Сборник " ".

Меч генерала Бандулы.

Глава первая.

в которой речь пойдет о событиях, происшедших задолго до начала нашей повести, а именно в 1824 году, когда Англия начала завоевание Бирмы. Не будь этих событий, не было бы и самой повести.

1. Последний выстрел лазутчика.

На скрипучих деревянных мостках стояли бирманские солдаты. Когда причаливала лодка с того берега, они осматривали ее груз и обыскивали пассажиров.

С океана налетал порывами прохладный ветер, и пламя факелов металось над берегом. Дым клочьями летел к реке, и поэтому солдаты не заметили, как небольшая плоскодонка проскользнула мимо мостков и причалила выше по течению, там, где к самому берегу подходили заросли кустов.

Гребец осторожно сложил на дно весла, обернутые тряпками, потом вылез на берег и подтянул лодку повыше, так что она почти вся скрылась в ветвях.

С минуту он постоял, прислушиваясь. Ветер доносил шум военного лагеря — звон упряжки, голоса, тяжелые вздохи боевых слонов, перестук барабана, пронзительный скрип повозок, протяжный гул шанской песни. Поблизости же, в кустарнике, было тихо. Появление человека заставило смолкнуть мычавших лягушек и беспокойных ночных птиц. Только летучие мыши чиркали крыльями над головой да надоедливо звенел комар, который никак не решался напасть на пришельца.

Человек привычно поправил лоунджи — бирманскую мужскую юбку. Юбка была подхвачена широким ремнем, из-за которого торчала рукоять небольшого пистолета. Это был дорогой пистолет. Если бы не темнота, можно было бы разглядеть перламутровую инкрустацию на рукояти и тонкую резьбу на стволе. Три года назад он снял пистолет с убитого индуса.

Коричневая бирманская куртка, потрепанная и не очень чистая, треснула на спине и была заштопана редкими, неровными стежками. Волосы были собраны на затылке в тугой пук, лицо казалось темным, как у крестьянина, которому приходится проводить дни под солнцем, на рисовом поле.

Этот человек на первый взгляд мог показаться бирманцем, но бирманцем он не был. Его выдавали рост, светлые голубые глаза и крупный прямой нос. Бурая краска на лице легла неровно — видно, человек спешил, отправляясь в путешествие по реке. Черный парик чуть сдвинулся на лбу, обнаружив корни русых волос. Но эти мелочи не играли в темноте никакой роли. Лейтенант Уинфри не собирался предоставлять кому бы то ни было возможность рассматривать себя в упор.

Уинфри тихо свистнул, подражая птице би-бин. Вряд ли свист был слышен дальше чем за двадцать шагов. Но тут же за его спиной кто-то прошептал:

— Вы не опоздали, Уинфри.

— А, это вы? Отдаю вам должное — крадетесь, как пантера.

— Иначе бы не выжил. Что нового в армии?

— Не знаю. Два дня провалялся в лихорадке. Хотел, чтобы послали сегодня кого-нибудь другого, но полковник Кемпбелл волнуется. Это правда, что Бандула готовит наступление?

Тот, кого сравнили с пантерой, осторожно переступил с ноги на ногу. Он был ростом ниже Уинфри, значительно уже в плечах, голос его от волнения срывался.

— Это очень опасное место, — прошептал он, приближая губы к уху разведчика. — Совсем рядом стоит свежий отряд. Из Таунгу.

— Ничего. Скоро наши свидания кончатся. Я имею в виду тайные свидания. Так вы не сказали мне о наступлении.

— Не знаю. Ничего не знаю. Меня же не приглашают на военный совет.

— А если подумаете?

Несколько секунд собеседник не отвечал. Неподалеку всхрапнула лошадь. Неподвижность съежившейся фигурки смутила Уинфри. Ему передался страх, полностью охвативший маленького человека.

— Ну-ну, — сказал Уинфри. — У всех нервы не в порядке. Нас никто не слышит.

— Вы не представляете, как они казнят изменников, — раздался в ответ тихий шепот. — И я… и мне кажется, что за мной кто-то шел от самого лагеря.

— Кемпбелл просил передать вам его личную благодарность за верную службу короне. Вы можете быть уверены, что вас не забудут.

— Так сказал сам полковник?

— Что же, я придумал, что ли?

По правде говоря, Уинфри все придумал. Наоборот, командующий английским отрядом выразил свое неудовольствие пассивностью «нашего человека в лагере бирманцев».

— Итак, — снова заговорил Уинфри, — что вы можете сказать о наступлении?

— Солдатам выдали сегодня вдвое больше риса и рыбы. Вечером подошел последний араканский полк. К утру будут обозы. Они сейчас переправляются через реку.

— Видел. Еще что?

— Сам генерал Бандула проверял сегодня артиллерию.

— И как?

— Некоторым пушкам по двести лет. Одна разорвалась.

— А мы сегодня никак не могли понять, что за взрыв у бирманцев.

Уинфри улыбнулся, и маленькому человечку показалось, что зубы его светятся так, что их видно из лагеря. Ему захотелось попросить Уинфри, чтобы тот закрыл рот, но он не посмел и продолжал:

— А сейчас Бандула собрал к себе всех командиров полков и артиллеристов.

— Где?

Эта новость показалась Уинфри интереснее всех предыдущих.

— В своем доме. В монастыре. Но туда не подойти. Вокруг стоят гвардейцы. Я не пойду туда.

— Мы пойдем вместе, — сказал Уинфри.

— Вы сошли с ума, лейтенант! Нас поймают!

Но Уинфри уже не слушал его.

— Можно подойти к самому дому?

— Ни в коем случае, — быстро ответил маленький человек. — Я же говорю, там гвардейцы.

— Послушайте, — резко сказал Уинфри, — мы здесь на войне. И я и вы — все мы. Если бирманцы и вправду собираются перейти в наступление и мы не будем этого знать, нас могут разбить, вышвырнуть в море. Мы и так уже потеряли треть солдат в стычках и от болезней. Госпитали переполнены. Мадрасские сипаи дважды пытались взбунтоваться. Два наших батальона ушли на лодках в сторону Пегу. Они могут не вернуться к завтрашнему утру. А вы все твердите — страшно. Мне тоже страшно. Где дом Бандулы? Ведите меня, и попрошу без фокусов. Если что-нибудь случится со мной, спуститесь на лодке к нашему лагерю, расскажите обо всем самому Кемпбеллу. Ну, показывайте дорогу.

— Может быть, я сам к утру все разузнаю. И пришлю слугу с запиской…

Но Уинфри не слушал. Он пошел вперед, к лагерю, и его спутнику не оставалось ничего другого, как догнать англичанина и показать ему тропинку, ведущую к холму.

На опушке они остановились. Многочисленные костры бирманской армии рождали красное зарево над равниной. Лагерь ложился спать, но, если присмотреться, можно было увидеть, как черные тени перекрывают огни костров и снова тают в ночи. За неосвещенной нейтральной полосой тянулась звездная цепочка — английские костры. Цепочка казалась далекой, куда дальше, чем была в действительности, и лейтенанту Уинфри вдруг захотелось броситься туда, к спасительным маленьким огонькам, хранящим его палатку, его койку, его Библию на снарядном ящике у койки, письмо, придавленное подсвечником. Но, перед тем как вернуться к далеким огонькам, ему надо было пройти тропинку…

Впереди, шагах в двухстах, провалами в небе чернели силуэты манговых деревьев, окружавших старый буддийский монастырь. Монастырь был покинут лет пятьдесят назад, во время войны с монами, и в его высоких каменных зданиях жили только змеи и хамелеоны, выбегавшие погреться на шлифованные плиты дорожки. Недавно самый большой дом привели в порядок, выгнали из него белок и насекомых, постелили циновки и притащили из соседней деревни низкие круглые столы. Там остановился генерал Бандула, командующий бирманской армией.

Генерал прибыл к войскам всего месяц назад. До этого армией командовали по очереди два дяди короля Бирмы — Баджидо. Им король, человек подозрительный и жестокий, доверял больше, чем известному полководцу, которого, на его взгляд, слишком любила армия.

Но англичане, неожиданно высадившиеся под Рангуном, быстро разбили королевских родственников, захватили город и великую пагоду Шведагон, и насмерть перепуганный успехами иноземцев король призвал Бандулу. Это надо было сделать куда раньше, но Баджидо слишком долго не мог поверить, что английский отряд способен победить его армию. Он и слышать не хотел о том, что у англичан много пушек, что ружья их стреляют втрое дальше, чем бирманские.

Теперь же сезон дождей кончился, и удобное время для отпора англичанам было упущено. Со дня на день они могли перейти в наступление. И генерал Бандула решил их опередить — это был его последний шанс.

— Опасно, Уинфри, очень опасно, — продолжал нашептывать маленький человек. — Придется двести ярдов пройти по открытому месту. Нас могут поймать. Неужели вы думаете, что ваш бирманский маскарад кого-нибудь обманет?

— Ну хорошо! — огрызнулся Уинфри. — Идите в пяти шагах впереди и, если что-нибудь случится, делайте вид, что видите меня впервые в жизни. Устраивает?

— Если вы так полагаете…

— Только не убегайте далеко, а то я заблужусь.

— Да нет, что вы! — И человечек заспешил вперед.

— Не забывайте, что вы гуляете, — догнал его злой шепот.

Он не ответил. Он быстро прошел полторы сотни шагов, с ужасом и надеждой глядя, как приближаются и растут купы деревьев. Деревья обещали защиту, но в то же время там, в роще, к нему присоединится Уинфри, и если что-нибудь случится… Он искренне пожелал, чтобы Уинфри потерял его в темноте, чтобы Уинфри схватили…

Они благополучно добрались до первых деревьев. Маленький человек заметил, что Уинфри вынул кинжал.

— Не смейте, это нас погубит!

Уинфри ничего не ответил, и только в темноте снова блеснули его зубы.

— Где дом? — спросил он.

— Вон там, свет горит.

Перебегая от дерева к дереву, путаясь в колючках и высокой траве, лазутчики добрались до затерявшейся в кустах изгороди. Они забились в узкую щель между сросшимися стволами деревьев. Мимо, совсем рядом, напевая что-то веселое, прошел часовой. Он остановился у дерева и окликнул напарника. Тот отозвался не сразу.

— Что он сказал? — спросил Уинфри, когда часовой отошел подальше.

— Он… он сказал, что прохладная ночь. А второй спросил, нет ли у него табака… И говорите тише, а то тут все слышно на сто ярдов вокруг.

— А вы не лижите мне ухо. Я и так слышу. Ну-ка, помогите мне перелезть.

Уинфри мог это сам отлично сделать, но ему хотелось заставить своего спутника принять участие в их совместных действиях. Когда человек занят делом, он меньше боится.

— Следуйте за мной, — шепнул Уинфри и, пригнувшись, пробрался кустами почти к самому окну дома Бандулы.

Теперь от окна его отделяла только неширокая дорожка, по которой время от времени, позвякивая саблей, проходил часовой. Уинфри присел на корточки и чуть раздвинул ветви перед лицом. Он был уверен, что часовой его не увидит, даже если станет прямо перед кустами. Позиция была надежной. И оттого, что путешествие к дому бирманского генерала оказалось таким несложным и так хорошо окончилось, Уинфри даже вспомнил, что ему хочется курить. К сожалению, этого он себе позволить не мог.

Широкое окно в зал было открыто. Генерал Бандула, невысокий светлокожий бирманец средних лет, сидел на циновке лицом к Уинфри. Когда он говорил, усы его забавно шевелились. Перед Бандулой стоял невысокий столик с разложенной на нем картой. Остальные офицеры сидели вокруг и внимательно слушали генерала. Военный совет бирманской армии не производил внушительного впечатления — офицеры были одеты по-домашнему, в лоунджи и разноцветные куртки. Никто не был вооружен. Среди членов совета было два европейца. Об одном Уинфри слышал — это был богатый армянский купец, который ведал в бирманской армии снабжением. Второго, высокого, светловолосого, с красным от ядовитого тропического солнца лицом и выцветшими бровями и ресницами, Уинфри не знал. «Интересно, кто он», — подумал Уинфри и тут же понял, что его спутника рядом нет. Уинфри даже не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в этом.

— Эй, — сказал он в тишину зарослей. Но осекся, потому что услышал, как поскрипывает песок под ногами приближающегося часового.

«Удрал, — подумал Уинфри. — Вот подлец! Конечно, удрал. Надо было гнать его перед собой, как скотину. Ну, я ему покажу, когда вернусь! Я ему покажу!».

Уинфри был зол. Его знания бирманского языка было недостаточно, чтобы понять, о чем совещаются бирманские офицеры. А ведь почти каждое слово доносилось до кустов. И почти каждое было непонятным. «Я ему покажу! — бормотал про себя Уинфри, отлично понимая, что отправиться сейчас на розыски спутника, который уже надежно спрятался подальше от опасного места, — безумие. — Я ему покажу!» И сознание собственного бессилия распаляло Уинфри. О чем они говорят? Может, подстеречь одного из офицеров, когда они будут расходиться с совета, и утащить его в свой лагерь? Но как сделать это в одиночку? Да и если похищение пройдет удачно, все равно бирманец может ничего не рассказать.

Опять мимо прошагал часовой, и на мгновение его силуэт закрыл окно. Уинфри захотелось чихнуть. Почему-то всегда хочется чихнуть, когда этого делать ни в коем случае не следует.

Он опустил ладонь на рукоять пистолета. Да, пожалуй, так будет вернее всего. Но перед тем как вынуть оружие, Уинфри мысленно повторил весь путь от лодки до монастыря. Он не собирался умирать. Сразу после выстрела надо будет добежать до ограды, пересечь манговую рощу, и там самое трудное — двести ярдов до прибрежного кустарника. Шансы есть. Он неплохой бегун. На помощь ему должны прийти темнота и суматоха.

Уинфри достал из-за пояса пистолет и отвел курок. Рукоять с одной стороны была теплой, с другой — холодила ладонь. Теперь надо подождать, пока часовой отойдет подальше. О втором часовом он предпочитал не думать. Полковник Кемпбелл должен оценить его находчивость. Убийство Бандулы, пожалуй, единственный способ остановить завтрашнее наступление. Бандула не только опытный генерал — он авторитет, который поддерживает бирманскую армию после нескольких поражений.

Часовой скрылся за углом здания.

«Ну…» — сказал себе Уинфри, поднял пистолет и не спеша прицелился. Вряд ли удастся выстрелить второй раз.

И, уже нажимая на курок, не в силах остановить палец, Уинфри понял, что выстрел его не достигнет цели: офицер в синей куртке внезапно наклонился над столом, показывая что-то на карте, и заслонил собой Бандулу.

Выстрел грохнул так громко, что казалось, выстрелила пушка. Стая ворон с криками поднялась с дерева, над головой заметались летучие мыши. Офицер в синей куртке медленно опустился на стол. Остальные стояли замерев, как бы еще не понимая, что же случилось.

И тут же все пришло в движение. Топот часовых, взрыв голосов внизу, в лагере, суматоха в комнате…

Уинфри рванулся к ограде, запутался в кустах, потратил три секунды на то, чтобы освободиться от колючек, и эти три секунды решили его судьбу.

Краснолицый блондин выпрыгнул в окно и, вырвав ружье у подбежавшего часового, бросился вслед за англичанином. Он видел, как трепетали кусты. Он далеко обогнал остальных и за изгородью, в манговой роще, различил темную тень, рывком перебегавшую от ствола к стволу.

Выстрел застиг Уинфри в тот момент, когда он покинул укрытие рощи и, освещенный вышедшей луной, петлял по склону холма. Уинфри остановился, будто налетел на невидимое препятствие, потом, шатаясь, сделал еще два шага и рухнул в черную траву…

Вслед за стрелявшим к Уинфри подбежали часовые. Разбуженные солдаты перекликались, звенели оружием.

— Принесите свет. — Блондин нагнулся над телом Уинфри.

От дома приближалась процессия с факелами. Впереди шел сам Бандула. Телохранители прикрывали генерала с боков, обнажив длинные мечи.

Солдаты расступились, пропуская генерала.

— Кто этот человек? — спросил Бандула. — Он одет в нашу одежду, но не бирманец. Кто его знает?

Никто не ответил.

— Наверное, феринджи, англичанин, — сказал Бандула, наклоняясь над трупом и повернув к себе голову Уинфри. — Молодой и смелый. Стрелял в меня.

— Тут могут быть и другие, — сказал один из офицеров.

— Если были, то убежали. Вернее всего, он был не один. Кто-то показал ему путь к дому. Позовите Роджерса.

Но переводчика Роджерса не пришлось звать. Он, полуодетый, заспанный, как раз подбежал к толпе.

— Я здесь, — сказал он. — Что случилось?

— Роджерс, ты никогда не видел этого человека? — спросил Бандула. — Ты же бывал в английском лагере с моими письмами.

Роджерс несмело приблизился к Уинфри. Тонкий, продранный на локтях халат не спасал от ночной прохлады. Роджерс дрожал и всеми силами пытался скрыть дрожь, чтобы кто-нибудь не подумал, что он боится.

— Нет, — сказал он наконец, — я никогда не видел этого человека.

2. Награда.

Когда часа через два окончилось так неожиданно прерванное совещание, Бандула приказал Ивану остаться.

— Ты храбрый солдат, — сказал генерал, приглашая Ивана сесть. — Если бы не ты, он бы убежал и полковник Кемпбелл узнал кое-что, чего знать ему не положено. Ты не боялся, что он подстережет тебя и убьет? У него мог оказаться второй пистолет.

— Нет, не боялся, господин генерал, — сказал Иван. — Некогда было.

— В вашей русской армии храбрых солдат награждают медалями?

— Так точно, — ответил Иван. — Или крест дают на грудь.

— Я тебя тоже хочу наградить, — сказал Бандула.

Он поднялся с циновки и подошел к стене, где висел его меч — длинный, чуть изогнутый, в чеканных серебряных ножнах. Бандула снял меч и протянул Ивану:

— Возьми, эта награда лучше медали. Не правда ли?

Иван никак не мог вспомнить, как положено говорить в таких случаях по-бирмански. Вообще-то он за три года научился свободно говорить, но иногда слов не хватало. Так и не вспомнив, он сказал: «Рад стараться!» — и вытянулся во фрунт.

Генерал улыбнулся:

— Садись, разговор еще не закончен.

Он хлопнул в ладоши и приказал вбежавшему ординарцу принести чаю. Ординарец тут же вернулся с подносом. Он давно служил у генерала и знал, что уж если Бандула остался с кем-то поговорить, то чай обязательно понадобится.

— Как твои пушки? — спросил Бандула, отпивая черный чай из тонкой китайской фарфоровой чашечки. — Завтра не взорвутся?

— Не должны, — сказал Иван. — Хотя пушки у нас старые.

Бандула замолчал надолго, думая о чем-то, нахмурился. Иван пил чай и старался не двигаться, чтобы не помешать генералу.

— Да, — сказал наконец Бандула. — Если завтра их батальоны не успеют вернуться из Пегу, тогда, может, мы и победим. Ружья у нас плохие. И пушки. Англичане — солдаты хорошие… Ну ладно. Не бежать же нам от них… Тебе у нас нравится?

На такой вопрос, да еще только что получив награду от самого генерала, надо бы ответить «нравится», но Иван давно хотел поговорить по душам с кем-нибудь из большого бирманского начальства.

— Все-таки домой тянет, — сказал он. — Никак не привыкну к здешней жизни. Народ бирманский хороший и обижать меня не обижают, и все-таки я вроде пленника у вас.

— Это неправда, — сказал генерал. — Ты командуешь отрядом пушек. Тебя приглашают на военный совет, тебя сам генерал мечом наградил, а ты так говоришь. Нехорошо.

— Разве я отказываюсь у вас служить? Я не понимаю, что ли? — возразил Иван. — И англичане покорить хотят, и артиллеристов не хватает. Я понимаю — пока война идет, я должен с вами оставаться. Я про то, что потом будет, после войны, — об этом говорю. Вот кончится война…

— А может, женишься у нас, молодой ведь еще? Будут дети. Станешь ты большим генералом, сам король тебя приблизит…

Усы Бандулы топорщились, и непонятно было, то ли он посмеивается, то ли рассердился на русского артиллериста.

— Так у меня свой дом есть, — сказал Иван. — Отец и мать ждут. Ведь пять лет уже дома не был. Как отплыли мы из Санкт-Петербурга в кругосветное плавание, с тех пор от меня ни слуху ни духу. Были бы вы на моем месте…

— С генералом так говорить нельзя, — перебил его Бандула. — Генерал на твоем месте быть не может.

И опять стало непонятно Ивану, сердится Бандула или шутит.

— Может быть, Иван, — сказал он, — ты попадешь домой даже скорее, чем полагаешь. Ты мне будешь нужен для важного дела. А сейчас иди спи. Завтра бой.

Когда Иван проходил мимо часового у двери, тот увидел в руках у русского артиллериста меч и цокнул языком: он узнал меч генерала.

А Иван шел к своей палатке и ломал голову, что же хотел сказать бирманский генерал. Иван уже три года жил среди бирманцев, привык к ним, но домой все равно тянуло, и он знал: нет такой силы, что его навсегда бы задержала в Бирме.

Три года назад он, один из матросов фрегата «Крейсер», которым командовал лейтенант Лазарев, стоял у борта и смотрел в последний раз на серые тени кронштадтских фортов, путаницу вант и суетню шлюпок, на туманную панораму Петербурга на горизонте… Где теперь его товарищи? Наверно, вернулись уж домой и позабыли про Ивана Исаева, который в бурю был смыт волной за борт в Индийском океане и три дня, пока не подобрала его лодка бирманских рыбаков, носился по морю, держась за обломок доски.

Потом была рыбацкая деревня и долгие недели тихой жизни, пока возвращались силы. Через месяц приехал чиновник из Мергуи, прознавший про спасенного матроса, и увезли Исаева в город, где расспрашивали долго про его страну и не верили сперва, что он не англичанин и не француз, — о других европейских народах чиновники в бирманском порту Мергуи знали мало. Тем временем депеша о русском матросе достигла бирманской столицы, и приказано было привезти его туда и взять в армию, в артиллерию, — пушек у бирманцев было мало, а пушкарей и того меньше. А надвигалась опасность — Англия, которая завоевала соседнюю Индию, шла на Бирму войной, хотела и ее покорить.

Иван понравился бирманским офицерам. Сначала ему доверили пушку, потом назначили батареей командовать. Был он умелым канониром, и сам генерал Бандула еще до этого памятного вечера заметил и выделил Ивана.

А вот сегодня, после совета и всех событий, даже наградил.

3. Когда слоны опасны.

Иван долго не мог заснуть в ту ночь. Уже начало светать, когда сон сморил его, и все виделась длинная дорога, в конце которой город Петербург и своя деревня, но почему-то Иван не шел по этой дороге и даже не ехал, а плыл в лодке и никак не мог побороть течение. Тут его разбудил солдат.

— Господин Иван, вставайте, — шепотом говорил он, тряся Ивана за плечо. — Пора. Сейчас начнем.

Иван вскочил, сел на циновке и с минуту никак не мог в себя прийти, понять, где он, что с ним происходит. Потом услышал за стенкой палатки перезвон оружия, приглушенные голоса солдат и тяжелую поступь боевых слонов — понял, что начинается бой.

Он надел через плечо перевязь меча, взял пистолет английского лазутчика, ополоснул лицо из таза в углу и вышел наружу.

Пушки уже стояли на холме, у белой маленькой пагодки, похожей в тумане на свечку. У пушек суетились канониры. Иван сразу очутился в знакомом и привычном мире ядер, порохового дыма и гладких, блестящих от росы, холодных еще стволов.

Мимо скакали ординарцы, нестройно проходили солдаты в железных шлемах с копьями и старыми ружьями в руках, проходили и таяли в тумане, в низине, откуда и должна была начаться атака.

Иван остановился у ядер, сложенных аккуратными пирамидками. Некоторые из ядер были чугунными, другие — каменными. Посмотрели бы наши, из каких пушек бьем, вот бы подивились на Исаева, подумал он. Как при царе Иване Васильевиче Грозном. Вслух же Иван сказал:

— Заряжай!

И пошел вдоль ряда разномастных монстров, захваченных еще у португальцев лет двести назад, купленных в Сиаме или отлитых в литейных мастерских Авы.

Туман над долиной неожиданно поднялся, как занавес в театре, и стало видно все поле, бирманские полки, разворачивающиеся для наступления, и вдали, за валами и тростниковыми фашинами, мелкие и суетливые фигурки в красных мундирах. Англичане не спали. Они были готовы к бою. Они были кем-то предупреждены.

Еще не прошло трех минут с тех пор, как внезапно растаял туман, и грохнули слаженно и сердито английские батареи, образовав перед фронтом бирманских отрядов быстро возникшую грозную стену рвущейся во взрывах земли, осколков и дыма.

Иван поднял вверх руку с мечом. Канониры поднесли к пушкам фитили, и ответный гул бирманской батареи прокатился над холмами, вызвав радость в рядах бирманцев. Но большинство ядер, не долетев до английских позиций, беспомощно прыгали по земле, не причиняя никому вреда. Справа и слева отозвались другие бирманские пушки.

Иван приказал прекратить стрельбу. Пользы в ней не было, а можно было попасть в своих.

На соседнем холме под манговыми деревьями появилась кучка всадников — Бандула со штабом. Генерал не ожидал, что туман подымется так быстро и внезапно и застанет бирманские полки в движении. Он приказал манипурской кавалерии ударить во фланг противника.

Но пока гонцы скакали к манипурскому полку, пешие части, встреченные огнем британских пушек, смешались и приостановили движение. Еще какое-то мгновение — и они побегут, и тогда битва будет проиграна еще до того, как она началась. Бандула пришпорил коня и бросился вперед, к войскам.

Его увидели, приветствовали криками, и сначала самые близкие к нему солдаты, потом другие, те, кто стоял дальше, пошли вперед все быстрее, стараясь не отстать от всадников, летящих на английские укрепления.

А тем временем из-за холма черной лавиной выкатилась манипурская конница. С гиканьем, размахивая кривыми саблями, горцы неслись на пушки, и казалось, их ничто уже не остановит.

Иван приказал подвести лошадей. Если атака удастся и первый ряд укреплений будет взят, надо перетащить пушки ближе к английским позициям, чтобы помочь пехоте.

Но перевозить пушки не понадобилось. К грохоту английской артиллерии примешались сухие залпы ружей. Упал конь под Бандулой, и Ивану было видно, как покатился по земле генерал, как бросились к нему адъютанты, как генерал поднялся и, прихрамывая, подошел к другому коню. Бирманцам эта заминка стоила многого. Хотя первые солдаты и ворвались на укрепления англичан, пробиться к пушкам им не удалось. Копья и мечи уступали в поединке английским штыкам…

Иван посмотрел направо, туда, где манипурские конники рубились с английскими артиллеристами…

Вдруг загудела земля. Шли боевые слоны. Видно, командующий слоновьей кавалерией не выдержал напряжения, испугался за судьбу генерала и решил бросить в схватку слонов, не дожидаясь приказа.

— Эх, дурачье! — выругался по-русски Исаев.

Сверху ему было видно, что слоны в своем движении неизбежно должны были пройти сквозь свою же пехоту.

Слоны казались очень грозными. Хоботы их были разукрашены, на спине каждого возвышалась башня со стрелками, а на концы бивней были прикреплены железные ножи. Слоны бежали вперед, и ничто, казалось, не могло их остановить.

Бирманские пехотинцы в ужасе бросились в разные стороны. Серые гиганты не различали ни своих, ни чужих.

Бандула и его поредевшая свита вернулись на холм. Иван даже не заметил, как генералу удалось вырваться из гущи боя. Он пытался разглядеть, не ранен ли Бандула, но издали не было видно. Низкое солнце светило прямо в глаза.

Иван повернулся в другую сторону, к левому флангу, и то, что он увидел там, немного успокоило его. Красные мундиры англичан и шлемы бирманцев смешались в схватке, которая кипела уже за линией укреплений. Пушки англичан там замолчали, чтобы не поразить своих, и артиллеристы, размахивая длинными банниками, старались не подпускать бирманских солдат к самим орудиям.

Бандула тоже увидел слабое место в английской обороне, и по его знаку на левый фланг бегом устремился резервный араканский полк, надежная гвардия Бандулы, ветераны, прошедшие с генералом не одну военную кампанию.

Тем временем слоны, оружие старомодное и ненадежное в бою с европейской армией, добились только того, что полностью рассеяли бирманский центральный отряд. Разъяренные шумом, пороховым дымом, криками, вспышками выстрелов, они все неслись вперед. Но Иван, уже видевший их в боях, почти не сомневался, что англичане, привыкшие к слонам в Индии, не растеряются.

Так и случилось. Цепочки стрелков в красных мундирах поднимались на вал и вскидывали ружья. Они целились в ноги слонам. Вот один из гигантов упал на колени, и башня на его спине угрожающе накренилась. Стрелки посыпались из нее, попадая под ноги бегущим сзади слонам. Еще один слон захромал. Еще один…

И тут случилось неизбежное. Отряд слонов, вернее, уже не отряд, а взбешенное стадо развернулось и бросилось назад, спасаясь от выстрелов. Слоны неслись, подпрыгивая от страха и боли, сбрасывая со спин башни с солдатами, растаптывая остатки бирманских пехотинцев…

Сюда не заберутся, с облегчением подумал Иван, полагаясь на крутизну холма и рвы, выкопанные заранее по его приказу.

Отступила и манипурская конница на правом фланге. Всадники, вырвавшись из зоны огня англичан, придерживали коней и собирались в тени деревьев, неподалеку от Бандулы. «Хорошо, что не разбежались, — с облегчением подумал Иван. — Они еще пригодятся».

Только на левом фланге пришедшие на помощь араканские гвардейцы вытеснили англичан с передовых позиций, захватили батарею и теперь упорно дрались с подоспевшими английскими подкреплениями.

Что же предпримет Бандула? Вряд ли теперь удастся одолеть англичан, и лучше всего было бы трубить отбой. Сражение проиграно уже потому, что враги были готовы к бирманскому наступлению. Англичане знали о сегодняшнем бое. Значит, прав был генерал — английский лазутчик был не один.

Солнце поднялось уже высоко. Было жарко, разогревшийся воздух стал горьким от дыма. Земля мелко дрожала — и от ударов о нее ядер и снарядов, и от бестолкового бега слонов. Некоторые из них добежали до реки и остановились там, у воды. Остальные исчезли среди деревьев.

Обернувшись к реке, чтобы посмотреть, что же будут делать слоны, Иван вдруг увидел несколько больших лодок, поднимавшихся вверх по течению. Лодкам удалось незаметно пробраться во фланг бирманским войскам. В каждой сидело несколько десятков солдат в красных мундирах, и на носу стояла небольшая пушка. Это был отряд, так не вовремя вернувшийся из Пегу.

Заметили лодки и англичане. И вот уже первые шеренги их солдат переваливают через вал и быстрым шагом пересекают равнину. Перед шеренгами идут барабанщики с белыми портупеями и знаменосцы несут синие, с красными крестами знамена. Треск барабанов особенно громок в наступившей тишине — замолкли пушки англичан.

Пора было вступать в дело бирманской артиллерии. Но Иван ждал. Рявкнули пушки второй и третьей батарей, Иван ждал. Пороха и ядер немного, тратить их зазря никак нельзя…

Запыленный гонец прискакал на холм:

— Генерал спрашивает, почему не стреляет батарея?

— Скажи, чтобы не беспокоился.

Гонец с недоверием взглянул на Ивана и ускакал.

Редкие цепи бирманских солдат выстраивались у подножия холма, на котором стояла батарея Ивана. Солдаты посматривали наверх и что-то кричали. Видно, тоже торопились стрелять.

С ревом прилетел и разорвался английский снаряд. Англичане перенесли огонь своих батарей подальше.

— Заряжай картечью, — приказал Исаев.

4. Иван получает приказ.

Вечером отступившие бирманские полки устраивались на ночлег. Бой был проигран. И хотя батарея Исаева держалась дольше всех и дала возможность отступить основным частям бирманской армии, спасти положение не удалось. Были потеряны почти все слоны, погибла половина манипурской конницы и многие из гвардейцев.

Из батареи Ивана уцелело всего три пушки. От других батарей и того не осталось. Иван уж и не помнил, как ему удалось в последний момент привязать к лошадям оставшиеся целыми орудия и догнать отступающую армию. Его спасло то, что англичане, преследуя бирманскую пехоту, в сутолоке боя пропустили бешено мчавшиеся упряжки.

В тылу вдоль пересохшего ручья Бандула задолго до боя приказал выстроить бревенчатую стену. На всякий случай. Теперь эта стена спасла армию от полного разгрома. Англичане, тоже измученные тяжелым боем, остановились перед ней, затем отошли на холмы, еще утром занятые бирманской армией.

Иван сидел у костра со своими канонирами. Он пил чай. Может быть, уже сотую чашку. Удивительно, как хочется пить. Кажется, ничем не утолить жажду, ничем не заглушить тяжелый запах дыма и пота.

— Артиллериста Ивана к генералу Бандуле! — сказал солдат, останавливаясь у костра.

Солдат был так же грязен и измучен, как и сидевшие у костра канониры.

Иван шел через лагерь, мрачный лагерь побежденных, где раненые стонали у костров, а уцелевшие спали, сморенные боем.

Генерал Бандула сидел в небольшой палатке на циновке, скрестив ноги. Один рукав его был засучен, и лекарь перевязывал руку повыше локтя. Генерал жмурился и топорщил усы.

— Садись, — сказал он Ивану. — Садись, тебе говорю!

Иван сел.

— Даже чая нет. Ординарца убили. Понимаешь?

— Хотите, скажу своим — сварят.

— Не хочу. Мы англичан разобьем. Ты не думай, разобьем… Скоро закончишь?

— Сейчас, одну секунду, — ответил лекарь.

— Болит, понимаешь? Я командиру слонов приказал голову отрубить, и правильно сделал. А он кто — знаешь? Двоюродный брат короля. Глупость в бою — самое большое преступление. Я этих слонов напоследок берег, когда феринджи близко подойдут. А этот — своих давить… Ну, скоро ты?

Лекарь поклонился и, пятясь, вышел из палатки.

На несколько секунд наступило молчание. Рядом с палаткой громко верещали цикады. Им и дела нет до боя. Кто-то вскрикнул — то ли раненый, то ли во сне.

Бандула поморщился:

— Болит рука. Я тоже неумен — поскакал в бой. А если бы меня убили? Жалко, мне голову рубить некому. Нам еще учиться надо, в другие страны ездить, оружие покупать. Твой король продаст нам оружие?

— Не могу знать. Может, и продаст.

— Посольство послать надо. Приедешь домой, спроси у своего короля, что он хочет за оружие. Можем дать рубины, слонов, тиковое дерево, рис.

— Я у себя в стране маленький человек. Меня царь слушать не будет.

— Будет. Ты у меня большой человек. Жалко, у меня второго меча нет. Я бы и второй тебе подарил. Но тебе и одного хватит, а?

— Я свое дело делал.

— Хорошо делал. Теперь другое дело делать будешь.

Бандула уселся поудобнее, стараясь не шевелить раненой рукой. Он внимательно посмотрел на Ивана, прищурился, как бы проверяя, говорить дальше или нет.

— Слушай, артиллерист. Я обещал тебе, когда кончится война, поедешь домой. Но я не знаю, когда кончится война. И меня тоже могут убить. Поезжай домой сейчас.

— Да мне не к спеху, — сказал Иван.

И сказал вполне искренне. Он сейчас не собирался уезжать. Его долг — не бросать в беде своих, а бирманцы стали своими, особенно сейчас, когда вместе сражались.

— Слушай, не перебивай! — сердито сказал Бандула.

Не на Ивана злился генерал — на проигранный бой, на англичан, на руку, которая болела.

— Я тебя не просто домой отпускаю. И, может быть, вчера еще и не отпустил бы. Сегодня твоя артиллерия кончилась. У тебя три пушки осталось да по одной в других батареях. Я их своему офицеру отдам. Справится. А для тебя дело поважнее.

Бандула поманил Ивана, чтобы подвинулся ближе. Понизил голос и продолжал:

— Завтра отступаем. Здесь нас Кемпбелл может голыми руками взять. Но я думаю, его солдаты тоже устали. С восходом солнца отправишься на север, в столицу, в Амарапуру. С тобой поедет мой адъютант Аун То. Ты его знаешь.

Иван кивнул головой. С Аун То они были даже приятелями. Молодой бирманский офицер, любознательный и веселый, нередко заходил к русскому канониру, расспрашивал его о дальних странах и морях, мечтал и сам повидать мир.

— Повезете важный груз. Очень важный. Я не оставлю его здесь, потому что англичанам может достаться. Что за груз, тебе знать не обязательно. Охрану дам малую — чем меньше народу будет знать, зачем едете и куда едете, — тем лучше. Скажете — на разведку. Письмо будет у Аун То. Тебе же даю другое письмо — пропуск через все заставы до России. Никто тебя не задержит, даже король. Ты доволен?

— Спасибо. Но, ваше превосходительство, я ведь домой сейчас не прошусь. Если нужно, до конца воевать буду.

— Я знаю. Но это дело важнее, чем бой. Я посылаю тебя, потому что верю тебе больше, чем некоторым своим офицерам… Эй, солдат!

Вошел солдат. Шлем его с острым шишаком был помят.

— Позови Аун То, он должен рядом быть.

— Слушаюсь, Маха Бандула. Тут у входа стоит Роджерс. Вы велели ему прийти с пленным англичанином.

— Пусть подождет… Да, постой. — Бандула нахмурился, но не от боли. — Он давно ждет?

— Недавно.

— Рядом с палаткой стоит?

— Рядом.

— Отгони их подальше, пусть подождут в сторонке.

Когда солдат ушел, генерал сказал, будто обращаясь к самому себе:

— Стенки у палатки тонкие.

Вошел Аун То, высокий большеглазый бирманец в европейских лосинах, шлеме и с двумя пистолетами за поясом.

— Вы звали меня?

— Садись. Артиллериста Ивана знаешь?

— Он мой друг. — Аун То улыбнулся и положил длинные сухие пальцы на колено Исаеву.

— Хорошо. Я так и думал. Завтра поедете вместе. Я тебе уже говорил. Завтра получишь мое письмо к королю. Там я обо всем докладываю. От себя скажешь, что Иван по моему приказу должен вернуться домой. Скажешь, что я хочу, чтобы с ним поехал в Россию ты, и пусть король отберет еще нескольких молодых офицеров. Приедете в Россию — идите к русскому королю, скажите, что просим помощи. Баджидо меня послушается, сейчас у него, кроме меня, нет хороших генералов. Идите. Оба идите. Мне еще надо допросить англичанина, а рука болит. Пусть лекарь зайдет, даст настоя.

Бандула поднялся и левой, здоровой рукой пожал по-европейски руку Ивану, кивнул Аун То и снова уселся на циновку, давая этим понять, что разговор закончен.

— Желаю счастья, — сказал Иван.

— Желаю счастья и вам, сыновья, — ответил генерал. — Пусть войдет Роджерс с пленным.

Роджерс, наверно, услышал слова генерала, потому что Иван с Аун То столкнулись с ним у самого входа. За маленьким переводчиком солдаты вели англичанина со связанными руками. Роджерс быстро поклонился Ивану и, ничего не сказав, нырнул в палатку.

— Я счастливый человек, — сказал Аун То. — Я увижу другие страны!

— Пошли спать, — предложил Иван. — И так сегодня чуть живые, а завтра день нелегкий.

— Пошли, — сказал разочарованно Аун То, но спорить не стал.

— Небось не заснешь теперь, — сказал ему вслед Иван.

— Не засну, — почти радостно отозвался бирманец. — Совсем не засну!

5. Отъезд.

Утро пришло внезапно. Видно было, как проступают на черном занавесе деревьев синие тени, и вот уже можно различить листья, и летучие мыши ныряют в листву, чтобы повиснуть до вечера на ветвях, а навстречу им врывается в синеву утра пение дневных птиц.

Солнце еще не показалось над кустами низин, но вершина пагоды Шведагон вдруг вспыхнула золотом, и так ярко, что казалось, загорелись красные рубины, спрятанные под ее зонтом. А потом, будто кто-то провел широкой кистью сверху вниз, загорелась вся пагода — даже отсюда, из лагеря, издалека, громадная и величественная.

Не успела солнечная кисть докрасить основание пагоды, маленькие пагодки и строения, окружающие Шведагон, как лучи опустились на вершины манговых деревьев и почти тотчас же ударили в лицо, потому что в небо, как мяч из воды, вылетело солнце. И начался день.

Иван не выспался. Он много раз просыпался за ночь, торопил сон, торопил утро. Казалось, что эта короткая ночь длиннее лет, прожитых здесь. Солнце он встретил, сидя на лафете одной из трех оставшихся в батарее пушек. У ног лежал небольшой мешок, собранный еще затемно. Иван почти все пожитки оставил своим канонирам: рассудил, что путь будет долгим, трудным — нельзя перегружать ни коня, ни себя. Дай бог донести голову целой. Меч Иван повязал у пояса, туда же, за пояс, сунул пистолет, отобранный у англичанина.

С солнцем просыпался лагерь. В шум хриплых со сна голосов солдат и плеск воды влетел сухим треском случайный выстрел. В той стороне с криком поднялись вороны, но, покружившись с минуту, снова опустились на ветви — вороны привыкли к выстрелам, разжирели на падали. Лениво бухнула английская пушка…

Аун То пришел не один. За ним солдат тащил переметные сумы. Другой вел в поводу двух коней. Иван еще издали заметил, что кони добрые, манипурские.

— Как поживаешь? — спросил Аун То.

— Спасибо, хорошо, — ответил Иван. Потом добавил: — А груз где?

— Нас ждут за рощей. Чтобы никто в лагере не знал, куда уезжаем. Пусть думают, что в разведку.

Аун То легко вскочил на подведенного солдатом коня, проверил, хорошо ли закреплены сумы. Подождал, пока Иван, плохой кавалерист, приторочит свой мешок и усядется в седле понадежнее.

Через лагерь ехали не спеша. Осматривались. В тени деревьев лежали раненые, некоторые за ночь умерли, отмучились, но монахи, которые ухаживали за увечными и уносили мертвых, еще не проснулись.

Ночью поражение казалось не таким окончательным. Днем стало видно, что армия перестала существовать. Единственное, что могло спасти ее остатки, — немедленное отступление, пока англичане не собрались с силами, чтобы преследовать противника.

Спали кто где свалился после боя. Перемешались полки, отряды, тут же бродили оседланные кони, и непонятно было, то ли их хозяева погибли, то ли спят, позабыв обо всем.

Издыхал боевой слон. Он возил по земле окровавленным хоботом, и погонщик его, тоже окровавленный и грязный, плакал, гладя слона по голове, будто хотел утешить.

Миновали маленькую группу часовых, и Иван даже удивился, увидев их здесь. Странно было видеть бодрствующих в этом кошмарном сонном царстве.

Еще два солдата стояли у палатки генерала.

— До свидания, ваше превосходительство, — сказал Иван негромко по-русски. — Даст бог, свидимся.

Но сам не верил, что увидит когда-нибудь Бандулу.

