строй», взаимодействие с которым «дает» ей ее точное положение в этом строе; это так называемый «навигационный аспект» восприятия (См.: Дж. Гибсон, «Экологический подход к зрительному восприятию», М., Прогресс, 1988). Упомянутое взаимодействие носит нелокальный характер в том смысле, что невозможно точно определить, от кого или чего оно первоначально исходит. Иными словами, любая движущаяся и реагирующая сущность (даже элементарная частица в поле) способна к выходу за пределы своей внутренней системы и самоотнесению. Теория Гибсона достаточно сложна; поэтому я рекомендую читателю ее более популярное объяснение, которое дается в уже упоминавшейся книге Г. Ханта «О природе сознания...». — Прим. пер.

68.

Я бы сказал, что вследствие квантовой нелокальности вселенная непосредственно осведомлена о себе с позиции первого лица, но только через нас она может осознавать себя в третьем лице, как объект собственного осознания. — Прим. пер.

69.

На мой взгляд, правильнее говорить, что эго — это символическое представление самости в физическом мире с позиции третьего лица; короче говоря, эго — это объективная самость. — Прим. пер.

70.

На начальном этапе нейрохирургических операций (при вскрытии черепной коробки и мозговых оболочек), как правило, используется местная анестезия, но сами операции проходят без наркоза, прежде всего потому, что пациент должен оставаться в сознании, чтобы хирург мог контролировать непосредственные следствия хирургического вмешательства. В мозге нет нервных окончаний, так что в анестезии нет необходимости. — Прим. пер.

71.

Адекватность такого определения зависит от того, что в данном случае подразумевается под сознанием. То, что автор называет (квантовым) «нелокальным сознанием» — это непосредственная осведомленность, универсальный принцип субъективности, или Абсолютный Субъект, который, по определению, не может выступать в роли объекта. С другой стороны, «нелокальное сознание» как интерсубъективное и диалогическое разделяемое знание мира объектов — это состояние ума, которое может быть объектом «я», как Свидетеля таких состояний (вспомните восточную медитативную технику). Здесь мы снова имеем дело с проблемой семантики. Рефлексивное самоосознание (англ. self-awareness) — это непосредственная осведомленность о наличии непосредственной осведомленности о некотором состоянии дел, не обязательно требующая субъект-объектного деления (просыпаясь утром, вы первым делом осознаете, что вы живы; здесь пока еще нет «субъективного» и «объективного» вас). Это рефлексия первого порядка, подобная простому отражению в зеркале — Свидетель не отделяет себя от того, что он свидетельствует. Напротив, рефлексивное самосознание (англ. self-consciousness) требует отделения субъективного «я» (англ. «I») от объективного «я» (англ. «me») в потенциально бесконечной цепи самоотражений (я осознаю, что я осознаю, что я осознаю...), в которой каждое последующее «я» выступает в роли объекта по отношению к предыдущему; именно эта дурная бесконечность порождает опыт объективного «я», или эго. Недаром древние учителя буддизма, авторы «Абхидхаммы», занимавшиеся самоисследованием, называли «сознанием» предел бесконечной цепи саморефлексии. — Прим. пер.

72.

Иными словами, автор решает проблему бесконечной цепи саморефлексии, постулируя ее самозамыкание (сложноиерархическую природу); на мой взгляд, необходимость этого шага тоже обусловлена семантической путаницей. Эта необходимость отпадает, если считать «полем ума» сознание, как интерсубъективно разделяемое знание мира объектов, существующее «в промежутке» между «я» и «другим». В присутствии такого «поля ума» рефлексивное самоосознание (в смысле, указанном в предыдущей сноске) автоматически порождает субъект-объектное деление мира: простое зеркальное отражение переживается в качестве «другого», создавая предпосылки для символической аутокоммуникации. Таким образом, наличие реального или воображаемого «другого», судя по всему, составляет необходимое условие возникновения субъект-объектного деления мира (см. упоминавшиеся выше книги Г. Ханта и А. Минделла). - Прим. пер.