Худенькая фигурка Роджерса поднялась из травы. Переводчик спал на земле, подложив под себя старый плащ.

— Доброе утро, господин Иван, — сказал он. — Доброе утро, Бо Аун То. Неужели вам тоже не спится?

— Доброе утро, Роджерс.

— Куда собрались?… Если не секрет.

— На разведку, — поспешил ответить Аун То.

— Какая же может быть разведка, если армия разбита?

В голосе Роджерса слышалась печаль.

Иван, чтобы успокоить человека, сказал попросту, без издевки:

— В случае чего у англичан устроитесь.

— Англичане не ценят предателей, — сказал Аун То и тронул коня.

— Вот это правда, — заторопился Роджерс. — Со мной церемониться не станут. — Он снял очки в погнутой оловянной оправе и принялся тереть большими пальцами стекла.

Снова неподалеку бухнула английская пушка. Англичане не собирались оставлять противника в покое.

— Мы будем отступать? — спросил Роджерс. Он почти бежал, держась за стремя Иванова коня.

— Северную дорогу посмотреть надо, чтобы англичане не обошли.

Больше Иван не оборачивался. Роджерс отстал и вернулся к палатке генерала.

На пригорке их ждали пятеро солдат, окруживших повозку с грузом. Чиновник с удивительно редкой, волоска в три-четыре, бородой протянул Аун То бумагу. Тот подписал ее в знак того, что груз им принят. Потом вся кавалькада — повозка, Иван, Аун То и пятеро солдат — двинулась на север. Бандула не хотел давать большого конвоя. Груз был секретным, и потому даже свои не должны были обращать на него внимания.

6. Пагода трех духов.

Каждый удар подковы о дорогу рождал клуб пыли, которая поднималась в жаркий густой воздух и повисала там. Казалось, повозка плывет по пылевым волнам. Иван повязал голову платком, чтобы не жгло солнце, и платок вскоре порыжел. Лица тоже приняли цвет пыли.

Голодная серая собака с перебитой ногой долго ковыляла рядом со всадниками, — наверно, надеялась, что ее накормят за верность. Потом притомилась, отстала и улеглась в тени у дороги.

Путь лежал по пустынным местам. Деревни казались безлюдными, и квадраты рисовых полей щетинились прошлогодней соломой.

Война была еще близка, и по этой дороге прошло слишком много голодных солдат. Даже горшок на полочке, прибитой к стволу дерева, был пуст и кружка пропала — некому было налить воды для путников.

Иван старался, чтобы не так жарко было, припомнить прохладу вологодской рощи, но видение, такое послушное обычно, сейчас скрывалось за пыльным облаком. Второй день путешествия на север подходил к концу.

— Сегодня где ночуем? — спросил Иван, поравнявшись с пропыленным Аун То.

— Дойдем до деревни Тауншве. Там нас будут ждать.

— Река! — крикнул солдат.

— Все правильно — Иравади. Мы снова вернулись к ней, — сказал Аун То. — Привал. Напьемся, и пускай напьются кони.

— Может, и заночуем здесь? Солнце уже низко, — сказал Иван. — Кони устали.

— Кони устали, — подтвердил солдат, стоявший рядом.

— Знаю, — сказал Аун То. — Но не хочется ночевать здесь. До деревни доберемся засветло.

— Не успеем, — сказал солдат. — Я из этих мест. К сумеркам будем только у пагоды Трех Духов. Это плохое место.

— Все равно поедем. Успеем к деревне.

Солдат оказался прав. Когда дорога привела путников к кустарнику, из-за которого выглядывала вершинка небольшой пагоды, солнце уже спустилось к синим горам на том берегу Иравади. Еще полчаса, и наступят короткие сумерки.

— Ночуем здесь, — сказал Аун То, и, как будто поняв его, кони прибавили шагу, и даже буйволы, запряженные в повозку, приподняли тяжелые рога и потянули сильнее.

Пагода Трех Духов стояла на плоской вершине холмика. Колючие кусты окружали ее со всех сторон, и дорога к ней казалась коридором, прорубленным меж невысоких неровных стен. В сумерках кусты казались темно-синими. Кое-где платформа под пагодой дала трещины, и сквозь них пробились травинки, выгоревшие под солнцем, жесткие и, казалось, мертвые. Сама пагода — конус в два человеческих роста, сложенный из кирпичей и обмазанный штукатуркой, — была давно не белена. Дожди смыли известку и окрасили в белый цвет площадку.

Солдаты разожгли костер, и от его света сразу стало темнее вокруг. Только Иравади, подходившая совсем близко к пагоде, серебрилась под низко висящей луной.

Иван обошел площадку. С трех сторон холм спускался полого, с третьей, дальней от реки, оканчивался обрывом, по краю которого щетинилась полоска кустов. Было уже так темно, что не разберешь, глубокий ли овраг. Но Иван решил, что неглубокий, — другая сторона его, тоже поросшая кустами, была совсем близко.

— Ты не голоден? — спросил Аун То. — Рис сейчас будет готов.

Солдаты расстелили на земле циновки и каждому на банановый лист положили по горке сваренного еще утром и разогретого риса. Один из них, продираясь сквозь кусты и приговаривая: «Змей здесь нет, нет ни одной, а если есть, они не захотят меня укусить», поднялся с реки, неся воду.

— А змей здесь много? — спросил Иван.

— Очень много. Поэтому и пагода называется пагодой Трех Духов.

— А что общего между змеями и духами?

— Это старинная история, — начал солдат, довольный тем, что нашел слушателя.

— Я тоже слышал эту сказку, — перебил его Аун То. — Как три разбойника…

— Если вы позволите, господин, я сам расскажу эту историю, — сказал тот солдат, что боялся змей. — Я из этих мест.

— Расскажи, — согласился Аун То.

— Это не сказка. Это случилось в самом деле, только очень давно, когда главным городом в Бирме был славный Паган и правил им могучий царь Анируда. Жила там девушка изумительной красоты, и звали ее Ма Ни Ни. Все любили ее, потому что она была не только красивой, но доброй и ласковой. Даже птицы прилетали по утрам на ее крыльцо, чтобы спеть ей свои песни. Многие богатыри сватались к ней, но все получали отказ. Ма Ни Ни как-то увидела на празднике принца Чанзитту и решила, что отдаст свое сердце только ему…

Аун То подбросил в костер сухих ветвей, и огонь осветил неверным красноватым светом лицо рассказчика. Иван подумал, что так же сидели бирманские солдаты у костра и во времена древнего царя Анируды.

— Но Чанзитта, отважный и прекрасный воин, не знал о любви Ма Ни Ни и уехал на юг покорять город Татон. И тогда старый ростовщик Кула решил взять Ма Ни Ни себе в жены. Он был очень богатым человеком, но очень злым и многих разорил, потому что брал очень большие проценты.

— У нас в деревне ростовщик тоже берет очень большие проценты. Прошлой весной мы отдали ему половину риса, — сказал молодой солдат, сидевший в тени.

— Не перебивай, Ко Мья… На чем я остановился? Да, и решил ростовщик взять Ма Ни Ни в жены. Он пришел к ее отцу и предложил ему целую повозку золота. Но отец Ма Ни Ни был добрый и гордый человек. «Не надо мне золота, — сказал он. — Ты лучше спроси мою дочь, хочет ли она, чтобы ты был ее мужем». А Ма Ни Ни сказала: «Постыдись, отец! Твой зять будет старше тебя!» Но однажды Ма Ни Ни с отцом поехала на юг навестить свою тетю. И ростовщик нанял трех разбойников, чтобы они схватили Ма Ни Ни, убили ее отца и привезли девушку к нему в его лесной дом…

Иван слушал легенду и краем глаза поглядывал на реку. Ему показалось, что по серебряной дорожке поднимается черная полоска — лодка. Он хотел было сказать об этом Аун То, да не стал перебивать рассказчика. Черная полоска приблизилась к берегу и пропала в тени.

— Разбойники быстро доехали до того места, на котором мы теперь сидим. Вон там, под обрывом, в овраге, — солдат показал в сторону, противоположную реке, — они построили себе из камней дом и в нем ночевали. И вот однажды они слышат — стучат по дороге копыта. Это ехала повозка, в ней Ма Ни Ни, а рядом, на коне, ее отец. Разбойники бросились из засады на путников, отца девушки убили, а ее связали. Время было позднее, как сейчас, и они решили сначала переночевать, а с рассветом поехать к старику-ростовщику.

Солдаты подвинулись поближе к костру. Сказка сказкой, но ночь была темной, и в кустах что-то ворошилось и вздыхало — то ли ночные птицы, то ли змеи… Иван снова взглянул на реку. Но ничего не было видно.

— Ночью девушка обратилась с мольбой к духам лесов и гор, к зверям и птицам, чтобы они спасли ее. И тогда все змеи, что живут на холме и вокруг, вылезли из своих нор, тихо подползли к спящим разбойникам и искусали их. Страшными голосами кричали разбойники перед смертью!

Тут рассказчик сделал драматическую паузу и потом закончил совсем другим, тихим и будничным голосом:

— Девушку змеи не тронули. Она вернулась в Паган, вышла замуж за принца Чанзитту. Вот и все. А души разбойников, которые умерли так внезапно и страшно, не успокоились и долго бродили, пугая людей. Тогда и построили здесь пагоду, чтобы успокоить злых духов. Но, говорят, иногда ночами они появляются здесь и делают пакости честным людям…

— Ну и место мы выбрали для ночлега! — постарался пошутить Аун То. — И змеи, и привидения.

— Я же говорил, что место плохое, — сказал солдат.

— Ничего. Переночуем.

— Надо будет по очереди дежурить, — заметил Иван.

— Англичане далеко. Или ты боишься привидений?

— Привидений я не боюсь, хотя, может, у вас в Бирме они и особенные. Но мало ли кто может проехать по дороге. А у нас груз ценный. Бандула сказал, что мы можем сами погибнуть, а повозку должны довезти до Амарапуры.

— Ладно, — сказал Аун То, — первым будет дежурить Ко Мья. — И он показал на молодого солдата. — А теперь спать. Сегодня луна, и привидения не придут.

— Не шутите, господин, — сказал старый солдат. — Духи этого не любят.

Аун То смущенно кашлянул. Ему не хотелось, чтобы Иван заметил, что он побаивается злых духов.

Иван улегся на площадке у пагоды. Ему не спалось, как не спалось и вчера ночью. А вдруг бирманский король не захочет отпустить его? И тогда прощай мечта о возвращении домой.

Ко Мья сидел у гаснущего костра, опершись о копье. Голова его медленно опускалась вниз, потом он спохватывался, просыпался, тряс головой, стараясь прогнать сон, и все начиналось сначала.

«Заснет, — подумал Иван, — обязательно заснет». Ему не нравилось это открытое, чересчур близкое к реке место. Рядом, прижавшись друг к другу, спали остальные солдаты и Аун То.

Иван встал и подошел к костру. Ко Мья даже не поднял головы. Он уже крепко спал.

Все тихо. Даже слишком тихо. Почему-то умолкли птицы и улегся ветер. Может, и в самом деле злые души мертвых разбойников подкрадываются к маленькому лагерю? Иван подошел к краю площадки, где стояла повозка. Под материей, которой она была покрыта, угадывались два больших ящика. Интересно, что в них?

В кустах раздался шум. Иван резко повернулся в ту сторону, но по храпу тут же догадался, что там — стреноженные кони и буйволы. Он еще раз пересек площадку. Надо было спать, завтра снова в путь, но тревога заставила его внимательно вглядеться в реку, в прибрежные заросли. И ему показалось, что кто-то возится там, внизу. Разбудить Аун То? Нет, наверно, почудилось.

Осторожно раздвигая ветки, чтобы не трещали, Иван начал спускаться к реке.

Несколько раз он останавливался, чтобы освободить куртку от вцепившихся в нее колючек. Перед тем как сделать шаг, он проводил подошвой по земле — может, попадется сухой сучок, а то и змея.

Уже шагов через двадцать он мог бы поклясться, что слышит голоса, шепот, не долетавший до площадки у пагоды, но явный внизу, у воды. Иван прислонился к стволу и замер.

Говорили по-английски. Английский Иван понимал плохо, но отличить его от других языков мог. Как же англичане могли здесь очутиться? И знают ли они о людях наверху? Наверно, знают, а то зачем бы им говорить шепотом и таиться.

Несколько человек поднимались по склону навстречу Ивану. Люди были в сапогах, и ветви потрескивали под подошвами. Кто-то тихо выругался.

«Пора», — подумал Иван. Он поднял пистолет, прицелился в направлении голосов и выстрелил.

7. Засада.

— А-а! — закричал тонкий голос с той стороны.

— Вперед! — по-английски скомандовал низкий бас.

И сразу кустарник ожил. Темная тень бросилась из кустов к Ивану, он не успел перезарядить пистолет. Меч его остался наверху, у пагоды. Иван отпрянул в сторону, его ослепила и обожгла вспышка выстрела. Противник его тоже отбросил ненужное теперь оружие, и в полной темноте они сцепились, потеряли равновесие и покатились, ломая кусты, под уклон.

Противник был тяжелее Ивана и подмял его. Пальцы англичанина рвали на груди куртку, подбирались к глотке, и свободной рукой Иван лихорадочно шарил по земле, стараясь отыскать какое-нибудь оружие. На счастье, он натолкнулся на обломок кирпича, свалившегося сверху. Он изловчился, ударил англичанина по голове и почувствовал, как ослабела хватка. Иван вывернулся из-под черной тяжести и, не оглядываясь, не зная, убил ли он противника или только оглушил его, бросился, ломая кусты, наверх, на помощь к своим, на шум схватки.

Но опоздал.

В свете луны было видно, что англичане у дальнего конца площадки рубятся с двумя оставшимися в живых солдатами. Нападение англичан было внезапным, и выстрел Ивана слишком поздно разбудил бирманцев.

Первым побуждением Ивана было броситься на помощь солдатам, но для этого надо было пробиться сквозь толпу англичан, пробиться без оружия… Он остановился, стараясь найти в темноте оставленный меч.

Схватка перемещалась понемногу к краю площадки, к дороге, куда отступали бирманцы. Они, видно, хотели добраться до коней, но попытка эта была безнадежна, потому что кони были стреножены на ночь, а англичан было по крайней мере впятеро больше.

Бирманцы поняли это и бросились бежать по дороге. Вслед бежали англичане, стреляя на ходу, и вспышки выстрелов казались зарницами.

Иван остался на площадке один. Он перебежал открытое место и поднял свой меч. Теперь он хоть был вооружен. Тут же он вспомнил о повозке. Англичанам нужна была именно она, вряд ли они стали бы посылать в длинное и рискованное плавание отряд только ради того, чтобы напасть на кучку бирманцев.

Повозка темнела над обрывом. Что делать? Иван подбежал к ней, попытался столкнуть ее вниз. Времени было в обрез, в любой момент англичане могли вернуться.

Нет, так ничего не получится. Тогда Иван рванул материю, покрывавшую груз, и, поднатужившись, сбросил под обрыв сначала один сундук, потом другой. Сундуки подпрыгивали, круша кусты и ударяясь о выступы обрыва, но сделаны были, видно, на совесть и не разбились.

Овраг был неглубок. Через секунду-две шум оборвался. Иван решил рискнуть и, обернувшись лицом к обрыву, сполз на животе вслед за сундуками.

Еще несколько выстрелов донеслось из-за холмов. Иван сорвался, пролетел сажени две и, больно ударившись об угол одного из сундуков, свалился на землю. Все стихло.

Иван поднялся и присел на сундук. Было совершенно темно. Привыкшие к темноте глаза видели только черные стены оврага и белые точки звезд над головой. Нет, еще что-то голубело совсем рядом…

Иван встал и, с трудом ступая на ушибленную ногу, сделал несколько шагов в том направлении. Вытянутая вперед рука уперлась в неровную оштукатуренную стену. Это было какое-то полуразрушенное здание, ушедшее в землю, с провалившейся крышей. Дом трех разбойников, вспомнилась Ивану легенда. Наверно, дом трех разбойников. Солдат говорил, что он был каменным.

Иван обошел небольшое здание и нашел вход.

Пожалуй, здесь можно будет спрятаться до тех пор, пока англичане не уйдут. Вряд ли они осмелятся долго сидеть на этом месте.

Потом Иван сообразил, что не грех бы спрятать здесь и сундуки. А то их можно будет увидеть сверху.

Сундук оказался очень тяжелым, Иван волочил его с трудом, но все-таки втащил в дверной проем и опустился без сил на пол. И тут услышал сквозь шум крови в висках голоса англичан. Они, видно, вернулись и о чем-то спорили. Один из голосов, высокий и виноватый, Ивану показался знакомым. Ивану захотелось бежать отсюда, и поскорее. Но тут он вспомнил о втором сундуке.

Он нашел его ощупью. Сундук был поменьше и полегче первого, но тащить его в дом разбойников было куда труднее. И сил уже не оставалось, и, кроме того, нельзя было шуметь — англичане стояли совсем над головой. Ивану казалось даже, что они могут услышать его дыхание.

Но, слава богу, они были слишком заняты собственным спором. «Ищут, — подумал Иван. — Хорошо, что я успел спихнуть груз под откос. Но они ведь не дураки. Догадаются — могут вниз спуститься».

Иван поставил сундук рядом с первым. На всякий случай еще раз проделал путь от дома к обрыву и заровнял борозды, оставленные сундуком. Потом посыпал их листьями и пылью.

Окончив работу, Исаев снова вернулся в домик. Англичане все суетились наверху, не уходили, но под обрыв пока не заглядывали. Внутреннее помещение дома было небольшое. Одна комната. Иван обошел ее, держась за стену.

В одном месте он почувствовал, что пол уходит вниз. Иван стал на четвереньки и обнаружил посреди комнаты яму. Видно, когда-то под домом был подвал. С одной стороны спуск в яму был пологим; Иван спустил по нему, как с горы, оба сундука, завалил их обломками кирпичей, щебнем и пылью. Иван успокоился. Англичане, если и поймают его, вряд ли найдут груз.

Иван решил уходить. Он рассчитывал к утру добраться до деревни Тауншве и вызвать помощь.

Через полсотни шагов овраг расширился и влился в долинку, по которой проходила дорога. Наверно, днем и холм, и овраг, и кусты — все будет куда меньше и обыденней, чем в темноте. Иван раздвинул колючки окровавленными руками и, хромая, вышел на дорогу. Голоса англичан звучали совсем неподалеку, казалось — над самым ухом. Пригибаясь, Иван побежал по дороге, но через несколько шагов остановился, натолкнувшись на лежащего поперек дороги человека. Ивану пришлось наклониться совсем низко, чтобы узнать Аун То. Бирманский офицер был мертв. Кровь из разрубленной головы залила лицо и натекла черной лужей на землю.

Иван подумал о том, что еще два часа назад Аун То, укладываясь спать, мечтал, как он приедет в Петербург.

Иван запустил руку за пазуху Аун То. Он хотел взять письмо, переданное Бандулой для бирманского короля. Англичане могли вернуться, чтобы обыскать труп.

Письмо было здесь, но, для того чтобы достать его, Ивану пришлось расстегнуть квадратные пуговицы куртки бирманца. Пуговицы не поддавались, и Исаев, борясь с ними, упустил тот момент, когда англичане, и в самом деле решившие обыскать убитых бирманцев, подошли совсем близко. Иван не успел даже выпрямиться — на спине у него уже тяжело дышал один из англичан, второй заламывал ему руки.

Борьба была короткой, и через минуту Иван лежал связанный. Маленький человек вышел из-за спины английских солдат. Он держал в руке факел и сказал удивительно знакомым голосом, посветив Ивану в лицо:

— Я его знаю. Это русский артиллерист, близкий человек к самому генералу Бандуле…

Глава вторая.

действие которой, как и всех следующих глав, происходит в наши дни и в которой мы знакомимся с главными героями повести.

1. Игорь едет в Бирму.

Днем пришли ребята из класса и со двора прощаться. Они сильно завидовали Игорю, что он едет в Бирму, и Игорю хотелось быть добрым, чтобы они не подумали, что он зазнался.

Он подарил Гере Шатрову свою коллекцию копеек, а Шурику отдал боксерскую перчатку. Ребята сначала отказывались и говорили, что эти вещи понадобятся Игорю, когда он вернется, но Игорь отвечал, что вернется не раньше чем через год и вещам лежать зазря не стоит — пусть уж лучше ими пользуются другие. Марки он отдал Лине. Правда, Лина в них мало разбиралась, но ему хотелось сделать ей какой-нибудь ценный подарок. Юрка Белов немного обиделся, потому что уже считал марки своими. Пришлось отдать ракетки для бадминтона, но Юрка все равно продолжал обижаться, хоть и не показывал этого. Игорь даже залез под кровать, чтобы поискать, не осталось ли там чего-нибудь еще, что можно подарить. Ребята тоже искали. Лина нашла под буфетом теннисный мяч, и Игорь хотел подарить его ей, но Петя сказал, что это его мяч и что, когда играли в прошлый раз в штандер, Игорь нечаянно унес его с собой. Игорь об этом не помнил, тем более что в последний раз играли в штандер по крайней мере полгода назад, но спорить не стал и вернул мяч Петру.

Тут пришла мама и застала полный разгром. Ребята потихоньку ушли, потому что обычно матери не любят, когда их дети раздаривают все товарищам, а Игорю пришлось убирать комнату.

Правда, он сначала сказал, что, может, убирать уже и не стоит — все равно уезжать, но мать сказала, что только дикари оставляют после себя такое безобразие, а она смеет надеяться, что ее сын все-таки не дикарь.

— А в Бирме дикари есть? — спросил Игорь.

— Не знаю, — честно призналась мать, — спроси у папы. Я думаю, вряд ли где-нибудь в мире остались дикари, особенно когда почти все уже добились национальной независимости.

— Даже в Африке?

— Даже в Африке.

Игорь все-таки решил выяснить этот вопрос у отца. Ему очень хотелось, чтобы в Бирме были дикари.

Он подмел комнату, а потом пришел в кухню и спросил у мамы:

— А слонов там много?

— Ты же знаешь, что много.

— Знаю, — сказал Игорь. Он читал статью о Бирме в Большой советской энциклопедии.

Потом Игорь помогал маме укладывать чемодан и даже сидел на нем, чтобы он закрылся. Они с мамой немного поспорили, брать ли серое пальто. Игорь полагал, что в Бирме всегда жарко и никаких пальто не нужно, а мама ссылалась на ту же энциклопедию и говорила, что в январе минимальная температура довольно низкая.

Когда чемодан все-таки закрыли, Игорь захотел пойти во двор, чтобы попрощаться по-настоящему с Герой Шатровым, который был его настоящим другом, и с Линой, но мама не пустила, потому что вот-вот должен был вернуться отец, а до отъезда оставалось всего два часа и сейчас приедут тетя Маруся и бабушка и с ними тоже надо прощаться.

— Очень интересно! — заметил Игорь. — Тете Марусе со мной прощаться надо, а моим лучшим друзьям не надо!

— Но они же только что ушли. Разве ты не попрощался?

— Ты их спугнула, мам. Они застеснялись.

— Я бы тебя отпустила, но ты обязательно пропадешь на полдня.

— Неужели ты не понимаешь, — удивился Игорь, — что в моих же собственных интересах не опоздать на самолет? И вообще.

— Принеси-ка лучше мне из шкафа простыни, — сказала мама.

Игорь сильно обиделся на мать и чуть было не решил вообще убежать из дому и ни в какую Бирму не ехать, но на стуле около шкафа он увидел книжку «Янки при дворе короля Артура» и вспомнил, что не успел дочитать ее. Он сел на стул и начал читать про рыцарский турнир. Минут через пять пришла мать и сердито сказала:

— Тебя только за смертью посылать!

Зазвенел звонок, и появилась тетя Маруся, заранее заплаканная. Но Игорь знал, что тетя Маруся могла плакать по любому поводу. Потом пришел отец и принес билеты на самолет. Билеты были похожи на длинные книжки, и на обложке каждой был нарисован самолет, внутри же — фамилия и маршрут, по которому самолет полетит: Москва — Ташкент — Дели — Рангун.

Снова зазвонил звонок, и Игорь, не выпуская из рук билета, пошел открывать. Оказывается, пришла незнакомая женщина, которая хотела передать маме пакет с воблой для своего сына, который уж полгода работает в Бирме. Мама принялась спрашивать ее о всяких вещах, будто женщина только что сама приехала из тропиков, но та совсем не удивилась и отвечала подробно про жилищные условия и про то, что обязательно надо взять с собой кускового сахара, потому что там только сахарный песок.

Игорю стало скучно, и он, заметив, что на него уже никто не обращает внимания, потихоньку вышел на лестницу и спустился во двор, чтобы показать ребятам свой билет на самолет в Рангун.

Но на дворе никого не было. Только малыши возились в песке. Не им же показывать билет. Игорь расстроился и хотел уходить, но тут подошли Борис Солнышко и Марат — они учились в техникуме и обычно не имели с Игорем ничего общего. Но теперь они сами к нему подошли, потому что знали, что он уезжает в Бирму. Они разговаривали, как будто ему было уже шестнадцать лет, как им. Игорь показал им билет, и Борис Солнышко сказал, что в их техникуме один преподаватель ездил в Гвинею. Они спросили, какой в Бирме климат, и Игорь ответил, что муссонный. Потом Марат сказал, что Бирма маленькая страна, а Игорь возразил, что большая — две тысячи километров с севера на юг и двадцать миллионов населения.

В окно высунулась мама и сказала очень громко:

— Игорь, ты, по-моему, сошел с ума! Через полчаса уезжать, а ты даже пальцем не пошевелил!

Пришлось уйти. Только-только начали налаживаться нормальные отношения со старшими ребятами…

Отец спросил:

— Ты билета не брал?

— Брал. Только свой.

— Где же он?

Билета нигде не было. Ни в карманах, ни в руках. Билет остался у Бориса Солнышка.

— Сейчас, — сказал Игорь и съежился от ужаса.

У него было сильно развито воображение, и, пока он бежал до двери — восемнадцать шагов, — он успел представить себе все, что произойдет в ближайшие сутки. Ведь не могут же родители остаться в Москве оттого, что их растяпа сын потерял заграничный билет. Вот они, печальные и суровые, поднимаются на борт самолета и стараются не глядеть в его сторону, вот тетя Маруся берет его за руку, как маленького, и ведет обратно, в пустую квартиру, где ничего нет, даже марки и монеты раздарены, а когда он выходит на следующее утро во двор, его встречают обидными словами: «иностранец» или «таких, как ты, не то что в Бирму — в Малаховку пускать нельзя».

Но когда Игорь открыл дверь на лестницу, по ту сторону двери он увидел Бориса Солнышко, который уже протянул руку к звонку. В другой руке он держал книжечку билета.

— Не бойся, — сказал он Игорю, — ничего с твоим билетом не случилось.

— Вот спасибо тебе! — сказал Игорь. — А то я уже чуть не начал волноваться. Понимаешь, гляжу — нет билета.

Игорь был очень благодарен Борису, и, если бы у него что-нибудь осталось, он обязательно бы Борису подарил.

— Ну ладно, я пошел, — сказал Борис Солнышко. — Счастливого пути. Передавай привет бирманскому народу. Пиши.

— Спасибо, — сказал Игорь. Он так крепко сжимал билет, что чуть не смял его. — Обязательно напишу.

— Нашелся? — спросил отец, когда Игорь вернулся в комнату.

— Что с ним случится? — ответил Игорь.

— Ну, присядем перед дорогой, — сказала мама. — Ничего не забыли?

Все присели.

— Если что забыли, вышлю, — сказала бабушка.

— Тише, — сказала тетя Маруся. — Надо минуту помолчать. На счастье.

Игорь тоже сел и помолчал. Квартира была странной, нежилой и опустевшей, хотя все большие вещи оставались на своих местах. Даже шторы.

— Все, пора, — сказал отец. — Машина уже ждет.

Все страшно засуетились, начали одеваться, понесли вниз чемоданы, и Игорю досталась довольно тяжелая сумка. Борис Солнышко стоял на дворе и махал Исаевым вслед, пока они выезжали со двора.

2. Эверест под крылом.

На аэродроме отец сказал Игорю:

— Купи «Огонек», а то читать нечего, — и дал рубль. — На сдачу, может, себе что-нибудь найдешь.

Игорь подошел к киоску, в котором продавались книги, журналы и всякие вещи, нужные путешественникам. Игорь купил «Огонек». Еще оставалось семьдесят копеек, которые нужно истратить, потому что наши деньги теперь не скоро понадобятся.

Игорь увидел записную книжку в синем пластиковом переплете. Он понял, что именно этого ему и не хватало. Ведь в дороге придется вести дневник и делать всякие записи. Книжка стоила полтинник и отлично умещалась в кармане. Остальные деньги Игорь потратил на яблочный сок.

Когда Игорь вернулся к своим, как раз объявили, что надо идти на регистрацию багажа. Исаевы поцеловались с бабушкой и плачущей в три ручья тетей Марусей и довольно быстро прошли таможню и всякие формальности. Таможенник попрощался с Игорем и пожелал ему счастливого пути. Потом все вышли на поле и долго махали бабушке и тете Марусе, которые остались за барьером. Маме тоже хотелось поплакать, но она, молодая и красивая женщина, сдерживалась и шла к самолету впереди всех. Отец нес сумку, в которой лежали фотоаппарат и разные разности вроде зубных щеток. Так началось путешествие.

Сначала внизу были поля и леса. Игорю уже приходилось летать в Крым, и он отлично представлял себе, какой должна быть земля сверху. Кроме того, самолет летел очень высоко, на девяти тысячах метров, и потому внизу все было не очень интересно, если не считать Волги и Аральского моря. В Ташкенте была последняя посадка, а потом самолет поднялся к горам, к государственной границе.

Игорь все смотрел вниз и ждал, когда же она будет. Не то чтобы он ожидал увидеть заставу и пограничников в дозоре. Он отлично знал, что пограничники не такие дураки, чтобы сидеть на самом виду. Но все-таки Игорь немного надеялся, что если повезет, то он увидит перепаханную полосу, которую диверсанты переходят, надев на ноги коровьи копыта. Он об этом читал в одной книжке про шпионов.

Но когда в проход между креслами вышла совсем молодая стюардесса и сказала, что самолет пересек государственную границу СССР, Игорь мог поклясться, что ничего внизу не изменилось. Были горы, наверное, невысокие, потому что до них было далеко, желтые и скучные. В горах не было ни деревьев, ни рек.

Отец дремал рядом и совсем не интересовался государственной границей. Во-первых, он уже летал за границу, а во-вторых, он вообще был недостаточно любопытным человеком. Мать читала «Огонек». Она мельком взглянула в окно и принялась читать снова. Игорь знал, что мама боится летать.

Потом горы увеличились. Настолько, что стали снежными и так близко подобрались к самолету, что Игорь забеспокоился, как бы не пришлось лавировать между ними. А вдруг откажет мотор «Ила»? Но мотор «Ила» не отказал, а между спинками кресел просунулась чужая рука, тронула Игоря за плечо, и когда Игорь обернулся, он увидел лысого нестарого дядьку, который крикнул:

— Смотри, Эверест, величайшая вершина мира!

Игорь не смог догадаться, какая из далеких вершин Эверест, но расспрашивать постеснялся и сказал только «спасибо».

Горы были настолько запутаны и бесконечны, что Игорь посочувствовал составителям карт, особенно старинным путешественникам вроде Марко Поло, которые всюду ходили пешком и не могли подняться на самолете, чтобы рассмотреть все поподробнее.

Игорь достал записную книжку и хотел записать в нее что-нибудь важное, но записывать было нечего. Все-таки он написал: «Перелетели Гималаи. Слева по курсу видна величайшая вершина мира — Эверест». Он еще посмотрел вниз, но никаких поселков, городов и деревень не было. Даже дорог не было. Это был очень дикий край, в котором можно запросто заблудиться и погибнуть. Игорь решил, что про это он запишет потом, когда будет время. И заснул.

Проснулся он, когда самолет уже стоял на земле. В салоне стало жарче, и винты лениво докручивали последние обороты. Записная книжка лежала на коленях, карандаш свалился на пол, и Игорь рассердился на себя, что заснул, и на отца, который его не разбудил вовремя.

За окном были синие сумерки, и самые настоящие индусы в белых одеждах и с голыми худыми смуглыми ногами катили к самолету трап.

На длинном здании за полем было написано по-английски «Нью-Дели». Отец уже завязал галстук и собирался выходить из самолета.

— Ты обо мне забыл? — спросил Игорь.

— Не хотел будить. Уж очень ты сладко спал, — сказал отец.

— Ты намучился, — вмешалась мать.

— С вами намучаешься! — ответил Игорь недружелюбно, но отец только улыбнулся.

В этот момент дверь открылась, и все пошли к выходу. Игорь сунул книжку в карман и пропустил маму вперед, как настоящий джентльмен… Он уважал маму. Она была самой молодой и стройной из мам в их классе.

— Вот мы и в Индии, — сказал отец.

Игорь ступил на первую ступеньку трапа и чуть не бросился обратно в самолет — такой густой и горячий воздух встретил его. Воздух с трудом залезал в горло, и хотелось сначала прожевать его, а потом уж вдыхать по кусочкам. Воздух был наполнен чужими запахами, и даже знакомые, перемешиваясь в нем, приобретали странные, чужие свойства. Бензин пахнул сладко и приторно. Еще пахло чем-то жареным, и душистым маслом, и цветами, и как будто в церкви, куда Игоря раз, давно, водила няня.

Игорь пытался дышать нормально и делать вид, что ничего особенного не произошло. Тем более что остальные пассажиры спокойно спускались по трапу и становились рядом с индийской девушкой в сари и синем берете. Игорь тоже был совершенно спокоен. Он сказал девушке «гуд ивнинг», что значит — «добрый вечер». Игорь учился в Москве в английской школе, и что-что, а уж поздороваться по-английски он мог.

Потом все пассажиры пошли через поле к огням аэропорта. Отец спросил маму:

— Не жарко?

— Шутишь, — сказала мама. — Кошмар какой-то!

Игорь вспотел, пока дошел до здания аэропорта. Ему хотелось даже загребать руками, чтобы легче плыть в воздухе, но он был в зарубежном государстве, и приходилось вести себя, как полагается настоящему советскому школьнику.

У низенькой загородки стояли индийцы и даже индийские дети и смотрели, кто прилетел. Они громко переговаривались и, видно, никуда не спешили. Игорь тоже посмотрел на них, но деликатно. Мимо проехал большой бензозаправщик, и слово «бензин» на нем было написано по-английски. На бензозаправщике сидели два индуса в белых комбинезонах с надписями на груди и на спине, чтобы видно было, на какую частную компанию они работают. На поле стояло еще несколько самолетов, и все разные. Но марок самолетов Игорь не разглядел.

Внутри в здании вокзала было совсем прохладно. Отец объяснил:

— Кондиционирование воздуха, кондишн — другими словами. У нас в комнате тоже так будет.

В большом зале стояло несколько киосков с удивительными индийскими сувенирами и сокровищами, и, пока официанты в белых с зеленым костюмах накрывали на столы, чтобы накормить пассажиров, Игорь пошел к киоскам и протолкался поближе, чтобы разглядеть внимательно, что там продают.

Продавали деревянные статуэтки и бронзовые головы богов, бусы, украшения, какие-то игрушки, расписные тарелки и даже кинжалы и ножи. Один меч Игорю показался чем-то знакомым. Где-то он его видел, то ли в музее, то ли у кого-то. Он стал рассматривать меч внимательнее.

— Смотрите, — сказал за его спиной голос по-английски, и Игорь даже удивился, что он почти все понимает. — Смотрите, бирманский старинный меч. Интересно, как он сюда попал.

Игорь обернулся и увидел двух человек. Один — толстый, белый, добродушный, с круглым, почти детским лицом, хотя ему было не меньше сорока лет. Он был одет в черную сутану, и у горла виднелся полоской очень чистый белый воротничок. Второй — куда меньше ростом, худой и смуглый. На нем синий костюм с галстуком, украшенным золотыми колечками, и ботинки его так начищены, что на них больно смотреть.

— Вещи путешествуют, как люди, — сказал толстый.

«Он, наверно, священник, — подумал Игорь. — А может быть, миссионер». Миссионер заметил, что Игорь смотрит на него, и сказал:

— Мальчик заинтересовался оружием. Все мальчики любят оружие. Не так ли?

Игорь понял, что надо что-то ответить, но тут все английские слова вылетели у него из головы. Он стоял и чувствовал, что краснеет.

— Вы говорите по-английски? — спросил худой.

— Нет, — ответил Игорь. — Очень плохо. — Ему было ужасно стыдно. Еще не долететь до Бирмы и так опозориться!

— Он, наверное, русский, — сказал худой. — Этот самолет из Москвы.

— Мы еще увидимся, — сказал толстый и улыбнулся очень доброй улыбкой.

Толстый больше понравился Игорю, хотя и был священнослужителем.

— Игорь, — сказала мама, которая незаметно подошла к киоску, — у тебя удивительная способность теряться! Все уже едят. Скоро посадка.

На столе стояли стаканы с апельсиновым соком. Игорь пил сок и думал, что надо будет написать учительнице английского в Москву про то, что он почти все понимает по-английски и скоро научится свободно разговаривать. Потом Игорь быстро съел котлету, которую принес официант-индус. Официант кланялся каждый раз, когда ставил тарелку, и сосед по столу, лысый дядька Евгений Александрович Глущенко, который, оказывается, третий год работал в Бирме корреспондентом и возвращается туда из отпуска, сказал:

— Разница в обслуживании, не правда ли?

— Не знаю, — ответила мама.

А отец сказал:

— В больших ресторанах по три официанта на посетителя. Один воду наливает, другой подносит, третий деньги берет. И как только они не прогорают? Платят, наверно, мало.

— Не много, — сказал Евгений Александрович.

После ужина все снова вышли на летное поле. Осталось лететь совсем немного. Часа четыре. И будет уже Бирма. «Может быть, там не так жарко, — подумал Игорь. — А то как же жить? Даже в футбол не поиграешь».

У самолета он заметил священника и его спутника. Оказывается, они тоже летели из Дели на этом самолете. Священник узнал Игоря и улыбнулся ему.

— Заводишь первые знакомства? — спросил отец.

— Да нет, случайно встретились, — сказал Игорь. Ему было приятно сознавать себя взрослым человеком, который прилетел в Индию и так, между делом, познакомился с настоящим священником. — Мы тут вместе один меч рассматривали, — добавил Игорь.

3. Зеленко, Миша и Аппалсвами.

В Бирме оказалось тоже жарко. Правда, не так, как в Дели, может быть, потому, что была ночь и дул несильный ветер.

У трапа стоял наш консул, который сначала обнялся с Глущенкой, а потом познакомился со всеми, кто прилетел.

Опять впереди, как и в Индии, расстилалось поле и за ним — освещенное длинное здание аэровокзала, только оно было куда больше и красивее, чем в Дели. Снова проехал бензозаправщик, но на этот раз на нем сидели не индийцы, а бирманцы. Игорь сразу, хоть и было довольно темно, увидел разницу между бирманцами и индийцами. Бирманцы были скуластые, и глаза у них были хоть и большие, но чуть раскосые. Среди тех, кто стоял у самолета, некоторые были одеты в форму летчиков, а некоторые в длинные, почти до земли, юбки. Ночной аэродром, если не считать «Ила», был пуст.

У здания аэропорта тянулась загородка, но за ней стояли в основном русские. Они все здоровались с пассажирами и встречали знакомых. Рыжий парень подошел к отцу и спросил:

— Вы Исаев?

— Да.

— Здравствуйте. Я переводчик со строительства. Володя Зеленко. Проходите, пожалуйста, в зал, подождем, пока привезут багаж.

Зал в аэропорту оказался великолепным. Он был большой, в два этажа, и вокруг него шла галерея, на которой находился ресторан. Внизу вокруг столиков стояли удобные, очень низкие кожаные кресла. На эти кресла и уселись все, кто прилетел с самолетом. На стенах зала были громадные фрески. Фрески изображали незнакомые, наверно, бирманские сказки. Там были и летающие слоны, и замки, и девушки, которые прятались в листве деревьев и сами походили на листья и на цветы, и лучник, и еще многое другое. В углу была изображена совсем странная сцена — три разбойника напали на очень красивую девушку с высокой прической и в белом платье, а большие змеи подползали к этим разбойникам сзади.

Игорь увидел, как толстый священник и человек в синем костюме прошли через зал и исчезли в маленькой двери. Переводчик Зеленко взял у отца все паспорта и билеты и тоже ушел в ту же дверь. Игорь догадался, что там таможня и пограничники.

В зале было довольно шумно. Все разговаривали по-русски, спрашивали приехавших, какая в Москве погода, что нового. У двери стоял сторож в берете и с кривым ножом за поясом. Он открывал дверь, и сквозь нее врывался теплый воздух.

От соседнего столика к Исаевым подошел носатый мужчина и спросил, не заходила ли к ним перед отъездом его мать. Оказывается, это была та самая женщина, которая говорила Исаевым, чтобы они взяли с собой колотого сахара. Мама сказала, что они привезли воблы, и носатый ужасно обрадовался. Он даже обернулся к какому-то своему знакомому и сказал:

— Приглашаю тебя на пир, старик. Мне из Москвы воблы прислали. — А маме он сказал: — Вы не представляете, как хочется иногда чего-нибудь соленого или черного хлеба! Ведь здесь нету.

Вернулся Зеленко и повел Исаевых в таможню. За ними потянулись и все остальные. Таможенники, в рубашках с короткими рукавами и белых шортах, долго заполняли анкеты, и прошло еще по крайней мере полчаса, прежде чем Исаевы покинули аэровокзал.

У входа стояло несколько машин. Зеленко сказал носильщикам, чтобы они поставили чемоданы, заплатил им, и тут подъехал «газик». Из «газика» выскочил шофер-бирманец со зверским лицом и радостно захохотал. Во рту у бирманца оказалось множество золотых зубов.

— Здравствуйте, — сказал он по-русски, — Поекали? Куда поекали?

— Это Маун Чве, — сказал Зеленко. — Он работает у нас на строительстве.

— Миша, — поправил его шофер. — Девноста три поекали, да?

— Ну да, на Университетскую, — сказал Володя Зеленко. — Мы будем жить с вами в одном доме. У нас хороший дом. Там еще живет наш механик Шурыкин с женой и дочкой.

Машина ехала по темному шоссе, и непонятно было, лес ли вокруг или дома с палисадниками. Иногда фары выхватывали из темноты толстые стволы деревьев, опутанные лианами, иногда проскакивал сбоку огонек. Проехали лавочку, в которой стояло три столика. За одним сидел бирманец и пил что-то из чашки.

Игоря опять потянуло в сон, но он боролся с ним, потому что боялся пропустить что-нибудь интересное. Ему хотелось спросить Зеленко, есть ли в Рангуне слоны, но он постеснялся. Если слонов не окажется, Зеленко может посмеяться над наивностью Игоря, а Игорь совершенно не терпел, когда над ним смеялись.

Отец разговаривал с Зеленкой о своих делах. Игорь немного послушал, но разговор был не очень интересным, и он снова стал смотреть по сторонам.

— Карашо? — спросил его шофер Миша и захохотал громким голосом.