73.

Я бы сказал (перефразируя идеи Мартина Бубера), что в этом примере присутствует сознание как интерсубъективно разделяемое знание мира объектов, но нет самосознания (self-consciousness): человек действует в мире объектов (или «человеческом пространстве мира»), но не относит к нему самого себя. В качестве сигнала, пробуждающего самосознание, выступает слово «ты», обращенное к нему как к «другому», которое позволяет ему стать в позицию «другого» по отношению к самому себе: оно инициирует его собственное «раздвоение» на объективное «я», принадлежащее к миру объектов и действующее в нем, и субъективное «я» — внутреннего субъекта опыта мира объектов и объективного «я». — Прим. пер.

74.

Здесь автор расходится и с моделью Уилбера, на которую он ссылается, и с представлениями современной психологии развития, согласно которым последовательные стадии развития образуют более или менее четкую иерархию. — Прим. пер.

75.

«Эгоистичный ген» — абсолютно консервативная (то есть никогда не считывающаяся) часть, составляющая у любых живых существ около 30% генетического материала клетки. Это открытие дало представителям социобиологии и социальной генетики повод утверждать, что все живые существа нужны только для сохранения и передачи потомству этого генетического материала. Некоторые ученые предполагают, что в отличие от так называемых «молчащих генов», которые, по мнению генетиков-эволюционистов, несут в себе запись предшествующей биологической эволюции, «эгоистичный ген» может содержать «план» будущей эволюции. Будь это так, появился бы веский довод в пользу происхождения жизни на Земле в результате «божественного замысла» или «космического посева». — Прим. ред.

76.

Основная идея социобиологии в том, что любые формы поведения живых существ (включая те, что лежат в основе формирования и сохранения семьи и общества, например альтруизм и сотрудничество) управляются стремлением к сохранению в поколениях тех генов, которые ответственны за наиболее полезные фенотипические признаки, способствующие повышению приспособляемости и выживания вида. — Прим. ред.

77.

Это не всегда так: например, высшая духовная цель восточного мистического христианства состоит в обожении всего мира, бодхисаттва посвящает себя просветлению всех чувствующих существ, к числу которых в буддизме относятся не только живые существа, но и минералы, и сама планета Земля, а вершиной духовного пути дзэн-буддизма является состояние недвойственности, в котором все в мире воспринимается как проявление божественного. — Прим. ред.

78.

В восточной философии три гуны — это три природы человека и всего сущего; их нельзя отождествлять с исходящими от них побуждениями. — Прим. пер.

79.

Дело не в компьютерах, а в программах, которые на них реализуются. Сейчас существуют эвристические самообучающиеся программы, способные создавать новые контексты. — Прим. пер.

80.

Для объяснения творчества вовсе не обязательно привлекать квантовые представления. Как уже говорилось, есть основания предполагать, что начальная стадия восприятия, а возможно, и мышления может происходить на бессознательном уровне в сфере образов (не только зрительных) по законам симметричной семиотики. Любому ощущению или любой идее (не важно, новой или хранящейся в памяти и составляющей часть контекста), в принципе, может соответствовать определенный образ; сознанию представляются только те восприятия или идеи, образы которых способны к взаимозамещению с образами контекста. В случае творчества некий новый образ (который мой покойный коллега и учитель Юлий Шрейдер назвал образом-организатором) начинает констеллировать вокруг себя другие образы ( в том числе, образы контекста) по принципу взаимодополнения (или частичного взаимозамещения). В результате такая констелляция образов может передавать смысл, который не передает ни один из образов в отдельности, создавая новый, более широкий контекст для символизации первоначального нового образа. Например, в науке творческая идея чаще всего рождается в результате синтеза идей из совершенно разных областей. Сознательный ум не способен на такой синтез — он просто знает, что это разные, никак не связанные друг с другом области. С другой стороны, бессознательный «образный семиозис» имеет дело со всем доступным опытом, независимо от его происхождения. Этот гипотетический механизм приложим к любому виду творчества, так как новый образ в равной степени может быть результатом чувственного (сознательного или бессознательного) восприятия, работы воображения, извлекающей из памяти сознательные или бессознательные содержания, или предварительной деятельности концептуального ума. Весь процесс чем-то похож на эмбриогенез — отсюда и название «образ-организатор» или «образ-росток», по аналогии с «организаторами» в биологии, о которых писал Уоддингтон. — Прим. пер.