У Миши был большой приплюснутый нос, который занимал пол-лица, и непослушные прямые черные волосы. Волосы блестели: видно, Миша смазывал их какой-то мазью, но все равно они стояли дыбом на затылке.

— Хорошо, — сказал Игорь.

Миша все хохотал. Он, как выяснилось потом, очень любил смеяться и думал, что всем приятно, когда он смеется.

— Рангун карашо! — говорил Миша и заливался смехом. — Москва — очень карашо! Мистер Агахан — очень карашо!

Кто такой мистер Агахан, Игорь не знал, но все-таки соглашался. Миша хоть и был очень страшный, но Игорю в принципе понравился.

«Газик» лихо свернул на прямую освещенную улицу, дома на которой прятались за деревьями, — перед каждым был сад. У одного из домов, перед белыми воротами с цифрой 93, Миша затормозил, надавил на гудок и не отпускал его.

— Потише, Миш, — сказал Зеленко. — Всех соседей перебудишь.

К воротам, часто мигая в свете фар, бежал по дорожке очень высокий и очень худой индус с бритой головой, на которой, как у запорожца, был оставлен длинный чуб. Он грозил машине кулаком и, видно, тоже хотел сказать, чтобы Миша не поднимал такого шума. Индиец был босой и одет только в белые штаны, которые могли бы быть и штанами, и кальсонами, и просто намотанной на ноги материей. Они назывались «дхоти», но об этом Игорь узнал только через несколько дней.

Индиец открывал ворота и ругал при этом Мишу на бирманском языке. Миша только широко улыбался.

Машина проехала по узкой, посыпанной гравием дорожке и остановилась под широким навесом. Пока Исаевы вылезали из машины, индиец догнал ее и остановился перед гостями, сложив руки перед грудью ладошка к ладошке.

Игорь тоже сложил руки перед грудью. Он знал, что так здороваются индийцы.

— Здравствуйте, Аппалсвами, — сказал Зеленко по-английски. — Эти люди будут жить в доме.

— Йес, сэр, — сказал Аппалсвами.

Исаевы поздоровались с ним, и он принялся открывать широкую стеклянную дверь, обтянутую частой сеткой. От москитов и всяких насекомых, догадался Игорь.

— Аппалсвами садовник и сторож. Он копит деньги, чтобы уехать обратно в Индию и купить там дом. У него в Индии семья, — говорил Володя Зеленко, помогая вместе с Мишей вытаскивать чемоданы и носить их на второй этаж, в комнаты, которые предназначались для семейства Исаевых.

Игорь отошел на несколько шагов, чтобы получше рассмотреть дом. Но в темноте очень трудно было понять, какой он. Тогда Игорь взял сумку и пошел за Мишей по лестнице. Когда они проходили мимо двери на первом этаже, она открылась, и оттуда высунулся курчавый мужчина в пижаме.

— Извините, — сказал он, — я не одет. Очень рад, что вы приехали. Мы вас ждали, но самолет опоздал, и мы заснули. Шурыкин, — представился он. — Я сейчас оденусь и помогу вам устроиться.

— Ради бога, не надо, — сказала мама. — Мы сами. Не беспокойтесь.

— Ну, спокойной ночи, — сказал Шурыкин. Ему, видно, в самом деле хотелось спать. — До завтра.

— До завтра.

— Да, что нового в Москве?

— Все в порядке, — сказал папа. — Стоит Москва.

Шурыкин вежливо засмеялся.

Исаевы поднялись на второй этаж. Игорь сразу обошел новую квартиру. Первая комната была побольше, и в ней было довольно жарко. Под потолком висел большой вентилятор, с метр в диаметре. Зеленко включил его, и лопасти завертелись, разгоняя застоявшийся воздух.

Во второй комнате, поменьше, стоял под окном белый ящик, кондиционер. Зеленко включил и его. Из кондиционера заструился прохладный воздух.

— Ванная и туалет в коридоре, — сказал Зеленко. — Я тоже живу на втором этаже. Вот моя комната.

Игорь заглянул и в ванную, и в комнату Володи Зеленки, в которой было много книг, а еще стоял магнитофон.

— Ну, вот и все, — сказал Зеленко, — больше я вам мешать не буду. Завтра вставать рано. Вы не спешите, спите сколько хотите. Я часам к одиннадцати за вами заеду, и мы поедем к Агаханову, начальнику строительства.

— Хорошо, — сказал папа. — Впрочем, я рано встаю, и когда будете уезжать, зайдите за мной.

— Завтракаем мы внизу, все вместе, — сказал Зеленко. — Но об этом тоже договоримся.

Исаевы попрощались с Зеленкой, и мама начала вынимать из чемодана простыни, пижамы, полотенца и всякие вещи. Минут через пятнадцать комната приобрела почти жилой вид.

— А теперь спать, — сказала она Игорю. — Мыться и спать. А то тебя уже земля не держит.

Игорь не стал спорить. Ему хотелось, чтобы поскорее наступило утро и он бы увидел Бирму, Рангун и весь этот удивительный мир, в который его так запросто занесла судьба.

4. Дом № 93.

Утром Игорь сквозь сон слышал, как отец собирался с Зеленкой на работу. Потом встала мама и спустилась вниз. Игорю очень хотелось проснуться, но глаза долго не открывались — ничего с ними не сделаешь, пока они сами не откроются. Игорь сел на кровати, на лицо упал солнечный луч и разбудил его.

За окном покачивала головой самая настоящая пальма, а рядом, над густым темно-зеленым деревом, летали золотые птички. Они строили гнездо, странное висячее гнездо, похожее на большую грушу. В тени под деревом сидел садовник Аппалсвами и чинил лопату. Он тюкал по ней молоточком, а из-за невысокой живой изгороди за ним внимательно наблюдал мальчик лет десяти, в трусах и сандалиях на босу ногу. Мальчик был не русский, но и не бирманец.

Около постели висели на стуле белая рубашка с короткими рукавами и короткие штаны. Мама повесила. Игорь оделся и пошел в коридор, умываться и чистить зубы. Снизу долетал вкусный запах завтрака. Там кто-то звенел посудой и слышались приглушенные голоса. Игорь быстро почистил зубы, вымылся и пошел вниз. Он подумал, что хоть и жарко, но терпеть можно. Тем более что надеяться на лучшее не приходится. По крайней мере пока не наступит бирманская зима.

Игорь читал в энциклопедии про бирманский климат и отлично знал, что в Бирме всего два времени года, потому что Бирма тропическая страна. В ней есть сухой период, с октября по май, и дождливый — с июня по сентябрь. Прохладнее всего бывает в декабре — январе, а жарче всего — в мае и апреле. Поэтому даже в бирманских школах каникулы наступают в апреле. Приехал Игорь в Бирму в конце сентября, как раз когда начинался сухой сезон. И дождей не должно быть теперь до весны. Игорь посмотрел на небо — оно было голубое и без облаков. Значит, все правильно, энциклопедия не ошиблась — наступил сухой сезон.

На первом этаже Игорь без труда, по запаху гренков, нашел столовую. В ней стоял один большой стол и вокруг него несколько стульев — жители дома завтракали все вместе. Из кухни вышла мама и сказала:

— А я как раз собиралась тебя будить. Специально для тебя какао подогревали.

Игорь сел за стол, и мама принесла ему завтрак. Тут пришел сосед Шурыкин. У него болела рука, и он не пошел на работу. Шурыкин был похож на учителя математики в Игоревой школе, человека не очень строгого и разговорчивого. Потом в столовой появилась девочка лет пяти с белой косичкой и голубыми глазами.

— Здравствуй, Игорь, — сказала она. — Меня зовут Наташа Шурыкина. Я знаю, что ты вчера приехал.

Игорь познакомился и с ней. Не успел он снова усесться за стол, как пришла третья представительница семейства Шурыкиных — тетя Шура Шурыкина, мать Наташи. Она была похожа на Наташу, даже очень похожа, но только была большой и полной, и косичка ее была уложена в кольцо на затылке. Пришлось снова встать и познакомиться с Шурыкиной-мамой.

«Ну, вроде все», — подумал Игорь. Ему не терпелось выйти на улицу и посмотреть на Бирму.

Но быстро закончить завтрак не удавалось. Оказалось, что Наташе хочется поговорить с новым соседом.

— Ты ходишь в школу? — спрашивала она.

— Угу. — Рот у Игоря был занят.

— Я тоже пойду в школу, — говорила Наташа. — Я уже знаю букву «фы».

Она обмакнула палец в разлитое какао и нарисовала букву «П».

— Ты грамотей, — сказал Игорь, чтобы не спорить с ребенком.

— А кто такой грамотей? — спросила Наташа и заглянула Игорю в глаза. Нет, от нее так легко не отделаешься.

— Это хороший человек, — сказал Игорь.

— На Скот-маркете есть очень хорошая шерсть, — доносился до Игоря голос Шуры Шурыкиной, которая разговаривала с его матерью. — Я вам обязательно покажу этот магазинчик.

— У меня есть два попугая, — сказала Наташа. — Они живут в клетке.

— Да ну? — Игорю захотелось посмотреть на попугаев. Он быстро допил какао.

— Они зеленые, — сказала Наташа. — Раньше еще один был, но он улетел к Роджерсам, и его съела ихняя кошка. Я не люблю Роджерсов, и кошка у них отвратительная, а ихний Джонни дернул меня за косу, чуть половину не выдрал. Я уж ревела-ревела.

— Ну, пойдем, покажи мне своих попугаев, — сказал Игорь.

— А что надо сказать? — ехидно спросила мама.

— Спасибо, — сказал Игорь.

Они с Наташей вышли на террасу, вернее, в прихожую, у которой одна стена была сетчатой. Прямо на полу стояла большая клетка, и в ней на жердочке сидели два небольших зеленых попугая, ростом с голубей, с красными шапочками на головах.

— Красивые попугаи? — спросила Наташа.

Попугаи не обратили на Игоря никакого внимания. Вообще-то Игорь очень любил животных. На даче у него была собака Тузиха, по породе дворняжка. В Москве он раз сто ходил в зоопарк и даже занимался в зоологическом кружке. Поэтому он знал многих животных, хотя таких попугаев еще не видел. Он видел только или очень больших разноцветных попугаев в зоопарке, или совсем маленьких попугайчиков, которых продавали на Арбате в зоомагазине.

— Красивые попугаи? — повторила Наташа. — А еще у нас есть собака, но она сейчас гуляет. Она не кусается.

Наташа взяла Игоря за руку и потащила в сад. Садовник Аппалсвами все еще чинил лопату, а мальчишка с соседнего участка все еще смотрел на него.

— Это Джонни Роджерс, — прошептала Наташа, вцепившись ногтями в ладонь Игорю. — Это его кошка съела моего попугая. Ты его побьешь?

Мальчик увидел Игоря, посмотрел на него и пропал. Убежал, наверно.

— Вот, — сказала Наташа, — он тебя боится, а меня ни столечки… Апа, ты не знаешь, где наш пес?

Садовник понял ее и показал пальцем в сторону забора, который выходил на улицу. Игорь с Наташей пошли туда, к воротам. За воротами была улица, и по другую сторону ее начиналось большое озеро. У берега озеро было мелкое, и в нем по пояс в воде стояли большие черные буйволы. Буйволы, казалось, дремали. На их спинах сидели птицы, похожие на маленьких белых аистов, и выклевывали насекомых. Буйволы на это не обращали внимания.

У самых ворот росли два больших дерева, и на их стволах на уровне груди человека были прибиты полочки.

На полочках стояли горшки, а возле них кружки. «Наверное, чтобы напиться, когда жарко», — подумал Игорь.

И тут он сообразил, что и в самом деле стало жарко.

— Хочешь на улицу? — спросила Наташа. — Мне мама не разрешает, но ты ведь большой.

— Можно и выйти, — сказал Игорь.

Он поднял задвижку на воротах и легонько толкнул створку. Ворота открылись, громко скрипнув, и, оглянувшись, Игорь увидел, что Аппалсвами вскочил и что-то сказал.

— Пошли, — торопила Игоря Наташа, — а то он маме наябедничает.

По улице ехал красный с желтым автобус-развалюха. Вместо номера на нем была прикреплена дощечка с нарисованной на ней коброй. В автобусе не было стекла, и ребятишки, высунувшись из него, махали руками Наташе и Игорю. Потом проехал самый настоящий рикша. Только он не бежал, а ехал на велосипеде. К велосипеду была прикреплена коляска, в которой сидела бирманская женщина с двумя большими корзинами. Из корзин торчали куриные головы. Куры растерянно мигали и раскрывали клювы, будто хотели пить.

Около соседних ворот остановилась довольно старая серая машина. Игорь раньше не видал такой марки и не знал, как она называется. Машина принялась гудеть, но ворота никак не открывались. Тогда из нее вышел человек, и Игорь узнал того худого смуглого мужчину, который говорил про меч на аэродроме в Дели.

— Это мистер Роджерс, — прошептала Наташа, — папа Джонни. Он наш сосед, и его кошка съела моего попугая.

Мистер Роджерс обернулся и узнал Игоря.

— Вы здесь живете? — спросил он Игоря по-английски.

Игорь кивнул головой и сказал «йес».

— Очень приятно. Будем соседями. — Мистер Роджерс подошел поближе.

В ярком свете дня Игорь смог разглядеть его получше, чем на аэродроме. Мистер Роджерс оказался человеком очень небольшого роста, наверное, не выше Игоревой мамы. На смуглом тонком лице очень светлыми казались голубые глаза, все в морщинках вокруг. Роджерс часто улыбался — и рот улыбался, и щеки, и морщинки вокруг глаз, — только сами глаза никогда не улыбались, и они были немного испуганными. Хотя, может быть, это Игорю только показалось — ведь нельзя же увидеть такие детали с первого раза. У мистера Роджерса были длинные худые руки с длинными худыми пальцами. Суставы пальцев были расширены, а подушечки их были плоские и узенькие. Роджерс сказал:

— Я искренне рад. Вы понимаете, что я говорю?

— Понимаю, — сказал Игорь.

— Я очень уважаю русский народ, — сказал Роджерс, — и я сам, хоть и далек от политики, всегда придерживался самых прогрессивных взглядов. Передайте привет вашему отцу… Как его фамилия?

— Исаев, — сказал Игорь.

— Очень приятно… мистеру Исаеву… — Тут Роджерс задумался и добавил: — Очень знакомая фамилия.

Наташа потянула Игоря за руку.

— Пошли домой, — сказала она.

Роджерс потрепал Наташу по щеке.

— Заходите как-нибудь к нам, — сказал он. — Мой сын Джонни будет с удовольствием с вами играть.

5. Путешествие по Рангуну.

С Джонни Игорь так и не подружился. Во-первых, его не любила Наташа, а Игорь предпочитал никогда не спорить с женщинами и детьми, а во-вторых, Джонни сам только смотрел на Игоря через забор, а близко не подходил.

Игорь не жалел об этом. Во-первых, у него было много дел и много новых знакомых. Во-вторых, через два дня после приезда мама отвезла его в школу. Школа была недалеко от посольства, на очень зеленой и очень красивой уличке, в двухэтажном доме. Перед домом была волейбольная площадка и всякие гимнастические снаряды. В школе было всего пять классов и две учительницы, которые специально приехали из Москвы. И еще две мамы, которые были учительницами в Москве, преподавали там географию и пение.

Рано утром школьный автобус объезжал дома и отвозил ребят в школу. Некоторых привозили на машинах отцы и после этого ехали на работу. В школе учились не только русские, там было еще несколько мальчиков и девочек из разных посольств.

Пятый класс был самым маленьким. В нем училось всего одиннадцать человек: Игорь, еще трое ребят и одна девочка со строительства, потом трое из посольства, потом сын Богданова, мастера спорта по футболу, который тренировал бирманскую сборную, очень тихий музыкальный мальчик, сын чешского посла, и еще Бригитта, болгарская девочка. Бригитта жила в Бирме уже второй год и даже умела говорить по-бирмански.

Игорь подружился с Мишей Богдановым. Они оба, как оказалось, болели за «Спартак», и Миша неплохо играл в нападении, а Игорь был просто-таки замечательным вратарем. Однажды, еще в Москве, он взял во встрече с четвертым «А» пять пенальти подряд. Миша Богданов вообще-то немного задавался, но с Игорем подружился. Еще у Игоря сложились приличные отношения с Бригиттой. Бригитта была веселая и «хороший парень», она никогда не ябедничала и давала списывать. Кроме того, у нее были и другие качества, которые редко встречаются у девочек: она собирала марки и здорово умела гасить в волейболе.

Миша приходил к Игорю домой, и они вместе учили говорить Наташиных попугаев. Игорь ухлопал много времени на обучение этих попугаев, но пока они ничему не научились. Отец уверял, что эти попугаи вообще не говорящие. Но Игорю не хотелось в это верить.

Отец работал прорабом на строительстве Технологического института. Он приходил домой весь покрытый красной пылью, усталый и потный и сразу шел под душ. На строительстве был нулевой цикл, земляные работы, — это Игорь понимал. Советский Союз помогал строить этот институт Бирме, то есть сделал все чертежи, прислал инженеров, техников, строительные машины, металлические конструкции, цемент. Все эти вещи приходили в Рангун на наших кораблях, и Володя Зеленко часто ездил в порт, чтобы вести там переговоры о том, как разгружать и куда везти строительные материалы и машины. Он обещал как-нибудь взять Игоря с собой. Но ехать в порт надо было довольно далеко — через весь город, — а Зеленко уезжал по делам с утра, именно тогда, когда Игорю надо было идти в школу.

На строительстве работало человек двадцать советских специалистов и еще много бирманских инженеров и рабочих. До площадки тоже было довольно далеко, и поэтому за первый месяц в Бирме Игорь там побывать не успел. Но зато в одно из воскресений он ездил на посольском автобусе на экскурсию по Рангуну. Когда он вернулся из экскурсии, то написал в Москву в школу письмо про Рангун.

Вот что Игорь написал о Рангуне:

«Мы поехали в город на большом автобусе Павловского завода. С нами поехал Евгений Александрович Глущенко, который здесь работает корреспондентом и поэтому очень хорошо знает весь город. Погода была хорошая. Мы сначала ехали по большим зеленым улицам, на которых дома стоят отдельно друг от друга. Перед каждым домом есть сад или палисадник. Дома или каменные, или деревянные, не выше двух этажей. В Рангуне живет миллион человек, это большой город — по нему можно ехать целый день и до конца не доедешь.

Мы ехали минут двадцать и приехали в пагоду Шведагон. Это самая большая пагода в мире. Мне надо вам рассказать, что такое бирманская пагода, а то многие могут и не знать. Она похожа на пирамидку из колец, только сложена из кирпичей и снаружи позолочена. У бирманцев буддийская религия. Они верят в бога по имени Будда, и всюду стоят его статуи…».

Тут Игорь отложил ручку и понял, что у него испортилось настроение. Испортилось оно потому, что письмо получилось скучным, а написать обо всем подробно было просто невозможно. Для этого надо быть писателем. Игорь вспомнил, как они все вышли из автобуса и Глущенко сказал:

— Вот самая большая пагода в мире.

С холма поднималась, как громадный язык пламени, золотая пагода. Она доставала почти до облаков.

К пагоде вела крытая лестница, а перед входом на нее стояли два каменных льва в десять человеческих ростов. У пагоды надо было снимать ботинки и по лестнице подниматься босиком. На широкой лестнице было полутемно. По бокам ее тянулись бесконечные лавочки, в которых продавали священные книги, бусы, бумажные и настоящие цветы, зонтики, слоников из дерева и слоновой кости, всякие знахарские травы и корешки. На ковриках сидели хироманты — гадальщики по линиям на руках — и астрологи, узнающие судьбу по звездам.

Мама купила в лавочке деревянного коня — марионетку. Если подергать его за нитки, прикрепленные к ногам и голове, конь оживет, застучит копытами и начнет кивать головой. В другой лавке продавалось множество бирманских юбок. Игорь уже знал, что мужские юбки называются «лоунджи» и они обычно бывают в клетку, как ковбойки, а женские юбки тамаин украшены цветами или узорами. Лоунджи завязывают узлом на животе, а тамаин закалывают сбоку.

Поднялись на платформу. Впереди, под навесом, стояли позолоченные статуи Будды, перед ними горели свечи, а из медных горшков торчали искусственные цветы и зонтики из золотой или белой бумаги. Направо и налево, огибая подножие огромной пагоды, шла платформа, выложенная гладкими каменными плитами. На платформе ходили, стояли, сидели люди. Некоторые держали в руках цветы и молились, некоторые подходили к барьеру, отделявшему пагоду от платформы, и зажигали на нем свечки. Вокруг было очень торжественно и нарядно.

Евгений Александрович рассказывал о том, что эту пагоду построили две тысячи лет назад. Но тогда она была куда меньше. Потом ее много раз надстраивали, обкладывали новыми слоями кирпича, и она стала такой большой.

— Больше ста лет назад, — сказал Глущенко, — на Бирму напали англичане, которые хотели ее завоевать. Тогда один из первых боев произошел именно здесь, возле пагоды Шведагон. Англичане победили и захватили пагоду, хотя в тот раз им Бирму покорить не удалось.

— Почему? — спросил Игорь.

— Во главе бирманских войск стал талантливый бирманский генерал по имени Бандула. Он сдерживал англичан всю осень тысяча восемьсот двадцать четвертого года. В лагере англичан свирепствовали болезни, и сипайские полки, набранные в захваченной ими Индии, не хотели воевать и бунтовали.

— А потом?

— Генерал Бандула был убит случайным снарядом. Англичане перешли в наступление, но время было упущено, и они заключили с бирманцами мир. По условиям мирного договора к Англии отошли южные провинции Бирмы. А потом, после еще двух войн, англичане покорили всю Бирму полностью. Это случилось в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году.

Взрослые ушли вперед по платформе, а Игорь продолжал расспрашивать журналиста:

— А чего же Россия не помогла бирманцам?

— Ну, во время первой войны очень мало кто в России и знал о существовании Бирмы, Россия была очень далеко. Подумай, между Бирмой и Россией лежат Гималайские горы, Индия, леса, реки — тысячи километров.

— А потом?

— Что — потом?

— А во время других войн с Англией? Ведь тогда мы уже знали о Бирме.

— Ты, Игорь, все время путаешь тех, кто управлял Россией, с теми, кто в ней жил. Многие русские протестовали против покорения Бирмы. Например, великий химик Менделеев даже написал русскому царю письмо с просьбой вступиться за Бирму. Но царь не хотел портить отношения с Англией. Понятно?

— Понятно. А что было потом?

— Ну, это долгая история. Много лет Бирма была английской колонией. Бирманцы не раз восставали против своих хозяев. Вот именно здесь, на склоне шведагонского холма, проходила в тридцать шестом году забастовка студентов университета. Здесь же находится мавзолей, в котором похоронены борцы за независимость Бирмы. Их убили в тысяча девятьсот сорок седьмом году, за полгода до того, как Бирма снова стала свободной… Но сейчас пора ехать дальше. Давай догонять наших.

Потом экскурсанты побывали в центре Рангуна, посмотрели монумент Независимости, порт, в который приходят корабли со всего мира, привозят разные товары и увозят рис и тиковое дерево.

Вернулись с экскурсии поздно, и вот Игорь никак не может придумать, как описать этот замечательный день в письме.

— Игорь, ужинать будешь? — спрашивает мама из соседней комнаты. — А то сегодня в посольстве кино, надо спешить.

Игорь с облегчением отложил письмо и решил, что закончит его в следующий раз.

6. Зеленая змея.

На строительство Игорь попал куда раньше, чем надеялся. В школе проходила дезинфекция, и уроков не было. Игорь еще с вечера сказал отцу:

— Ты обещал как-нибудь взять меня с собой на работу.

— А что, ты свободен завтра?

— Да, уроков не будет.

— Понимаешь, у меня с утра совещание. Не знаю, как быть.

Игорь не успел даже расстроиться, как Володя Зеленко предложил:

— Пускай со мной поедет. Мне завтра все равно надо быть на площадке.

— А я за ним присмотрю, — сказал Шурыкин, который играл в это время с отцом в шахматы. — Пусть пожарится на нашем солнышке.

— Что я, солнца бирманского, что ли, не видал? — спросил Игорь.

— Видать-то видал, да на строительстве оно особенное… Ваш ход.

— Получишь еще солнечный удар, — заволновалась мама.

— Я возьму пробковый шлем у Володи. Он обещал, — сказал Игорь.

— Ничего с парнем не случится, — заметил Шурыкин. — Я, кажется, проигрываю ладью.

Он был очень серьезным человеком, этот Шурыкин. Игорь его немного побаивался, а мама безусловно доверяла ему в вопросах гигиены и медицины. У Шурыкина была медицинская энциклопедия и еще справочник по тропическим болезням. А когда кто-нибудь покупал фрукты, Шурыкин сам обливал их марганцовкой, потому что лучше всех знал «консистенцию».

Игорь прошел в комнату к Зеленке и взял пробковый шлем, чтобы Володя нечаянно не передумал.

Поехали на «газике» вместе с Мишей. Миша всю дорогу пел песню про то, что провожают пароходы совсем не так, как поезда. Правда, он знал очень мало слов и мотив у него получался каким-то бирманским, но зато Миша был уверен, что всем доставляет большое удовольствие.

Ехали по улице Кокайн, мимо индийского храма, текстильной фабрики, мимо буддийских монастырей, маленьких гаражей и кузниц, из которых доносились перестук молотков и лязганье. У бирманской школы остановился автобус, и из него высыпали гурьбой ребятишки в одинаковых синих юбках и белых рубашках.

И тут дома кончились, и вдоль дороги потянулся обширный, изрытый машинами пустырь. С краю пустыря виднелось несколько бараков, обшитых тростниковыми матами. У бараков стояли машины. Игорь уже знал некоторые из них. Вот бежевая «Волга» начальника строительства Агаханова, Игорь знаком с его шофером Витей, хорошим парнем, который дальше всех ныряет в посольском бассейне. Вот стоит «Победа» на высокой подвеске. На ней приезжают инженеры из управления. Вот новенький «Москвич» — это, наверно, торгпред приехал. Вот еще «газик» — на нем ездит Паплиян, который заведует снабжением. «До чего быстро ко всему привыкаешь! — решил Игорь. — Двух месяцев не живу, а уже свой человек».

Игорь прошел за Володей и Шурыкиным в барак.

В большой прохладной комнате, где собирались советские специалисты перед тем, как выйти на площадку, было людно. Многих Игорь знал.

— Династия строителей? — спросил кто-то.

— Пора начинать, пора, — сказал Паплиян. — Мальчик должен помогать отцу.

— Идем со мной, — сказал Шурыкин, — мне экскаватор из портиса привезли. Пускать будем.

Шурыкин думал, что если будет приставлять к словам иностранные окончания, то его бирманцы лучше поймут. Поэтому он и говорил: экскаваторис, портис, бульдозерис и так далее.

— Хочешь, чтоб переводчик у тебя был? — спросил Паплиян. — Мы знаем, что мальчик говорит на английском языке, и мы знаем, что переводчиков не хватает, а Зеленко опять уйдет по своим делам. Я думаю, мальчику будет интереснее пойти со мной на базисный склад.

— И заодно поговорить со снабженцами по-английски?

— Я плохо говорю по-английски. — Игорь замер от гордости и страха.

— Да мы шутим, — сказал Шурыкин. — Надень шлем. Не велик?

— В самый раз. — Игорь надел шлем так, чтобы уши отогнулись и не давали шлему упасть на глаза, и пошел на площадку с Шурыкиным.

Площадка была похожа на маленькую пустыню. Бульдозеры сровняли землю, срезали траву, и теперь прожорливые экскаваторы рыли канавы, а вокруг них разгуливали смерчики. Смерчи поднимали к раскаленному небу пыль, обрывки газет и высохшие банановые листья. Игорь не обращал на пыль и жару никакого внимания. Он смотрел на машины, на геодезистов, пытающихся разглядеть в пыли свои рейки, на буйволов, которые непонятно почему оказались на площадке и медленно шли, не глядя на бульдозеры и самосвалы.

— Там, за площадкой, у них пруд. Привыкли в нем купаться, — сказал Шурыкин.

Новый экскаватор стоял у небольшого, еще не срытого холма. Рядом с ним росла куща бамбука, и в тени ее, почти прозрачной, сидели два бирманца. Один из них, в замасленном комбинезоне, протирал ветошью подшипник, а другой читал газету.

— Гуд морнинг, — сказал Шурыкин, потом вспомнил и добавил: — Ней каундела?

— Каунде, каумбари, — сказали бирманцы.

— Это я по-бирмански выучил приветствие, — сказал Шурыкин. — Сейчас Зеленко придет, обещал. Мне кое-что объяснить им нужно. А пока знакомься.

Молодой бирманец, который читал газету, оказался механиком, и звали его Маун У. Второго, экскаваторщика, Ко Эй.

— Сынишка это нашего прораба, Исаева. Ну, прорабис, понимаешь? Вот елки-палки. Игорек, ты ему сам объясни, мол, отец мой прорабис, а я его сын и обучаюсь в неполной средней школе.

— Мой отец здесь работает, — сказал Игорь по-английски.

В рыжем мареве возникла фигура Зеленки. Он был единственным из строителей, кто не менял цвета от пыли, потому что сам был рыжим. Только теперь его волосы и лицо стали одного цвета. Зеленко с Шурыкиным и бирманцами отошли к машине, а Игорь снял пробковый шлем и вытер пот. «Надо учить бирманский. Сегодня же начну. И иногда буду работать переводчиком. И еще надо будет практиковаться в английском языке. С Джонни, что ли, познакомиться поближе? Для практики».

Игорь подошел к экскаватору. Тот был такой голубой и новенький, что пыль на него не смела садиться и кружилась вокруг.

Игорь щелкнул по блестящей гусенице. Интересно, пойдет машина или нет? Наверно, пойдет. Шурыкин очень опытный механик и знает все марки машин. Он и в Болгарии работал, и на Куйбышевской ГЭС. А еще раньше — в Магнитогорске.

— Скажи ему, — кричал Шурыкин, чтобы перекрыть шум мотора, — скажи ему, что это — скорость! Скорость. Переведешь?

Зеленко лез в кабину и объяснял экскаваторщику, какой рычаг для чего. Игорь подошел к ковшу, лежавшему на земле, и подумал, что в нем отлично можно ездить. Он даже присел на острые зубья, но в это время Шурыкин закричал на него страшным голосом:

— Какой из тебя строитель? Жить надоело?

— Отойди в тень, — сказал Зеленко. — Я сейчас освобожусь и покажу тебе, где будет главный корпус.

Игорь отошел на несколько шагов. Шурыкину и Зеленке, наверно, стыдно за него перед бирманцами. Но в тень отходить не хотелось — интересно было посмотреть, как машина поднимет ковш, возьмет первый в своей жизни кубометр земли.

Маун У соскочил с гусеницы и побежал к бамбукам. Видно, ему что-то там понадобилось. Он улыбнулся на ходу Игорю, нагнулся, поднял с земли кусок ветоши, сделал шаг обратно и вдруг как-то странно подпрыгнул и крикнул:

— Мья зей!

И хоть крикнул Маун У негромко, Игорь понял, что случилось что-то необычное и даже страшное. Молодой бирманец медленно оседал на землю, охватив руками ногу за щиколотку. И Игорь увидел, как совсем рядом с Маун У медленно ползет к кустам небольшая зеленая змея.

Игорь подхватил с земли камень и бросил в змею. Он бы ударил ее палкой, но палки не было. Камень попал змее в голову, но она не умерла от этого, а только свернулась в кольцо и тут же развернулась во всю длину. Змея, видно, была ранена или оглушена, и Игорь обернулся к экскаватору и крикнул:

— Палку сюда! Палку!

Он совсем не думал в этот момент, что укус змеи может быть опасен для Маун У. Игорь еще не привык к тому, что бирманские змеи очень ядовиты. Сейчас его занимала только одна мысль: как можно скорее убить зеленую змею.

Люди у экскаватора услышали. Зеленко прибежал, сжимая железный прут, и в два удара добил змею, а Шурыкин с экскаваторщиком наклонились над Маун У.

Экскаваторщик что-то говорил, и Зеленко переводил почти автоматически:

— Змея очень плохая. Маун У умрет. Это мья зей, зеленая змея. Маун У сейчас умрет.

Шурыкин сказал:

— Без чепухи, товарищи! Что, змей не видали, что ли? Надо ранку разрезать.

— Высосать, — добавил Игорь. — И еще прижечь и жгутом перевязать.

Шурыкин копался в карманах, искал нож, а Игорь уже быстро вытаскивал из штанов ремень, чтобы перетянуть ногу.

— Да подождите, — сказал вдруг Зеленко. — Все это чепуха. В Пастеровский институт надо ехать, и быстрее.

Ранка была на щиколотке — две точки и немного крови. Даже удивительно было, что Маун У так стонет.

— Нож уберите, — говорил Володя. — Яд распространяется в человеческом организме в две секунды. От разрезов и перевязок только хуже будет. Я наверняка это знаю.

— Ничего подобного, — упорствовал Шурыкин. — У меня спички в кармане, — сказал он Игорю. — Обожги нож, чтобы инфекции не занести… Потерпи, парень.

Зеленко махнул рукой и куда-то убежал.

Игорь достал из кармана Шурыкина спички и сломал три штуки, прежде чем ему удалось зажечь одну и поднести огонек к лезвию перочинного ножа.

— Скорее ты! — торопил его Шурыкин. Он отсосал кровь из ранки, сплюнул и вздохнул: — У меня дырка в зубе, как бы яд не попал. — Он еще раз сплюнул. — Где наша не пропадала!

Со стороны управления уже несся, подпрыгивая на кочках, «газик». Зеленко сидел рядом с Мишей. «Как быстро! — удивился Игорь. — Видно, Миша не задал ни одного лишнего вопроса».

— Клади его в машину, — приказал Зеленко, когда «газик» разворачивался у лежащего на земле Маун У.

Шурыкин больше не стал спорить.

Когда машина выскочила на шоссе и понеслась к городу, распугивая длинноногих кур, Игорь вдруг посмотрел на свою руку и увидел, что держит за хвост мертвую змею. Даже удивительно, как она могла попасть к нему. Он хотел выбросить змею на дорогу, но Зеленко сказал:

— Погоди. Мы ее врачам покажем. Может, против нее специальная сыворотка нужна. — Потом обернулся к Маун У, который лежал на боковом сиденье (Шурыкин поддерживал ему голову), и добавил: — До института Пастера десять минут. Вы уж продержитесь.

Маун У ответил что-то неразборчивое. Экскаваторщик расшнуровал ботинок и снял его с ноги Маун У. Нога распухла и посинела. Кровь больше не шла.

— Зря все-таки не прижгли, — сказал Шурыкин.

Миша зверски скалил зубы и не переставая нажимал на сигнал. Даже автобусы уступали им дорогу — видно, понимали, что не для собственного удовольствия машина так гонит по улице.

Маун У тяжело дышал и все время закрывал глаза. Игорь мысленно подгонял машину: ну скорее же, скорей! Миша резко затормозил — какой-то рикша выскочил из бокового переулка и чуть не угодил под колеса. Миша вывернул и, выругавшись по-бирмански, снова нажал на газ.

Вот уже виден Шведагон. Миша свернул в один из переулков и остановился, въехав под портик большого двухэтажного дома, у дверей которого висела вывеска на бирманском и английском языках:

ПАСТЕРОВСКИЙ ИНСТИТУТ.

Игорь помогал вытащить Маун У из кабины. Навстречу уже спешила женщина в белом халате.

— Куда его? — спросил Володя.

— Змея?

— Да.

— На второй этаж. — Женщина повернулась и пошла по лестнице впереди Володи.

Они внесли Маун У в большую комнату, посреди которой стоял покрытый клеенкой операционный стол. Около шкафчика с инструментами склонился пожилой врач.

— Доктор! — сказала женщина.

Тот обернулся.

— Кладите его, — показал он на стол, а сам принялся мыть руки. — Какая змея?

— Вот эта. — Игорь показал зеленую змею.

— Это еще не так страшно, — сказал доктор. — Бросьте ее. Или возьмите на память. Сколько прошло времени?

— Минут двадцать, — сказал Володя.

— Будет жить и бегать, как молодой, — сказал врач. — Попрошу посторонних выйти.

И дверь в операционную закрылась.

Они сидели почти полчаса на длинной деревянной скамье в коридоре. Шурыкин с Мишей выходили покурить, потом вернулись. Наконец появилась женщина в халате и сказала им:

— Все в порядке. Можете забрать его домой. Пусть полежит немного, дня три, и все придет в норму.

Два санитара с носилками вошли в операционную и вывезли оттуда Маун У.

За ним вышел доктор и сказал:

— Опасности никакой нет, ему будет лучше дома.

— А если бы мы приехали позже?

— Позже приезжать не следовало. Семьдесят процентов смертельных случаев от укусов змей в Бирме происходят оттого, что начинают применять всякие знахарские средства, вместо того чтобы привезти человека к нам.

— Можно еще один вопрос, доктор? — спросил Зеленко. — Что надо делать в случае, если человека укусила змея? До того, как привезти его сюда.

— Ничего. Ровным счетом ничего. Если есть сыворотка, сделайте укол.

— А как насчет того, чтобы высасывать яд, прижигать рану, перетягивать ее жгутом?

— Никуда не годится. Суеверие. Только его еще не скоро поборем, — сказал доктор. — От этого потом образуются раны и язвы, человек может стать на всю жизнь калекой. Змеиный яд распространяется в человеческом организме почти мгновенно… А сейчас попрошу меня извинить…

— Спасибо, доктор.

Зеленко торжествующе посмотрел на Шурыкина, но, по мнению Игоря, ни в чем не убедил механика.

7. Просьба старика.

— Ну, ты настоящий герой, — сказал совершенно серьезно Шурыкин, когда «газик» ехал к дому Маун У. — Не испугался и сразу змею камнем. Молодец! Даже молодециус. Я в твоем возрасте от змей бегал.

— Не надо, — ответил ему Зеленко. — Испортите ребенка. Ведь он это по глупости, змей не знает.

— И не по глупости, — обиделся Игорь.

— Вот видите! — сказал Зеленко. — Он уже сам уверен, что герой.

Маун У лежал между сиденьями на носилках, которые им одолжили в Пастеровском институте, чтобы довезти больного до дома. Он дремал, иногда морщился от боли, но прислушивался к разговорам. Он понял, что говорят об Игоре, и сказал ему по-русски:

— Спасибо.

— Вот уж не за что! — искренне удивился Игорь. — Я-то ничего не сделал.

— Очень карашо, — сказал Миша. — Карашо. — И запел песню: «Но провожают пароходы совсем не так, как поезда…».

Дом Маун У был деревянный, одноэтажный, такой же, как почти все дома на этой тихой улочке. Перед домом шла неширокая веранда, на ней стояло кресло-качалка, и в кресле сидел старый усатый бирманец в роскошной юбке-лоунджи, переливавшейся всеми цветами; волосы его, по старинному бирманскому обычаю, были забраны в узел на затылке.

Старик увидел «газик», поднялся и подошел к крыльцу.

Миша сразу начал ему говорить по-бирмански, стараясь не делать страшного лица, а остальные, вылезая по очереди из «газика», смущенно улыбались и всем своим видом показывали, что ничего плохого не случилось. В результате старый бирманец забеспокоился, подбежал к машине, заглянул внутрь, но тут молодцом себя повел Маун У. Он заговорил таким веселым голосом, что у старика, видно, отлегло от сердца.

Носилки внесли в дом и поставили их у возвышения, на котором лежали циновки и подушки. Старик включил фен, а Маун У тем временем перебрался с помощью Володи на циновки.

— Ну, все, — сказал Володя, — мы поехали. Работать надо, а то никто на площадке не знает, куда мы делись.

— Ни в коем случае, — сказал старик по-английски. — Я вас не отпущу. Вы спасли жизнь моему сыну. Пусть ваш шофер поедет обратно и расскажет, что я вас взял в плен.

— Оставайтесь, — сказал Маун У. — Побудьте со мной.

В конце концов остались только Володя с Игорем. Шурыкину надо было срочно возвращаться на площадку — он ведь оставил экскаватор без присмотра. С ним уехал и экскаваторщик.

— Ты за отца не беспокойся, — сказал на прощание Шурыкин Игорю, — я ему все распишу, как в фантастическом романе.

Заплаканная женщина, мать Маун У, принялась хлопотать возле сына. Старик ворчал на нее, видно, хотел, чтобы она заботилась о гостях, а Маун У уговаривал ее не волноваться. Наконец старик сам ушел на кухню помогать жене, а Игорь между тем рассматривал комнату, в которой они находились. Тут было что рассматривать. Наверно, отец Маун У был офицером. На стенах висели мечи, пистолеты и ружья, еще там было много портретов всяких людей в военной форме или старинных нарядах и картинки, на которых были изображены различные бои и стычки.

Маун У заметил интерес Игоря и объяснил:

— Мой отец еще в Первую мировую войну был капралом в английской армии. Потом в бирманской Армии освобождения дослужился до полковника, а теперь вот пишет историю войны за независимость.

Вернулся старик.

— Я говорю о твоих занятиях, — сказал Маун У.

— Ну, это все пустяки, — сказал старик. — Так, на досуге занимаюсь историей. Вот сейчас пишу о генерале Бандуле. Вы о нем слышали?

Зеленко кивнул головой, а Игорь сказал, вспомнив, что рассказывал Евгений Александрович:

— Он воевал с англичанами и погиб.

— Какой умный мальчик! — сказал старик. — И так хорошо говорит по-английски!

— По-английски еще плохо. Но я научусь, — сказал Игорь. — И по-бирмански тоже.

Он был в центре внимания, немного гордился тем, что не струсил, когда увидел змею, и вообще чувствовал себя настоящим мужчиной.

— Что же ты еще знаешь о Бандуле? — спросил старик.

— Он погиб в первую англо-бирманскую войну, в тысяча восемьсот двадцать пятом году.

— Правильно.

Мать Маун У принесла чай и всякие сладости. Володя и Игорь стали отказываться, но старик и Маун У и слушать их не хотели.

— Маун У должен отдыхать, — говорил Володя.

— Вот сейчас выпьете чаю и тогда поедете. Я договорился с Маун Чве, вашим шофером, что он за вами заедет через час. Так что вам все равно некуда деваться. В такую жару по улице не погуляешь.

Пришлось пить чай. Игорь совсем не жалел, что попал в этот дом.

— Отец, — сказал Маун У, — помнишь, ты хотел спросить у русских про твою картину?

— Конечно, конечно. Совсем забыл в суматохе. Если вас не затруднит, я хотел бы спросить вашего совета в одном историческом вопросе, — сказал старик. Он обращался одинаково и к Володе, и к Игорю, и Игорю очень хотелось, чтобы он смог ответить на этот вопрос.

Старик снял со стены старинную картину, раскрашенную акварельными красками. На ней был изображен бой. Солдаты в красных мундирах шли стройными шеренгами на невысокий холм. На вершине холма стояли маленькие пушки и около них полуголые артиллеристы. Среди них был один — ростом выше других, с желтыми волосами и розовым лицом. Человек явно командовал пушками, потому что он указывал на фигурки в красных мундирах зажатым в руке мечом. На поясе у него висели ножны от этого меча.