81.

Можно сказать, что эго — это объективный аспект (или результат частичной объективации) самости. Чтобы действовать в объективном мире, самость сама должна быть его частью, что невозможно. Решением этой дилеммы становится отождествление с эго, однако когда такое отождествление становится исключительным, самость теряет контакт с субъективным миром непосредственной, в том числе телесной, осведомленности. Превосхождение эго, выход за пределы эго — это не полный отказ от эго (при котором самость не может действовать в объективном мире), а преодоление исключительного отождествления с эго, позволяющее иметь равный доступ к объективному и субъективному мирам. — Прим. пер.

82.

Сосредоточение на процессах сознательного ума-эго позволяет человеку осознать, что, будучи способен наблюдать их, он не тождествен им; то же относится к эмоциям, побуждениям и т. д. — Прим. пер.

83.

Курсив мой. Эти строки хорошо иллюстрируют то, что сказано в сноске 81. Эго существует только для самого себя — это не кто, а что, объект осознания. Субъект этого осознания — Самость, или Свидетель, существует не для самой себя (или не существует для самой себя), поскольку не может быть объектом. — Прим. пер.

84.

Оба термина означают «окончательное освобождение» — выход из цикла рождений я смертей («колеса сансары»), то есть из объективного мира. Согласно восточным религиям, после физической смерти самость остается в объективном мире и бесконечно возрождается. Чисто гипотетически самость может исключительно отождествляться со всем, о чем она осведомлена — в том числе, с любым аспектом трансцендентной реальности, или со всей этой реальностью в целом. Таким образом, «просветление» — обретение осведомленности о трансцендентной реальности — создает возможность для «окончательного освобождения». — Прим. пер.

85.

То есть к любви-агапе, любви-служению, но не к любви-эросу. Бхакти правильнее всего понимать как любовь-поклонение, о чем свидетельствует такое наставление из бхакти-йоги: не важно, чему или кому ты поклоняешься, важно делать это со всей силой любви, на которую ты способен. Современному «цивилизованному» человеку трудно понять такое состояние, поскольку он понимает любовь преимущественно как эрос, ориентированный на обладание, а не как агапе. — Прим. пер.

86.

На самом деле, в католицизме используются все три пути. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы. — Прим. пер.

87.

Это парафраз известного дзэнского коана «Обладает ли пес природой Будды». — Прим. пер.

88.

Анна Вайз, использующая для исследования волновой биоэлектрической активности мозга метод биологической обратной связи, полагает, что именно сочетание альфа- и тета-активности характеризует подлинное медитативное состояние. Она связывает бета-активность с сознательным мышлением и называет альфа-активность «мостом к подсознательному уму», позволяющим достигать осознания содержаний глубинного бессознательного, связанного с тета-активностью. Об этом можно будет прочитать в ее книге «Пробуждение ума», которая в настоящее время готовится к публикации в Издательстве Трансперсонального Института. — Прим. пер.

89.

Здесь, как и в описанном выше эксперименте Тони Марсела, возможно объяснение без привлечения квантовых понятий. При обычном восприятии первая буква воспринимается как геометрический символ (иероглиф), и сравнение с ней последующей пары букв происходит на бессознательном уровне параллельного «образного семиозиса». Сосредоточение на этой букве сознательного внимания приводит к ее восприятию в качестве элемента языка, что 1) стимулирует переход к последовательному модусу переработки информации, и 2) порождает поток мыслей о словах, частью которых она могла бы быть. Если последующая пара состоит из тех же букв, это не вносит ничего нового. Но если пара состоит из других букв, то они тоже воспринимаются и перерабатываются в последовательном модусе, порождая свой поток ассоциаций, который взаимодействует с первым, в результате чего время реакции значительно возрастает. — Прим. пер.

90.

В действительности, экспериментально показано, что человек не может одновременно удерживать в сознании больше шести цепочек мыслей. Однако при медитации на мантре, судя по всему, важно не только сосредоточение внимания, но и так называемое явление «семантического насыщения», которое состоит в том, что при многократном прочтении, либо устном или мысленном повторении текста, он перестает восприниматься как текст и превращается в своеобразный иероглиф, побуждающий к поиску скрытого за ним смысла, не выразимого в языке. Существуют два типа символизации опыта, которые Сьюзен Лангер в своей книге «Философия в новом ключе» (М., Республика, 2000) назвала дискурсивным («репрезентативным») и экспрессивным («презентативным»), В первом из них (например, в языке) мы как бы видим «сквозь» слово его значение; во втором (например, в музыке) сами свойства средства выражения передают потенциально многозначный смысл. Поэтому звук мантры может восприниматься как музыкальная фраза, возможный смысл которой недоступен сознательному уму, оперирующему значениями, что приводит к переносу внимания на непосредственное чувственное осознание; в медитации это называется «поглощенностью». - Прим. пер.

91.

С другой стороны, по мнению Мида (Mead), само человеческое сознание имеет диалогическую природу и основывается на способности человека ставить себя на место другого. С этой точки зрения эго, как «объективная самость», представляет собой результат принятия позиции «другого» по отношению к самому себе. Подробнее об этом можно прочитать в упоминавшейся выше книге Г. Ханта «О природе сознания...». - - Прим. пер.

92.

В христианстве эта ситуация создает неразрешимую моральную дилемму, подробному анализу которой посвящена книга датского религиозного философа XIX в. С. Кьеркегора «Страх и трепет». Кьеркегор называет эту дилемму «религиозной отменой этики» и полагает, что она может быть разрешена только путем «скачка веры», то есть, по терминологии Госвами, «акта внутреннего творчества». — Прим. пер.

93.

Кьеркегор называл человека, достигшего этой стадии, «рыцарем веры». Однако, как справедливо указывает К. Уилбер («Око Духа», М., ACT, 2002), необходимо помнить, что в обществе этическое и духовное развитие происходит неравномерно и что правильность действий «рыцаря веры» оценивается с точки зрения морали среднего уровня развития. Кьеркегор не дает внятного решения этой проблемы, поскольку остается верным трактовке послания Христа как проповеди индивидуального спасения. С другой стороны, восточная духовная философия предлагает кардинальное решение — путь бодхисаттвы, отказ от индивидуального спасения ради спасения всех других, На более мирском уровне это означает, что целью и условием духовного роста человека должен быть духовный рост других. — Прим. пер.

94.

Примером такого превосхождения может быть христианский мистик Мейстер Экхарт, который говорил, что когда он переживает духовный опыт, у него нет никакого Бога, но, возвращаясь к обыденной жизни, он снова становится верующим христианином. — Прим. пер.

95.

Добавим к этому, что в мистической традиции Восточного христианства — исихазме — в качестве высшей цели духовного пути провозглашалось «соработничество с Богом» в теодицее — обожении всего мира. — Прим. пер.

96.

Это достаточно вольная интерпретация мифа о путешествии героя. Согласно Кэмпбеллу, героя побуждает к путешествию вовсе не «мучительное переживание отделенности от мира», а некий внутренний зов, который с рациональной точки зрения может быть назван «жаждой приключений», а в действительности, в чем-то подобен «шаманской болезни». Это то же самое побуждение к превосхождению своего эго, которое сегодня заставляет людей в одиночку переплывать океан или подниматься на недоступные вершины (как пел Визбор: «Отыщешь ты в горах победу над собой»). До того как герой услышит этот зов, он может быть вполне благополучным и довольным жизнью человеком, но, услышав его, он не может не последовать ему. — Прим. пер.