— Тут изображен бой под Рангуном в тысяча восемьсот двадцать четвертом году. В красных мундирах — англичане, — сказал старик, передавая картину Володе и Игорю, чтобы они ее получше рассмотрели. — На холме стоит бирманская батарея, которая отразила эту атаку. Сама битва известна, но в картине есть одна деталь, о которой я очень хотел бы узнать. Вот. — Старик показал на человека с желтыми волосами. — Подпись под картинкой гласит: «Артиллерист Иван и пушки генерала Маха Бандулы стреляют по англичанам». Я долго думал, кто мог быть этот человек. И имя Иван, мне кажется, встречается у русских. Вы ничего не знаете?

Игорю и Володе пришлось признаться, что они ничего не знают. Игорь припомнил разговор с Евгением Александровичем о том, что в России в 1824 году вряд ли многие знали о Бирме. Но все равно то, что говорил старик, было очень интересно.

— Обратите внимание, — сказал старик, — на меч в руке у артиллериста. Это очень дорогой меч, и художник постарался и нарисовал его в деталях. Особенно ножны. Такие ножны были у меча генерала Бандулы.

Игорь смотрел на меч и вспоминал, где же он видел такой же. Потом сказал:

— Я видел такой меч в Индии, в Дели, в магазине сувениров. Только у него ножны были не серебряные, а обтянуты материей.

— Такие простые мечи были у многих офицеров. Мне бы хотелось узнать, не русский ли это был артиллерист. В бирманских документах ничего не сохранилось.

— Конечно, конечно, — сказал Зеленко, — нам это тоже очень интересно.

Игорь никак не мог отделаться от мысли, что он видел этот меч не только в индийской лавке. Но где еще? В Москве, в музее? Нет. Но где же? И, казалось, в голове вот-вот родится нужное воспоминание, но в этот момент перед домом осторожно загудел автомобиль. Приехал Миша.

8. Сундук в Великом Устюге.

Бывает, что вечером никак не можешь решить задачу. Бьешься, бьешься, и все зазря. А потом ночью она решается сама собой. Проснулся утром — и отлично представляешь себе и этот чертов бассейн с двумя трубами, в которые что-то вливается и что-то выливается, и понимаешь, что наполнится он именно через три часа двадцать минут, ни на минуту раньше.

Так примерно случилось и с Игорем. Он весь вечер думал, где он видел бирманский меч в серебряных ножнах, а как только солнечный луч добрался до его кровати и защекотал глаза, Игорь проснулся и, оказывается, вспомнил, где и когда это случилось. Даже странно, как он мог забыть об этом: о прошлогодней поездке к бабушке в Великий Устюг, о реке Сухоне и плотах на ней, о голубых лесах на низком, правом берегу, о городском парке с аллеей высоких лип у школы, о белых церквах над обрывом.

…Ехали к бабушке от Вологды на пароходе. Пароход «Достоевский» с трудом проталкивался по узкой реке Вологде, по каналам, построенным еще при царе Горохе, потом выбрался все-таки на широкую Сухону и мимо игрушечной деревянной Тотьмы, мимо спокойных деревень над обрывами доплыл до Великого Устюга, старинного красивого города, который раньше был еще больше, чем сейчас, и из него уходили в Сибирь землепроходцы Хабаров, Дежнев, Атласов и другие.

Бабушка живет на набережной, в одноэтажном деревянном домике с садом. У нее есть две кошки, одна из которых без уха, а другая всегда чихает, и пес, который, вместо того чтобы лаять, прячется по ночам в сени, и ничем его оттуда не вытянешь, пока не рассветет. Устюгская бабушка — папина мать. У Игоря есть еще одна бабушка, мамина, но она живет в Москве и часто бывает у Исаевых. Устюгская бабушка значительно интереснее, потому что в революцию она была поварихой на военном буксире в двинской флотилии и воевала с белогвардейцами. Теперь она стала старая и редко выходит из дому — только на базар и на заседания совета ветеранов при городском музее.

Из окна бабушкиного дома виден лес на том берегу Сухоны. В этот лес Игорь с соседскими ребятами ездил за грибами. Сам бабушкин дом старенький, и отец, когда приезжает домой в отпуск, всегда чинит крышу и забор, но на следующий год приходится начинать сначала. В комнате, где спит бабушка, стоит ее высокая железная кровать с блестящими шарами на спинке, толстый пузатый комод, два гнутых стула, круглый стол и сундук, покрытый белой кружевной накидкой.

Игорю всегда хотелось заглянуть в сундук — не потому, что ему было очень любопытно, а потому, что как-то бабушка достала оттуда старинные полотенца в подарок маме и заодно чтобы показать Игорю большую пожелтевшую фотографию. На фотографии дымил неуклюжий пароход с пушкой на носу, а у борта стояла молодая женщина в косынке. Это и была бабушка. Тогда бабушка сказала, что в сундуке много интересного и надо как-нибудь перебрать его, а то моль заведется. Сказала, что и сама уж не помнит, что там лежит. Как только Игорь узнал, что даже бабушка не помнит, в нем проснулся дух исследователя. Он несколько раз подходил к бабушке и канючил, что пора перебрать сундук, но бабушке все было недосуг — то пирог печь надо, то зубы замучили, то кошка опять расчихалась, надо к ветеринару нести.

Но однажды Игорю повезло: с утра шел дождь, идти было некуда, кошка не очень чихала, зубы у бабушки не болели, и пирог уже был испечен.

— Займемся, бабушка, — сказал Игорь. — Лучше нам времени и не найти.

— Может, как-нибудь в следующий раз? — сказала бабушка. — Я только что «Новый мир» получила, собиралась литературной критикой заняться.

— И вечером времени будет достаточно, — ответил на это Игорь. Он решил быть настойчивым. — Мне уезжать через три дня, а я так и не видел твоих революционных реликвий.

Бабушка притворно вздохнула — ей и самой хотелось покопаться в прошлом — и сняла накидку с сундука.

Сундук был велик. Он доставал Игорю до пояса, а в длину был такой, что, если бы не выпуклая его крышка, можно было бы на нем отлично спать вместо кровати. Он был обит железными полосами и запирался на два замка. Замки открывались без ключа — чего бабушке запирать сундук? Бабушка поднатужилась и с помощью Игоря откинула крышку.

Сверху лежали пересыпанные нафталином вещи. Они особого интереса не представляли. Игорь расстелил на полу рогожку, и они с бабушкой осторожно клали вещи на нее, чтобы не смять. Там лежало пальто, почти новое, несколько платьев и шаль вся в красных цветах. «Давно собираюсь Лидочке подарить», — сказала бабушка и отложила шаль в сторону. Лидочка — это мама Игоря. Под шалью обнаружилась праздничная скатерть — Игорь как-то видел ее на столе, когда папа в прошлом году приезжал. Потом снова были платья. И чем глубже забирались Игорь с бабушкой в сундук, тем стариннее встречались им вещи. Одно платье бабушка даже приложила к груди. Платье было все в блестках и очень мягкое.

— Это мне в двадцать девятом твой дед подарил, — сказала она.

Ниже шли какие-то вышивки, завернутые в древние газеты сапожки, разрозненные клубки шерсти, меховой воротник, подглоданный молью, и несколько шкатулок. За шкатулками приходилось уже перегибаться по пояс — так глубоко ушли в сундук Игорь с бабушкой.

Одну из шкатулок бабушка поставила на стол и бережно открыла. В ней было много интересных вещей. Например, удостоверение делегата Северодвинского съезда профсоюзов за 1922 год, старинные значки Осоавиахима и «Добролета», один из которых бабушка тут же подарила Игорю, множество фотографий, которые, к сожалению, были не очень интересными, например, маленький папа в ванночке. Тоже невидаль! Как будто Игорь не знал, что и отец когда-то был младенцем. Или сравнительно нестарая бабушка в Гаграх. Бабушка стоит на берегу моря в полосатом купальнике и неестественно закинула руку за голову — так, наверно, велел фотограф. Еще много групповых фотографий. Люди на них уставились в объектив, и все почти одинаковые, хотя бабушка как-то их различала и приговаривала:

— Вот этот, Петя, такой моторный был, на всех собраниях выступал. А Сергей Диомидович на войне погиб.

Бабушка углубилась в разглядывание фотографий, а Игорь тем временем снова подошел к сундуку, чтобы посмотреть, что там осталось. Он надеялся в глубине души, что где-нибудь на дне лежит бабушкин «маузер». Ведь если она была на Гражданской войне, то у нее должен быть и «маузер».

— Дай-ка мне рыжую коробку, — сказала бабушка.

Игорь достал коробку.

— Это еще от моего отца досталось, — сказала бабушка и вынула из коробки серебряный крестик на полосатой, оранжевой с черным, ленточке. — Егорий, — сказала она, — крест за храбрость. Мой отец, а твой прадед с турками воевал, в Болгарии. За Шипку получил.

Это уже была реликвия что надо. Игорь осторожно взял крестик в руку. Крестик был легким и почти не потускнел от времени. «Вот, — подумал он, — почти сто лет лежит». И он представил себе картину художника Верещагина, на которой генерал на белом коне скачет мимо рядов солдат и все кричат «ура».

В коробке лежало много писем и документов. Они были такими старыми, что даже не были напечатаны на машинке, а написаны от руки, писцами.

Игорь смотрел, как бабушка перебирала эти бумаги.

— Как-нибудь в другой раз, — сказала она наконец. — Тут чтения на целый месяц. Загляни-ка, Игорек, еще поглубже. Там должен сверток быть.

На дне сундука лежали два свертка. Один длинный, другой круглый и мягкий. Игорь достал оба.

— Вот этот, — сказала бабушка и взяла круглый сверток, — давно собиралась в музей отдать, да все некогда было в сундук забраться.

Она развернула сверток. В нем лежали старая выгоревшая тельняшка и бескозырка с неровной надписью «Упорный».

— Твоя? — спросил Игорь, и у него даже дух перехватило.

— Нет, — ответила бабушка. — Я одного парня любила, матроса нашего. Он погиб на Двине, когда мы с белыми дрались. Его когда хоронили, в новое переодели, а мне тельняшку на память дали. Он с Балтийского флота был. Господи, как быстро время бежит!..

Бабушка расстелила тельняшку на столе и пригорюнилась. Игорь не был с ней согласен, что время бежит очень быстро. Бабушка вон сколько лет на свете прожила, раз в семь больше, чем Игорь, можно устать столько жить. Он не стал приставать к ней с вопросами, а примерил перед зеркалом бескозырку. Бескозырка ему шла, только была велика. Если бы бабушка не собиралась отдать ее в музей, он бы обязательно ее выпросил себе и устроил музей у себя дома. Вот бы ребята на дворе лопнули от зависти! Потом Игорь снял бескозырку и развернул второй сверток. В нем оказалась прямая сабля, вернее, меч в серебряных, очень красивых ножнах. На них люди в незнакомой одежде мчались на конях за оленем и размахивали такими же мечами. Игорь потянул за рукоять, и меч легко вышел из ножен. Его лезвие было покрыто узорами.

— Сабля, — сказала бабушка довольно равнодушно. — Ты чего ее из ножен вынимаешь? Еще обрежешься.

— А откуда она у тебя? — спросил Игорь.

— Да давным-давно лежит. Дед твоего деда, а может, дядя его какой в матросах служил, вот и привез из дальних стран. Может, из Африки. Так и хранится в доме. Умру — тебе перейдет. А пока рано, заколешь кого. Положи на место.

Игорь с сожалением завернул меч обратно в тряпку, а бабушка между тем продолжала:

— Я когда молодая была, еще только Гражданская начиналась, пошла на пристань к нашим наниматься. Оружия-то дома нет никакого, вот я вспомнила про эту сабельку, достала ее из сундука потихоньку от матери и пришла в штаб. А там меня на смех подняли. «Куда, говорят, девка, пришла с таким вооружением? Ты, может, Добрыню Никитича обобрала? Лучше его на картошку сменяй». Но взяли все-таки. Поварихой. А саблю я обратно домой отнесла. Ну что, будем обратно складывать?

Игорь тогда дня два думал об этом мече, а потом как-то закрутился — дела были, — ну, и забыл про меч. И вот теперь вспомнил. Конечно же, у бабушки в Великом Устюге хранится бирманский меч. И, конечно же, прапрапрадедушка Игоря уже побывал в Бирме, и это именно он нарисован на картине в доме у старика! Вот это открытие!

Игорь вскочил с кровати и босиком побежал вниз, рассказать об открытии маме. Но мамы не было дома. Они с Шурой Шурыкиной уехали в магазин. Аппалсвами не поймет, Наташа тоже. Игорь подумал даже, не броситься ли ему к старому бирманцу, но он не помнил к нему дороги.

Ничего не делать в такой знаменательный момент было нельзя. Необходимо было что-то предпринять. Но что же? И Игорь придумал. Он достал из ящика стола мамину авторучку и сел писать письмо к бабушке в Великий Устюг.

«Дорогая бабушка! — написал он. — Как ты поживаешь? Мы живем хорошо и скоро вернемся домой. (Это он написал, чтобы бабушка не очень скучала.) Здесь жарко, но не очень скучно. Папа работает, мама тоже скоро начнет работать на строительстве чертежницей. Я хожу в школу. Бабушка, ты помнишь, как мы с тобой лазили в твой старый сундук? Мы тогда нашли там старый меч, с которым ты ходила в штаб революционеров. Этот меч оказался не африканский, а бирманский. И он очень важен для науки. Может быть, мой предок побывал здесь и сражался за бирманцев. Мне очень важно узнать все, что касается этого меча. Если можешь, пожалуйста, отнеси его сфотографировать и пришли фотографию мне. Это очень ВАЖНО!!! Дорогая бабушка, посмотри, пожалуйста, в старых письмах, нет ли там чего-нибудь связанного с этим мечом. Он относится к 1825 году. Если найдешь, пришли, пожалуйста. Целую. Игорь».

Игорь запечатал письмо и написал адрес. Он знал, что ночью из посольства уезжают дипкурьеры и, если послать письмо с ними, оно дойдет быстрей. А вечером Зеленко обязательно поедет в посольство играть в бильярд и письмо захватит с собой.

Игорь положил письмо на стол и снова вышел на улицу. В тот день в школе продолжалась дезинфекция, и спешить было некуда. Жалко, что Бригитты нет или Миши Богданова. Но ничего, он им завтра все расскажет. Тут он вспомнил, что как раз вчера решил заниматься английским языком и для этого познакомиться поближе с соседом Джонни.

И Игорь пошел к Роджерсам.

Глава третья.

в которой рассказывается о появлении и пропаже меча генерала Бандулы и в которой Игорь узнает кое-что о своем предке.

1. Джонни и вечный двигатель.

Игорь подошел к забору и заглянул в просвет между кустами. Джонни сидел на полянке перед домом, в тени осыпанной белыми цветами корявой магнолии, и колдовал с банками и бутылками. Игоря давно подмывало узнать, что он с ними делает, почему все свободное время связывает их по-разному и приделывает к ним какие-то дощечки.

Игорь раздвинул кусты пошире и сказал:

— Доброе утро, Джонни.

Тот вскочил от неожиданности и так и остался стоять на полусогнутых тонких ножках. Он никак не мог сообразить, откуда раздался голос. В руке у Джонни была грязная банка, и он прижимал ее к груди, будто боялся, что ее отнимут.

— Доброе утро, — повторил Игорь. — Это я.

— Здравствуй, — сказал Джонни. Он очень удивился, что Игорь с ним заговорил. — Что тебе нужно?

— Да так. Думал, может, придешь к нам в гости, — сказал Игорь. — У нас попугаи есть.

«Наверно, неудобно говорить ему, — подумал Игорь, — что я хочу разговаривать с ним, чтобы изучать английский язык».

— Спасибо. — Джонни продолжал стоять на месте, прижимая к груди банку.

Помолчали. Потом Игорь сказал:

— Что это у тебя?

— Да так, ничего.

— Может, ты не хочешь со мной разговаривать?

— Нет, хочу. Очень хочу, — сказал Джонни. — Ты приходи ко мне. Лезь через забор. А то мне не перелезть.

— А можно? — спросил Игорь.

— Конечно, — сказал Джонни. — Я тебе помогу.

Он поставил банку на землю и побежал к Игорю. Вот уж этого Игорь не мог вытерпеть. Это чтоб ему помогали? Он подпрыгнул, поставил ногу на перекладину и перемахнул на соседний участок. Правда, прыжок получился не очень красивым, потому что Игорь зацепился штанами за какой-то сук и чуть было не разорвал брючину.

— Ты очень ловкий, — одобрил Джонни.

Игорь подумал, не смеется ли он, но Джонни был очень серьезен. «Ну что ж, — подумал Игорь, — может, я и в самом деле неплохо перепрыгнул».

Они подошли к банкам и дощечкам.

— Ну, расскажи.

Игорь почувствовал, что Джонни очень хочет ему понравиться, и потому перестал стесняться.

— Ты не будешь меня дразнить? — спросил Джонни. — А то я рассказал об этом Сараму Сингху, и тот надо мной смеялся.

— Не буду, — пообещал Игорь.

— Я строю вечный двигатель, — сказал Джонни и пригладил жесткие черные волосы. У него был очень унылый вид и длинный нос.

Но Игорь не стал смеяться.

— Зачем ты его строишь? — спросил Игорь.

— Ну как — зачем? Он будет всегда крутиться, и я его продам. У отца много долгов. А еще можно будет подвести к нему электромотор.

Игорь мало знал о вечных двигателях, хотя читал в книжке Перельмана, что вечный двигатель построить нельзя.

— И получается? — спросил он.

Джонни помахал рукой над банками, чтобы прогнать большую синюю бабочку, которая хотела сесть на одну из них, потом вздохнул и честно признался:

— Я еще не испытывал. Не хватает материалов.

— А откуда ты знаешь про вечный двигатель? — спросил Игорь.

— Отец рассказывал. Он, оказывается, и сам его строил, но потом началась война и нам пришлось бежать от японцев. Меня еще не было. Он сказал, что, если бы удалось, он стал бы богатым человеком и мы отдали бы замуж Салли, это моя сестра. Потом я нашел старую книгу, и в ней написано, какие бывают вечные двигатели. Только они все неудачные. Тогда я и узнал, каких делать не надо. Хочешь, я покажу тебе эту книгу?

— Принеси.

— Лучше пойдем ко мне в дом. Мамы все равно нету. Она уехала в больницу.

— Она там работает?

— Нет. Моя мама нигде не работает. Заболел Дик, мой младший брат.

— Хочешь, я помогу тебе строить вечный двигатель? — сказал Игорь.

Он не очень верил, что у Джонни что-нибудь получится, но подумал, что неплохо бы сказать ребятам в школе: «Знаете, чем я сейчас занят? Я сооружаю с моим товарищем вечный двигатель».

— Ой, конечно! — сказал Джонни и осекся. — Но деньги пополам. Нет, мне две трети, а тебе треть. Согласен на треть?

— Не нужны мне твои деньги, — обиделся Игорь. — Я не из-за денег предлагал.

— А что я тебе должен буду дать?

— Да ничего не давай. Я ведь твой сосед и, когда у меня свободное время, имею право тебе помочь.

— Как хорошо! — сказал Джонни. Он посмотрел на Игоря в упор. — И ты будешь со мной дружить?

На это Игорь не мог сразу согласиться. Хоть ему и было жалко этого парня.

— Посмотрим, — сказал он. — У меня очень много дел. Я играю за класс в футбол и еще собираю марки.

— Я тоже собираю марки, — сказал Джонни. — Хочешь, покажу?

Они вошли в дом. Дом был деревянный и очень старый. Он весь скрипел — не только половицы, но и стены, и даже потолок. Дом был темно-коричневый внутри и снаружи, а высокие потолки в углах были затянуты толстым слоем паутины. Мебель в доме тоже была старая. У кресел прорвались плетеные сиденья, и стол на трех ножках был прислонен к стене, чтобы не упал.

— Мы бедно живем, — сказал Джонни. — Папа работает в туристическом бюро — он агент, но у него мало клиентов. У тебя нет знакомых туристов?

— Нет, — сказал Игорь. — Все мои здесь.

— Ну ничего. Но если будут, имей нас в виду.

Джонни взял со стола визитную карточку и дал Игорю. На ней было написано:

РОБЕРТ РОДЖЕРС,

Туристическое бюро «Глобус».

— Ты сядь пока, подожди, — сказал Джонни. — Я сейчас достану книгу про вечный двигатель.

Он ушел. Игорь увидел, что на стене висит только одна картина — портрет старика, сильно засиженный мухами. А на столе стояла фотография женщины с двумя мальчиками. Один из мальчиков был Джонни, только еще маленький. На стене висел крест, и к нему был прибит человек. Иисус Христос, догадался Игорь. Под потолком не было фена, но все окна были открыты, дом продувался ветерком, и было не очень жарко. В окно заглядывали широкие листья бананов, под листьями скрывались гроздья маленьких зеленых бананчиков.

Дом заскрипел — возвращался Джонни.

— Извини, — сказал он, — что я не пригласил тебя в мою комнату, но у меня не прибрано.

«Вот задается!» — подумал Игорь, а вслух сказал:

— А вы не буддисты, как все в Бирме? — и показал на крест с Христом.

— Нет, разумеется, мы христиане. Мы же не бирманцы, — сказал Джонни.

— Вы англичане? — удивился Игорь. Джонни не был похож на англичанина. Он был очень смуглый и маленький.

— Почти, — сказал Джонни. — Мы англобирманцы. Мой далекий прадедушка был самый настоящий англичанин.

— И папа у тебя англобирманец?

— Да. А мама англоиндианка. Мой дед работал на железной дороге кассиром. И его очень уважали англичане.

Уже потом, расспросив поподробнее Евгения Александровича, Игорь узнал, что и в Индии и в Бирме есть довольно много полукровок. Англобирманцев и особенно англоиндийцев. Часто они не хотели считать себя индийцами или бирманцами, а англичане никогда не хотели считать их своими. Вот и была у них тяжелая жизнь. Они работали при колонизаторах на мелких чиновничьих должностях и очень задавались перед бирманцами. А теперь задаваться не приходится.

Но у Джонни Игорь ничего больше узнавать не стал — неудобно как-то допрашивать человека: а вдруг ему неприятно, что он не бирманец. И Игорь, чтобы сменить тему разговора, спросил:

— А это кто? — и показал на портрет, засиженный мухами.

— Это король Эдуард. Король Англии. Он уже давно умер, но мой папа его уважает.

Игорь даже встал с кресла, чтобы поближе рассмотреть английского короля. Король был с бородкой клинышком и, видно, довольно толстый.

— Мы живем в Бирме уже сто пятьдесят лет, — сказал Джонни. — И семейство Роджерс было всегда уважаемым.

— Ничего в этом такого особенного нет, — сказал Игорь. — Мы, Исаевы, живем в СССР уже тысячу лет, не меньше. А мой предок был в Бирме сто пятьдесят лет назад и воевал с твоими англичанами.

— Этого не может быть, — сказал Джонни. — Русских здесь раньше не было.

— Как это так — не было? — обиделся Игорь и даже сжал кулаки.

— Ну, не сердись, — сразу сдался Джонни. — Это так папа сказал, вернее, не папа сказал, а ему сказали, а я слышал. Мне-то все равно. Ты мне очень нравишься. У меня ведь мало друзей.

— А в школе?

— Я учусь в миссионерской школе, и я самый слабый в классе. И меня часто бьют.

— Ну, уж это никуда не годится, — сказал Игорь. — Я бы им показал!

— Ты сильный.

— Пока не очень, но я занимаюсь гимнастикой. Тебе бы тоже не мешало спортом заняться.

Игорь пощупал мышцы Джонни, но у Джонни не оказалось никаких мышц — только кожа и кости.

— Плохо твое дело, — сказал Игорь. — Много придется работать. Я тебе покажу некоторые упражнения.

— Я когда был маленький, болел туберкулезом. Меня вылечили, но легкие у меня все равно слабые, — сказал Джонни. — У меня и отец слабый. А твой — сильный. Я его видел.

— У меня и дедушка был ничего — он на Шипке воевал с турками, — сказал Игорь.

— А ты же сказал, что в Бирме.

— В Бирме это дедушка моего дедушки. Он был артиллерист, и у него был бирманский меч. Скоро бабушка мне пришлет из Устюга его фотографию. А один бирманец, я его сына, можно сказать, спас от змеи, — тут Игорь немного прихвастнул, но сам того не заметил, — собирается включить моего бирманского прапрапрадеда в свою книгу про историю Бирмы.

— А у меня один дядя был священником, — сказал Джонни, но тут же понял, что для Игоря это не очень важно. Тогда он перевел разговор на другую тему и сказал: — Вот книга о вечных двигателях. А это альбом с моими марками.

Игорь просидел у Джонни довольно долго, может быть, два часа. Но потом услышал, как его зовет мама, — она приехала и никак не могла понять, куда исчез ее сын.

— Ты приходи, — сказал Джонни на прощание.

— Теперь твоя очередь, — ответил Игорь. — Я тебя научу кое-каким упражнениям на развитие физической силы. Ты еще покажешь своим буржуям в школе.

Джонни проводил Игоря до забора и даже хотел подсадить его, но Игорь отказался от помощи.

2. Научный коллега Игоря.

Вечером, после обеда, был разговор с отцом.

— Ты когда-нибудь в бабушкином сундуке копался? — загадочно спросил Игорь.

— Где? — спросил отец, раскуривая сигарету.

— В Великом Устюге, у бабушки.

— Зачем? — не понял отец.

— Ну, из любопытства. А может, она тебе сама показывала.

— Вот не помню, — сказал отец. — Я с детства был нелюбопытен и ленив. А ты что, лазил?

— Мы с бабушкой вместе. Так мы там нашли одну вещь.

— Очень интересно, — сказал отец. — А может быть, вы там нашли много вещей?

— С тобой невозможно говорить серьезно! Слушай, пап, в сундуке у бабушки лежит бирманский меч нашего с тобой предка.

— Ну-ну, — сказал отец.

— Нет, серьезно. Ты не веришь?

— Почему не верю? У мамы моей чего только нет в сундуке. Она же в революцию воевала.

Игорь готов был возненавидеть собственного отца.

— Как ты не понимаешь, — сказал он, — что наш с тобой предок был в Бирме и даже воевал за ее независимость!

— С чего ты взял?

Игорь, сбиваясь, рассказал отцу о встрече со стариком, о мече, который он видел в Дели, о картинке с желтоволосым артиллеристом и о бабушкином сундуке. Отец все выслушал, потом сказал:

— Кстати, надеюсь, ты матери не говорил, как ты вчера со змеей сражался? И не говори, пожалуйста.

— Так ты что, не веришь про нашего предка?

— Почему? — ответил отец, гася сигарету. — Все может быть. Только вряд ли.

— Я написал бабушке, чтобы она фотографию прислала, — сказал Игорь.

— Ну и хорошо. Давай в шахматы тебя обыграю.

Пришлось играть с отцом в шахматы.

Вторым человеком, с которым Игорь говорил о мече, был Володя Зеленко. Он как-никак был у старика дома и все слышал. Но Володя просто не очень поверил Игорю.

Больше всех понимания Игорь встретил у двух, в общем, чужих людей. Во-первых, у Евгения Александровича Глущенки. Он внимательно выслушал весь рассказ Игоря. Может, даже и поверил. Хоть не всему, но поверил. И заинтересовался. По крайней мере он сказал:

— С твоим стариком мне интересно будет познакомиться. Может получиться неплохой материал. А если фотография от бабушки придет, покажи мне ее. Чем черт не шутит.

Вторым человеком оказался, как ни странно, мистер Роджерс, сосед Исаевых, отец Джонни. Он стоял у ворот своего дома, когда Игорь вылезал из школьного автобуса.

— Здравствуйте, мистер Игорь, — сказал он. — Я слышал, вы навещали моего сына. Я вам очень благодарен.

— Ну что вы! — сказал Игорь.

— Нет, в самом деле. Мой сын болезненный мальчик, и мы бедные люди. У Джонни мало друзей, и он говорил, какое большое впечатление вы на него произвели. Я вам очень благодарен. Пожалуйста, не забывайте его и в дальнейшем.

— Я и не собираюсь забывать, — сказал Игорь.

— Может быть, зайдете к нам выпить чашку чаю? — спросил мистер Роджерс.

— Нет, спасибо, меня мама ждет обедать, — ответил Игорь.

— Очень жаль. Ну, как-нибудь в другой раз. Мне Джонни рассказал, что ваш предок бывал в Бирме и даже сражался с английскими колонизаторами. Это правда?

— Да, — сказал Игорь и мысленно выругал себя за болтливость. Какое дело этому мистеру Роджерсу до его предков!

— Это исключительно интересно. Я сам занимаюсь в свободное время историей.

Мистер Роджерс был такой вежливый, что Игорю не хотелось его огорчать. Он сказал:

— Я написал письмо домой, и мне обещали прислать фотографию меча.

— Вы меня осчастливите, если разрешите хоть краем глаза взглянуть на нее, — сказал мистер Роджерс. — Мы бы с вами могли напечатать об этом открытии статью в журнале Исследовательского общества.

У Игоря даже замерло сердце. О такой возможности он и не думал. В настоящем научном журнале!

— С удовольствием, — как можно более сдержанно ответил он.

Мистер Роджерс так разволновался, что даже оттянул узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Видно, его и в самом деле очень интересовала история.

— Кстати, — сказал Игорь, — у одних знакомых я видел в доме картину, которая вполне может изображать моего предка.

— В Москве?

Мистер Роджерс сделал шаг в сторону, взял с полочки, прибитой к стволу дерева, кувшин и кружку и налил себе воды. Вода была некипяченая — Игорь это знал — и, разумеется, кишела микробами. Но не мог же он делать замечание взрослому человеку и своему будущему научному коллеге. Может, мистер Роджерс привык и ему не вредно?

— Нет, — ответил Игорь, — не в Москве, здесь, в Рангуне, и только вчера. Отец механика на строительстве интересуется историей и собирает материалы. Он сказал мне, что в руках у человека, изображенного на старинной картине в его доме, меч генерала Бандулы.

— Не может быть! — почти крикнул мистер Роджерс. Даже непонятно было, как в таком худеньком человечке умещался такой сильный голос.

— Да. И, если я не ошибаюсь, именно такой меч хранится у моей бабушки.

— В серебряных ножнах? — спросил мистер Роджерс.

— Да. И с людьми и лошадьми на них.

— Конечно, это он, — сказал мистер Роджерс.

Он как будто забыл о присутствии Игоря и несколько раз повторил: «Это он. Конечно, это он».

— А как зовут бирманца, у которого вы вчера были?

— Не знаю. Его сына зовут Маун У, и он работает у нас на стройке.

— Мистер Игорь, это очень важно, — сказал мистер Роджерс, понизив голос. — У ваших русских родственников могут храниться документы вашего предка, может быть, даже воспоминания, мемуары его. Напишите, чтобы вам их прислали, и мы их вместе изучим.

— Да я ж говорю, — сказал Игорь, — что я уже обо всем написал. И жду ответа. Недели через две.

— И вы сразу информируете меня?

— Конечно, я же обещал.

Мистер Роджерс долго жал руку Игорю. Благодарил его за заботу о бедном Джонни, звал пить чай и снова благодарил. Наконец они расстались, и мистер Роджерс постоял у своих ворот, пока Игорь не прошел к себе в дом.

Нельзя сказать, чтобы Игорю очень нравился его будущий соавтор, но все-таки, когда тебе двенадцать лет, взрослые не так часто приглашают тебя писать с ними вместе научную статью. За это он мистеру Роджерсу был даже благодарен. А с Джонни он и не собирался ссориться. Почему бы и не дружить? Если бы не заботы Джонни о деньгах, то он был бы совсем неплохим парнем. Кроме того, вполне возможно, что им удастся построить вечный двигатель. В конце концов, и над Галилеем смеялись современники, и даже великому физику Эйнштейну долго не верили.

3. Появление меча.

Ответ из Великого Устюга, от тамошней бабушки, пришел даже раньше, чем Игорь ожидал.

Вечером вернулся с аэродрома Володя Зеленко. Он встречал нового сантехника. Володю ждали, даже не пили чай, хотели узнать, что нового в Москве.

Володя сам правил «газиком» и затормозил у дверей так резко, что ящерицы, которые лениво бродили по потолку столовой, выглядывая комаров, бросились в разные стороны и замерли.

Володя вошел в комнату и сказал:

— Кому сегодня плясать?

— Что? Письма?

— И посылка.

Шурыкин думал, что посылка ему — его сестра всегда присылала из Москвы вкусные вещи. Он встал и даже развел руки в стороны, готовясь ударить вприсядку, но Володя остановил его.

— Пляши, Игорек, — сказал он. — На твоей улице праздник.

Игорь сначала даже не поверил, но Володя прочел вслух:

— «Исаеву Игорю Владимировичу. Строительство, Рангун, Бирма». Есть у нас еще Игорь Исаев?

— Это от бабушки! — догадался Игорь.

И правильно, посылка была от устюгской бабушки. В бумаге, обвязанный бечевкой, лежал матерчатый чехол. В чехле был меч в ножнах и листики бумаги, обернутые в целлофан.

— Ну и ну! — сказал Шурыкин. — Вот это вещь! Как только на таможне пропустили?

Отец тем временем читал вслух письмо от бабушки.

«Дорогой Игорек, — писала она. — Получила от тебя весточку и очень тебе за нее благодарна. Хотя больше была бы благодарна, если бы ты написал просто так, без просьбы, чтобы порадовать старуху. Ну ладно, дело молодое. Хорошо хоть, что вспомнил. Правильно, лежит у меня в сундуке сабля. Хотела я ее отнести фотографу нашему, да он уехал в отпуск. Тогда я подумала, на что она мне, когда может сыграть большую роль в бирманской науке. Тут как раз Пелагея, моя соседка, собралась в Москву, вот я ей и передала эту саблю и старое письмо. Пелагея, она пробивная, найдет, как переправить тебе мою посылку. У нас все в порядке. Булька подрос и лает на прохожих. В этом году урожай слив хороший. Поцелуй мамочку и привет передай Володе, отцу своему. Он так и не написал мне еще, за что я на него сильно обижена. Черкни мне, угодила ли я тебе своей посылкой. В совете ветеранов ничего нового нет. Готовим понемногу сборник воспоминаний. Обнимаю тебя и всех Исаевых. Твоя бабушка Клава».

Отец читал, а Игорь тем временем потихоньку вынул меч из ножен и рассматривал блестящую, как будто новенькую, сталь лезвия с вытравленными на нем узорами.

— Булатная сталь, — сказал Шурыкин, — секрет потерян. Теперь так делать не умеют.

— Почему не умеют? — возразил Володя Зеленко. — В наше время есть стали, не уступающие булатным. Просто нет необходимости делать мечи.

— Булатная сталь перерезает платок на лету, — сказал Шурыкин.

— Вот мой платок, — ответил Зеленко. — Попробуйте разрубите.

— Не надо, — испугался Игорь. — Ведь меч старинный.

— Будешь еще саблей махать, — сказала Шура Шурыкина Володе, — зарубишь кого-нибудь.

Из шурыкинской двери выглянула Наташа и спросила:

— Прислали подарки?

— Спать сейчас же! — крикнула на нее Шура.

— Вот ты мне не верил, — сказал Игорь отцу, — а ведь меч лежал-таки у бабушки.

— Следующий раз не пиши моей маме без разрешения. Могли быть неприятности. Разве можно перевозить за границу оружие? — ответил папа.

— Тебе просто обидно, что не ты догадался, — сказал Игорь.

Ничто не могло омрачить его торжества. Меч Исаева, а может, даже тот самый исчезнувший меч бирманского генерала Бандулы лежал перед ним на столе, и Игорю ужасно хотелось попросить Зеленко немедленно поехать с ним к историку и показать ему меч.

Игоря, по правде говоря, мучила еще одна мысль. А вдруг отец отнимет меч и передаст его, например, в посольство? И никто не узнает о заслуге Игоря. Ему ведь предстояло еще написать вместе с мистером Роджерсом научную статью в журнал.

— Господи, двенадцатый час, — вдруг сказала мама, — а Игорь не спит.

— Я не маленький, — ответил Игорь. Ему меньше всего на свете хотелось идти спать.

— Игорь! — сказал отец построже.

Ссориться с родителями не следовало. Но отступить без всякого сопротивления Игорь не мог.

— Тут еще письма, — сказал он. — Надо бы прочитать.

— Не бойся, — сказала мама, — мы их читать не будем, пока ты спишь. Мы сами сейчас спать пойдем. Завтра разберемся.

Когда Игорь уже почистил зубы и лег, он услышал, как в соседней комнате потихоньку разговаривают родители. Они говорили, конечно, о мече. Шумел кондиционер, и Игорю, для того чтобы разобрать, что они говорили, пришлось подкрасться к двери. Вообще-то подслушивать плохо, но сейчас разговор касался исторической науки, и ради этого можно отступить от формальностей.

— Не стоит, пожалуй, отдавать эту историю Игорю на откуп, — говорил папа. — Меч не игрушка. А кроме того, он и в самом деле ценный.

— Не знаю, — ответила мама. — Игорь это принимает близко к сердцу.

— Может, завтра поговорить мне с Глущенкой?

— Поговорить не мешает, — ответила мама.

— А меч спрячу.

— Не спрячешь, — очень спокойно сказала мама. — Поставь себя на место сына. Ему уже скоро двенадцать. Он не маленький ребенок. И для него история с мечом — сейчас главное дело в жизни. Может, заинтересуется историей, потом пригодится.

«Молодец мама!» — подумал Игорь.

— А Евгению расскажи, — продолжала мама. — Они с Игорем, по-моему, друзья.

Больше Игорь ничего не услышал. Он постоял еще немного под дверью, потом ему захотелось спать, и он вернулся в постель.

4. В школе.

Утром мама сказала:

— Позавтракаешь, пойдешь в школу — все как полагается.

— У меня горло болит, — сказал Игорь, хотя никакое у него горло не болело.

— Покажи, — сказала мама.

Игорь открыл рот и сказал:

— А-а-а!

Он немного надеялся, что горло красное. Почему бы ему не быть красным? Ведь бывают же такие счастливые люди, у которых горло всегда красное. Вот, например, в Москве, в классе, был такой Сережка Фиолетов, так у него не только горло красное, но и даже ненормальная температура, а так он здоровый.

— Горло чистое, — сказала мама. — Мне бы такое. С таким горлом только в школу и ходить. А письма я сама пока почитаю.

— Мам, — взмолился Игорь, — это нечестно! Если уж я иду сегодня в школу, то ты можешь тоже пожертвовать.

— Хорошо, договорились, подожду, — согласилась мама. — А сейчас беги мойся — и завтракать. Кофе остынет.

У ворот загудел школьный автобус. Игорь, дожевывая на ходу булку, вскочил в него, поздоровался с шофером. В автобусе уже сидели две второклассницы из торгпредского дома. С ними говорить было не о чем. Игорь сел поближе к окну и стал ждать, пока автобус доедет до дома, в котором жил Богданов.

Автобус свернул с Университетской, загудел, распугав с дороги стаю бродячих собак, притормозил у лавочки, в которой парс торговал сигаретами, бананами и мылом. Шофер купил пачку сигарет, а Игорь мысленно подгонял его: скорее! Ведь очень трудно ждать, когда в тебе хранится удивительная тайна. Шофер медленно пересчитал сдачу, залез обратно в автобус, и поехали дальше. Второклассницы щебетали о чем-то своем глупом, девчоночьем. Они бы даже и не поняли, если б им рассказать про меч. Автобус свернул в узкий переулок. У ворот ждали ребята. Но это опять малыши.

Еще поворот. Переулок стал совсем узким, он петлял между невысокими заборами, магнолии свешивали белые цветы прямо на крышу машин, а выше, над ними, раскинулись пламенные деревья.

Миша Богданов стоял перед своими воротами, выжимая на одной руке портфель. Он хотел стать футболистом, как его отец, и потому, как только у него выдавалась свободная минутка, сразу начинал тренироваться. Миша вошел в автобус, держа портфель над головой, сказал всем «привет» и сел рядом с Игорем.

— Ну, что нового, старик? — спросил он.

— Да так, ничего особенного, — сказал Игорь.

— А у нас щенки родились. Пять штук, — сказал Миша. — Это не каждый день случается.

— Да, не каждый, — сказал Игорь.

Помолчали. Потом Игорь не вытерпел.

— Кстати, Миш, — сказал он, — я посылку вчера получил. Из Союза.

— Кто-нибудь приехал?

— Да, сантехник новый.

— Ну, и как там? — спросил Миша. И тут же добавил: — Один щенок белый, а остальные рыжие. Удивительно, а?

— Посылка не из Москвы, — сказал Игорь. — Из Великого Устюга, от бабушки моей.

— Где этот твой Великий Утюг? — пошутил Миша. — На реке Простыне?

— Нет, на Сухоне, между Вологдой и Архангельском. Могу поспорить на твои бутсы, не догадаешься, что она мне прислала.

— Легче легкого: сушеные грибы и варенье из клюквы.

— Ну, будешь спорить?

— Охота была! Мало ли что бабке твоей в голову придет.

— Можешь задавать мне пятнадцать вопросов. А я тебе буду говорить «да» или «нет».

— Лучше так скажи, — ответил Миша. Он немного боялся не угадать и не хотел рисковать бутсами, которые отец купил ему в спортивном магазине напротив индийского кинотеатра «Ритц».

Автобус часто останавливался, и в него влезали все новые ребята из школы.

— Скоро уж приедем, а ты все тянешь, — сказал Миша. — Мне станет неинтересно.

— Ну ладно. Бабушка прислала мне меч, — сказал Игорь.

— Чего?

— Меч. Настоящий, боевой.

— Ну уж рассказывай! Может, она тебе и кольчугу прислала, чтобы комары не кусали?

Тут автобус остановился у школы, и Игорь как ни в чем не бывало спрыгнул на землю и пошел в класс. «Теперь-то уж Мишка не отстанет, — понимал он. — Пусть сколько хочет делает вид, что ему все равно, и шутит себе на здоровье».

Миша догнал Игоря у входа в класс:

— Да ты не беги. Скажи, в самом деле, что за меч.

— Да ничего интересного. Меч как меч. Личное оружие бирманских офицеров королевских времен.

И Игорь сел спокойно за парту рядом с Бригиттой, которая приехала раньше и уже разложила обернутые в голубую бумагу тетрадки и книжки.

— Сегодня у нас какой первый?

— Русский язык, — сказала Бригитта. — Ты написал или тебе дать списать?

— Написал, — ответил Игорь. — У меня большие события. Меч привезли.

— Тот самый? — спросила Бригитта и даже тихонько взвизгнула.

Дело в том, что Бригитта про все знала. И про старика, и про матроса Исаева, и про меч. В тот день, когда Игорь написал бабушке в Устюг письмо, он был в ссоре с Мишкой Богдановым. Такая была не очень крупная ссора, но про меч рассказывать не хотелось. Мишка сказал на переменке довольно громко про Игоря и Бригитту: «Тили-тили-тесто, жених и невеста». Это потому, что Игорь, когда шли на физкультуру, держал Бригиттины тапочки, пока она застегивала портфель. Совсем несерьезный повод для ссоры, просто Игорь такого от Мишки не ожидал.