97.

Как известно, Гаутаму побудило к его исканиям осознание неизбежности старости, болезни и смерти в этом мире; поначалу им руководило желание личного спасения, и лишь пережитое им просветление (а вовсе не нирвана, как пишет Госвами, поскольку из нирваны нельзя вернуться) позволяет считать его духовный путь подлинным «путешествием героя». — Прим. пер.

98.

Как и в случае этического действия, общество, в которое герой приносит знание, обретенное в своем путешествии, интерпретирует их со своего среднего уровня развития. Знание, ведущее к смене парадигмы, будет просто отвергнуто либо понято неправильно. Духовное знание, которое принес Иисус из своего «путешествия героя», хотя и сыграло свою социальную объединительную роль, однако было интерпретировано мифологически, и, по существу, лишь видоизменило и укрепило парадигму монотеизма как религии откровения — иными словами, подлинный духовный рост остался прерогативой лишь самого Иисуса — «единорожденного Сына Божия». — Прим. пер.

99.

Теологическая сильная формулировка антропного принципа гласит: Вселенная создана ради человека. Согласно классической физической формулировке, мировые константы таковы, что делают возможным возникновение жизни и человека. Сильная эпистемологическая формулировка утверждает, что поскольку мир исследует человек, то открываемые им законы мира не могут противоречить его существованию. — Прим. пер.

100.

Согласно теореме Белла, «никакая теория локальных скрытых переменных не может быть более полной, чем квантовая механика». — Прим. пер.

101.

В психологии — часть психики, в отношении которой у человека нет сознательной осведомленности. Человек всегда непосредственно осведомлен о текущем состоянии дел внутри и снаружи, но эта осведомленность в силу тех или иных причин (подавления, маргинализации и т. п.) не достигает сознательного ума. — Прим. пер.

102.

Бихевиоризм утверждает, что предметом психологии может быть только объективно наблюдаемое поведение человека. - Прим. пер.

103.

Бом был учеником де Бройля и последователем Эйнштейна. Он предложил рассматривать квантовые объекты как абсолютно упругие шарики, сопровождаемые «пилот-волной», считая корпускулярно-волновой дуализм физически реальной характеристикой квантовых объектов. Позднее Бом сформулировал теорию реальности как холодвижения, или динамической голограммы, образованной интерференцией квантовых волн. — Прим. пер.

104.

Тем не менее, согласно классической формулировке Копенгагенской интерпретации, квантовая физика устанавливает только соотношения между наблюдениями квантовых объектов, и ничего не говорит о поведении этих объектов в промежутке между наблюдениями. Развитием этой трактовки (а также интерпретации Бома) стала предложенная Джеффри Чью теория S-матрицы, описывающая последовательные наблюдения квантовых объектов как входные и выходные параметры «черного ящика», соотношения между которыми устанавливаются с помощью математических формул для абсолютно упругого рассеяния. — Прим. пер.

105.

Главная формула квантовой механики — уравнение Шредингера — описывает движение квантовых объектов как распространение волн вероятности в пространстве комплексных чисел. — Прим. пер.

106.

Одним из следствий теоремы Гёделя является то, что в любой достаточно большой системе возникает свойство самоописания. В математическом выражении это соответствует тому, что граничные члены достаточно большого множества сами не принадлежат к этому множеству (одна из формулировок теоремы Гёделя). — Прим. пер.

107.

Согласно классическому определению: тамас — состояние бездействия и неведения; раджас — состояние активности, динамизм и творчество; саттва — чистое, незагрязненное качество, состояние света и гармонии. — Прим. пер.

108.

Распространенное заблуждение. Демокрит утверждал, что все сущее состоит из атомов, движущихся в пустоте, но он имел в виду не атомы материи, а атомы опыта. — Прим. пер.

109.

Принцип дополнительности носит универсальный характер и применим не только к квантовым объектам. Девиз на нобелевском гербе Н. Бора гласил: «Противоположностью тривиальной истины является ложь, но противоположностью глубокой истины может быть столь же глубокая истина». По мнению Бора, дополнительность относится не к свойствам самих квантовых объектов, а к нашим методам их описания. — Прим. пер.

110.

Дуализм ума и мозга (как частный случай дуализма материи и сознания) принципиально возможен, если материя (или энергия) и сознание представляют собой аспекты более фундаментальной реальности. Например, в кашмирском шиваизме Шива (сознание) и Шакти (энергия) считаются аспектами Брахмы. Недавние достижения в области квантовой космологии позволяют предполагать, что кандидатом на роль фундаментальной реальности может быть так называемое «скалярное поле». — Прим. пер.

111.

Математическая теория игр находит применение в некоторых областях науки. — Прим. пер.

112.

Строго говоря, идеализм — это любая философия, которая считает сознание (ум, идеи) первичным, а материю вторичной. — Прим. пер.

113.

Согласно теории измерения, границу между квантовым объектом и макроскопическим измерительным прибором можно переносить сколь угодно далеко в макромир, включая в квантовое описание прибор, лабораторию, всю планету или даже всю Вселенную, — тем не менее редукция квантового состояния происходит только при переходе от квантового к макроскопическому описанию. — Прим. пер.

114.

Эта идея основана на предложенной Бором планетарной модели атома, в которой считалось, что электроны вращаются вокруг ядра по стационарным орбитам. В настоящее время говорит о распределении электронной плотности вокруг ядра по орбиталям ~ теоретическим кривым или поверхностям, для которых вероятность обнаружения электрона максимальна. Таким образом, квантовый скачок представляет собой не «перескок» электрона с одной орбиты на другую, а изменение вероятности его обнаружения на той или иной орбитали, то есть распространение волны вероятности. — Прим. пер.

115.

Отличительной особенностью Копенгагенской интерпретации является идея «коллапса» или редукции волновой функции квантового объекта при его измерении, которая породила так называемую «проблему измерения» и гипотезу о роли сознательного наблюдателя. Внимательное изучение сочинений и высказываний Бора дает основание предполагать, что он считал редукцию волновой функции не физическим процессом, а следствием смены уровней описания. — Прим. пер.

116.

Главными научными заслугами Маслоу считаются предложенная им иерархия человеческих потребностей, а также исследования «пиковых переживаний». — Прим. пер.

117.

В строгом смысле — философия, которая постулирует существование одной фундаментальной реальности, будь то сознание, материя или что-то еще. Согласно нейтральному монизму, сознание и материя представляют собой аспекты (или ипостаси) некой более фундаментальной реальности. Нейтральный монизм допускает двойственность или даже тройственность аспектов или ипостасей (инь и ян в даосизме, сознание и энергия в шиваизме, Отец, Сын и Дух в христианстве). — Прим. пер.

118.

Согласно «Общей семантике» Коржибского и теории сознания, которую развивает Арнольд Минделл, объекты эмпирической реальности — это не «вещи», а «ярлыки», которые наш сознательный ум навешивает на непосредственно воспринимаемые нами сущности. — Прим. пер.

119.

Awareness — букв, «осведомленность» = непосредственная (без участия понятийного ума) осведомленность о некотором состоянии дел, например о телесном ощущении. — Прим. пер.

120.

Планк первым предположил, что физическое действие имеет дискретный характер и состоит из минимальных порций, которые он назвал квантами. - Прим. пер.

121.

Точнее, в результате распада ядро атома одного элемента превращается в ядро атома другого элемента с меньшим атомным весом. Естественный радиоактивный распад может сопровождаться испусканием альфа-частиц, бета-частиц и гамма-излучения. — Прим. пер.

122.

В более широком смысле — самоотражение (или самоописание), присущее любым сложным системам. — Прим. пер.

123.

Точнее, субъект осознания как непосредственной осведомленности, поскольку в едином сознании — не важно, квантовом или нет — не может быть субъектов или объектов. — Прим. пер.

124.

Одна из гун, или элементов человеческой природы.