Потом они еще несколько дней почти не разговаривали. И, может быть, Игорь вообще бы ему ничего не рассказал, но сами понимаете, что, когда пришел меч, молчать было совершенно невозможно.

— Тот самый, — сказал Игорь. — Настоящий меч и ножны серебряные. Все сходится. Теперь надо поехать к старику и показать.

— Ты его принес? — спросила Бригитта.

— Нет. Дома остался. Это же историческая ценность.

— Какому старику показать? — раздался вдруг голос сзади.

Игорь обернулся и увидел, что там стоит Миша Богданов и слушает.

— Подслушивать плохо, — сказала Бригитта.

— А Игорь мне и без тебя рассказал.

— Ты ему рассказал? — удивилась Бригитта. — После всего того?

У нее от возмущения даже косы дыбом на голове встали. И глаза вместо серых стали черными.

— Да нет, я только немного рассказал, — ответил Игорь.

Бригитта демонстративно повернулась к тетрадкам и сделала вид, что Игоря больше не существует. Она была очень принципиальная.

— Ну и попал ты под каблук! — сказал Мишка. Ему очень хотелось узнать все про меч, а тут вмешалась эта Бригитта.

— Молчи! — сказал Игорь. — С тобой лучше дела не иметь. Трепло ты.

— Сам трепло, — сказал Мишка. — «Мне посылку прислали. Догадайся, что такое…» Раз начал, договаривай.

— Сам себе и договаривай, — сказал Игорь и еще бы добавил, но тут вошла учительница Амалия Ивановна, и пришлось заняться русским языком.

На переменке Бригитта оттащила Игоря в угол, чтобы он обо всем рассказал. Он и рассказал, хотя рассказывать было не о чем. Ведь он еще не читал документов и меч видел каких-нибудь несколько минут, а потом пошел спать.

— Отец сегодня журналисту Глущенке позвонит, — сказал он. — Мне одному взрослые не очень доверяют. Ну что поделаешь!

— И правильно делают, — сказала Бригитта, которая была очень разумной девочкой, хотя и любила иногда наболтать лишнего. — А то ты потеряешь его или натворишь чего-нибудь.

— Почему же я должен натворить? Я первый догадался про меч. Мне даже отец не поверил. Я сам написал бабушке.

— А ты думаешь, что твой дедушка был тот, который на картинке?

— Вполне может быть. А то откуда же меч попал к нам в Устюг? Вот сегодня прочту, и все встанет на свои места.

— А можно, я к тебе приеду? — спросила Бригитта.

— Конечно, — обрадовался Игорь. — Ты же недалеко живешь. Можно даже пешком.

— Зачем пешком? Я скажу папе, он меня на машине подвезет.

— Знаешь что, — сказал Игорь, — ты лучше ему пока про меч не говори. Вдруг это ошибка.

— Ладно, — сказала Бригитта. — Ты когда будешь письмо читать?

— Первый раз сразу после школы. Но вечером, когда папа придет с работы, еще раз прочтем. И для тебя тоже.

На том и договорились. А с Мишей Игорь больше не разговаривал. Если бы он еще раз подошел и попросил рассказать про меч, Игорь бы рассказал, все-таки раньше они были друзьями, но если сам не подходит, гордость изображает, так ему и надо.

Когда прозвенел последний звонок и Игорь с Бригиттой вышли из школы, автобуса еще не было. Но тут на дорожке показалась голубая машина «Консул» Бригиттиного отца Данчева. Бригитта сказала:

— Давай мы тебя подвезем, а то автобусом долго ехать.

Раньше бы Игорь наверняка отказался, но сейчас он очень спешил и поэтому согласился.

Бригиттин отец, черный и бровастый, сам сидел за рулем. Бригитта подбежала к нему и сказала что-то про Игоря по-болгарски. Отец перегнулся назад, открыл заднюю дверцу и сказал:

— Садитесь.

Игорь уже хотел сесть, как увидел, что по дорожке к школе поднимается еще одна машина — синий «Москвич». Это была машина Глущенки.

— Игорь, — крикнул корреспондент, — погоди! Я за тобой!

— Спасибо, — сказал Игорь торгпреду Данчеву. — За мной приехали. Бригитта, значит, вечером жду.

— Обязательно, — сказала Бригитта.

Глущенко развернул машину перед входом в школу.

— Вам папа звонил? — спросил Игорь.

— Конечно. Ты, значит, все-таки получил?

— Ага.

— А я не очень поверил тебе сначала. Но не обижайся. Будь ты на моем месте, может, совсем бы не поверил. Я сначала думал вечером к тебе зайти, а потом как-то получилось, что дел срочных нет, и решил взять тебя из школы.

— Ну и правильно, — сказал Игорь. — Интересно получается. Пока я один верил в меч, все молчали. А как только меч прислали, отец даже хотел его у меня отобрать.

Глущенко ничего не ответил.

5. Старые письма.

Пообедали вместе с Глущенкой, а потом поднялись наверх, и мама достала из шкафа бумаги, завернутые в целлофан. И меч.

— Я с вами посижу, — сказала мама. — Я ведь тоже люблю приключения, только некогда ими заниматься.

— Ты читала письма? — спросил Игорь.

— Нет, не успела. Я ездила в посольство. С завтрашнего дня выхожу на работу. Теперь ты будешь видеть своих родителей только вечерами, как и в Москве.

— Ну и молодец, что будешь работать, — одобрил Игорь. — Если ничего не делать, можно с тоски помереть.

Глущенко поддержал Игоря и сказал, что он за равноправие женщин. И Игорь был за равноправие женщин. Он всегда гордился, что его мама работает, а не прозябает в домашнем хозяйстве.

Сначала они еще раз осмотрели меч.

— Ценная штука, — сказал Евгений. — Настоящий бирманский меч. Видишь, здесь на клинке даже надпись по-бирмански вырезана. Вот только я бирманский мало знаю. То, что меч мог попасть в Устюг недавно, исключается?

— Исключается, — сказал Игорь.

— Ладно, отложим его пока и займемся письмами.

Евгений вложил меч обратно в серебряные ножны и отодвинул в сторону.

Из целлофана Глущенко извлек конверт. Конверт был серый и совсем не старый. Внутри его лежал еще один конверт и страничка из какой-то книги или журнала. И маленький конверт, и страничка были желтоватые, очень древние, и Евгений положил их перед собой на столе и стал рассматривать.

— Ну, с чего начнем? — спросил он.

— С письма, — сказал Игорь.

— С вырезки, — сказала мама.

Евгений взял вырезку. Это был узкий листок старой серой бумаги, рыхлой и мягкой, такой, что буквы глубоко впечатались в нее. Один абзац был подчеркнут сбоку порыжевшими от времени чернилами. «Сие обо мне», — было написано на полях. Евгений прочел отчеркнутое место:

— «Волны поднимались, как горы, фрегат то возносился на вершины их, то бросаем был в изрытые водяные пропасти. Было темно и пасмурно, и ливень обнял наш шлюп каким-то страшным хаосом. Присоедините к этому свист ветра в снастях, скрип перегородок в шлюпе, бросаемом с боку на бок, пушечные выстрелы и фейерверочный огонь, ярко освещающий мрак в бурю, и вы будете иметь только бледную копию всех ужасов этой ночи! Когда с хребта волны шлюп падал вниз, казалось, что мы находимся при подошве высочайшей водяной горы. Сильнейший вихрь рвал верхи валов и разносил брызги дождевою пылью по воздуху. В эту ужасную ночь мы потеряли одного из лучших наших канониров, Ивана Исаева, которого смыло волною за борт. Я особенно жалел об этой прискорбной потере, ибо привязался к молодому вологжанину, обладавшему живым умом и любознательностью…» Вот и все, — сказал Евгений Александрович.

— А дальше?

— Дальше еще несколько слов. Они не отчеркнуты. «Восьмого августа мы вернулись в Батавию и оттуда взяли курс на юг. Не очень приятно предпринимать и обыкновенное плавание с течью, а нам предстояло идти на таком судне…».

— Но откуда это? — спросила мама. — Ведь фамилия-то наша.

— Больше того, — сказал Евгений, вертя в руках страницу. — Это, очевидно, тот самый Исаев, которому и принадлежал меч.

— Ясное дело, — сказал Игорь. — Значит, он был канониром? И упал в море?

— Да, артиллеристом.

— А на картинке у старика он с мечом стоит у пушек, — сказал Игорь.

— Не спеши с выводами, — сказал Евгений. — У нас есть еще одно письмо.

— А что это мог быть за корабль? — спросила мама. — Они собирались в какое-то трудное плавание.

— Письмо без марки, — сказал Игорь.

— Тогда марок еще не было, — ответил Евгений Александрович. — Ты же филателист, должен знать.

— Не знаю, — сознался Игорь. — У меня марки в основном современные, космические или спортивные.

Глущенко вынул из конверта сложенный лист бумаги. Лист был весь исписан мелким красивым почерком с нажимом. Игорь сразу представил себе, как скрипит гусиное перо, выводя букву за буквой, а на столе стоит большая свеча в медном подсвечнике.

Евгений медленно читал про себя, даже губами шевелил. Видно, он не мог сразу разобрать старинный почерк.

— Ну! — торопил его Игорь. — Про что там?

— Сначала говорится, что пишет это письмо писарь флотского экипажа, потому что сам Иван лежит в госпитале на излечении.

— Да нет, вы не пересказывайте, а читайте, — сказала мама. — Ведь интересно.

— Ну вот. «…Кланяется вам, папаша и мамаша, ваш пропавший сын Иван, которого вы уж, наверно, похоронили и отпели. Шестой год, как не было меня дома, а судьба носила меня по дальним морям и странам, и такого я насмотрелся, что мало кому на роду написано. Упал я за борт в бурю в Индийском океане, и носило меня, грешного, по морю три дня и три ночи, пока не выбросило, слава Господу, на берег бурманский. Выходили меня добрые тамошние рыбаки, и попал я потом в ихнюю столицу, где определили меня в канониры, как я и был на нашем корабле. Прожил я в той Бурме три года, и приходилось мне и на войне быть, и в бедах горевать. Забрали меня после большой войны в плен англичане, но вернулся я в конце концов в Санкт-Петербург, откуда из гошпиталя и пишу вам. Вскорости обещали меня отпустить и списать вчистую, как есть у меня слабое здоровье. Так что ждите к весне в Устюге…» Дальше идут приветы и поклоны, — сказал Евгений. — И подпись: «Остаюсь ваш нещастный сын Иван».

— И все? — спросил Игорь.

— А разве мало?

— Но ведь он не пишет, что меч ему подарил Бандула.

— Зато мы знаем теперь, что он был в Бирме, воевал с англичанами и это могло случиться только во время первой англо-бирманской войны, в тысяча восемьсот двадцать четвертом году. К тому же времени относятся и письмо, и страница из книги. Почти наверняка человек, изображенный на картине у твоего старика, и есть твой предок, матрос Исаев.

— А что с ним дальше было? На каком корабле он плыл? Почему он попал в плен к англичанам?

— Я знаю столько же, сколько ты, Игорь, — сказал Евгений.

— Тайна осталась тайной, — заметила мама. — Хотите кокосового соку, искатели? Я его еще вчера в холодильник поставила.

— Хотим, — сказал Глущенко.

— Ну ладно, я пошла, а вы вырабатывайте программу действий, — сказала мама.

— Чего же вырабатывать? — задумался вслух Евгений. — У тебя, Игорь, есть ценные мысли?

— Нет, — признался Игорь.

— А у меня уже одна появилась. Надо написать в Ленинград.

— Почему в Ленинград?

— Живет там у меня один приятель, историк и, кстати, очень любознательный человек. Я его попрошу покопаться в Морском архиве. Пусть узнает, какой русский корабль мог оказаться в тысяча восемьсот двадцать первом — двадцать втором годах в Индийском океане. Это первое.

— А вдруг там было много русских кораблей?

— Вряд ли. Когда приятель узнает, что это был за корабль…

— А вдруг это был не русский корабль? Вдруг Исаев служил на английском корабле?

— Предположение интересное, но беспочвенное, — сказал Евгений. — У нас есть страница из книжки, которая, по-моему, ясно говорит, что корабль был русским. Вряд ли иностранный писатель стал бы говорить про русского матроса «вологжанин».

— Ну, допустим, — сказал Игорь, — что мы узнаем, какой корабль. А потом?

— А потом в архиве надо отыскать корабельный журнал и всякие документы, связанные с этим плаванием. Не может быть, чтобы Исаева, когда он вернулся, не допросили, не записали его рассказа. Вот и найдем.

— Если… — сказал Игорь.

— Да ты скептик! — удивился Глущенко.

— Может быть, — сказал Игорь. Он не знал, кто такие скептики, но признаваться в этом не собирался. — Так вы сегодня напишете?

— Письмо в Ленинград?

— Да.

— Может быть, если найду время. Сейчас мне на прием ехать.

Игорь хотел было сказать, что на прием можно было бы и не ехать, но воздержался.

— А ты, в свою очередь, возьмешь меня к своему старику-историку?

— Разумеется! Хоть сейчас.

— Давай завтра после обеда?

— По рукам, — сказал Игорь.

— Ну ладно, я поехал.

— А кокосовый сок? — спросила мама, входя с тремя высокими стаканами на подносе.

Стаканы запотели, и сок был похож на разбавленное водой молоко. На дно стаканов осели крупинки молотого кокосового ореха, вернее, его внутренней оболочки. Игорь не любил молотые кокосовые орехи и пил сок так, чтобы не взболтать жидкость и не поднять со дна жесткие крупинки.

6. Роджерс увидел меч.

Игорь проводил Глущенко до машины. Было тихо. Наступило то самое время дня, когда все в городе затихает, истомленное жарой, уставшее ей сопротивляться. Даже последние облачка уходят с неба. Три часа. Пройдет еще час-другой, жара чуть-чуть спадет, и город начнет оживать. Потянутся с озера на молочную ферму буйволицы, проедет автобус, заклеенный рекламами кинофильмов. С его бортов будут целиться в дома и прохожих суровые ковбои и еще более суровые партизаны. Пройдут нестройной гурьбой кули, пробегут, взявшись за руки, ребята в зеленых юбках — из соседней школы, появятся буддийские монахи под красными зонтами. И солнце на закате будет просвечивать сквозь эти зонты и окрашивать в оранжевый цвет бритые монашьи головы.

Но все это будет часа через два, а сейчас самое мертвое время дня. Вот бы выкупаться, но в озере нельзя. Игорь решил было принять душ, как услышал из-за забора:

— Мистер Игорь!

Он обернулся. Ага, вот и Джонни собственной персоной.

— Здравствуй, Джонни, — сказал он. — Как поживаешь?

— Не очень хорошо, — сказал Джонни. — А что у вас нового?

— Я был занят, — сказал Игорь. — Кстати, твоего отца нет дома?

— Он должен скоро вернуться. Он вам нужен?

— Да, у меня к нему небольшое дело.

— О! — сказал Джонни. — Вы занимаетесь бизнесом?

— Как так?

— Зарабатываете деньги?

— Какие деньги? — удивился Игорь.

— А зачем вам мой отец?

Игорь подумал, почему бы не сказать Джонни о мече. Вряд ли мистер Роджерс будет сердиться. Да в конце концов, если даже и будет сердиться, Игорь ведь вольный человек.

— Я хотел показать ему одну вещь, — сказал Игорь.

— Какую? — спросил подозрительно Джонни.

— Бирманский меч. Старинный.

— Зачем показать?

— Ты меня допрашиваешь?

Джонни смутился. Он даже отступил на шаг и почти скрылся за кустами. Оттуда донесся его громкий шепот:

— Он тебя обманет.

— Кто? — удивился Игорь.

— Мой отец.

— Ты его не любишь? — спросил Игорь, раздвигая кусты, чтобы лучше разглядеть странного соседа.

— Не знаю, — сказал Джонни. — У меня совсем нет друзей, и я думал, что ты будешь моим другом. Мне очень не хочется, чтобы ты имел дела с моим отцом.

— Джонни! — раздался крик из дома.

Джонни сразу сник и медленно пошел к машине отца, которая, не замеченная мальчиками, въехала в сад.

Игорь не знал, что ему делать. Уж очень странный получился разговор. Конечно, бывают ребята, которые не дружат со своими родителями, но будь, например, на месте Джонни Игорь, он никогда бы не стал говорить плохо о своем отце с новым знакомым, да еще иностранцем. А может быть, Джонни говорил неправду? Позавидовал Игорю, что у него настоящие дела со взрослыми?

Большой полосатый паук спустился на нитке к самым глазам Игоря. Игорь отошел на шаг в сторону и стал смотреть по сторонам, чем бы сшибить этого паука. Мистер Роджерс заметил движение в кустах, подошел поближе и, увидев Игоря, сказал:

— Какая радостная встреча! Мы с вами, наверно, уж месяц не виделись.

— Почти месяц, — сказал Игорь.

— У вас никаких новостей?

— Есть новости, — сказал Игорь. — Я получил ответ из дома.

— Не может быть! Да что мы так стоим и разговариваем через забор? Проходите к нам. Проходите, не стесняйтесь. Ирэн, отмоешь машину потом! У нас гости, к нам сейчас придет мистер Исаев-младший! Приготовь, будь добра, прохладительных напитков!

— Да что вы, — сказал Игорь.

— И никаких разговоров. Надеюсь, вы не боитесь прийти в гости к бедному англобирманцу?

— Нет, конечно, нет, — ответил Игорь. «Вот еще, подумает, что я его боюсь или презираю».

— Так заходите же.

— Тогда я принесу вам все материалы.

— Разумеется, — сказал мистер Роджерс. — А я пойду в дом и подготовлю помещение к вашему приходу.

Игорь поднялся по лестнице на цыпочках, чтобы не скрипели ступеньки. Лучше, чтобы мама, которая, наверно, сидит сейчас у Шуры Шурыкиной, не заметила, как он выносит меч из дома, а то еще начнет читать нотации.

Мама ничего не заметила. Игорь обернул меч в тряпку и проскочил холл так быстро, что даже любопытные попугаи не повернули головы в его сторону.

Мистер Роджерс ждал Игоря у забора.

— О, — сказал он, — я вижу, что материалы занимают много места.

— Это меч, о котором я рассказывал. Тот самый меч. Подержите, пожалуйста, пока я перелезу.

В комнате, в которой Игорь как-то сидел с Джонни, ничего не изменилось. Только стол был покрыт белой заштопанной скатертью и на ней стояли две бутылочки с содовой водой.

— Познакомьтесь, это миссис Роджерс, мать Джонни и моя жена, — сказал мистер Роджерс. — А это мистер Исаев, наш уважаемый сосед. Мистер Игорь Исаев учится в колледже и будет большим ученым, не так ли?

В голосе мистера Роджерса не было издевки. Приятно, конечно, когда тебя представляют как будущего ученого, но все-таки Игорю было несколько неудобно. Он даже покраснел.

Миссис Роджерс печально улыбнулась и сказала тонким голосом:

— Я очень польщена. Я давно надеялась, что мы ближе познакомимся с нашими соседями.

Говоря так, она расставляла на столе тонкие стаканы для содовой воды. Один стакан был с отбитым краем, мистер Роджерс подвинул его себе. В комнату тихо вошел Джонни и стал у двери. Увидев его, мистер Роджерс сказал добрым голосом:

— Джонни, дорогой, иди позанимайся. У тебя еще не сделаны уроки. Ирэн, отведи его.

Миссис Роджерс поспешила к двери, схватила Джонни за руку и быстро увела. Игорь ничего не сказал, хотя он предпочел бы, чтобы Джонни остался с ними. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Вот, начал проявлять инициативу и сразу принес меч соседу. Отец узнает, может рассердиться. Но что случится с мечом? Да ничего, ровным счетом ничего. Он просто послужит материалом для научной статьи, которую Игорь напишет вместе с мистером Роджерсом.

— Итак, — сказал мистер Роджерс. Он вынул из кармана пиджака, темного, несмотря на жуткую жару, футляр, надел очки, круглые, в тонкой золотой оправе, и сразу стал очень солидным и серьезным человеком.

— Вот меч. — Игорь развернул полотно. Меч вытянулся во весь столик.

Мистер Роджерс долго и очень внимательно рассматривал ножны, пригнувшись к ним так, что чуть было не касался их носом.

— Сцена охоты, — сказал он наконец. — На ножнах изображена сцена королевской охоты. Обратите внимание, мистер Исаев, что впереди скачущих всадников бежит олень.

— Да, — сказал Игорь. Он уже рассматривал ножны и знал, что на них изображена сцена охоты.

— Весьма частый мотив на ножнах бирманских мечей. Так не будете ли вы любезны рассказать, что же вы знаете про этот меч.

— Мой предок матрос Исаев упал в море во время бури, — сказал Игорь, — а потом три года жил в Бирме и даже воевал с англичанами. Потом попал к ним в плен…

— Вы точно знаете, что он попал к ним в плен? — вдруг громко спросил мистер Роджерс.

— Конечно. Об этом он написал в письме к себе домой.

— А дальше?

— Больше ничего, — признался Игорь. — У меня дома есть его письмо родным, где он говорит, что был в Бирме и в плену.

— А откуда он написал письмо?

— Из Петербурга, это наша старая столица.

— Значит, он вернулся? Вы извините, что я так настойчив, но как исследователя меня интересуют детали. Ведь пребывание вашего дедушки в Бирме — важный факт для историков. Об этом можно даже написать статью в научный журнал. Совместно с вами, разумеется.

— Вы об этом мне уже говорили, — сказал Игорь.

— А, да, конечно. Но боже, как мало материалов!

— А мы съездим к старику, отцу Маун У. Он нам наверняка поможет.

— Сомневаюсь, очень сомневаюсь. Пока продолжим поиск собственными силами.

Это мистер Роджерс сказал очень твердо, почти сердито. Игорь взглянул на него, но под стеклами очков глаза мистера Роджерса были добрыми и даже виноватыми. «Нет, — решил Игорь, — он не будет меня обманывать. Зачем ему меня обманывать? Все этот Джонни напутал».

— Итак, у нас есть меч, — сказал Роджерс.

— И с этим мечом Иван Исаев стоял среди пушек. Я видел на картине у старого У Мья.

— Не спешите с выводами, мистер Исаев, — ответил Роджерс. — У нас нет для этого оснований. Ведь ни один документ этого не подтверждает.

— Но меч генерала Бандулы!

— Почему генерала?

— Так сказал старик.

— Он мог предположить. И только. Я же вам говорю, что подобные мечи были у многих офицеров и вельмож. Ваш дед мог купить его. Мог ведь?

— Мог, — сказал Игорь.

— А могло быть и иначе. Допустим, в бою кто-нибудь из бирманских офицеров был убит, и мистер Иван Исаев взял меч у убитого.

— Ну уж этого он не стал бы делать. У своего взять!

— Мы ничего не можем сказать. Мы с вами историки, мистер Исаев, и нам нужны факты, не так ли?

— Конечно. А может, все-таки генерал Бандула наградил мечом моего деда? Он же пишет в письме, что его награждали.

— Он мог наградить вашего деда деньгами, но почему мечом?

— За храбрость, — сказал Игорь. — У нас в Гражданскую войну давали сабли за храбрость, я читал об этом.

— Ну, не будем спорить. Что такого мог сделать артиллерист, чтобы командующий армией наградил его мечом, да еще своим мечом? Я не хочу задеть ваши родственные чувства, мистер Исаев, но историческая правда ценнее всего. Например, я знаю точно, что мой предок тоже сражался на стороне Бандулы в той войне, но его не наградили мечом. У меня сохранились даже кое-какие его записки, и при случае я вам их покажу, — правда, они трудны для прочтения, потому что вы вряд ли настолько овладели английским языком…

— Да, конечно. А ваш предок, он не пишет о моем?

Мистер Роджерс снисходительно улыбнулся:

— Нет, он был довольно крупным политическим деятелем в бирманской армии и писал о больших проблемах.

— А кем он был?

— Начальником разведки бирманцев. Это длинная романтическая история. Отец моего предка, назовем его Роджерс-первый, был миссионером и жил в Бирме. Он женился на бирманской княжне и бросил свою службу. Да, уже тогда Роджерсы были патриотами Бирмы. Ему было нелегко, но его сын честно служил Бирме и был одним из руководителей бирманской армии. Я собираюсь опубликовать дневники Роджерса-разведчика. У меня есть много предложений от английских и бирманских издательств. Я только не знаю, кого выбрать. — Очки мистера Роджерса победно сверкнули. — Это пахнет большими деньгами, мистер Исаев. И надо быть осторожным. Кстати, не могло бы заинтересоваться дневниками какое-нибудь советское издательство?

— Я не знаю, — сказал Игорь.

— Но у вас должны быть знакомства, связи в издательском мире!

— Нет у меня знакомств в издательском мире, — сказал Игорь. «Что он, издевается надо мной, что ли? Какие могут быть знакомства у ученика пятого класса?».

— Ну хорошо, — сказал тогда мистер Роджерс. — У меня к вам будет просьба другого характера. Мы с вами уже настолько близко знакомы, что я думаю, нам не к лицу называть друг друга так официально. Мое первое имя Роберт. Зовите меня Бобом. Хорошо?

— Неудобно как-то, — сказал Игорь. — Вы же взрослый.

— Мы коллеги, а среди коллег в науке принято называть друг друга первым именем. А я вас буду звать Игорь. Ну?

— Хорошо, — согласился Игорь, чтобы не спорить.

Мистер Роджерс налил ему содовой из бутылочки, и Игорь с удовольствием выпил шипучей воды. Только жалко, что она была теплая. «Наверно, у Роджерсов нет холодильника», — подумал Игорь, и, как бы угадав его мысль, Роберт Роджерс печально сказал:

— Холодильник у нас, к сожалению, сломался.

С этими словами мистер Роджерс осторожно вынул меч из ножен и стал рассматривать рукоятку и лезвие.

— Ну что ж, обычная местная работа. Не очень высокого класса.

Очки его блестели над самой сталью, и Игорю даже стало немножко страшно: вдруг мистер Роджерс порежет нос.

— Там какая-то надпись по-бирмански, — сказал Игорь. — И узоры.

— Самые обычные узоры и самая обычная надпись, — сказал мистер Роджерс, не поднимая головы.

Игорю было обидно, что и надпись и узоры такие обычные. Если так пойдет, то окажется, что и писать статью не о чем.

— Меч мог быть куплен в Индии или в другой стране, — сказал мистер Роджерс. — И, чтобы у вас, Игорь, не оставалось никаких сомнений, я вам кое-что покажу.

Мистер Роджерс вышел из комнаты, и через некоторое время за стенкой началось какое-то шуршание и звяканье. В дверях показалось бледное треугольное лицо Джонни.

— Игорь, — прошептал он, — мистер Игорь, ради бога осторожнее!

— Что?

— Никаким он не был начальником разведки. Он был просто переводчиком и потом убежал к англичанам…

Игорь не успел расспросить, кто это убежал к англичанам, потому что в этот момент за спиной Джонни сверкнули очки его отца, и Джонни мгновенно пропал — Игорю даже показалось, что мистер Роджерс оттянул его от двери за волосы, но тут же улыбнулся и сказал тихо, обернувшись назад:

— Джонни, милый, сколько раз тебе говорили, не мешай взрослым разговаривать. — Потом повернулся к Игорю и сказал: — Простите за этот маленький инцидент.

Пока мистер Роджерс шел через комнату к столу, Игорь успел подумать, как странно порой складывается жизнь. Джонни моложе его на какой-нибудь год-два, а его считают ребенком, тогда как Игоря поят содовой и предлагают ему называть взрослого человека просто по имени.

— Вот, — сказал мистер Роджерс, кладя на стол два бирманских меча. Один из них был в простых кожаных ножнах, другой в серебряных помятых и почти без всяких узоров. — Видите, это тоже мечи. Я интересуюсь старинными вещами. Можете полюбоваться, а потом сообщите мне свое мнение.

Пока Игорь рассматривал мечи, Роджерс опять взял со стола меч Исаева и впился очками в рукоять его. Краем глаза Игорь заметил, что Роджерс осторожно крутит шарик на конце рукояти. «Интересно, — подумал Игорь, — шарик-то крутится. Надо будет дома внимательнее посмотреть». Но тут же забыл об этом, потому что догадался, о ком шептал ему из-за двери Джонни. Да ведь о том самом Роджерсе, который служил в одной армии с Иваном Исаевым. Значит, он не был начальником разведки. Кто же тогда говорит неправду? Роджерс тем временем положил меч Исаева на стол.

— Вы выньте остальные мечи из ножен. Сравните, до чего одинаковы их лезвия.

— Похожи, — сказал Игорь, глядя на три блестящих клинка на столе. — Но ножны разные. У ваших мечей похуже.

— Одни из них тоже серебряные, — не сдавался Роджерс. — Только время стерло с них изображение охотников. Хоть они и прослеживаются. Не так ли?

Вообще-то Игорь ничего не прослеживал, но промолчал. Пусть думает, если ему приятно.

В этот момент снаружи раздался голос:

— Игорь! Иго-о-орь!

Мама звала его. Наверно, что-то случилось или даже она обнаружила, что меч пропал. Вот неудача!

Игорь вскочил и сделал два шага к двери, потом спохватился, что теряет достоинство ученого, и сказал очень спокойно:

— Простите, но мне надо домой.

— Разумеется, — сразу согласился мистер Роджерс. — Мы с вами продолжим нашу беседу в любое удобное для вас время.

— Иго-орь! — звала мама.

«Кричит, как в Москве, — подумал Игорь, — Здесь же вокруг иностранцы!».

— Вы забудете меч, — сказал ему вслед мистер Роджерс.

Этого еще не хватало! Игорь подбежал к столу. Мистер Роджерс уже сунул меч в ножны и заворачивал его в полотно.

— Я вас жду, — сказал он. — Жду с нетерпением.

— До свидания! — сказал Игорь и побежал к забору.

Он не сразу перелез через забор, а сначала выглянул сквозь кусты. Мама стояла у ворот и глядела на дорогу. Надо действовать быстро. Он перемахнул через изгородь и, пригибаясь, бросился к дверям своего дома. Теперь надо успеть взбежать наверх и положить меч на место.

Первая половина плана удалась, но вторая провалилась. Оказалось, что в холле сидит в кресле Бригитта Данчева и рассматривает книгу «Приключения Незнайки», которую Игорь подарил Наташе, потому что книга уже не представляла для него интереса.

— Здравствуй, Бригитта, — сказал Игорь. — Подожди одну минутку, я вернусь.

Он для убедительности приложил палец к губам и, перепрыгивая через две ступеньки, побежал вверх по лестнице. Бригитта смотрела на него круглыми от удивления глазами, но молчала. Она была своим парнем.

Через полминуты Игорь вернулся как ни в чем не бывало. Он даже успел сесть на пол у кресла, в котором сидела Бригитта, и, когда мама вошла, сделал вид, что и не отходил от Бригитты минут пятнадцать.

— Ничего себе! — сказала мама. — К тебе приезжает дама, а ты где-то носишься, задрав хвост.

— Ну уж и хвост, — сказал Игорь. — А ты зовешь меня, будто мы в Москве! Забываешь, что мы в капиталистическом окружении.

— Шепотом тебя не дозовешься, особенно среди капиталистического окружения.

— Мам, у тебя не осталось кокосового молока? — спросил Игорь, чтобы переменить тему разговора.

— Сейчас принесу.

— Ты видела, как растут кокосовые орехи? — осведомился светским тоном Игорь у Бригитты.

— Еще бы! — изумилась Бригитта. — Я здесь уже тысячу лет живу. У нас в саду растут две кокосовые пальмы.

— А вот Глущенко видел целые рощи кокосовых пальм на берегу океана и собирается со мной туда съездить.

— А я была на океане, с папой, — сказала Бригитта.

— Тебе показать меч? — спросил Игорь. Он не знал, что Бригитта была на океане, он вообще никогда не видел океана и понимал, что если сейчас не заговорить про меч, то Бригитта обязательно спросит, был ли он на океане, и тогда придется признаться, что он океана и не видел.

— Покажи, — сказала Бригитта. — Ты же сам говорил.

— Пойдем тогда наверх. Он в комнате лежит.

Но наверх им уйти не удалось. К дому подъехала еще одна машина. Это вернулся Евгений.

— Ну вот, — сказал он, войдя в холл. — Прием отменился сам собой. Зато я побывал на строительстве и поговорил и с твоим папой, и с инженером Маун У. Сейчас, если ты не против, мы едем к нему. Он ждет.

Тут он увидел Бригитту и сказал ей:

— Здравствуйте.

Бригитта ничуть не смутилась и ответила:

— Здравствуйте, я Бригитта Данчева из болгарского торгпредства. Мы вместе с Игорем учимся в школе.

И она, не вставая, протянула руку Евгению. Тот пожал ей руку и поклонился, как взрослой.

— Едем? — спросил Игорь. — А то мне надо взять меч и письма.

— Конечно. Я даже двигатель не выключил. Мама не будет возражать?

— Я бы сама поехала, но некогда, — сказала мама. — Сейчас за мной заедет Володя, и мы едем в посольство. Вы, надеюсь, вернете Игоря в целости и сохранности?

— И меч тоже, — пошутил Евгений.

Игорь уже не слушал, он бежал наверх, за мечом. Но на лестнице он обернулся и сказал:

— Бригитту берем с собой. Она все знает.

— Не возражаю. Я пошел к машине. Идем, Бригитта.

7. Надписи на клинке нет.

И старик, и сам Маун У ждали гостей у входа в дом. Когда все поздоровались и познакомились, Игорь спросил у Маун У:

— Как ваша нога?

— Почти прошла. Я даже сегодня был на работе. Заходите и садитесь. Мама приготовила мохингу.

— Мы уже обедали, — сказал Игорь.

— Неважно. Вы ведь, наверно, никогда не ели настоящей мохинги.

— Я ела, — сказала Бригитта, — но, наверно, у вас вкуснее.

«Ну и дипломатка!» — подумал Игорь. А Бригитта тем временем сказала что-то еще по-бирмански, и Игорь ни слова не понял.

Хозяева очень обрадовались, что гостья так хорошо говорит на их языке, и стали ей отвечать по-бирмански, Евгений подмигнул Игорю, а Игорь подмигнул ему в ответ — в смысле знай наших!

Потом все вымыли руки над тазиком и сели вокруг низкого столика. Игорь подумал: «Вот интересно! Наверно, им очень хочется посмотреть на меч, а они еще ни слова о нем не сказали. Можно решить, что мы просто так приехали в гости».

Мать Маун У принесла большую миску с супом — мохингой. Суп был очень вкусный — из лапши с мясом. Игорь съел целую чашку и потом добавку, хотя и не был голоден. А Бригитта хвалила суп по-бирмански, за что ее очень полюбила старушка. Мохингой обед не кончился. Принесли громадное блюдо очень чистого белого риса и много тарелочек и чашечек с острыми приправами. Каждый положил себе риса на тарелку сколько хотел, потом сделал в горке риса углубление и клал туда приправы по вкусу. Игорь все перепробовал, и потом у него два дня горело во рту — такие острые и жгучие приправы ему попались. Рис запивали холодной водой. Игорь пил воду и дышал так, чтобы в рот попало побольше воздуха. Бригитта заметила, засмеялась и сказала:

— Он объелся чили.

Игорь не знал, что такое чили, а Евгений показал ему на зеленый стручок, поменьше горохового, и объяснил, что это такой перец, который без привычки есть нельзя.

Со стола исчезли тарелки и рис, старушка принесла миски с орешками, зернышками, конфетками, некоторые из них были вкусные, а другие нет. Перед каждым гостем поставили по чашке со светлым ароматным чаем. После чили чай был особенно вкусен.

Тут Евгений сказал старику У Мья:

— Мы привезли с собой меч, и нам очень интересно узнать ваше мнение.

— С удовольствием. Я с нетерпением ждал вашего приезда, — сказал старый бирманец.

Игорь развернул меч и передал его старику, а сам посмотрел на картину на стене. Даже издалека было видно, что у желтоволосого человека на картине был точно такой же меч. И точно такие же ножны висели у него на поясе.

— Он самый, — сказал старик. — Конечно, он самый. Расскажите мне, пожалуйста, что же вам удалось узнать?

Глущенко рассказал про письмо, про страничку из журнала и даже показал их старику, переведя важные места.

— А у меня тоже есть что вам показать, — сказал старик и достал из деревянной резной шкатулки фотографию со старинной гравюры. На ней был изображен усатый бирманец с круглым лицом. На нем была очень старинная одежда, на голове шлем с шишаком, и на поясе висел меч.

— Это и есть генерал Бандула, — сказал старик. — Обратите внимание на меч. Не правда ли, тот же самый?

— Конечно, — согласился Игорь. — Но мне кажется, что такие мечи были у многих бирманских офицеров.

— Какая чепуха! — обиделся старик. — Я изучаю бирманскую историю уже пятьдесят лет и никогда больше не встречал такого меча. Обратите внимание, на нем изображена сцена охоты на оленя. По этому его можно отличить от любого другого.

— А больше таких нет? — спросил Игорь.

— Нет, это совершенно точно.

«Все ясно, Роджерс соврал, — подумал Игорь. — А Джонни меня не зря предупреждал. Тогда, значит, Иван Исаев никак не мог купить этот меч».

— А когда был этот бой, что нарисован на картине, генерал Бандула был еще жив?

— Конечно, был жив. Он командовал бирманской армией.

Так, значит, и подобрать его у убитого Исаев тоже не мог. Теперь можно проверить еще одну вещь.

— Извините, — сказал Игорь. Он понимал, что на него смотрят с удивлением. Но ничего. — Скажите, а кто был начальником разведки у генерала Бандулы?

— Вопрос несложный, — ответил, ничуть не удивившись, старик и, сняв с полки толстую бирманскую книгу, раскрыл ее посредине. — Вот, — сказал он, перелистав несколько страниц и найдя, что ему нужно: — Мьоза Шве У Даун.

— Бирманец?

— Конечно.

— А англичан у него в армии не было?

— Может, были пленные или переводчики. Но я не знаю их имен.

— Спасибо, извините.

Игорь обернулся к Глущенке, и ему показалось, что Евгений слишком внимательно на него смотрит.

— Я просто любознательный, — сказал Игорь.

— Я чувствую, — сказал Евгений. — Еще вопросы с твоей стороны будут?

— Нет.

— Тогда я спрошу, ладно? Нам хотелось бы быть уверенными, что этот меч — именно меч генерала Бандулы. Понимаете, я журналист, и такая деталь для меня очень ценна.

— Конечно, конечно. Но ведь о мече известно только, что он пропал. Ни в одном музее ни в Бирме, ни в Англии, ни в Индии его нет. Это уже доказательство в пользу того, что меч, лежащий перед нами, именно меч генерала Бандулы.

— А если так, — сказал Глущенко и пригладил редкие волосы, — то, вернее всего, Исаев получил этот меч от самого Бандулы.

— Я в этом не сомневаюсь. И об этом знали в армии, потому что художник, изображая Ивана, нарисовал меч очень тщательно. А каждый, кто в курсе дела, мог понять, что это именно тот самый меч.

— Да, я вспомнил, — сказал Евгений, — на клинке была какая-то надпись по-бирмански. Может, она нам поможет. Знаете, хочется, чтобы сомнений не осталось.

— Сейчас посмотрим. — Старик медленно вытянул меч из ножен.

Игорь хотел сказать ему, чтобы он осторожнее был с шишечкой на рукояти — она вертится и может отлететь, — но старик и так тянул осторожно.

Меч блеснул под лампой, старик нагнулся над ним. Повернул его в одну сторону, в другую.

— Нет никакой надписи, — сказал он наконец.

— Как так нет? — удивился Глущенко. — Я сам видел. Такие маленькие-маленькие буквы.

— Посмотрите сами, — предложил старик.

Евгений взял меч. Покрутил его и сказал:

— Очень странно. Я не мог ошибиться.

Игорь слушал его и чувствовал, как сердце проваливается в груди. «Роджерс, — думал он, — Роджерс подменил меч. Почему?».

— И вообще, по-моему, это не тот клинок. На том была тонкая насечка и сталь лучше. Игорь, ты никому не давал меча?

— Конечно, нет, — соврал Игорь. Он очень испугался.

— Удивительная история!

Евгений явно не поверил Игорю.

— Да, клинок похуже, чем ножны, — согласился старик. — Но ведь это не самое главное.

«Что же делать? — вертелась мысль в голове у Игоря. — Надо немедленно бежать к Роджерсу и требовать, чтобы он отдал меч обратно».

Игорь тоже взял меч и, делая вид, что рассматривает клинок и ищет надпись, осторожно попробовал покрутить шишечку на рукояти. Она и не думала вертеться. Конечно, это был другой клинок. И даже понятно, Роджерс его подменил, когда Игоря позвала мать. Он ведь сам вкладывал меч в ножны.

Глава четвертая.

в которой обнаруживается, что тайна меча значительно важнее, чем думал Игорь.

1. Меч вернулся.

Глущенко несколько раз по дороге бормотал себе под нос: «Странно!» — и Игорь понимал: его удивляет, что исчезла надпись. Игорь даже постарался его успокоить и сказал:

— Может, она, эта надпись, пропала от влияния местного воздуха?

— Ты так думаешь? — сказал Евгений иронически и больше ничего не говорил.

Он высадил Игоря у ворот, а сам поехал дальше, отвезти домой Бригитту. Он сказал, что на днях зайдет, потому что хочет сфотографировать меч и письмо, чтобы написать в «Огонек» очерк о первом русском моряке в Бирме.

Игорь не стал входить в дом. Тем более что Аппалсвами спал и не заметил, как он приехал. Он сразу пошел к забору, но остановился и прислушался.

Дом Роджерсов был не освещен и тих. «Может, они спать легли? Ведь уже десятый час. Я ворвусь к ним, а он мне скажет, что я ошибаюсь, и поднимет скандал. Может, подождать до завтра? А вдруг отец не спит и тоже захочет еще раз взглянуть на меч? А у отца хорошая зрительная память».

Игорь стоял перед темными кустами. Вокруг тихо шевелились всякие лягушки и, может, даже скорпионы, и он не знал, что делать. Ну прямо хоть плачь!

Уже давно наступила бирманская ночь. Звезд на небе было очень много, больше, чем бывает у нас в Союзе, висели они тоже ниже, чем у нас. Над фонарем у дверей кружилась тучка ночных насекомых. Они бились о стекло и падали, обожженные, вниз. Три ящерки охотились на них, сидя на потолке вокруг фонаря, и время от времени молниеносным рывком бросались вперед, потом медленно отползали, заглатывая какую-нибудь муху или жучка. Иногда из темноты вылетала летучая мышь и делала круг возле фонаря — тоже охотилась.

Игорь вернулся к двери и остановился под самым фонарем. Он уже собрался войти в дом, как услышал сзади шепот:

— Мистер Игорь, одну секунду.

Игорь обернулся и на всякий случай сделал шаг поближе к двери. В освещенный круг ступил Джонни. Он был в одних трусах, и ему, наверно, было холодно, он заметно дрожал. В руке он держал длинный газетный сверток.

— Мистер Игорь, — сказал он, — отец велел мне вас обязательно дождаться. Произошла ошибка, и он опасался, что у вас из-за этого могут быть неприятности. Когда вы так быстро уходили, по ошибке он вложил в ваши ножны свой меч. А его меч хуже вашего, и он мне велел не спать и дождаться, пока вы придете, чтобы отдать вам ваш меч.