125.

Сэр Джон Экклз удостоен рыцарского звания за выдающиеся достижения в исследованиях мозга. Он обнаружил в новой коре уникальные анатомические структуры, которые назвал «модулями», и высказал предположен и», что модули языковых зон новой коры могут играть опосредующую роль во взаимодействии мозга и сознания на квантовом уровне. — Прим. пер.

126.

Теория хаоса, наряду с теорией сложности, составляет часть общей теории систем, математически описывающей спонтанную эволюцию любых сложных систем. Теория систем лежит в основе современной кибернетики и информатики, эволюционной биологии, экологии, метеорологии, социологии и многих других дисциплин. — Прим. пер.

127.

Открытое Эйнштейном явление фотоэффекта стало началом революции в физике, поскольку демонстрировало корпускулярную природу света (то есть то, что свет состоит из частиц — фотонов). — Прим. пер.

128.

В свои зрелые годы Шрёдингер был приверженцем индийской философии веданты и изложил свои взгляды в замечательной книжке «Мое мировоззрение», сравнительно недавно изданной в русском переводе. Ранние материалистические взгляды Шрёдингера изложены в его давно переведенной на русский язык книге «Что такое жизнь с точки зрения физики?». -- Прим. пер.

129.

В психологии — объективное «я», с которым человек отождествляется и считает его субъектом всех своих мыслей, чувств и действий. — Прим. пер.

130.

Эйнштейн с самого начала отрицательно относился к вероятностной интерпретации квантовой механики. Будучи материалистом и реалистом, он говорил: «Бог не играет в кости!» Его полемика с Бором по этому вопросу продолжалась несколько лет и породила много ценных идей с обеих сторон, по существу, положив начало двум соперничающим школам в теоретической физике. — Прим. пер.

131.

Юнг интересовался новой физикой и сотрудничая с физиком Вольфгангом Паули. Это направление работ Юнга продолжили его ближайшая соратница Мария Луиза фон Франц и ее ученик Арнольд Минделл. — Прим. пер.

Амит Госвами.

Оглавление.