— А я думал… — начал Игорь, но осекся. Ведь думал он о мистере Роджерсе совсем нехорошо, а тот оказался таким благородным, что даже велел сыну не спать, а ждать Игоря.

— Возьмите, — сказал Джонни, — а то я замерз. Ночь холодная.

— Ну уж не очень холодная, — сказал Игорь, беря сверток.

Он развернул газету. При свете фонаря была видна на клинке бирманская надпись. Тот самый.

Игорь вынул клинок из своих ножен и отдал Джонни. Потом вложил на его место свой клинок и снова обернул ножны материей.

— Извини, пожалуйста, — сказал он Джонни, — я не знал, что ты меня ждешь. Я бы раньше приехал.

— Я уже давно жду, — сказал Джонни. — Я совсем простудился. У меня даже насморк начался. — И он шмыгнул носом.

Игорю стало неловко.

— Я не знал, — повторил он, потому что больше сказать было нечего.

— А они не заметили, что клинок другой?

— Кто — они? — спросил Игорь.

— Ну, те, кому ты показывал меч.

— Я им ничего не сказал, — ответил Игорь. — Ни слова.

— Молодец! Ты смелый. А я бы все рассказал, и потом мне бы и попало.

— Конечно, — сказал Игорь. — Тебе бы и попало. Ну, ты иди спать, а то заболеешь.

Джонни еще раз шмыгнул носом, но не уходил.

— Как ты думаешь, зачем он подменил клинок? — спросил он вдруг у Игоря.

— Кто? Твой отец?

— Ну да.

— Да ведь он же нечаянно. Я сам в этом виноват.

— Может быть, — сказал Джонни. И пропал в темноте, даже не попрощавшись.

Рукоять меча высовывалась из полотна, и Игорь повернул шишечку. Раз, два, три… шишечка свободно вывернулась из рукояти и осталась в руке. Оказывается, ручка полая. Игорь повернул меч рукоятью к свету и заглянул в отверстие. Там ничего не было.

Игорь приспособил шишечку на место. Странно делали раньше мечи. А может быть, в рукояти хранили секретные вещи? Надо будет спросить у мистера Роджерса. Или лучше спросить у старика?

— Ну как, полуночник? — спросила мама, когда Игорь вошел в комнату. — Совершили какое-нибудь открытие?

— Иван Исаев получил меч от генерала Бандулы, — сказал Игорь. — И в этом я лично не сомневаюсь.

— Посмотрите на этого мыслителя! — сказал папа. — Он уже не сомневается! Может быть, Ивана в свое время назначили местным князем и у тебя по наследству есть небольшое княжество в горах? Так, некрупное, пять деревень и озеро.

— Не исключено, — сказал Игорь, пряча меч в шкаф. — Может быть, я и статью об этом напишу. Или с Евгением Александровичем, или еще с кем-нибудь из местных ученых.

Тут Игорь вспомнил, что Евгений и не предлагал ему соавторства. Ну и ладно.

— Я на твоем месте пошел бы спать, — сказал отец. — А то ты совсем забыл, что будущим ученым не пристало хватать двойки по арифметике.

— Чего нет, того нет, — ответил с достоинством Игорь и пошел чистить зубы.

2. Зачем приехал отец Франциск.

— Меч надо отдать в музей, — сказал на следующий день отец. Он собирался на работу, и эта мысль пришла ему в голову, когда он, оттопырив языком щеку, гладил ее журчащей электробритвой.

«Интересно, когда я начну бриться? — подумал Игорь. — Или, может, мне сразу отпустить бороду? Да, надо будет показать меч Евгению Александровичу и сказать, что я его почистил и надпись снова появилась. Теперь уже поздно говорить правду. Он меня совсем перестанет уважать».

— Ты меня слышишь? — спросил папа. — Отдадим в бирманский музей? Это же их вещь.

— Отдадим, — сказал Игорь. — Только я тоже поеду.

— Поедешь, — ответил папа. — Наверно, такие вещи лучше согласовать с посольством. Как раз завтра свободный день, фестиваль огней, вот и поговорю с послом.

— Ой, — сказал Игорь, — я совсем забыл! И завтра в школу не идти. Амалия сказала, чтобы мы не кидались бомбами.

— Не Амалия, а Амалия Ивановна, — поправила Игоря мама. — А почему вы должны завтра кидаться бомбами?

— Я еще сам не знаю, — признался Игорь и стал собирать портфель.

После уроков Амалия Ивановна оставила ребят на пять минут и рассказала им про бирманский праздник огня. И тогда Игорь все узнал.

Оказывается, каждый год в Бирме после окончания дождливого сезона, в октябре, празднуют Тадинджут, или фестиваль огней. В этот день, как учат буддийские монахи, Будда спустился с неба, и его помощники и всякие боги осветили ему дорогу огнями. К этому дню в стране уже собран урожай риса и можно отдохнуть. На всех площадях будут выступать артисты, во всех садах и в домах зажгут много разноцветных лампочек, будут запускать в воздух ракеты и воздушные шары. А бирманские ребята будут хлопать хлопушками и маленькими картонными бомбочками. В общем, Амалия Ивановна обещала, что это будет веселый праздник, но просила не проявлять лишней инициативы и не гулять вечером по городу без взрослых, а то она не очень доверяет некоторым ребятам из пятого класса. И посмотрела она при этом на Игоря и Мишу Богданова, как будто они такие уж ненадежные люди. Она еще кое-что рассказала про бирманские праздники, но Игорь плохо слушал — у него голова была занята другим.

Когда ребята расходились, Бригитта сказала Игорю:

— Приезжай к нам завтра вечером. Папа разрешил мне устроить обед для близких друзей. Мама сделает барашка на скаре. Ты ел когда-нибудь барашка на скаре?

— Нет, — сказал Игорь.

— И еще нам привезли болгарского перца, сладкого, вкусного. И мама его тоже приготовит. Приходи, а?

— Я постараюсь, — ответил Игорь.

— Чего стараться? Мы за тобой заедем. А перед ужином поиграем в бадминтон. У меня будет еще один друг. Тебе с ним интересно познакомиться.

— Я обязательно заеду, — сказал Игорь, — если не буду занят в нашем посольстве. Мы с папой решили передать меч в бирманский музей, и, может, придется поговорить с послом.

— Ну тебе-то о чем говорить?

— Не знаю, — ответил Игорь. — Но я больше других в курсе дела.

— Пока, — сказала Бригитта, — вон мой папа едет.

В саду у Игоря царила суматоха. Аппалсвами стоял на высокой лестнице у большого мангового дерева и развешивал среди его ветвей разноцветные лампочки. Миша-шофер держал лестницу и подавал советы громким голосом. Володя Зеленко тянул в дом провода, а Наташа Шурыкина бегала вокруг и кричала:

— У нас будет праздник!..

Попугаи прыгали по клетке, в открытое окно кухни было видно, как мама с Шурой Шурыкиной раскладывают на большом столе пельмени. Сам Шурыкин ходил вокруг гладильной доски и прыскал на черные брюки водой.

— Послушай, Игорек, — сказал Володя Зеленко, — ты мне даже своего меча не показал.

— Так ты же был занят, — сказал Игорь. — Я покажу.

— А я купил хлопушек. Пойдем завтра в город?

— Еще бы! — сказал Игорь. — Я обязательно пойду.

Игорь посмотрел за забор. У Роджерсов все было тихо. Может, они не признают бирманских праздников?

Игорь стал помогать Мише держать лестницу. Все приготовления к бирманскому празднику были очень похожи на приготовления к Новому году, только лампочки были не на елке, а на манговом дереве, и было жарко. Игорь забрался на дерево, чтобы помочь Аппалсвами, и сверху увидел Джонни, который сидел на корточках в своем саду и возился со своими деревяшками. «Опять вечный двигатель», — подумал Игорь. Он крикнул с дерева:

— Здравствуй, Джонни! Ты не простудился?

Джонни поднялся и увидел Игоря. Он очень обрадовался и замахал руками, что значило: иди ко мне.

Игорь кивнул, спрыгнул с дерева и, перед тем как идти к Джонни, забежал домой и взял гантели. Он хотел дать их на время соседу, чтобы тот начал заниматься гимнастикой.

Джонни стоял у забора. Он подставил с той стороны скамеечку, чтобы Игорю было удобней перебраться. Но Игорь перепрыгнул сам и дал Джонни гантели.

— Вот, — сказал он, — будешь поднимать каждое утро по двадцать раз и укрепишь руки. Понял?

— Спасибо, — сказал Джонни, — Ты хочешь посмотреть, что я делаю?

— Вечный двигатель?

— Нет, я делаю ракету. Только у меня нет для нее топлива.

— А зачем?

— Я ее завтра ночью запущу.

— А какое нужно топливо?

— Порох.

— Пороха у меня тоже нет. Но ракета — это интересно. Знаешь, что? Я посоветуюсь с Володей Зеленко — может, он нам поможет.

— Мне нужно три джа, и я тогда смогу купить пороха, — сказал Джонни.

— Если бы у меня были, я бы дал.

— Я так и знал, — сказал Джонни. — У меня есть для тебя новость. Только это большой секрет. Садись на корточки и делай вид, что ты смотришь на ракету.

— Ну что?

— Вчера ночью, когда ты уже ушел, папа куда-то уезжал.

— И это все?

— Он брал с собой дневники своего прадедушки.

— Который воевал с англичанами?

— Не знаю, я их не читал. Но теперь обязательно прочитаю.

— А мы решили отдать меч в бирманский музей.

— Зачем? — удивился Джонни. — Ни в коем случае! За него можно получить большие деньги.

— Не нужны нам большие деньги, — гордо сказал Игорь. — Меч принадлежит бирманскому народу.

— У самого даже трех джа нету на порох, а мечи дарит! Они-то тебе ничего не подарят.

— Странный ты все-таки, — сказал Игорь. — Тебе не понять.

— Я лучше понимаю, чем ты.

— Мал ты еще со мной так разговаривать! — обиделся Игорь.

— Нет, я знаю жизнь. Тебя обязательно обманут.

— Никто меня не обманет.

— Да мой папа, например. Думаешь, он нечаянно вчера меч подменил?

— Нечаянно.

— А я не верю. Если нечаянно, то зачем он тогда два часа с этим мечом возился, чуть на кусочки его не разобрал?

— А ты видел?

— Я все вижу, что происходит вокруг меня. А потом он достал дневники деда и перечитывал их. А потом меня послал тебя ждать, а сам уехал и до ночи не возвращался.

— Знаешь что? Чепуха все это, — сказал Игорь. — Лучше я схожу к Зеленке, и мы сообразим что-нибудь с ракетой.

И Игорь вернулся на свой участок.

Он рассказал Володе про ракету, и Володя обещал что-нибудь придумать. Но сказал, что ракету надо перенести от Роджерсов, потому что ему неудобно лазить через забор, как мальчишке. Конечно, если Джонни не жалко сделать свою ракету общей.

Джонни очень обрадовался.

— Совсем не жалко, — сказал он. — И еще можно привязать ее к шару и пустить, чтобы она медленно горела.

Ребята перетащили все через забор, и, когда Миша-шофер увидел, чем они занимаются, он тоже обрадовался и сказал громко, что у него дома есть старый воздушный шар и, если его починить, он станет как новый. Миша вскочил в «газик» и умчался за шаром. А Аппалсвами взял у Володи три джа и пошел в магазин, чтобы купить пороху для ракеты.

Игорь никак не мог отделаться от мыслей о мистере Роджерсе и мече. Уж очень не хотелось ему верить, что Джонни, хилый и преданный Джонни, говорит неправду. Но ему не хотелось верить и в то, что сам мистер Роджерс тоже говорит неправду. Хотя ведь он соврал о своем предке, начальнике разведки, и о том, что меч самый обыкновенный.

— Я попрошу у мистера Роджерса почитать дневники, — сказал он Джонни. — Он мне обещал.

— Он не даст, — сказал Джонни. — Ни за что не даст. Мы их лучше украдем.

— Еще чего не хватало! — сказал Игорь. — Я в этом не участвую.

В работе над ракетой наступил вынужденный перерыв. Миша и Аппалсвами еще не возвращались, Володя Зеленко ушел к себе и обещал вернуться, когда подойдут остальные. Игорь с Джонни умылись под садовым краном и сидели в тени, глядя, как из трухлявого бревна выползают светлые, полупрозрачные термиты и быстренько перебегают в соседнее трухлявое бревно.

— Термиты не любят света, — сказал Джонни. — Надо их перебить.

— Зачем? — спросил Игорь. — Они же как муравьи.

— Если они разведутся, то могут целый дом съесть. И никто не заметит, пока дом не рухнет. Они изнутри бревна выедают, а снаружи ничего не видно.

— Ладно, я скажу Аппалсвами, — согласился Игорь. — А у нас в Москве термитов нет.

— А как же?

— Нет термитов, и все. У нас только муравьи, но они домов не едят.

За забором зашуршали шины. Приехал мистер Роджерс. Он был не один, с ним был тот толстый священник в черной сутане с белым воротничком, которого Игорь встретил на аэродроме в Дели.

— Я сейчас у него и спрошу, — сказал Игорь.

— Подожди. Это знаешь кто?

— Нет.

— Это миссионер, отец Франциск.

— Какой это миссионер? Это из тех, которые склоняют в христианство дикарей?

— Здесь дикарей нет. Он хочет, чтобы все бирманцы поверили в настоящего бога.

— В какого настоящего?

— В единого. А ты разве не в него веришь?

— Бога нет, — сказал Игорь.

— Бог есть. — И Джонни перекрестился тонкой темной ручкой.

— Если бы он был, разве бы он сделал так, чтобы ты был самый слабый в классе?

— Он меня испытывает, — сказал Джонни.

— Вот чудак! — сказал Игорь.

— А ты, когда умрешь, попадешь в ад.

— А я и не собираюсь умирать. И мой папа тоже в бога не верит, и мама тоже, и бабушка. И ничего, живем.

— Вас еще бог накажет.

— А бирманцы уже верят в вашего бога?

— Нет, они буддисты. И праздник у них языческий.

— Так чего же ты ракету делаешь?

— Мне интересно. Хоть это и грех. А почему вы хотите праздновать их праздник?

— Потому что праздник — это интересно. Я знаю, что раньше Новый год тоже был божественный праздник, а теперь просто праздник и елка стоит в Доме союзов.

— Интересно, зачем это отец Франциск приехал к папе? Может, из-за меча?

— Тебе все что-то кажется, — сказал Игорь, но сам не удержался и краем глаза посмотрел на дом Роджерсов.

— Знаешь, я пойду схожу в дом, — сказал Джонни. — Как разведчик.

— Как хочешь, — сказал Игорь.

Джонни убежал, а Игорь остался у ракеты. Через минуту в сад влетел на «газике» Миша и вытащил из кузова большую мятую тряпку. Когда он, приговаривая «карашо-карашо» и напевая песни, расстелил ее на земле, оказалось, что это большой круглый мешок, кое-где потертый и порванный.

Аппалсвами вернулся с пакетом пороха и всякой химии. Володя Зеленко принес клей, и они принялись чинить воздушный шар и заряжать ракету. Игорь так увлекся работой, что даже забыл про Джонни. Только когда он услышал шум отъезжающей машины, то оглянулся и заметил, что миссионер и мистер Роджерс уехали.

Джонни подошел к Игорю сзади и остановился.

— Взгляни, — сказал ему Володя Зеленко, — из твоей ракеты мы сделаем конфетку. Она выше всех полетит.

Но Джонни ничего не ответил. Он был чем-то очень взволнован.

— Игорь, — сказал он, — на минутку. Мне нужно тебе сказать одну важную вещь.

Игорь встал и отошел вместе с Джонни к кустам.

— Я делаю большой грех, — сказал Джонни. — Я раньше и не знал, что ты безбожник. — И он замолчал.

— А какой грех ты делаешь? — удивился Игорь.

— Я сейчас выдам тебе секрет отца Франциска и моего папы.

— А что?

— Я, может быть, попаду в ад.

— Но тогда не рассказывай. Пойдем ракету делать.

— Нет. Мой отец плохо поступил, а ты мой друг. Ты ведь мой друг?

— Конечно, — сказал Игорь.

— Тогда слушай.

Джонни перекрестился и, быстро шевеля губами, беззвучно помолился про себя.

— Я пробрался в дом и услышал, о чем они говорили. Отец сказал, что ему нужно срочно двести джа на три недели. Не больше. «А зачем?» — спросил отец Франциск. «Вы же меня знаете, — говорит отец. — Я честный христианин и всегда верно служил церкви. Мне нужны двести джа, и сегодня же. Я уверен, что за это я получу много тысяч». — «Не говорите чепухи, — сказал тогда отец Франциск, — вы мне надоели со своими нелепыми планами, которые никаких денег вам не приносят». Тогда отец сказал, что дело верное и у него есть доказательства. Он даже обещает церкви двадцать процентов. «Мне еще нужен, — сказал он, — русско-бирманский словарь или хотя бы алфавит. У вас в миссии есть кто-нибудь, кто знает русский язык?» А отец Франциск ответил, что никого нет, но в Кокайне живет один старик-иммигрант. — Джонни перевел дух и спросил: — Я не быстро рассказываю? Ты все понимаешь?

— Давай-давай, — сказал Игорь.

— Отец Франциск сказал, что он не понимает, при чем тут русский язык. Тогда отец сказал, что дело пахнет большими деньгами, но он пока не может рассказать детали. «Только чтобы без уголовщины», — сказал отец Франциск. И так здесь трудно работать, не хватает, чтобы полиция им заинтересовалась.

«Видно, и в самом деле бирманцы не очень-то хотят верить в его бога», — подумал Игорь. Джонни между тем продолжал:

— Отец тогда сказал ему про дневники своего прадедушки, в которых есть тайна, но он до последнего дня не знал, где искать, а теперь, наверно, знает.

— Что искать? — спросил Игорь.

— Не знаю, он не сказал. Потом мой отец стал показывать какие-то бумаги и говорить шепотом, и я больше ничего не понял. А потом отец Франциск сказал, что меньше чем за тридцать процентов прибыли вступать в дело не согласен, а то он вообще может сообщить куда надо и отец ничего не получит. Они еще долго ругались, а потом уехали. Вот и все.

Джонни тяжело дышал, и Игорь увидел, что у него мокрые глаза.

— Не реви, — сказал Игорь. — Ты не врешь?

— Клянусь самым святым, — быстро зашептал Джонни, — здоровьем мамы!

— Значит, твой отец узнал какую-то тайну?

— Да, с помощью меча.

— Тогда нужно пойти и заставить его во всем признаться.

— А как?

— Пойти и сказать: вот Джонни слышал ваш разговор, и мы хотим знать всю правду.

— Я ничего не слышал, — вдруг сказал Джонни. — Я ничего не слышал, ничего не было.

— Ты же только что говорил!

— Я ничего не скажу. Он меня убьет. А сам ни в чем не сознается. Он же хитрый.

Игорь понимал, что Джонни прав. Надо идти к Евгению. Нет, тоже нельзя: тогда придется признаться, что он его обманул. Даже дал честное слово, а сам обманул.

— Может, все написано на мече? — спросил Игорь.

— Надо перевести надпись.

— Пойдем ко мне и посмотрим. Ты хорошо читаешь по-бирмански?

— Конечно, — сказал Джонни, — я второй в классе по бирманскому языку.

— Тогда пошли, ты переведешь мне надпись. Может быть, мы обойдемся сами, без твоего отца.

В комнате Игорь в который уже раз за последние дни развернул меч и положил перед Джонни.

— Читай, — сказал он.

— «Этот меч выкован для славного Маха Бандулы, да хранят его духи в бою и походе», — медленно прочел Джонни. — Вот и все.

3. Роджерс хочет учить русский язык.

— Да, не очень много, — сказал Игорь, расхаживая по комнате.

— Тут больше ничего нет, — сказал Джонни.

— Значит, что-то еще было.

Джонни повернул шишечку.

— Смотри, она двигается.

— Ага, — сказал Игорь, — там пустое место… — И тут он вспомнил пальцы мистера Роджерса, отворачивающие шишечку. И стало ясно: вот где, наверно, хранилась тайна меча!

— Он мог вынуть отсюда какую-то вещь или записку!

— Интересно, что это могло быть? Ведь никогда не догадаться.

— Нам надо прочесть дневники, — сказал вдруг Джонни.

— Их придется брать потихоньку. Не хочется мне связываться, — сказал Игорь, — но придется. Мы должны узнать правду.

В самом-то деле ему хотелось увидеть дневники старого Роджерса. Он ужасно любил тайны, хотя никогда еще не встречался с настоящей тайной.

— А как мы с тобой договоримся?

— Ты не спи ночью, — сказал Джонни. — Я в двенадцать часов выйду в сад и прокричу, как черная жаба. Вот так: «Мы-ы-ы-ы!» И ты подойдешь к забору.

— А вдруг это буду не я? Надо пароль. Я спрошу: «Генерал Бандула?».

— Ладно, — сказал Джонни.

— Нет, еще не все. А вдруг это будешь не ты? Ты тоже должен сказать мне пароль. Например: «Матрос Исаев». Запомнил?

— Конечно. Но кто, кроме меня, может подойти к забору?

— Не знаю. Но нужна осторожность. Повтори пароль.

— Генерал Бандула.

— А отзыв?

— Матрос Исаев.

— Теперь давай как ни в чем не бывало делать ракету.

— Хорошо.

— Ты не боишься?

— Боюсь.

— Не бойся. Ничего не случится.

Они спустились в сад, где Зеленко с Мишей уже заклеили весь шар. Они даже забыли, что это не занятие для взрослых, и не пускали Наташу помогать им. Джонни и Игорь делали вид, что ничего не произошло, да, впрочем, никто и не обращал на них внимания.

Примерно через полчаса вернулся домой мистер Роджерс. Игорь хотел спросить у него про дневник, но мистер Роджерс сам подошел к забору.

— Здравствуйте, — сказал он. — Моего сына у вас нет?

— Он здесь, мы делаем ракету, — сказал Игорь.

— Ну хорошо, а то я уже волнуюсь, куда делся мой мальчик. Кстати, мистер Исаев, у меня к вам будет просьба.

— Какая? — спросил Игорь.

Он старался делать вид, что ничего не знает, но ему было очень трудно, потому что так и хотелось сказать: «Что вы нашли в мече? Признавайтесь!».

— Дорогой коллега, — сказал мистер Роджерс, — я подумываю, не заняться ли мне изучением русского языка. Это необходимо в наши дни для каждого культурного человека. Не так ли?

— Да, — согласился Игорь.

— В таком случае вы мне, без сомнения, поможете. Нет ли у вас учебника русского языка для англичан? Или у вашего уважаемого отца?

— А зачем?

— Я бы учился. Может быть, у меня появится возможность побывать когда-нибудь в вашей прекрасной стране. Я, правда, бедный человек, но не оставляю надежды съездить за границу.

«Еще притворяется!» — подумал Игорь.

— А если нет учебника, напишите на бумажке русский алфавит и у каждой буквы — ее английское произношение. Ведь у вас такой странный шрифт, он не похож на английский.

— Я постараюсь, — сказал Игорь. Он чувствовал себя разведчиком.

— Вот и отлично! Чем скорее вы это сделаете, тем скорее я усядусь за изучение русского алфавита.

«Интересно, — думал Игорь. — Ему нужен пока только алфавит. И даже не слова. Странно!».

— А вы обещали мне дать почитать дневники своего предка, — сказал Игорь, — который был начальником разведки у генерала Бандулы. Мне это тоже очень интересно.

— Разумеется, дам, — сказал мистер Роджерс и широко улыбнулся. — С удовольствием дам. Вот только они сейчас не дома. Я их послал в одно американское издательство. Как только они вернутся, вы будете первым человеком, который их прочтет. Даю вам слово.

— Спасибо, — сказал Игорь. Теперь он окончательно не сомневался, что мистер Роджерс замыслил какую-то пакость. И, конечно, он врет про дневники. Они дома, только сегодня он показывал их отцу Франциску. Игорю так и хотелось сказать: «Я все знаю», но вместо этого он сказал: — Простите, меня ждут.

И пошел обратно к Зеленке с Мишей, не оглядываясь, чтобы не видеть жалких, робких, как у Джонни, голубых глаз мистера Роджерса.

4. Тайна переводчика Роджерса.

Весь вечер Игорь не находил себе места. Он даже пельменей съел только полтарелки. Мама забеспокоилась и сказала:

— Ты уж не заболел ли?

Ей вечно казалось, что Игорь вот-вот заболеет.

Вечер тянулся еле-еле. Как ни посмотришь на часы, они стоят почти на том же месте. Игорь с Зеленкой ходили в сад и пробовали зажигать лампочки. Лампочки горели очень красиво, казалось, что на дереве растут сказочные разноцветные яблоки.

Наконец наступило десять часов, и Игорь сам, без напоминания, пошел спать. Он слышал, как мама говорила отцу:

— Что-то неладно с Игорем.

— Температуры нет?

— Нет.

— Может, чуть-чуть перегрелся на солнце.

Игорь лежал, открыв глаза, и очень боялся нечаянно уснуть. Он не надеялся на Джонни. Хилый парень, робкий, может и подвести. А вдруг ему не удастся достать дневник? Или в дневнике не будет ничего интересного? Что же мистер Роджерс нашел в мече? Что-то, что написано русскими буквами, а то бы он не просил словарь у отца Франциска и алфавит — у Игоря. Наверно, Исаев написал какую-то важную записку и спрятал ее в мече.

Отец с матерью все не ложились спать. Игорь поставил будильник со светящимся циферблатом у самой кровати и часто смотрел на него. Уже без четверти одиннадцать, а они все разговаривают. Ну конечно, завтра на работу не идти.

Вот завтра Бригитта удивится, когда узнает, какие приключения он пережил! Только бы Джонни не испугался. А то начнет молиться своему богу, решит, что нельзя обманывать отца, и во всем признается. И тогда мистер Роджерс так все повернет, что Игорь окажется шпионом. Зря он не сказал сразу обо всем Евгению…

Без четверти двенадцать. За стеной все тихо. Наверно, мама с папой заснули. Игорь подождал еще несколько минут и осторожно спустил ноги с кровати. Он нащупал в темноте тапочки, зашнуровал их, надел рубашку. Без десяти двенадцать. Тихонько открыл дверь в коридор. И надо же — мама услышала.

— Ты что там? — сонным голосом спросила она.

— Мне надо, — прошептал Игорь.

— Тапочки надел?

— Надел, надел.

Теперь лестница. Надо сначала наступать на носок, а потом на пятку — так лестница меньше скрипит.

Игорь на цыпочках прошел холл. Он долго, по сантиметру, открывал дверь, чтобы она скрипом не выдала его. Дверь отодвинулась почти бесшумно. Игорь прошел вдоль стены, чтобы Аппалсвами, если не спит, не увидел его, потом осторожно скользнул за угол. Теперь он в безопасности. Еще десять шагов — и забор. Такая тишина, что, если бы у термитов были каблуки, их было бы слышно за сто метров.

Игорь ждал довольно долго. Даже ноги устали. Где-то далеко пробили часы, и сторожа начали отбивать колотушками удары. Двенадцать. Удары колотушек прокатывались по спящему городу, доносились то близко, то издалека, еле слышно. Потом опять наступила тишина. Так и есть, он не придет. Все погибло. И в тот же момент над самым ухом раздалось:

— Мы-ы-ы-ы…

Так кричит толстая черная жаба.

Игорь подкрался к забору и сказал шепотом:

— Генерал Бандула.

Но никакого ответа не последовало. Игорь старался разглядеть в темноте Джонни. Никого.

— Генерал Бандула, — повторил Игорь.

За забором кто-то вздохнул, и потом голос Джонни ответил:

— Я забыл пароль.

— Ничего, — обрадовался Игорь. — Ты вспомни. Матрос…

— А! Матрос Исаев.

— Принес? — спросил Игорь.

— Это так трудно было! Отец в любую минуту мог проснуться.

— Принес?

— Да, держи.

И Джонни перелез через забор и протянул Игорю толстую тетрадь в кожаном переплете.

— Это все? — спросил Игорь.

— А что еще?

— Я думал, что ты найдешь то, что твой отец вынул из меча.

— Может, он ничего и не вынул.

— Тогда зачем ему русский словарь?

— Не знаю, — сказал Джонни. — Я и так рисковал.

— Пойдем к свету, — сказал Игорь.

— Нас может заметить садовник.

— Он спит. Только говори шепотом.

— А вдруг мой отец проснется и увидит нас?

— Мы сядем на корточки, и ему нас не увидеть. Только скорее. Ты, Джонни, будешь читать, а то я могу не понять.

Мальчики прокрались ко входу в дом и сели под лампой, отмахиваясь от летающих вокруг нее насекомых. Ступенька была теплой, еще не успела остыть за ночь.

— Как же мы все прочтем? — подумал вслух Игорь. — Так и до утра не успеем.

— Здесь одна страница заложена, — сказал Джонни. — Может быть, на ней и есть тайна.

— Тогда читай. Начинай оттуда.

Джонни раскрыл тетрадь на заложенной странице.

— «Восьмое декабря тысяча восемьсот двадцать четвертого года», — прочел он. — Отсюда читать?

— Давай, только шепотом.

— «Сегодняшний день отмечен ужасным событием. На нашего генерала совершено покушение. Бедный У. Он погиб от руки канонира Ивана…».

— Стой! — сказал Игорь. — Прочти еще раз.

— «Бедный У. Он погиб от руки канонира Ивана». А что?

— Ты понимаешь, что это значит?

— Это про твоего деда? Он убил какого-то У. Наверно, Роджерс-первый был знаком с У.

— Ну вот! Твой отец сказал, что Роджерс не мог знать Исаева. А ведь он читал этот дневник. Значит, твой отец еще раз сказал неправду.

— Наверно, моего отца накажет Господь, — сказал Джонни. — Я помолюсь за него. Но папе так нужны деньги!

— Читай дальше, — сказал Игорь. — Здесь должны быть важные для нас сведения.

— «…от руки канонира Ивана… Я думал, что не переживу этой ночи. Слава богу, подозрение на меня не пало. Если бы генерал Бандула знал, что я провел в лагерь У., мне бы не миновать страшной смерти. Я уповаю только на Господа, что гроза пронесется мимо меня. Завтра все-таки будет бой. Сейчас я пошлю моего верного слугу Раджа, чтобы он положил записку с докладом обо всех событиях сегодняшнего вечера в дупло дерева у холма. Мои друзья найдут ее. Они должны узнать, что Бандула с утра перейдет в наступление. Девятое декабря. Я пишу дневник, лежа на земле неподалеку от палатки Бандулы. Я могу ему понадобиться в любую минуту. Мое послание достигло цели. Воины его величества были готовы к бою и отразили бирманскую атаку. Надеюсь, что мои скромные услуги не будут забыты правительством его величества».

— Постой! Воины его величества — это англичане? — спросил Игорь.

— Наверно, — сказал Джонни. — А то зачем бы им отражать бирманскую атаку.

— Значит, твой прапрадедушка был предателем?

— Не знаю, — сказал Джонни. — Я сейчас заплачу и больше не смогу читать.

— Ты же не виноват.

— А может, мой дедушка Роджерс был английским разведчиком и никого не предавал?

— И устроился к генералу Бандуле переводчиком? Ты ведь говорил, что он был переводчиком.

— Я слышал от папы, очень давно еще.

— Ну, давай читать дальше.

— «Разгром бирманской армии был бы очевиднее и полнее, если бы не стойкость батареи русского Ивана. Не зря, видно, бирманский генерал наградил его своим мечом, вещью драгоценной, изящной работы, которую я неоднократно имел счастье лицезреть на стене в его походной резиденции. Я полагаю, что меч был вручен за злодейское убийство бедного У.».

— Что это он все о своем бедном У.? — спросил Игорь.

— Зато теперь мы точно знаем, что твоего предка наградил сам Бандула.

— Я в этом и не сомневался, — сказал Игорь. — А твой отец и здесь соврал. Он знал, что меч подарен генералом, а мне говорил — обыкновенный меч, у каждого офицера был такой. Думал, я совсем маленький, поверю…

— А ты не поверил?

— Сначала поверил, а потом не поверил. Читай. Дальше должно быть самое важное.

— «Сегодня вечером, уже после окончания ужасной битвы, я стал свидетелем странного разговора. Я подошел к палатке генерала, сопровождая английского пленного, но мне велели подождать, а в палатку, не заметив меня в темноте, прошел Иван. Он имел с генералом долгий разговор. Стенки палатки пропускали звуки голосов, и я не мог не подслушивать, хотя и не все слова долетали до меня. Уже то, что я узнал, наполнило мое сердце подозрением и тревогой. Генерал приказал Ивану выехать на север, в Амарапуру, а оттуда отправиться за помощью в Россию. Он поручает Исаеву какой-то весьма важный груз. Настолько важный, что охранять его будет, кроме Исаева, личный адъютант генерала. Отъезд должен быть обставлен в полной тайне».

— Ага, вот что важно — груз, — сказал Игорь. — Понимаешь?

— Ничего не понимаю. Я буду читать дальше. «Что за груз мог доверить генерал Ивану и своему адъютанту? Я не могу заснуть, тревожась и беспокоясь. Десятое декабря. Эти страницы я пишу уже в лагере полковника Кемпбелла. Полковник встретил меня тепло и лично выслушал. Но перед тем как рассказывать о жизни моей в английском лагере, я должен изложить для своих потомков обстоятельства, вынудившие меня покинуть армию Бандулы и сменить окончательно сторону в этой войне.

После того как я закончил описание вчерашнего дня и закрыл дневник, я долго не мог заснуть. В это время мимо меня прошло несколько солдат из личной стражи генерала. Они осторожно вынесли из палатки Бандулы какие-то сундуки. Наверно, предположил я, на завтра готовится отступление и генерал хочет к нему подготовиться.

Я встал и, закутавшись в одеяло, дабы меня не мог отличить от бирманца любопытный взгляд, последовал за солдатами. Солдаты принесли сундуки к повозке, спрятанной в ложбине, погрузили их на повозку, затянули сверху полотном и стали вокруг в караул. Однако при всем моем желании приблизиться к повозке я не смог.

Утро принесло мне новую неожиданность. С рассветом мимо меня проехали Иван и адъютант генерала Бандулы. Они отправлялись выполнять поручение генерала. Мне удалось завязать с ними разговор. Они сказали мне, что едут в разведку на север. Я позволил себе усомниться, не показав при этом виду, так как накануне слышал у палатки генерала совсем другое. Удача сопутствовала мне. Я увидел, расставшись с ними, повозку, к которой они направлялись. Это была та же самая повозка, которую я заметил ночью. Без сомнения, именно в повозке находились сундуки Бандулы, секретный груз, который надо было направить на север, из опасения, что он достанется английским войскам. Уж не казна ли это?

Я видел, как казначей войска передал им какие-то бумаги, которые они подписали, и потом, сопровождаемые небольшим конвоем, отправились в путь по дороге, ведущей к городу Пром. Эта дорога неизбежно выведет путников к Иравади.

Мне удалось увидеть казначея, и я пустился на небольшую хитрость. Подойдя к нему, я спросил, почему для охраны воинской казны дан такой малый конвой. Я задал этот вопрос самым естественным тоном, будто я хорошо осведомлен о поклаже. Казначей, ничего не подозревая, ответил, что это сделано именно потому, что не следует привлекать внимания к столь ценному грузу…».

— Он сказал — воинскую казну? — спросил Игорь.

— Да. Казну. — Джонни отложил в сторону тетрадь и задумался. — Значит, там было золото, — сказал он наконец. — Много золота.

— Ну, что дальше было?

— «Очевидно, я не смог сдержать понятной радости при столь интересной для меня новости, и казначей спросил подозрительно, откуда ведомо мне об этой тайне. Я сослался на самого генерала и поспешил уйти. Тут же я увидел, как казначей отправился к палатке начальника разведки Мьозы Шве У Дауна, и понял, что мне надобно покинуть бирманский лагерь, если я хочу сохранить свою жизнь…».

— Ага, старик мне и говорил, что начальником разведки был Шве У Даун, а вовсе не Роджерс. А твой отец говорил, что Роджерс.

Джонни ничего не ответил, а подождал, пока Игорь кончит, и продолжал чтение.

— «Одиннадцатое декабря. Сегодня мы направились вверх по Иравади. Мы миновали бирманские посты на рассвете, в тумане, соблюдая тишину. Нас в лодке тридцать пять человек, славный груз для такого судна. Настроение у меня весьма хорошее, ибо я наконец-то веду настоящий английский отряд. Даже лейтенант, командующий им, во всем со мной советуется. Отправляя нас, полковник сказал, что в случае удачи нашего дерзкого рейда мы будем достойно награждены. И каждый солдат стремится сделать все для удачи экспедиции. Утром выпала сильная роса. Я спал, по своему обыкновению, в шерстяном ночном колпаке, и тот пропитывался сыростью так, что его постоянно приходилось выжимать…».

— Тише, — прошептал Игорь, — кто-то идет.

Джонни сжался и сунул тетрадку под себя, чтобы не было видно. Чьи-то осторожные шаги слышались за углом дома.

5. Иван попадает в плен.

— Ползем, — беззвучно шепнул Игорь.

На четвереньках они крались вдоль стены, чтобы добраться до спасительной темноты. Шаги за углом на секунду смолкли и тут же возобновились.

Игорь прыгнул, как не прыгал даже на уроке физкультуры, и, на лету завернув за угол дома, прижался к стене. Джонни бросился за ним, но на бегу опрокинул ведро, стоявшее у стены. Ведро со страшным грохотом покатилось по асфальту дорожки, и невидимый человек громко затопал ногами и закричал непонятные слова.

— К кустам! — приказал Игорь.

И вовремя, потому что преследователь уже не скрывался — он топотал все ближе, желая настичь мальчиков.

Кусты у забора, с той стороны сада, что выходила в переулок, были густыми, непрозрачными даже днем, но ужасно колючими. А так как пришлось замереть, чтобы преследователь не заметил движения в кустах, то колючки залезли сразу за шиворот, уперлись в спину и царапали шею и затылок. Но приходилось терпеть.

Из-за угла в темноту выскочила белая фигура с фонариком в руках, и луч фонарика принялся шарить, к счастью беспорядочно, по кустам, по стене, по стволам деревьев.

— Свет с улицы нам в спину, — прошептал Игорь. — Он нас не увидит?

— М-м-ож-жет увидеть, — ответил Джонни, после каждой буквы выстукивая зубами чечетку.

На нижнем этаже, у Шурыкиных, зажегся свет. Слышно было, как запищала Наташа и Шура с мужем о чем-то заспорили. Заверещали попугаи на веранде. Человек с фонариком не осмеливался отойти от дома.

— Он не знает, кто мы такие, — сказал Игорь шепотом, — боится, что мы шайка разбойников.

Джонни хихикнул и сразу замолчал.

— Только бы мои не проснулись, — шепнул Игорь, — а то увидят, что меня нет, и подумают, что меня кто-нибудь украл.

Но наверху пока все было тихо.

Хлопнула дверь, и Шурыкин вышел к двери и спросил:

— Что случилось?

Человек с фонариком обернулся, и Игорь узнал Аппалсвами.

— Кто-то забрался в сад, — сказал он.

— Надо бы обойти кусты, — ответил Шурыкин по-русски.

— Он хочет обыскать кусты, — сказал Игорь Джонни, и Джонни сжался в маленький комочек.

— Только бы папа не узнал! — шептал он. — Только бы не узнал! — Он начал шептать что-то совсем неразборчивое и тихое — наверно, молился.

Но Игорь понял, что ни Шурыкину, ни Аппалсвами не хочется идти в кусты. Шурыкин сказал задумчиво:

— Зеленко, что ли, разбудить? Или Исаева?

Шура высунулась в окошко и сказала строго:

— Иди домой! Мало ли кто в кустах был.

— Они ведро опрокинули, хотели войти, — сказал Аппалсвами.

— Что он говорит? — спросила Шура.

Шурыкин сказал:

— Они ведро хотели унести, да уронили.

— Ну иди, иди, — сказала Шура ласково.

Шурыкин потоптался еще у двери и вернулся домой. Аппалсвами понял, что лишился союзника, уселся под лампу, спиной к двери, и приготовился сторожить дом. Хотел пересидеть разбойников.

Поднялся ветер. Лампа раскачивалась над головой Аппалсвами, и тень садовника металась по асфальтовой дорожке.

— Ну, что делать? — спросил Джонни. — Нам не выйти.

— Знаю, — сказал Игорь. — Забор высокий, а как только из кустов выберемся, он нас увидит.

И, как бы в подтверждение его слов, Аппалсвами провел фонариком вдоль забора. Ребята пригнули головы.

— Будем ждать, — сказал Игорь. — Не всю же ночь он будет сидеть.

— Ой! — пискнул Джонни. — Я хочу спать. Мне надо домой.

— Не хнычь! — сказал Игорь. — Мы с тобой разведчики. Надо ждать.

— Скорпион может приползти.

— Не приползет, — сказал Игорь.

Если бы он был один, он бы очень сильно испугался, но раз с ним был Джонни, который так боялся, то весь страх ушел. Игорь был старшим и сильным. И надо было показать, что ничего страшного не случилось.

— Что теперь делать? — не успокаивался Джонни.

— Отодвинься к забору… Вот так. Да осторожнее ты, а то Аппалсвами заметит. Сюда свет достает, с улицы. Теперь дочитывай дневник.

— Что ты!

— Дочитывай. Так время быстрее пройдет, а то все равно, как только можно будет, мы побежим домой, а потом никогда не дочитаем. Тебе надо будет дневник обратно положить. А мы самого главного не знаем: куда поехал Роджерс и что случилось.

Джонни не стал спорить. Игорь думал, что он будет отказываться, но, может быть, ему самому было интересно, а может, действительно не так страшно сидеть в кустах, когда занят делом.

— «Колпак пропитывался сыростью так, что из него постоянно нужно было выжимать воду. Можно себе представить, как подобное путешествие вредно для здоровья нас всех! Мы варили чай на сковородках, которые были единственною посудою, какую можно было употреблять, и пили его из оловянных кружек. Население этих мест весьма незначительно, ибо края эти разорены войной, и редко видны человеческие жилища. В одной деревне нас заметили, и там поднялось ужасное смятение. Мы могли видеть, как испуганные поселяне бросались прочь от воды, пытаясь укрыться в кустах. Солдаты хотели высадиться на берег, чтобы забрать в деревне провиант, в котором армия наша испытывает недостаток, но лейтенант запретил, ибо мы должны были спешить, чтобы успеть раньше бирманского конвоя к тому месту, где дорога выходит к реке и где мы намеревались устроить засаду, дабы захватить бирманскую казну, то есть последовать совету, который я осмелился дать господину полковнику».

— Вот видишь, — заметил тихонько Игорь, оглядываясь на опустившего фонарь Аппалсвами, — твой дед гнался за моим дедом.

— Не за ним, а за казной. Он, наверно, тоже был бедный, как и папа, а папа говорил, что он был очень отважный.

Свет у Шурыкиных погас, и скоро, подумал Игорь, все в доме успокоится.

— «Завтрашний день все решит. Двенадцатого декабря. Пишу глубокой ночью, вернее, уже на рассвете, ибо до этого не имел возможности взяться за перо. События, которые только что разыгрались, настолько необычны и печальны, что только сейчас я смог отдышаться.

Мы чуть было не опоздали и прибыли к месту засады только в глубоких сумерках. К счастью, я заметил костер, горящий на возвышении у пагоды Трех Духов, которую я знал по прежним моим путешествиям в этих местах. Я сказал об этом лейтенанту, и мы приблизились к берегу со всей возможной осторожностью. Деревни поблизости нет, и потому костер могли разжечь только случайные путники, может быть, именно те, за коими мы охотимся.

Мы причалили к берегу под самым холмом, и, когда совсем стемнело, один из солдат прокрался наверх и сообщил нам, что у костра дежурит бирманский солдат, а несколько других спят около самой пагоды. Видел он также и повозку. Тотчас мы начали готовиться к нападению и, окруживши холм, стали бесшумно подниматься на него. Однако один из них, видно заподозрив неладное, спустился нам навстречу и успел выстрелить из пистолета, чем поднял тревогу. В бою погибли все бирманцы и трое наших солдат. Я получил рану в плечо, к счастью неглубокую, хотя и старался осмотрительно держаться не в самой гуще боя. Преследуя отступавших бирманцев, мы пробежали несколько по дороге, а когда, добив их, вернулись в лагерь на холм, то бросились к повозке. Но тут мы обнаружили, что повозка пуста. Сундуков, которые я видел собственными глазами, на ней не было. Гнев лейтенанта обратился против меня, потому что подобное полное тягот и опасностей путешествие, как наше, было бы оправдано только находкою бирманской казны, но никак не боем с горсткою бирманцев. Мне удалось отвлечь несправедливый гнев лейтенанта предложением обыскать убитых бирманцев, чтобы найти документы, которые могли бы пролить свет на исчезновение казны.

Велико было наше удивление, когда мы увидели склоненным над телом бирманца русского Ивана Исаева. Лейтенант приказал взять его живьем, что нам и удалось сделать по причине внезапности нашего нападения. Мы допросили его с пристрастием, однако Иван упорствовал в заверении, что груз они оставили, не доходя до этого места, у верных людей.

В этот момент наш дозорный услышал конский топот. Мы быстро отступили к лодке, не успев толком обыскать поляну и ее окрестности. Очевидно, приближались бирманские солдаты, посланные по навету жителей деревни, которые нас видели. Господь сохранил нам жизнь, и мы благополучно отплыли вниз по реке. Сейчас уже светает. Иван лежит на дне лодки рядом со мной, и он будет снова допрошен по прибытии на место. Лейтенант смотрит на меня косо, ибо считает, что я виновен в том, что казна пропала. Он даже подозревает, что ее не было вообще». Больше не могу, — сказал Джонни, — у меня язык устал. Тут еще полтетрадки осталось.

— Совсем не можешь?

— Совсем, честное слово!

— Ладно, главное мы уже узнали. У меня теперь есть теория.

— Только, Игорь, у меня к тебе просьба: поклянись, что никому не скажешь об этом.

— Как же так?

— Мистер Игорь, если кто-нибудь узнает про дневник моего отца, то отец меня убьет. Он все сразу поймет. Мы лучше что-нибудь другое придумаем. Пожалуйста, дай слово!

— Даю, — сказал Игорь.

Ему очень не хотелось давать такое слово, но было жалко Джонни, который и сам не ожидал, что в дневнике скрывается такой рассказ, и чувствовал себя виноватым перед Игорем.

— Послушай, — продолжал Игорь, — а что, если Иван все-таки обманул англичан и спрятал казну? Потом вернулся домой и написал об этом. А твой отец нашел эту записку в мече и теперь знает, где искать?

— А может, казну уже давно нашли?

— Жалко, если нашли. Нет, если бы нашли, то твой отец не стал бы нас обманывать. Ты же сам слышал, что он собирается куда-то ехать.

— А может, он просто найдет деньги и мы с ним станем богатые?

— Это же не его деньги!

— Они уже ничьи. Зря я тебе все рассказал.

— Пойми, его могут посадить в тюрьму, и тогда будет еще хуже.

— Что же делать?

— Надо рассказать взрослым.

— Мистер Игорь, ты же обещал!

— Знаешь что, я не скажу никому, если твой отец не поедет за кладом. А если он завтра уедет из Рангуна, значит, он хочет воспользоваться тем, что он нашел в мече Исаева, то есть украл у меня. Я правильно говорю?

— Да, — вздохнул Джонни.

— А теперь пошли домой.

Это было совсем нелегко сделать, и, хоть Аппалсвами уже давно заснул, сидя на ступеньке у двери, и Джонни свободно пробрался на свой участок, Игорю пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы незаметно проскользнуть в дверь рядом со спящим Аппалсвами.

6. В Рангунском музее.

Как только голова Игоря дотронулась до подушки, он заснул. Ему снились отрывочные сны, в которых он скакал на лихих конях, сжимая в руке меч, и за ним в погоню мчались на велосипедах, машинах, танках, самолетах английские солдаты в красных мундирах, возглавляемые Аппалсвами с электрическим фонариком в руках. За спиной, в рюкзаке, позвякивали деньги, казна бирманской армии, которую надо было обязательно донести до Рангуна и сдать старику.

Игорь так переволновался во сне, что проснулся раньше обычного. Еще только рассветало, небо за окном было синим. Игорь пробежал босиком к окну, чтобы посмотреть, стоит ли на месте машина мистера Роджерса. Вдруг он уехал? Машина стояла под деревом, и дом Роджерсов был тих. Все еще спали.

Игорь сел на кровать, закутавшись в одеяло, и стал думать. Голова была светлой и легкой. Значит, Иван Исаев выполнял поручение генерала Бандулы и вез казну бирманской армии. Потом Роджерс с английскими солдатами догнал его, всех бирманцев убили, а Ивана взяли в плен. Казну не нашли. Куда она делась? Может быть, Иван успел ее спрятать? Если успел, то где-нибудь неподалеку от места боя с англичанами. А где был бой? У пагоды Трех Духов. А где пагода Трех Духов? Этого Игорь не знал. Так он сидел, думал-думал и нечаянно снова заснул, и разбудил его уже отец, который вошел к нему в комнату и ужасно удивился, увидев, что Игорь спит, сидя на кровати и закутавшись в одеяло, как старая индианка.

— С бирманским праздником тебя, — сказал папа. — Ты уже готов к походу? Почти встал?

— Да, — сказал Игорь и совсем проснулся.

— Сегодня у нас важное дело. Помнишь?

— Какое? — удивился Игорь.

— Мы едем в музей. С Глущенкой.

— Зачем?

— Передавать меч. Я вчера говорил с послом, и он связался с директором музея. Бирманцы нас будут ждать в одиннадцать утра. Они так обрадовались, что решили прийти в музей в праздник.

— А нельзя, чтобы меч еще на несколько дней остался у нас? — спросил Игорь.

— Что с тобой, сын? Мы же договорились.

— Знаю, знаю.

Игорь сам не понимал, зачем ему нужен меч, но вдруг на нем еще есть какие-нибудь сведения или надписи?

— Тогда собирайся понемножку. Позавтракаем, и Евгений за нами заедет.

Глущенко приехал без четверти одиннадцать, отутюженный и свежий. Он подкинул раза два к потолку Наташку Шурыкину и спросил:

— Ничего нового?

— Ничего нового, — ответил Игорь. «Если бы ты знал, — добавил Игорь про себя, — то не возился бы с маленьким ребенком. Жалко, я дал слово молчать. Вот послушался этого Джонни!» Но предать его он не мог.

— Тебе не жалко отдавать меч в музей? — спросил Глущенко.

— А что же жалеть?

— Все-таки память о деде.

— Женя, не дразните ребенка, — вмешалась мама, — а то мне станет жалко.

— Все, слушаюсь. А я уже пол-очерка написал. Вот пришлют из Ленинграда ответ, и тогда читайте в журнале «Огонек»…

Игорь незаметно вздохнул, потому что только в этот момент понял, что никакой научной статьи вместе с мистером Роджерсом он уже не напишет. А жалко. Так здорово, если бы в журнале было напечатано: «Авторы Игорь Исаев и Роберт Роджерс».

В музее их уже ждали. Когда «Москвич» Глущенки затормозил у входа в большое здание с куполом, рядом с которым стояли старинные пушки, из дверей вышел толстый-претолстый бирманец в очках. Юбка у него не сходилась на животе, и он не мог завязать ее, как положено, узлом и поэтому подхватил самым обычным ремнем.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы из советского посольства? Заходите, пожалуйста. Сейчас должен приехать представитель министерства культуры. Сегодня праздник, и он несколько задержался. Надеюсь, вы не в претензии.

— Что вы, не беспокойтесь! — так же вежливо ответил Глущенко.

— А можно, я пока посмотрю вокруг? — спросил Игорь.

Игорь решил остаться на улице, потому что он увидел очень интересную вещь. Недалеко от входа в музей, под навесом, стоял макет бирманского королевского дворца. Макет был настолько велик, что его можно было обходить целых десять минут, если, конечно, идти очень медленно. Самая высокая башня на макете была выше Игоря, а остальные дома и домики доставали до колен. Дворец был деревянный, и крыши в нем были многоярусные, каждая поменьше предыдущей.

— Я покажу юноше экспонаты, — сказал толстый бирманец, который был директором музея.

— Ну, уж тогда и все мы останемся, — сказал отец. Ему тоже было интересно посмотреть на дворец.

— Это дворец короля Миндона, одного из последних королей независимой Бирмы, — сказал директор музея. — Дворец стоял в городе Мандалае, столице тогдашней Бирмы, и был замечательным произведением искусства.

— А что с ним сейчас? — спросил Игорь.

— В тысяча восемьсот восемьдесят пятом году его захватили и разграбили англичане. Но он простоял еще много лет и сгорел только во время Второй мировой войны от налетов английской и японской авиации. Когда Бирма стала независимой, мы сделали этот большой макет, чтобы люди видели, каким был дворец.

— Жалко, что сгорел, — сказал Игорь.

— Вот тут, в центральном зале, король Бирмы принимал послов и тут стоял трон. Я покажу вам его в музее.

Они прошли в музей. Музей был одним громадным залом. В нем стояли всякие экспонаты, а поверху шла галерея, в которой висели картины.

— Вот в этом зале можно увидеть всю историю Бирмы, — сказал директор музея. — Вам не скучно будет?

— Что вы! — ответил за всех отец. — Это нам в самом деле интересно. Мы живем в вашей стране и должны знать о ней как можно больше.

Директор подвел гостей к невысокому камню, похожему на столб от ворот. Камень был со всех четырех сторон покрыт письменами.

— Отсюда можно начать рассказ. Это так называемая надпись Мьязеди. Она сыграла большую роль в изучении истории нашей страны, потому что с ее помощью ученые расшифровали языки древней Бирмы. Первое бирманское государство было создано в тысяча сорок четвертом году. Столица его называлась Паган. Это был громадный город. До сегодняшнего дня в нем, хоть оттуда и ушли давно жители, сохранилось почти пять тысяч храмов и пагод.

— Пять тысяч! — сказал Игорь. — Наверно, ни в одном городе мира столько нет.

— Нет. Паган был одним из самых больших городов мира. И государство бирманцев было очень сильным и могучим. Если вам удастся когда-нибудь попасть в Паган, вы поймете, что это за чудо.

Директор перешел к другому экспонату — модели красивого белого храма.

— Вот это, — сказал он, — храм Ананда, один из крупнейших в Пагане. Паганское государство существовало двести пятьдесят лет и погибло от нашествия монголов. Кстати, вы слышали когда-нибудь такое имя: Марко Поло?

— Конечно, — сказал Игорь. — Это великий путешественник. Он прошел через всю Азию и долго жил в Китае, а потом вернулся в Венецию.

— Правильно. Так вот, в составе войск, которые завоевали Паганское государство, был Марко Поло, и в своей книге он описывает эту войну и Паган. Когда Паганское государство погибло, в Бирме в течение многих лет не было больше такого сильного государства. Несколько раз она объединялась и снова распадалась на независимые княжества. Это помогало врагам Бирмы.

Директор остановился перед картиной, на которой был изображен небольшой город с пагодами, стоящий на берегу моря или широкой реки. На воде виднелись парусные корабли.

— В начале прошлого века в Бирму зачастили англичане. Они в это время завоевывали Индию и заодно хотели покорить и Бирму. Ведь Бирма очень богатая страна, в ней много риса, драгоценных камней, ценного дерева и всяких металлов. Наконец, в тысяча восемьсот двадцать четвертом году английская армия высадилась у теперешнего города Рангуна, неподалеку от того места, где мы с вами сейчас стоим, захватила штурмом пагоду Шведагон и начала наступление в глубь страны. И если бы не способности и энергия генерала…

— …Бандулы, — вставил Игорь.

— Генерала Бандулы, правильно, то английские войска могли бы дойти до самой бирманской столицы.

— А генерал погиб, — сказал Игорь. — Но перед смертью подарил Ивану Исаеву свой меч. Вместо ордена.

— Мы были бы весьма рады, если бы это оказалось именно так. Ведь меч генерала Бандулы так и не найден.

— Но это точно меч генерала Бандулы, — сказал Игорь. Он взял меч из рук отца. — На нем есть надпись по-бирмански, которая говорит, что это меч генерала Бандулы.

Игорь положил обертку и ножны на столик и, вытащив меч, протянул его директору музея.

И в этот момент он поднял голову и встретился глазами с Евгением. И сразу все вспомнил. Ведь он знает, что еще позавчера на мече не было никакой надписи. Если бы она была, ее бы увидели и Глущенко, и старик.

Но никто, кроме Евгения, не заметил замешательства Игоря. Директор так и впился глазами в меч и бормотал себе под нос бирманские слова, а отец заглядывал ему через плечо, хотя и не умел читать по-бирмански.

— Так, — тихо сказал Евгений.

Игорь готов был провалиться сквозь землю. Он тут же дал себе самое честное пионерское слово, что, как только будет можно, он расскажет Евгению все до единого слова.

Дверь в зал музея открылась, и вошел бирманец в военной форме. Он быстро направился к группе людей, склонившихся над мечом. Он был маленький, крепко сбитый, темный и подвижный. Он громко смеялся на ходу и, когда все подняли головы, сказал:

— Здравствуйте. Здравствуйте. Ну какие же вы дипломаты! Ведь такие дары следует производить в торжественной обстановке и в присутствии большого начальника. Большой начальник — это я. И без меня церемония дара недействительна.

Он говорил громко, и сначала Игорю даже показалось, что он в самом деле недоволен тем, что меч развернули без него. Но глаза у военного смеялись.

— Майор Львин, из министерства культуры, по совместительству директор Института военной истории, — сказал директор музея. И добавил, представив Исаевых и Глущенко: — Мы еще не приступили к церемонии, мы просто с помощью нашего юного друга выяснили, что этот меч и в самом деле принадлежал генералу Маха Бандуле.

— Не может быть! — воскликнул майор Львин. — А ну, покажите мне, и я его конфискую. Я буду им рубить врагов нашей страны, как рубил генерал Бандула. И этот молодой человек станет моим адъютантом. Желаете?

Игорь тоже засмеялся и сказал:

— Желаю.

— Тогда следуйте за мной.

Майор довольно бесцеремонно схватил меч в одну руку, ножны — в другую и побежал по крутой лестнице на галерею. Игорь еле за ним поспевал, а толстый директор и вовсе отстал. Львин добежал до большой картины, на которой был изображен человек на коне, с мечом в руках, и стал рядом с ней. Игорь уже знал — на этой картине нарисован генерал Бандула.

— Тот меч? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.

— Тот, — ответили и Игорь, и директор, и отец.

— Спасибо, — вдруг очень серьезно сказал бирманский майор. — И за меч спасибо, и за вашего дедушку или прадедушку. Я уже все знаю. Большое спасибо. Амьязи чезутембаре.

Игорь знал, что последние слова значат «большое спасибо» по-бирмански, и поэтому ответил тоже по-бирмански: «Пожалуйста, не стоит благодарности».

Майор потрепал Игоря по голове и сказал:

— А теперь можно перейти к официальной части. Вы нас пригласите в свой кабинет? — Это относилось к директору.

— Разумеется, — сказал директор.

В кабинете директора майор сказал гостям:

— Мне хотелось бы, чтобы вы поняли, что сегодняшний праздник для меня праздник вдвойне. Мы давно думали, что меч Бандулы безвозвратно утерян. И я немного волнуюсь. — Майор улыбнулся так, что Игорю показалось, что у него не два ряда зубов во рту, а по крайней мере четыре.

Дверь открылась, вошли советский атташе, два бирманских репортера и солдат с подносом, на котором стояли бокалы и бутылки.

Все рассматривали меч, потом отец официально, как владелец меча, передал его бирманскому правительству, а майор сказал небольшую речь, в которой благодарил отца за дар и за деятельность Ивана Исаева; потом наш атташе, очень похожий на директора музея, тоже сказал несколько слов о том, как давно зародилась дружба бирманского и советского народов. Потом один из репортеров попросил рассказать, как меч был найден, и Игорю пришлось рассказать всю историю, с начала до конца. И про Исаева, и про письмо бабушке. Он все время только боялся, чтобы не сказать лишнего, не сказать чего-нибудь о казне, о путешествии Исаева и последнем бое с англичанами.

— Вы напишите об этом рассказ, — сказал Львин Евгению. — На то вы и журналист.

— Обязательно напишу, — ответил Глущенко.

Пили виски с содовой и другие напитки, а Игорю дали лимонада, хотя майор хотел налить и ему немного виски. Но Игорь сказал: «Я не пью», все посмеялись немного, но больше предлагать не стали. «Все равно, — подумал Игорь, — напишу ребятам в Москву, что пил виски с одним бирманским майором. Уж очень хорошая деталь. Как в романе».

Все занялись разговорами, и, заметив, что директор музея сидит с мечом в руках в сторонке, Игорь подошел к нему и тихо спросил:

— А можно задать вам один вопрос?

— Конечно, конечно, — сказал директор.

— Скажите, пожалуйста, известно ли вам что-нибудь о казне генерала Бандулы?

Вы бы посмотрели, как удивился директор музея! Он даже рот открыл от изумления.

— Удивительно! — сказал он наконец, и так громко, что все остальные в комнате обернулись. — Меньше всего на свете я ожидал услышать именно этот вопрос. И больше того, как раз об этом я думал в эту минуту. Молодой человек, может быть, вы умеете читать мысли?

— Какую уважаемую мысль он прочел, Сая? — спросил Львин.

Игорь знал, что «сая» значит «учитель». Это такое обращение в Бирме. Там к имени молодого человека добавляют «Маун», к имени друга — «Ко», к имени взрослого — «У», а к имени ученого, уважаемого человека — «Сая».

— Он спросил меня о судьбе казны Бандулы. А я о ней как раз и думал.

— Так расскажите нам всем. Я никогда раньше не слышал об этом.

— С удовольствием. Дело в том, что судьба казны так же загадочна, как судьба меча. Но меч нашелся, а о казне ничего не известно. Когда бирманские войска отступили из Рангуна, они успели вывезти некоторые драгоценности, хранившиеся в пагоде Шведагон. Кроме того, в армии Бандулы была своя армейская казна и часть военной добычи, захваченной его войсками в Аракане. В общем, большая сумма. Так вот, известно, что, когда после смерти Бандулы новый генерал принимал армию, он обнаружил, что ни казны, ни драгоценностей нет. Он обратился к казначею, и тот сказал, что ценности по личному приказу генерала отправлены на север, в столицу. Но в столице их не получали. Казначей знал только, что ценности отправлены с небольшим конвоем секретно, за два дня до смерти генерала. Вот и все. В столицу казна не поступала. И конвой как сквозь землю провалился. С тех пор о казне ни слуху ни духу. Было несколько человек, которые уверяли, что знают, где она спрятана, но на поверку оказывалось, что они лгали. Так загадка и осталась неразгаданной. Наверно, казной поживились разбойники. А почему вы спросили об этом, молодой человек? Вы что-нибудь слышали?

— Совершенно случайно, — сказал Игорь, густо покраснев.

— Да, это большая тайна, — сказал директор.

И только Глущенко не поверил Игорю. Игорь знал это, хоть и не смотрел в его сторону.

7. Записка.

Когда, попрощавшись с майором и директором музея, Исаевы и Глущенко ехали домой, Евгений, который вел машину, обернулся к сидевшему рядом с ним Игорю и спросил очень простым, обыденным голосом:

— Ты мне расскажешь обо всем?

— О чем? — спросил Игорь.

— О том, о чем не рассказывал.

Игорь подумал немного и ответил:

— Обязательно, Евгений Александрович. Сейчас я не могу, но обязательно расскажу. Может быть, даже сегодня. Попозже.

— Ну ладно.

— О чем это вы там? — спросил отец.

— Так, свои дела, — сказал Евгений.

— Заезжайте к нам, сыграем в шахматы, — предложил отец.

— Нет, я к вам заеду попозже, — ответил Евгений.

А Игорь, выскочив из машины, сразу подошел к забору Роджерсов. Здесь ли машина? Машины не было.

— Джонни! — крикнул он. — Джонни, ты дома?

Дом молчал. Казалось, все из него уехали. Игорь обернулся, чтобы остановить Евгения, но машина его уже выезжала за ворота.

— Джонни! — совсем уже отчаянно крикнул Игорь.

Скрипнула дверь, и на веранду дома вышла миссис Роджерс. Она была в том же старом платье и в руках держала широкий кухонный нож.

— Здравствуйте, мистер Исаев, — сказала она. — Джонни нет дома. Он уехал с мистером Роджерсом на три дня в деревню к родственникам.

— Спасибо, — сказал Игорь. Сердце его упало вниз и заколотилось о самое последнее ребро.

Он повернулся и побрел к дому. Ну что будешь делать? Евгений придет только вечером. Отец просто не поверит, отца он хорошо знал — отец очень трезвый человек. А если и поверит, то скажет, что надо поехать в посольство и пусть там предпринимают те шаги, которые сочтут нужными. Это не годилось.

Игорь дошел до дома, вошел в холл. Наташка Шурыкина кормила попугаев. Она сыпала им зерна сквозь прутья клетки, и они толкались головами, как голуби, жадно поедая корм.

Наташа увидела Игоря и сказала:

— А что у меня для тебя есть!..

— Ну, что еще? — Игорь даже не стал останавливаться, чтобы не терять времени. Он решил посоветоваться с Володей Зеленкой.

— Отгадай, — сказала Наташа и даже подпрыгнула на месте, так ей самой было интересно.

— Некогда, — сказал Игорь. — Ты лучше скажи, Володя Зеленко дома?

— Нет его, уехал купаться в бассейн. И папа с ним уехал. А что у меня для тебя есть!..

И тут Игорь увидел, что в руке у Наташи, спрятанной за спину, виднеется клочок бумаги.

— Ну-ка, — сказал Игорь строго, — дай сейчас же, а то не буду с тобой водиться.

— Так неинтересно, — сказала Наташа. — Ты попляши. У нас всегда, когда письма приходят, надо плясать.

— Дай! — сказал Игорь таким строгим голосом, что у Наташи скривились от обиды губы и она чуть было не заревела, но вынула все-таки руку из-за спины и протянула ему клочок бумаги.

— Это Джонни тебе передал и никому не велел показывать. Только тебе. Ты кричишь, я с тобой сама водиться не буду.

— Я тебе конфету дам, — сказал Игорь и развернул листок.

«Папа что-то заподозрил. Он везет меня в деревню, под Пром. А потом поедет за сокровищем. Я знаю. Утром снова приезжал отец Франциск, привез деньги, они шептались. Отец говорил все время о деревне Тауншве и о пагоде Трех Духов. Из Прома он завтра или послезавтра поедет туда. Он очень сердитый. Он спрашивал, не брал ли я дневник. Я сказал, что не знаю никакого дневника. Прощай. Если он узнает, он меня убьет. Твой верный друг Джонни. Делай что хочешь».

— Где конфетка? — спросила Наташка.

— Сейчас дам, — сказал Игорь. — Пойдем наверх, она у меня там.

Игорь поднимался по лестнице и все думал, что же делать.

В этот момент на дворе загудела машина. Кто-то приехал.

Глава пятая.

в которой рассказывается о том, как наши герои покинули Рангун и отправились спасать казну генерала Бандулы.

1. В гостях у Бригитты.

«Может быть, Глущенко вернулся», — решил Игорь. Но это был Данчев.

— Здравствуйте, Игорь, — сказал он. — Я приехал за вами.

— За мной? — удивился Игорь. У него в суматохе вылетело из головы приглашение Бригитты на праздник.

— Ну вот, какой же вы кавалер? — засмеялся Данчев.

— Да, конечно, простите, — сказал Игорь. — Я только маме скажу… Мама! — крикнул он, вбегая в комнату. — За мной приехал Бригиттин отец, чтобы я ехал в болгарское посольство.

— Куда же в таком виде? — удивилась мама. — Хоть причешись. И очень не задерживайся. Мы с папой будем в посольстве на приеме. Если вернешься раньше нас, ложись спать сам.

— Хорошо, — сказал Игорь. — Мама, ты дашь Наташке конфетку?

— Ладно. А почему?

— Я ей должен.

— Он мне должен, я ему письмо принесла, — сказала Наташка, которая успела забраться в комнату.

— Какие же письма она тебе носит?

— Да так, пустяки!

— Никакие не пустяки, — сказала Наташка. — Он даже чуть меня не побил, когда я не давала.

— Ну и ну! — сказала мама. — Потом выясним, а сейчас поезжай, а то неудобно, взрослый человек тебя ждет.

До Бригиттиного дома было два шага. Можно пешком дойти, но мама не разрешала гулять по Университетской, потому что по ней ездят автобусы.

На Бригитте было нейлоновое воздушное платье, и она была похожа на сказочную фею. Никогда еще Игорь не видел ее такой нарядной — всегда была девчонка как девчонка, а тут прямо важная дама.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я очень рада, что вы к нам приехали.

— Здравствуйте, — сказал Игорь. Он в первый раз был на приеме и не знал, так ли он себя ведет.

— Разрешите вас пригласить в мою комнату, — сказала Бригитта.

Игорь пошел за ней. В комнате стоял низкий столик с лимонадом, бутербродами и манговым соком. Взрослых никого не было, и только за столиком сидел незнакомый Игорю бирманский мальчик.

— Это мой друг, — сказала Бригитта. — Маун Ко Ко, познакомься с Игорем. А теперь я расстегну верхнюю пуговицу, а то мне жарко. — И Бригитта расстегнула круглую пуговицу на платье. Потом сказала: — Давайте есть бутерброды и пить, а то мама скоро позовет нас обедать.

Но Игорю совсем не хотелось есть.

— Ты что скучный? — спросила Бригитта. — Что-нибудь случилось? Может, меч потерялся?

— Ты почти угадала, — сказал Игорь. — Потерялся и нашелся.

— Расскажи нам. Это очень интересно.

— Да ничего такого, — ответил Игорь. Он не хотел говорить при незнакомом Маун Ко Ко.

Бригитта поняла и сказала:

— Ты мне веришь?

— Верю, — сказал Игорь.

— Я твой друг?

— Да, — сказал Игорь, немного подумав.

— Я тебе даю самое честное слово за Ко Ко. При нем можно говорить все, что хочешь.

Игорю очень хотелось все рассказать. В нем уже накопилось столько всяких секретов, что держать их в себе не было никаких сил. И он решил поверить Бригитте. Все равно Джонни разрешил ему открыть тайну меча.

Игорь вынул из кармана записку Джонни и дал прочитать Бригитте.

Ко Ко сделал вид, что все это его совершенно не касается, и даже не смотрел в их сторону. «Очень гордый парень», — решил Игорь.

— Ничего не понимаю, — сказала Бригитта. — Какая пагода Трех Духов? На, Ко Ко, читай.

Бирманский мальчик взял записку и прочел ее. Игорь следил за ним, но на лице его ничего не отразилось. Ко Ко отдал записку обратно Игорю и вдруг сказал:

— Деревень Тауншве в Бирме много.

И снова замолчал.

Игорь взглянул на Бригитту: может, она объяснит, что за странный человек этот Ко Ко?

Но Бригитта как будто не поняла ничего и сказала:

— Игорь-че, миленький, расскажи все по порядку. Ко Ко ведь не знает.

И тогда Игорь во второй раз за день рассказал все, только куда больше, чем в музее, и рассказывал он довольно долго, потому что все время вспоминал новые подробности, и поэтому не успел даже кончить рассказ, как пришла Бригиттина мама и позвала всех обедать. Пришлось идти. Игорь ел тушеный перец и барашка на скаре — это что-то вроде сковородки, потому что барашек был жареный, — и все время Игорь вспоминал всякие вещи, которые недорассказал, но рассказать сейчас не мог, потому что мама все время суетилась около стола и подкладывала ребятам еды, как будто боялась, что они умрут с голоду.

Бригитта все смотрела на Игоря и тоже явно была переполнена всякими мыслями, словами и вопросами. Только Ко Ко ел спокойно и почти не глядел по сторонам. Когда Бригиттина мама вышла на минутку в другую комнату, он сказал:

— У тебя есть карта?

— Какая карта? — спросила Бригитта.

— Географическая карта Бирмы, большая.

— Мама, — обратилась Бригитта к матери, когда она возвратилась, — мы уже наелись, и можно, мы пройдем в папин кабинет и посмотрим его карту?

Бригитта сказала это по-болгарски, но Игорь все равно почти все понял, потому что болгарский язык немножко похож на русский.

— Вы еще чаю не пили, — сказала мама.

Но Бригитта ответила очень решительно, что они попьют чаю потом, и ее мама не стала спорить и проводила их в кабинет Данчева, где над письменным столом висела большая карта Бирмы.

Бирма на карте была похожа на ската с длинным хвостом, и тело ската было полосатым, потому что по зеленому цвету шли коричневые полосы — горы.

Бригиттина мама ушла из комнаты, а Ко Ко взобрался на стол и стал водить пальцем по карте.

— Вот Рангун, — сказал он.

И все посмотрели на черную точку у самого моря. От нее шли наверх и в стороны дороги.

— Вот Пром, — сказал Ко Ко.

Пром — это была другая черная точка, поменьше, чем та, что изображала Рангун, и стояла эта точка на длинной голубой извилистой полоске, на реке Иравади.

— И между ними есть дорога, — сказал Ко Ко.

— И автомобильная, и железная, — сказал Игорь, который тоже умел разбираться в географических картах.

— Вот тут автомобильная дорога выходит к реке, — сказал Ко Ко таким голосом, будто даже и не слышал слов Игоря. — Значит, где-то здесь и есть деревня Тауншве.

— А может, дорога за сто лет изменилась?

— Нет, это старая дорога, я ездил в Пром, — сказал Ко Ко, и Игорь понял, что он говорит правду. — Вдоль нее растут очень старые деревья, им, может, по двести лет, еще при короле их посадили.

— Но на карте деревни нет, — сказала Бригитта.

— Маленькие деревни на ней не обозначены.

— А если бы и была обозначена? — спросил Игорь. — Нам-то что? Надо рассказать обо всем взрослым. Может быть, Евгению. Он обещал вечером приехать.

— Зачем? — спросил Ко Ко.

— Как так — зачем? Чтобы они поехали и перехватили мистера Роджерса и узнали у него, где клад.

— А Роджерс глупый, да? — спросил Ко Ко.

— Почему?

— Он так и скажет, где клад?

— Ну, если выложить все, что мы о нем знаем…

— Он скажет, что вез сына к родственнице в Пром.

— Правильно, он соврет что-нибудь. Значит, надо сделать так, чтобы его выследили.

— А кто его выследит?

— Ну, хотя бы Глущенко. Поедет за ним незаметно и выследит.

— Не будь глупым, — сказала Бригитта. — Он же иностранный дипломат, и он должен получить разрешение Министерства иностранных дел, чтобы ездить по Бирме кого-нибудь выслеживать. И вообще, что он, шпион, что ли?

Бригитта, конечно, была права. Она дольше жила в Бирме и знала порядки куда лучше, чем Игорь. Конечно, Глушенко не может ездить и выслеживать Роджерса.

Но Игорь не сдавался:

— Значит, надо, чтобы Евгений позвонил директору музея или майору Львину, а они сообщат полиции, чтобы она следила.

— Кто тебе поверит? — спросил серьезно Ко Ко. — Ты же мальчик, и еще небольшой.

— Мне они поверят, — обиделся Игорь. — Я же им меч достал и беседовал сегодня с ними о казне Бандулы.

— Пока они поверят, Роджерс уже клад выкопает и в другое место спрячет. Он, может быть, даже Джонни обманул и не в Пром поехал, а прямо к пагоде Трех Духов. И уже завтра там будет.

— Так что же делать?

— Я знаю что, — сказал Ко Ко.

— Что?

— Ехать к пагоде Трех Духов. И там устроить засаду.

— Кому ехать, нам? — спросила Бригитта.

— Конечно, нам.

— Нам нельзя, — сказал Игорь.

— Почему?

— Мы не бирманцы. И нас не пустят родители.

— Нас не пустят, — сказала ему в тон Бригитта. — А жалко.

— Трусы, — сказал Ко Ко и отвернулся к карте.

Игорь посмотрел на Бригитту. Она передвигала по столу деревянную фигурку бирманского сказочного льва — чинте — и, казалось, была полностью поглощена этим занятием.

— Мы не трусы, — сказал Игорь. — Мы все понимаем.

— Казна генерала Бандулы не должна попасть к Роджерсу, — сказал Ко Ко. — И, если вы боитесь, я поеду один.

— На чем ты поедешь?

— Найду, не беспокойтесь.

— Но ты же не знаешь Роджерса.

— Узнаю.

— Если он тебя увидит, то может убить.

— Я пошел, — сказал Ко Ко. — Мне надо подготовиться.

И не успели его остановить, как он выскочил из комнаты, протопал по коридору и исчез.

Игорь с Бригиттой стояли посреди кабинета в полной растерянности. Кому охота показаться трусом, да еще отказаться от самого настоящего приключения!

— Он далеко живет? — спросил наконец Игорь.

— Нет, за углом, в переулке.

— Он вернется?

— Не знаю, — сказала Бригитта. — Вообще-то он хороший парень.

2. Ко Ко поедет не один.

В комнату заглянула Бригиттина мама и спросила что-то по-болгарски, что — Игорь не понял.

Бригитта сказала ему:

— Она спрашивает, мы не поссорились? А то Ко Ко так быстро ушел. И еще спрашивает, не хотим ли мы чаю.

— Нет, спасибо, — сказал Игорь.

А Бригитта быстро затараторила по-болгарски, и мама в конце концов ушла.

— Я ей сказала, что Ко Ко ушел за одной игрой и скоро вернется, а тогда мы и будем пить чай. Правильно?

— Правильно, — сказал Игорь.

Он представил себе, как мистер Роджерс копает холм у пагоды, а рядом лежит связанный Джонни, который ничего не может сделать. А может, даже Джонни уже убит. А может быть, Джонни, наоборот, все рассказал отцу и помогает ему копать. Ведь Джонни так много говорит о деньгах.

— Он доедет до границы и скроется, — сказал Игорь про мистера Роджерса. — И ищи-свищи…

— Ты во всем виноват, — ответила ему Бригитта.

— Почему я?

— Потому что дал меч Роджерсу, а он нашел в нем записку.

— Но я же думал, что мы будем писать статью!

— Захотел прославиться. А потом побоялся правду сказать Евгению. Твой дедушка старался-старался, записал, где клад искать, думал помочь бирманцам, а ты сделал им хуже.

— Но я же не нарочно!

— Еще бы нарочно! — сказала Бригитта. — Лучше уж ты оставайся, а я поеду вместе с Ко Ко.

— Как же! А твои родители с ума сойдут.

— Не сойдут. Я им записку оставлю. Иногда можно пожертвовать родителями. Если важная цель.

— Ничего себе! Услышала бы твоя мама.

— И услышит.

— Ты лучше скажи, кто этот Ко Ко.

— Он с братом живет недалеко отсюда, в маленьком доме, в переулке. У него брат шофер такси. А Ко Ко возит на тележке по домам содовую воду. И зарабатывает, потому что они с братом бедные. Он к нам приходил, а потом как-то раз бабочку мне поймал красивую, я бабочек собираю. И мы с ним подружились. Он обычно неразговорчивый, но ужасно добрый и смелый. Он змей умеет из рогатки убивать.

— А сколько ему лет? — спросил Игорь. Ему не очень нравилось, что Бригитта так расхваливает этого Ко Ко. И умный, и смелый…

— Ему уже скоро четырнадцать, он невысокий, но сильный. И все умеет делать. Даже нам как-то пробки починил. У нас пробки перегорели, а папа не знал, где пробки, и повар не знал, а Ко Ко был здесь случайно и починил.

— Если бы мне было четырнадцать, я бы тоже не рассуждал.

— А какая разница? — спросила ехидно Бригитта. — Ты думаешь, Игорь-че, что через два года поумнеешь?

Тут в коридоре послышались шаги, и вернулся Ко Ко.

— У тебя есть деньги, Бригитта? — спросил он. — Я потом верну. А то у брата сегодня маленькая выручка и осталось только пять джа. А мне надо будет по дороге тратиться. — Он даже не смотрел на Игоря, так его презирал.

Вдруг Игорь неожиданно даже для себя самого сказал:

— Я еду с тобой.

— Зачем? Ты же боишься. Ты же дипломат.

— Нет. Я не боюсь, я только беспокоился, что мы можем напутать и мама будет волноваться. А вообще я не дипломат, и ничего не случится. Я могу пригодиться. Я знаю, какой из себя Роджерс и Джонни. И его машину знаю.

— Я тоже поеду! — пискнула Бригитта.

— Ты останешься, — сказал Ко Ко.

— Нет, поеду. И деньги возьму. Подождите минутку.

Бригитта ушла и тут же вернулась, неся копилку, сделанную в виде красной собаки.

— Только ее надо разбить.

— Потом разобьем, — сказал Ко Ко. — Так ты едешь?

— Еду.

Игоря охватило странное чувство, как когда стоишь в воротах и к тебе бежит чужой нападающий и вот-вот ударит, и надо обязательно взять мяч, потому что счет ноль — ноль, а до конца игры осталась одна минута и от этого мяча все зависит. И уже не думаешь, больно или не больно будет, когда бросишься ему под ноги.

— Бригитта, надо взять еды, — сказал он.

— Я сейчас все сделаю. А ты напиши записку своей маме и Евгению.

— Знаю.

Бригитта ушла, а Игорь сел за стол и написал ручкой Данчева на большом листе:

«Дорогая мамочка, не волнуйся, пожалуйста. Ничего со мной не случилось. Я завтра вернусь домой и тебе с утра позвоню. Игорь».

Больше он ничего не написал.

Игорь даже подошел к окну, чтобы придумать что-нибудь. А то Ко Ко все смотрел на него, будто презирал.

За окном уже был вечер, еще не поздний, но оттого, что на всех деревьях вокруг горели лампочки, казалось, что ночь темнее, чем на самом деле.

Вернулась Бригитта с большим свертком. Она положила его на стул и задвинула стул под стол так, чтобы сверток не был виден.

— У нас есть оружие? — спросил Игорь у Ко Ко.

— Есть, — коротко сказал Ко Ко.

И Игорь проглотил слюну. Вот оно, самое настоящее приключение!

Бригитта приложила палец к губам: за дверью послышались шаги ее мамы.

Бригитта о чем-то просила ее, и мама сначала не соглашалась, а потом повернулась к Ко Ко и сказала по-английски:

— Но ведь это отлично может сделать мой муж. Зачем вашему брату беспокоиться?

Бригитта подмигнула Ко Ко, и тот ответил:

— Ничего, это не трудно.

— Ну ладно, Маун Ко Ко, — сказала мама, — только на вашу ответственность, и чтоб к десяти часам быть дома. — Она улыбнулась и ушла.

— Я сказала ей, что твой брат нас хочет покатать по городу и показать иллюминацию.

— Я понял, — сказал Ко Ко. — К десяти часам мы будем далеко. Правильно.

— Письмо готово? — спросила Бригитта у Игоря.

— Только маме, но я не знаю, что писать.

— Чтобы не волновалась. Я своей то же самое напишу. А ты еще Евгению хотел написать.

— Сейчас, — сказал Игорь.

И он написал:

«Евгений Александрович!

Извините, что я вам не говорил всю правду, но я дал слово. Роджерс поехал за казной Бандулы. Мы с моими друзьями должны его выследить. Казна находится у пагоды Трех Духов, возле деревни Тауншве. Больше я пока ничего не знаю. Если сможете, приезжайте туда. Пусть мама не беспокоится».

— Письмо Евгению мы запечатаем и конверт надпишем, — сказала Бригитта, — а мамам запечатывать не будем.

Ко Ко тем временем уже взял под мышку сверток и копилку.

— Иди за нами, — сказал он Бригитте.

— Ладно. А моя мама твоей маме позвонит, она обещала. Она меня любит и почти всегда слушается.

— Ну, идем? — спросил Ко Ко.

Они вышли из дома. Только Бригитта отстала. Она что-то говорила своей маме и отвлекала ее, чтобы та не видела, как ребята выносят сверток и копилку.

Ребята вышли за ворота и подождали Бригитту.

Потом они завернули за угол. Там, в переулочке, стоял старенький джип с поднятым верхом.

— Твой брат поведет? — спросил Игорь.

— Нет, он дал мне машину. Я вожу не хуже его.

— Ты сам?

— Что такого? Я даже иногда за него работаю, если он заболеет.

Игорь посмотрел на Ко Ко с уважением. Не зря его так хвалила Бригитта.

— Залезайте, — сказал Ко Ко.

— Я взяла фонарик, — сказала Бригитта.

— Молодец!

Ко Ко завел машину, мотор затарахтел, потом загудел ровнее.

Бригитта села впереди, вместе с Ко Ко, Игорь поудобнее устроился на заднем сиденье. Он немножко боялся, а вдруг Ко Ко попадет в аварию, но показывать этого не собирался.

Машина резко рванула с места и выпрыгнула на Университетскую улицу. Ко Ко зажег фары.

— Надо будет купить побольше бензину, — сказал он, — разбей копилку.

Игорь осторожно стукнул копилкой об пол.

— Сильнее, — приказал Ко Ко, и тут Игорь понял, что начальник у них Ко Ко, хоть Ко Ко еще два часа назад ничего не знал о мече и тайне генерала Бандулы.

Мимо пролетели ворота Игорева дома. Мама с папой в посольстве, подумал он, и вернутся только ночью, поэтому пока они волноваться не будут.

Игорь сильно стукнул копилкой об пол, и голова собаки откололась. Монеты и бумажки рассыпались по полу джипа, перемешавшись с осколками копилки.

— Соберешь так или остановить машину? — спросил Ко Ко.

— Соберу, — сказал Игорь.

— Ты мне понравился, — сказал Ко Ко. — Я так и думал, что вы поедете, а то бы не вернулся.

И Игорю стало приятно. Оказывается, Ко Ко не считал его трусом.

3. Когда наступила ночь.