Самосознающая вселенная. Как сознание создает материальный мир. ЧАСТЬ I. Объединение науки и духовности. ГЛАВА 1. ПРОПАСТЬ И МОСТ. ГЛАВА 2. СТАРАЯ ФИЗИКА И ЕЕ ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ. Классическая физика и материальный реализм. Можем ли мы построить сознательный компьютер? ГЛАВА 3. КВАНТОВАЯ ФИЗИКА И КОНЧИНА МАТЕРИАЛЬНОГО РЕАЛИЗМА. Планк совершает первый квантовый скачок. Фотоны Эйнштейна и атом Бора. Корпускулярно-волновой дуализм. Волны материи. Волны вероятности. Принцип неопределенности Гейзенберга. Сомнительные фантазии. Двойственность волна-частица и квантовое измерение. Принцип дополнительности. Принцип соответствия. Копенгагенская интерпретация. Преодоление материального реализма. ГЛАВА 4. ФИЛОСОФИЯ МОНИСТИЧЕСКОГО ИДЕАЛИЗМА. Мистицизм. Религия. Идеалистическая метафизика для квантовых объектов. Наука открывает трансцендентное. ЧАСТЬ II. ИДЕАЛИЗМ И РАЗРЕШЕНИЕ КВАНТОВЫХ ПАРАДОКСОВ. ГЛАВА 5. ОБЪЕКТЫ, НАХОДЯЩИЕСЯ ОДНОВРЕМЕННО В ДВУХ МЕСТАХ, И СЛЕДСТВИЯ, КОТОРЫЕ ПРЕДШЕСТВУЮТ СВОИМ ПРИЧИНАМ. Двухщелевой эксперимент. Эксперимент отложенного выбора. ГЛАВА 6. ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ КОШКИ ШРЁДИНГЕРА. Идеалистическое решение. Вопросы в адрес идеалистического решения. Парадокс друга Вигнера. Котелок, за которым следят, все же кипит. Когда завершается измерение? Принадлежит ли кошка к квантовому или классическому миру? Парадокс Рамачандрана. Когда завершается измерение? (Резюме). Необратимость и стрела времени. Девять жизней. ГЛАВА 7. Я ВЫБИРАЮ, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я ЕСТЬ. Эксперименты с бессознательным восприятием. ГЛАВА 8. ПАРАДОКС ЭЙНШТЕЙНА-ПОДОЛЬСКОГО-РОЗЕНА. Доказательство не локальности: эксперимент Аспекта. Теорема Белла: погребальный звон по материальному реализму. Физика становится связующим звеном с психологией. Дальновидение как нелокальный квантовый эффект. Переживания выхода из тела (внетелесный опыт). ГЛАВА 9. ПРИМИРЕНИЕ РЕАЛИЗМА И ИДЕАЛИЗМА. Можно ли примирить теорию множественных миров с идеализмом? Как идеалистический космос может создавать видимость реализма? ЧАСТЬ III. САМОТНЕСЕНИЕ: КАК ОДНО СТАНОВИТСЯ МНОГИМ. ГЛАВА 10. ИССЛЕДОВАНИЕ ПРОБЛЕМЫ УМ-ТЕЛО. ГЛАВА 11. В ПОИСКАХ КВАНТОВОГО УМА. Идеализм и квантовый ум-мозг. Возвращаясь к данным Тони Марсела. Квантовый функционализм. Ум-мозг — и квантовая система, и измерительный прибор. Квантовое измерение в уме-мозге: сотрудничество квантового и классического. ГЛАВА 12. ПАРАДОКСЫ И СЛОЖНЫЕ ИЕРАРХИИ. Возвращение к кошке Шрёдингера. ГЛАВА 13. «Я» СОЗНАНИЯ. Возникновение эго. Классическая и квантовая самость. Любовь к классической механике: притча. ГЛАВА 14. ОБЪЕДИНЕНИЕ ПСИХОЛОГИЙ. Характеристики, связанные с опытом «я». Интенционапьность, самоосознание и рефлексивность. Опыт эго. Внимание и сознательно направляемые действия. Опыт надличностной (трансперсональной) самости. Неявный опыт самости. Выбор и свободная воля. Переживания, относящиеся к бессознательному. Спектр самосознания. Уровень эго. Уровень буддхи. ЧАСТЬ IV. ВОЗВРАЩЕНИЕ ОЧАРОВАНИЯ. ГЛАВА 15. ВОЙНА И МИР. Единство в разнообразии. От простой к сложной иерархии. С чего начать? ГЛАВА 16. ВНЕШНЕЕ И ВНУТРЕННЕЕ ТВОРЧЕСТВО. Творческая встреча. Творческое переживание «эврика». Внешнее и внутреннее творчество. Внутреннее творчество. Стадии взрослого развития. ГЛАВА 17. ПРОБУЖДЕНИЕ БУДДХИ. Джняна: пробуждение к реальности. Медитация. Исследования медитации. Свобода в медитации: карма-йога. Опыт «эврика!» внутреннего творчества. Пробуждение любви: бхакти-йога. Отношения между мужчиной и женщиной. ГЛАВА 18. ИДЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ЭТИКИ. Категорический императив Канта. Позиция материального реализма: утилитаризм. Идеалистическая этика. Почему я морален? Три стадии идеалистической этической практики. ГЛАВА 19. ДУХОВНАЯ РАДОСТЬ. Путешествие героя. СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62. 63. 64. 65. 66. 67. 68. 69. 70. 71. 72. 73. 74. 75. 76. 77. 78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85. 86. 87. 88. 89. 90. 91. 92. 93. 94. 95. 96. 97. 98. 99. 100. 101. 102. 103. 104. 105. 106. 107. 108. 109. 110. 111. 112. 113. 114. 115. 116. 117. 118. 119. 120. 121. 122. 123. 124. 125. 126. 127. 128. 129. 130. 131.