Машина долго ехала через праздничный город. Ко Ко выбирал тихие переулки, потому что не хотел попасться на глаза полицейским. Ведь у него не было прав, он еще был несовершеннолетний.

Из садов по сторонам улиц доносились веселые голоса, а перед бедными домиками, выходившими к самой дороге, стояли горящие плошки. Ребятишки бегали по улицам, зажигали шутихи и кидали хлопушки в машину. У большого костра танцевали девушки, а на деревянном помосте шло представление бирманского театра. Какой-то человек, одетый в старинный костюм, плясал, изгибаясь и вскидывая руки, вместе с напудренной девушкой в таком длинном белом платье, что юбка волочилась по полу. Перед сценой сидели музыканты, стучали на барабанах и трещали трещотками. Вдоль заборов и по площадям гуляли празднично одетые люди. Девушки вплели в волосы гирлянды мелких душистых цветов, а мужчины надели самые нарядные, переливающиеся шелковые лоунджи.

Над домами летали ракеты и плыли воздушные шары. К некоторым воздушным шарам были прикреплены свечи и бенгальские огни, и казалось, что в небе во много раз больше звезд, чем обычно. «Интересно, летит ли сейчас и наш воздушный шар?» — подумал Игорь и стал искать самый красивый.

— Ну, сколько у нас денег? — спросил Ко Ко.

— Не знаю, темно. Не меньше десяти джа, потому что одних бумажек восемь штук и еще много мелочи.

— Хорошо, — сказал Ко Ко, — на бензин хватит. А нам еще завтра надо будет купить поесть.

— Едем за сокровищами, — захихикала Бригитта, — а у самих денег нет!

— Ничего, — сказал Игорь. — Зато есть машина.

— А она может сломаться, — сказала Бригитта.

— Так нельзя говорить, — сказал Ко Ко, — она в самом деле может сломаться, если услышат злые духи.

— Злых духов нет, — сказала Бригитта.

— Ты не знаешь, — ответил Ко Ко. — Вот, видишь? — И он показал на красно-белую тряпочку, привязанную у ветрового стекла. — Это от злых духов.

— Большой, а необразованный, — сказала Бригитта.

— Я учился в школе, — обиделся Ко Ко, — и умею считать, писать и говорить по-английски.

— Чего ты к нему пристала? — спросил Игорь. — Каждый делает что хочет. Джонни, например, верит в христианского бога и даже молится.

Бригитта замолчала, но потом снова начала болтать.

Огни стали встречаться реже и реже. Город кончался. Иногда подолгу не было ни одного огонька.

— Монастыри, — сказал Ко Ко, — монахи легли спать.

Среди темных деревьев светилась одинокая лампочка, и под ней сидел молодой бритый монах в оранжевой тоге и читал книжку.

Впереди снова загорелось много огней. Они тянулись цепочкой, в одном месте скопившись в созвездие.

— Что это? — спросил Игорь.

— Аэропорт Мингаладон, — ответил Ко Ко.

— Я сюда прилетел, — сказал Игорь.

— И я тоже, — сказала Бригитта.

— А я никогда не летал на самолете, — сказал Ко Ко.

Вот, оказывается, в чем Игорь мог дать ему сто очков вперед.

— А мы летели сюда целый день. И еще я летал на юг с бабушкой.

— Я вырасту и тоже полечу. Только на свои деньги, а не так, чтобы меня возили родители, — сказал Ко Ко. — Сейчас будет бензоколонка. Я тут остановлю машину, и вы вылезете. Не надо, чтобы вас увидели в машине. А то могут позвонить в полицию, и нас поймают.

Игорь и Бригитта вылезли и стали под большое темное дерево. Было уже совсем темно и немного страшновато. Бригитта взяла Игоря за руку. Невидимый, прожужжал большой жук, сделал круг над Игорем с Бригиттой, потом улетел по своим делам. Красные задние огоньки джипа, прыгавшие по дороге, замерли у освещенного окошка бензоколонки. Из машины выскочила темная фигурка Ко Ко и вошла в домик.

Через три минуты красные огоньки снова запрыгали. Ко Ко вел джип задним ходом. Игорь и Бригитта забрались в машину, и она показалась им уютной, привычной и давно знакомой.

Еще через полчаса кончились и пригороды Рангуна. Последняя одинокая ракета взлетела над маленьким домиком у дороги, и вокруг воцарилась полная темнота. Только фары джипа высвечивали извилистую полосу асфальта да иногда загорались, ослепляя, огни встречной машины, и тогда Ко Ко выключал свои фары, и встречная машина тоже начинала подмигивать, чтобы не ослепнуть и не потерять из виду дороги. Если же машина фар не гасила, то Ко Ко говорил: «Большой грузовик, тяжелый». К дороге близко подходил лес. Странный лес, похожий на осиновый. Когда свет фар, попадая на деревья, освещал тонкие прямые стволы и вороха опавших листьев, казалось, что машина едет по подмосковному лесу.

— Это что? — спросил Игорь. — Джунгли?

— Нет, не джунгли, — сказал Ко Ко. — Это каучуковые плантации. Резиновые деревья.

— Они называются гевеи, — сказала Бригитта. — Мы сюда в прошлом году ездили. Сейчас не видно, а днем можно посмотреть — на каждом дереве прорезана в коре полоска и подвешена банка. И резиновый сок стекает в банку. А утром эти банки собирают и сок сливают в ведра. Когда он застынет — получается чистый каучук.

Но в темноте не видны были ни банки, ни чистый каучук, и Игорь пожалел, что они едут не днем, а то можно было бы остановиться и набрать немного каучука.

— Здесь тигры есть? — спросил Игорь.

— Какие тигры? — засмеялся Ко Ко. — Тигры около города не живут.

— Ну а кто здесь водится?

— Не знаю. Олени, наверно. И всякие птицы.

Потом лес прекратился, и слева потянулось большое озеро с изрезанными берегами. Кое-где по берегу стояли маленькие пагодки, такие белые, что даже в темноте их было видно.

— Отсюда воду берут для города, — сказал Ко Ко. — В этом озере нельзя купаться.

— Водохранилище, — сказала Бригитта.

— Ну, может, водохранилище, — согласился Ко Ко. Он, наверно, не знал такого слова.

Вдруг машина резко затормозила и остановилась у края поля, заросшего высокими растениями, немножко похожими на очень большую кукурузу. Ко Ко взял фонарик и вынул из-под сиденья нож.

— Подождите здесь, — сказал он, — я сахарного тростника нарежу.

— Это сахарный тростник? — удивился Игорь. — Он же очень большой.

Ко Ко срубил несколько стеблей, каждый куда выше его, и очистил их от листьев. Потом положил стебли в машину, отрезал по куску и передал Игорю с Бригиттой.

— Можно жевать, — сказал он. — Очень вкусно.

Толстые стебли и в самом деле были сладкими, их сок был как сахарный сироп.

Бригитта сосала-сосала тростник и потом стала дремать. Голова ее клонилась к Ко Ко.

— Не спи, — сказал Ко Ко.

— Укачивает в машине, — призналась Бригитта. — А так я не хочу спать.

— Если ты заснешь, я тоже могу заснуть. Я не люблю, когда рядом спят: мне самому хочется. Ты лучше мне что-нибудь рассказывай. Или пой песни.

— Я не умею петь, — сказала Бригитта.

— Ну, тогда я буду петь, — сказал Игорь. — Я хоть плохо пою, но могу петь довольно громко.

И он запел песню про барабанщика.

Так они и ехали. Игорь пел песни, Ко Ко смотрел на дорогу, а Бригитта громко хрустела сахарным тростником, чтобы не заснуть.

Проехали мимо странного сооружения — в поле стояли колонны, покрытые сверху каменной крышей, а вокруг, насколько было видно, по полю были расставлены рядами каменные кубики.

— Это что такое? — спросил Игорь.

— Английское кладбище, — сказал Ко Ко. — Тут англичане похоронены, которые на войне с японцами погибли. Не очень давно.

— Во Вторую мировую войну? — спросил Игорь.

— Меня тогда еще на свете не было, — сказал Ко Ко, — а отец был молодой. Англичане убежали, их японцы победили, и японцы у нас стояли два года или три. Они были плохие, и отец ушел в партизаны, в армию Аун Сана. А потом англичане вернулись и выгнали японцев. И наши воевали вместе с ними. А потом и англичане ушли. У нас уже была своя армия, и мы не хотели никаких хозяев.

Джип притормозил у развилки дорог.

— Здесь нам налево. Если поедем направо, приедем в Пегу, а налево — в Пром, к Иравади.

— А я в Пегу была, — сказала Бригитта. — Там есть памятник Будде. Он лежит, и его ступня больше меня.

— Почему лежит? — удивился Игорь.

— Так вот, лежит, и все.

— Так надо, — сказал Ко Ко.

— Интересно, сколько времени?

— У меня есть часы, — сказала Бригитта. — Я будильник взяла. Он в свертке с едой.

Игорь развернул сверток и вынул будильник. Цифры на будильнике светились.

— Полдевятого, — сказал он.

Еда в свертке очень вкусно пахла, и Игорю захотелось есть. Видно, запах донесся и до Бригитты, и она сказала:

— Мы так чаю и не попили.

— Ужинать будем позже. Нельзя терять времени, — сказал Ко Ко.

— Ну, хоть по кусочку пирога.

— Ты как маленькая! — сказал Ко Ко. — Нам долго ехать, и у нас мало денег. — Потом он подумал и добавил: — Ну, только по одному кусочку.

Игорь разломил пирог на три части, и они поехали дальше.

Еще через полчаса показались тусклые огоньки деревни.

— Здесь остановимся на несколько минут, — сказал Ко Ко. — Я пойду в разведку, а вы сидите тихо.

— Зачем в разведку?

— Я спрошу, не останавливалась ли здесь машина с мальчиком и мужчиной. Если они здесь останавливались напиться или набрать воды, то тогда мне скажут.

Ко Ко долго не возвращался. Совсем рядом горел свет в деревенской хижине. Хижина стояла на высоких столбах, и передней стены в ней не было. Поэтому видно было, как живут ее хозяева. Они ужинали. Женщина наливала в чашки чай, а ребята пальцами брали рис из большого подноса и макали его в большую миску с приправами. В комнате не было стульев и столов. Только циновки на полу.

— Ты пока спи, Бригитта, — шепнул Игорь.

— Нет, мне немножко страшно спать. Я лучше не буду. А то еще засну, и потом Ко Ко будет сердиться.

— Я тебя разбужу.

В этот момент возле машины возникла темная фигура Ко Ко.

— Все в порядке, — сказал он, — можно ехать дальше.

— А что, узнал чего-нибудь?

— Я видел парня, который торгует водой. Он сказал, что днем проезжала машина. «Моррис», как ты говорил, серый. В нем мужчина и мальчик. У них что-то случилось с мотором, и они долго копались в нем. Может быть, часа два. Потом уехали дальше. Он их спросил, куда они едут, и они сказали, что в Пром. Значит, они впереди нас…

— И все?

— А что тебе еще надо?

— Нет, ничего. Мне показалось, что ты еще хочешь что-то сказать.

— Хочу. А ты как догадался? Но он мне сказал такую странную вещь, что я сначала не поверил.

— Ну, что?

— Он сказал, что сегодня про эту машину у него уже спрашивали.

— Кто?!

— Часа два назад один человек в «Лендровере» спрашивал, не видел ли парень машину «Моррис» с двумя пассажирами.

— Кто же это может быть? Евгений?

— Нет, человек, который спрашивал, был толстый и лысый.

— Отец Франциск! — догадался Игорь. — Он их догоняет, чтобы искать сокровище вместе!

— А может, хочет отнять сокровище? — сказала Бригитта.

— Давай поехали скорей, — заволновался Игорь. — Скорей!

— И без тебя знаю, — огрызнулся Ко Ко. — У меня что-то в моторе стучит. Ты посвети мне, я посмотрю.

Игорь держал фонарь и думал, что он обязательно должен научиться водить машину.

4. Сбились с дороги.

На будильнике было уже одиннадцать часов, когда машина остановилась на развилке. Бригитта спала на заднем сиденье — мальчики ее пожалели и не стали будить. Игорь уже устал рассказывать Ко Ко про Москву и про то, как учатся в московской школе, и про их футбольную команду, и про город Устюг, и особенно про зиму. Ко Ко хотел все знать про зиму. Он видел ее только в кинохронике и в одном американском фильме.

Обе дороги, которые вели от развилки, были совсем одинаковыми. Мальчики вылезли из джипа. Как назло, близко не было ни единого дома, ни огонька, а возвращаться к последней деревне было далеко.

— Поедем по той дороге, что левее, — сказал Игорь. — Она, наверно, выведет нас к реке.

— А вдруг она поворачивает к Бассейну?

— Какому бассейну?

— Город такой есть, называется Бассейн. Лучше поедем правее, в крайнем случае выедем к горам, а оттуда всегда сможем вернуться к реке и найти Тауншве.

— Ну, ты лучше знаешь, — не стал спорить Игорь. — Остановимся у какой-нибудь деревни и спросим.

— Река должна быть уже недалеко, часа три езды, не больше.

Игорь подсчитал: если сейчас одиннадцать, то, значит, они едут уже около пяти часов.

— Ты устал, наверно, — сказал он.

— Ничего, я выносливый, — ответил Ко Ко. — Я могу целый день быть за рулем.

— Но сейчас ночь.

— Поехали. — Ко Ко вспрыгнул в джип. — Ты сам не засни. Лучше расскажи мне еще про коньки. Я к тебе приеду в Москву, и ты меня научишь кататься на коньках.

— Обязательно, — сказал Игорь.

Через полчаса асфальт кончился. Дальше вела грунтовая дорога. В этом месте стояли какие-то склады или сараи, но как мальчики ни кричали, никто не отозвался. Двери сараев были заперты. Пришлось ехать дальше. Игорь страшно устал, и казалось, в глаза кто-то вставил спички, так что они мешают закрывать веки. Но он держался. Заснуть было никак нельзя. Еще немного — и они будут на месте.

Дорога становилась все хуже и хуже. Пошли выбоины, и джип иногда вдруг подскакивал так, что казалось — а вдруг не вернется обратно на дорогу? Бригитта проснулась и долго не могла сообразить, где она и что с ней. Она что-то спрашивала по-болгарски, и, только когда Игорь отозвался, она все вспомнила и спросила:

— Мы скоро приедем?

— Не знаю, — сказал Игорь. — Может быть, мы ошиблись дорогой.

Посреди дороги тянулись две глубокие колеи.

— Здесь, наверно, только на буйволах ездят.

— Может, повернем?

— Нет, должна же быть деревня, — ответил Ко Ко. — Дорога куда-нибудь ведет. А возвращаться — потеряем не меньше часа. У меня уже руки устали.

— Ты нас так разобьешь, — сказала Бригитта, — и сам разобьешься. Давайте остановимся, передохнем.

Но Ко Ко ничего не ответил. Он смотрел вперед, как Ив Монтан в фильме «Плата за страх», и даже лицо его стало жестким и суровым. Казалось, что он уже взрослый, ему по крайней мере двадцать лет. Бригитта замолчала. Игорь тоже перестал рассказывать про Москву. Ему очень хотелось, чтобы Ко Ко все-таки остановился и они отдохнули. Тут ему пришла в голову неплохая мысль.

— Ко Ко, — сказал он, — а ведь и мистер Роджерс до утра ничего не будет делать. Если он нашел пагоду Трех Духов, то это уже было вечером и он должен где-то переночевать. Значит, он сейчас ночует в какой-нибудь деревне. А нам осталось ехать часа два, ты же сам говорил. Значит, и мы можем переночевать.

— А если он с утра пойдет искать клад, а мы будем все утро искать правильную дорогу и опоздаем?

Машина продолжала ехать.

Вдруг Ко Ко заговорил:

— А где ночевать?

— Прямо в машине.

— Опасно.

— Почему?

— А вдруг здесь леопард?

— Ты же сам говорил, что около Рангуна диких зверей нет.

— Так мы уже не около Рангуна. Мы съехали с большой дороги, и тут мало деревень.

Неизвестно, чем кончился бы этот разговор, если бы машина не въехала в большую яму и, еле выбравшись из нее, затормозила перед следующей, еще большей. Дорога была совсем разбита.

— Да, — сказал Ко Ко, выйдя наружу и поглядев на дорогу в свете невыключенных фар, — так можно и ось сломать.

Он потянулся, разминая спину, и признался:

— Руки не поднимаются.

— Все. Хватит, — сказала Бригитта. — Мы ночуем здесь. И никакие звери нас не тронут. Они боятся машин.

— Правильно, — согласился Игорь. — Мы можем по очереди дежурить. То Ко Ко, то я. А ты, Бригитта, будешь спать.

— Это еще посмотрим! Я хоть поспала немного, а вы сидели и разговаривали.

— Разожжем костер? — спросил Ко Ко.

— Не надо, — сказала Бригитта. — Пусть лучше никто не знает, что мы здесь ночуем. В случае чего мы включим фонари у машины. А если костер разжигать, надо искать дрова, а в лесу могут быть змеи.

— Ты ляжешь на заднем сиденье, — сказал Игорь, — а мы с Ко Ко ляжем на переднем, валетом.

— Как это — валетом?

— Ну, ногами друг к другу. Ко Ко, где твой нож?

— Здесь.

— Пусть лежит под руками. Может пригодиться.

— Смотри, какой ты смелый стал, Игорь! — сказала Бригитта. Она говорила серьезно. Она в самом деле думала, что Игорь смелый. А Игорь только отмахнулся. Может быть, в другой раз он и сам бы удивился, какой он решительный — не боится ни темного леса, ни зверей, — но сейчас просто хотелось спать. Да и машина казалась надежным убежищем, хоть в ней не было даже дверок, а только брезентовая крыша.

Ко Ко выключил двигатель, и стало тихо. Так тихо, что в ушах звенело шумами прошедшего дня — какими-то голосами, гулом мотора, шипением ракет и шутих. Сразу темнота подобралась совсем близко, и ночь забрала машину и ее пассажиров в свой таинственный мир.

— Возьми мою куртку, накройся, — сказал Ко Ко Бригитте.

Он единственный взял с собой куртку, потому что забегал домой. Ведь Игорь и не предполагал, когда шел в гости к Бригитте, что придется уезжать из Рангуна.

Бригитта повозилась на заднем сиденье и притихла. А Игорю не спалось. Он представил, как мама сейчас плачет. Она ведь уже получила записку и ничего не понимает. И, наверно, она сидит вместе с Бригиттиными родителями и думает, что же делать. А может быть, они уже приехали в полицию и на специальном аэродроме крутят винтами специальные вертолеты, собираясь подняться в воздух на поиски исчезнувших ребят. Совсем близко раздался страшный вой.

Игорь вскочил и ударился обо что-то головой.

— Ко Ко, тигр! — крикнул он.

— Нет, — ответил Ко Ко, который, услышав вой, только повернулся на другой бок. — Это шакал. Они плачут по ночам. Они не страшные.

Игорь снова лег. Хоть он и поверил Ко Ко, все-таки ему было не по себе. «Где есть шакал, там может быть и тигр», — решил он. Крикнула ночная птица, как будто звала кого-то человеческим голосом.

— Не ворочайся, — сказал Ко Ко. — Ты мне спать мешаешь. У тебя коленки острые. Через три часа я вас разбужу, чтобы с рассветом вернуться на главную дорогу.

— А я тоже не сплю, — прошептала Бригитта. — Мне тоже страшно.

Совсем рядом с машиной медленно прошел кто-то большой и тяжелый.

— Слышишь?

— Спи, — сказал сонным голосом Ко Ко.

Игорь поднялся на локте, чтобы рассмотреть, кто же бродит около машины, и в этот момент небо прорезала огненная полоса и горящий шар пронесся над головой.

— Смотри!

Ко Ко вскочил. И Бригитта вскочила. Огненный шар упал совсем недалеко, в лес, к темным холмам. Раздался глухой удар. Над лесом взметнулось зарево. Все смолкло.

— Что это было? — спросил Ко Ко.

— Я знаю, — сказала Бригитта, — это метеорит.

— Наверно, так и есть, — сказал Игорь. — А вдруг это космические пришельцы?

— А почему они упали с таким шумом? У космических пришельцев должны быть тормоза, — сказала Бригитта.

Ко Ко держался за красно-белую полоску, привязанную у ветрового стекла. Он был суеверный.

Лес помолчал немного и снова наполнился своими ночными шорохами и шепотами. Зарево разгоралось. Наверно, это был метеорит.

5. Загадка огненного шара.

Беззвучно дышала Бригитта, посапывал Ко Ко. Только Игорю не спалось. «А вдруг это и в самом деле пришельцы, гости из космоса, братья по разуму, — думал он. — Они приземлились совсем недалеко. Наверно, меньше чем в километре. Может быть, космонавты потерпели бедствие и нуждаются в помощи. А кто им поможет в этом диком, безлюдном краю?».

Игорь прислушался. Ему показалось, что к звукам леса прибавился чужой шум — словно кто-то мерно постукивал по чему-то железному. Разбудить Ко Ко? Он устал и вряд ли сможет двинуться. Нет, надо самому что-то предпринять. Игорь осторожно, чтобы никого не разбудить, свесил ноги с машины. Потом достал фонарик и взял нож. Он был теперь вооружен и готов к походу сквозь ночной лес.

Игорь нащупал ногой рифленую подножку и спрыгнул на землю. Земля была мягкая, покрыта пылью, и никто в машине не услышал, что Игорь уходит. Только Бригитта что-то забормотала во сне.

Несколько секунд Игорь стоял рядом с машиной, ощущая ладонью ее теплый железный бок, оторваться от которого значило стать частью леса, вступить в него на тех же правах, на которых существуют в нем звери и птицы.

Стук доносился из-за холма, и Игорю показалось, что он увидел, как луч прожектора поднялся над холмом и, прочертив полосу по черному небу, исчез.

Глаза Игоря уже привыкли к темноте, и он различал при свете звезд и черный кубик джипа, и светлую пыльную дорогу, и черную стену деревьев. «Пойду сначала по дороге, — подумал он, — пока не доберусь до того места, которое ближе всего к упавшему кораблю». Почему-то он уже совсем не сомневался, что идет именно к космическому кораблю.

В лес заходить, честно говоря, не очень хотелось. Хоть шакалы и замолкли, это еще не значило, что они убрались восвояси. Может, примолкли, потому что по соседству появились тигры, заинтересовались, кто это осмелился показаться в лесу в тот час, когда владеют им дикие звери.

Но вот и то место, где нужно свернуть с дороги. Дальше идти по ней просто глупо. Только отдалишься от места посадки пришельцев. И Игорь решительно свернул в чащу.

Деревья сразу протянули к нему свои лапы, и лианы бросились под ноги, чтобы запутать одинокого путника, оставить его в лесу навсегда. Игорь полоснул ножом по ближайшей лиане, и она вдруг, как живая, сократилась и ускользнула вверх. Неподалеку фосфорическим светом голубел громадный цветок, и над ним тихим роем носились ночные бабочки. Над головой ухнул какой-то зверь, и заверещали обезьяны, убегая по веткам.

Игорь скорее почувствовал, чем увидел ловушку, оставленную охотником. Ловушка была прикрыта листьями и сучьями и рассчитана на крупного зверя, может быть, даже на слона или носорога. Игорь обошел ловушку по краю и, неосторожно прижавшись к стволу дерева, распорол о него штанину. Но останавливаться было нельзя. Стук слышался уже значительно ближе, и лучше уж остаться с неизвестными пришельцами, чем пробираться сквозь ночные джунгли.

Игорь резал ножом упругие ветви кустов, и они нехотя расступались, будто удивляясь упорству человека. В темноте прямо перед Игорем вдруг загорелись зеленые глаза, Игорь отпрыгнул назад и догадался зажечь фонарик. Луч его уперся в желтую полосатую голову с ощеренными клыками. Тигр отпрыгнул назад и бесшумно пропал в чаще. Игорь бросился бежать. Он уже не обращал внимания ни на колючки, ни на корни, которые высовывались из земли и старались подставить ему подножку, ни на гнилые пальцы пней.

Он не помнил, сколько бежал. Может быть, всего сто шагов, а может быть, полкилометра, и вдруг деревья расступились, и перед Игорем открылась поляна, заваленная буреломом. Некоторые стволы еще дымились, и редкие огоньки перебегали над землей.

Посреди поляны в широкой, но неглубокой воронке стоял, завалившись набок, космический корабль. Он был похож на диск, который метают спортсмены, только очень большой, такой, что если бы он лег на небольшую площадь, то закрыл бы ее полностью.

Изнутри доносились удары.

Игорь довольно долго стоял на поляне, не осмеливаясь приблизиться к кораблю. Он просто не знал, что же делать дальше. Потом решился и подошел к кораблю поближе. Металл, из которого был сделан корпус корабля, почернел и обуглился. Видно, корабль слишком быстро пронесся сквозь земную атмосферу и перекалился. Но внутри явно были пришельцы. Они продолжали стучать. Игорь медленно обошел корабль вокруг и наконец обнаружил входной люк. Люк был придавлен огромным тиковым деревом, и открыть его было бы нелегко. Игорь попробовал покачать хотя бы ствол, но тот не шевельнулся. Тогда он постучал по корпусу, и тут же в ответ раздался отчетливый стук. Он доносился сверху.

Игорь поднял голову и увидел, что над его головой металл начал светлеть и в нем образовался иллюминатор. К стеклу прижалась голова пришельца. У пришельца был плоский лоб, три круглых черных глаза, треугольный рот и маленький квадратный нос с пятью ноздрями. И тем не менее это было очень умное и даже благородное лицо. Игорь поднял вверх руки, пожал их над головой, что должно было изображать слова «мир и дружба», и пришелец понял его. Он тоже поднял над головой длинные зеленые руки и сжал их в дружеском жесте.

Потом пришелец показал знаками, что надо открыть люк, а то у него кончается запас воздуха для дыхания. Он очень понятно показал, как он задыхается. Но как открыть? Игорь развел руками. Дерево слишком велико, чтобы он мог сдвинуть его с места.

Пришелец достал откуда-то палку и показал, как надо воспользоваться рычагом, чтобы дерево откатилось в сторону. Игорь понял и закивал головой. Рядом было много сучьев, но первый же сук обломился, как только Игорь подсунул его под ствол. Игорь сделал несколько шагов в поисках другого сука, покрепче, но тут же остановился. Он почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Те же зеленые глаза…

На опушке, наполовину спрятавшись за кустом, стоял тигр. Он перебирал лапами и бесшумно поворачивал голову, будто осматривался, нет ли опасности, не заметит ли кто-нибудь, как он набросится на Игоря.

Игорь отступал спиной к кораблю, не спуская глаз с хищника.

Единственным оружием Игоря был нож Ко Ко, но он совсем не был уверен, что нож поможет ему победить тигра.

Да, еще есть фонарь. Может быть, его свет снова испугает хищника? В этот момент нога Игоря натолкнулась на что-то твердое. Он наклонился и поднял тяжелый прямой сук, будто специально положенный кем-то возле корабля. Игорь, пятясь, вернулся к люку. Пришелец все так же смотрел в иллюминатор. Игорь показал ему на тигра, но пришелец, видно, никогда не видел тигров и ничего не понял. Он только покивал головой и улыбнулся.

Игорю ничего не оставалось, как подсунуть палку под ствол и постараться сдвинуть его. Если он успеет сделать это, пока тигр не бросился на него, он спасен, он успеет скрыться внутри корабля пришельцев. Игорь нажал на рычаг, но дерево лишь чуточку сдвинулось с места.

И тут Игорь увидел, как тигр покинул свое укрытие и медленно двинулся в его сторону. Игорь бросил рычаг, зажег фонарик и направил его луч в морду тигра. Но на этот раз тигр только поморщился и продолжал идти на Игоря. Игорь бросил ненужный фонарик и снова навалился на рычаг. Краем глаза он видел, как тигр прижался к земле, готовясь к прыжку. Он был неподвижен, и только кончик хвоста часто бил по земле.

Игорь последним судорожным усилием нажал на рычаг, и в ту же секунду тигр взлетел в воздух. Силы Игоря, видно, утроились, потому что дерево перевернулось и покатилось в воронку. Игорь упал на землю, чтобы тигр не схватил его, и каждой клеточкой тела почувствовал, как сейчас, сию секунду, острые когти вонзятся ему в спину. Он успел подумать, что все-таки спас космонавтов от удушья, от страшной смерти, спас, пожертвовав своей жизнью.

Но прошла секунда, вторая, и ничего страшного не произошло. Игорь поднял голову и увидел, что в метре от него валяется, распластавшись во всю свою громадную длину, полосатое тело тигра. Морда тигра обуглилась, и из виска капала черная кровь.

Пришелец в иллюминаторе показывал что-то, и Игорь, проследив взглядом за его рукой, увидел, что из корпуса корабля торчит короткое дуло. Пришелец подмигнул Игорю, из дула вырвался узкий луч света, и когда он коснулся морды мертвого тигра, из нее повалил дым.

— Спасибо, — сказал Игорь, — вы спасли мне жизнь. Теперь вы можете покинуть корабль. Люк свободен.

Пришелец понял его. Люк дрогнул и широко отворился. В отверстии его показались три пришельца. Они вышли наружу и направились к Игорю.

Они были ростом вдвое выше Игоря и одеты в чешуйчатые комбинезоны. Забрала космических шлемов были открыты. Значит, они уже знали, что воздух Земли безопасен для них. У космонавтов было по четыре длинных руки, и все руки трех космонавтов были дружески протянуты к Игорю.

— Спасибо тебе, юноша, — сказал первый космонавт. — Мы были обречены на ужасную смерть от удушья, а ты нас спас. Ты за это награждаешься орденом Космической Звезды первой степени, с марсианскими бриллиантами и мечами.

И космонавт приколол на грудь Игорю сверкающий, светящийся в темноте орден.

— Ну что вы! — смутился Игорь. — Каждый человек сделал бы то же самое.

— Но ты рисковал жизнью, — сказал космонавт. — И, если бы мы не догадались, что тебе угрожает опасность, ты мог бы погибнуть.

Тем временем роботы выкатили из корабля обтекаемый вездеход.

— Мы направимся в город, — сказал один из космонавтов. — Не покажешь ли ты нам дорогу?

— Но сначала надо будет известить моих друзей. Они здесь, рядом, — сказал Игорь. — А то они будут беспокоиться, куда я пропал.

— Конечно, конечно, — сказал пришелец.

Вездеход, ломая кусты, в одну минуту выехал на дорогу.

— Направо, — сказал Игорь, — наш джип совсем рядом.

Но странный шум привлек его внимание. Игорь вдруг увидел, что у того места, где они выехали на дорогу, стоит маленькая белая пагода, на которой висит надпись на английском и бирманском языках: «Пагода Трех Духов».

Около пагоды возились какие-то люди. Они заметили свет фар космического вездехода и выпрямились, не выпуская из рук старинного сундука.

— Мистер Роджерс! — закричал Игорь. — Это мистер Роджерс! Его надо обязательно задержать! Он плохой человек.

— Мы верим тебе, — сказал один из космонавтов, и они все выпрыгнули из кабины вездехода.

Но мистер Роджерс был наготове. Он узнал Игоря и крикнул:

— Не подходите, вы все погибнете! Я узнал тебя, Исаев!

— Вперед! — сказал Игорь. — Нельзя терять ни секунды. Он очень опасен.

В руке Роджерса блеснул револьвер. Вспышка выстрела ослепила Игоря, и он почувствовал сильный толчок в грудь.

— Вперед! — кричал Игорь, проталкиваясь сквозь град пуль.

Но тут еще более сильный толчок вырвал его из ночи, полной вспышек выстрелов, сверкания фар вездехода и криков…

6. Пожар в лесу.

Было еще совсем темно. Ко Ко толкал Игоря в грудь и шептал:

— Проснись. Ты лег неудобно, и тебе приснился страшный сон.

Бригитта не спала. Ее лицо наклонилось над Игорем, и она тоже спросила:

— Страшный сон, Игорь-че, да?

Игорь рывком сел на сиденье.

— А пришельцы? — спросил он.

— Проснись, — повторил Ко Ко. — Нет никаких пришельцев, но и без них плохо.

Только тут Игорь окончательно проснулся и понял, что никаких пришельцев не было.

— А что такое? — спросил он.

— Ты не чувствуешь?

Пахло дымом. Довольно сильно пахло дымом.

— А теперь смотри. Выгляни из машины, назад.

За машиной поднималось оранжевое зарево. По небу метались клочья дыма, и сполохи огня вырывались из-за стены деревьев.

— Лесной пожар, — сказал Ко Ко.

— Наверно, от метеорита загорелось, — сказала Бригитта.

— Неважно отчего, но нужно спасаться. Вы не знаете, что такое лесной пожар.

Даже отсюда был слышен грозный треск сучьев, и Игорю показалось, что стало теплее.

— Будем прорываться назад? К большой дороге? — спросил он.

Ко Ко развернул джип, и они поехали навстречу огню.

— А может, все-таки нам лучше уехать от пожара? — спросила Бригитта.

— Неизвестно, какая дальше дорога. Мы можем застрять, и тогда нам не спастись.

Но джип не проехал и полкилометра, как стало ясно, что назад путь закрыт. Стена огня и дыма поднималась над дорогой, и огонь свободно перекидывался с одной ее стороны на другую. Большие деревья перегораживали дорогу горящими шлагбаумами.

Было очень жарко, и Игорь ощутил всю силу и беспощадность огня.

— Я же говорила! — заплакала Бригитта. — Надо скорей назад! Может, еще успеем.

Ко Ко развернул машину. Он молчал, и лицо его снова стало сосредоточенным, как у Ива Монтана. Джип подпрыгивал на кочках, и казалось, что огонь преследует ребят по пятам. Жар и шум пожара неслись за ними.

Стадо оленей обогнало машину, не обратив на нее никакого внимания. Проскакал кролик. Он высоко прыгал в свете фар и никак не мог вырваться из лучей. Вот миновали место ночлега. Игорь успел взглянуть на часы. Было половина четвертого. Значит, они успели поспать часа три. Ко Ко каким-то чудом объезжал ямы и колдобины на дороге, пыль поднималась столбом и скрывала порой оранжевую стену пожара.

Дорога вильнула и побежала вниз. Ко Ко притормозил. Впереди виднелась полупересохшая речка. Только посредине ее широкого песчаного ложа тянулась извилистая полоска воды. За песком долины снова вставал лес.

Ко Ко облегченно вздохнул и сказал:

— За речку пожар не пройдет. Слишком широко.

— Но здесь нет моста, — сказал Игорь. — Мы перейдем вброд?

— Да, придется. Вылезай и иди впереди машины. Только смотри под ноги, чтобы не провалиться. Здесь телеги переезжают, значит, не очень глубоко.

Игорь выпрыгнул из машины и медленно пошел впереди, ощупывая дорогу палкой. Ноги вязли в песке. Поднявшийся ветер сдувал песок в колеи, и дорога исчезла на глазах. Пожар снова приблизился. Он разгорелся еще больше. Из леса выбегали разные животные и неслись к другому берегу. Игорь на них почти не смотрел. Он был занят делом.

Вот и вода. Игорь не стал разуваться. Несколько шагов он прошел по щиколотку в воде, слушая, как сзади фырчит мотор джипа. Потом дно пошло вниз.

— Остановись! — крикнул Игорь. — Я попробую в стороне. Здесь глубоко.

Джип затормозил. Игорь потоптался на месте, ощупывая палкой дно, и нашел наконец, что справа уклон не так велик. Не больше чем по колено. Еще шагов через десять дно начало подыматься, и, выйдя на сушу, Игорь снова увидел колеи. Значит, он нашел правильный брод.

— Видел, как я шел? — крикнул он Ко Ко. — Так и веди машину.

Джип въехал в реку так медленно, что даже не взбаламутил воды. Вот вода поднимается до середины колес, еще выше, еще… Осталось немного. И тут двигатель вдруг взревел и заглох. Машина стояла посреди речушки, и волны легонько обегали ее, завиваясь бурунчиками у колес.

— Надо толкать, — сказал Ко Ко, выскочив в реку, — а то ее затянет.

Игорь снова вбежал в воду, Бригитта выпрыгнула из машины, и они принялись толкать джип вперед. Это было безнадежное дело. «Даже если бы настоящий тигр выскочил из кустов, — подумал Игорь, — мы бы все равно ничего не смогли сделать».

— Мотор залило, — сказал наконец Ко Ко. — Не знаю, что делать дальше.

Они стояли около машины, мокрые, грязные, и смотрели на стену огня, которая шла к ним, ряд за рядом захватывая деревья. Вдруг Ко Ко прислушался и сказал:

— Бежим наверх. Быстро. Вон на тот холмик!

— Что еще? — спросила Бригитта. — Нас ведь огонь не достанет.

— Ты не слышишь?

— Нет, а что? Только шум.

— Слоны бегут.

И в самом деле, к шуму пожара, крикам птиц и треску сучьев прибавился топот. Это был очень страшный топот. Слоны не скрывались, не прятались в лесу, они спасались от смерти, и все уступали им дорогу.

Увязая в песке, скользя и падая, ребята перебежали долину реки и вскарабкались, помогая друг другу, на песчаный обрыв, который, как клык, возвышался над долиной. Отсюда было все видно. Пожар осветил ночь, как электрические прожекторы, и казалось, не огонь мечется по небу, а стена леса шатается на оранжевом фоне.

Ребята бросились на землю и лежали, тяжело дыша. Все больше и больше животных перебегало через реку. Даже странно было, что так много всякого зверья скрывается в лесу, таком тихом и пустынном на вид. Стая шакалов просеменила по белому песку и приостановилась на мгновение, чтобы напиться. Большая змея ползла по песку и не обращала никакого внимания на кроликов, которые обгоняли ее. Чуть не наступив на змею, промчался тяжелый буйвол. Он влетел в реку и на мгновение пропал в столбе брызг.

И тут из леса выбежало стадо слонов. Их было немного, штук десять — пятнадцать, но они были настолько велики и страшны, что долина реки на какое-то время опустела. Первый из слонов, самый большой, увидев реку, поднял хобот и громко затрубил. Наверно, хотел сказать: «Мы спасены! Еще несколько шагов, и мы спасены!».

Ноги слонов расшвыривали песок и воду, и темные тела покачивались на бегу.

— Они нас не заметят, — сказал Ко Ко. Наверно, ему было страшно. Игорь тоже понимал, что слоны не полезут на маленький крутой холм, но все равно было страшно. Бригитта схватила Игоря за руку и впилась ногтями в его ладонь так, что стало больно.

Последним бежал маленький слоненок. Он бежал деловито, стараясь не отстать от взрослых, и, видно, очень боялся, что его забудут. Но ему хотелось пить. Он крикнул что-то своей матери и остановился у речки, наклонив к воде голову и став на коленки, потому что хобот у него был еще коротенький и до воды не доставал.

Мать в суматохе не заметила, что слоненок отстал, и он остался один посреди долины. Но он пил и пил и никак не мог напиться и совсем забыл, что вокруг бушует пожар.

— Какой симпатичный слоненок! — прошептала Бригитта.

— Как бы он не заблудился.

— Не заблудится, — сказал Ко Ко. — Скорей бы он уходил, а то мы не можем спуститься — вдруг его мамаша спохватится и вернется за ним.

Напившись, слоненок потерял еще несколько секунд, обнюхивая джип. Он, наверно, никогда еще не видел джипов. Потом не спеша затрусил вслед за стадом по тропинке, пролегавшей как раз под холмом.

Что случилось дальше, ребята не успели понять. Видно, тигр сидел в кустах, совсем недалеко, и слоненок показался ему уж очень лакомой добычей. Ему бы напасть на оленя или любого другого зверя, но он напал на слоненка.

Ребята вдруг услышали вопль, почти человеческий, и когда они глянули вниз, в сторону тропинки, то увидели, что слоненок стоит на коленях и отчаянно машет коротеньким хоботком, а на спине у него полосатым ковром прилип тигр. Самый настоящий тигр, не такой большой, как привиделся Игорю во сне, но самый настоящий.

Да, сон, конечно, был странный, и в нем с Игорем случились удивительные приключения, но, оказывается, в жизни бывает даже удивительнее, чем во сне.

— Не шевелитесь, — прошипел Ко Ко, — а то он нас заметит.

— Эх, сейчас бы ружье! — сказал Игорь.

— Жалко слоненка.

— Молчите!

Слоненок кричал и отчаянно боролся с тигром, хотя ясно было, что смерть его — дело нескольких минут, а может, даже секунд.

И тут же кусты рассыпались в разные стороны и со скоростью паровоза большая, как паровоз, и несокрушимая, как паровоз, на тропинку вылетела мать-слониха. Тигр даже не успел отпрыгнуть в сторону, как слониха сорвала его хоботом со спины сына и бросила на землю.

— Так его! — крикнула, забыв об опасности, Бригитта. — Так его, бей! Топчи!

И слониха, будто послушавшись Бригитту, бросила тигра на землю, ударила его своей толстой ногой. Она терзала его, как самая страшная хищница, и слоненок, у которого по морде текла кровь и на спине чернела большая рана, помогал матери, он тоже прыгал на тигра, бил его ногами и хоботом.

Тигр уже не двигался, но слоны продолжали топтать его. И шум битвы заглушал шум пожара.

Наконец слоны ушли. Мать осторожно подталкивала сына и, видно, выговаривала ему за легкомыслие. А слоненок все старался поднять хоботок повыше и протрубить победную песню, но у него получался только писк.

— Поглядите в другую сторону, — сказал Ко Ко.

Огонь уже подошел к самой долине, и пламя металось по берегу, стараясь захватить песок, бросало на него пылающие ветви и лизало красными языками. Но песок не хотел загораться. Больше уже никто не выбегал из леса. Долина была пуста, и даже трудно было поверить, что всего несколько минут назад по ней пробежало столько зверей.

— Скоро погаснет, — сказал Ко Ко.

— Вернемся к машине? — спросил Игорь. Когда напряжение спало, он почувствовал, что сильно устал и с удовольствием бы снова поспал.

— Нет, — сказал Ко Ко. — Наверно, нам ее не вытащить. Здесь должна быть близко деревня. Здесь и вода, и дорога. Эта речка, наверно, до марта не пересыхает.

— Почему до марта?

— Март — самый жаркий месяц, и дождей с октября не бывает, вот речки и пересыхают.

— А вдруг другие звери остались у дороги?

— Уже светает, — сказал Ко Ко. — Я пойду один и приведу людей.

— Нет уж, давай все вместе, — сказал Игорь.

Небо светлело, и, по мере того как утихал пожар, споткнувшийся о речку, виднее было, что наступает утро.

Ко Ко поднялся и посмотрел по сторонам. Дорога виляла между деревьями и сворачивала за холм.

— Пошли? — спросил Ко Ко.

— Сейчас, — ответила Бригитта, но остановилась и сказала: — А это что такое?

И тут все услышали скрип колес. По дороге кто-то ехал.

7. Хорошая весть.

Из-за поворота показалась арба на двух больших колесах. Ее тащили два буйвола. Наверху сидел человек с длинными, собранными в пучок волосами, в белой рубашке навыпуск и в лоунджи. Он покрикивал негромко на буйволов, и казалось, что его совсем не беспокоит пожар.

— Эй! — крикнул ему Ко Ко, сбегая с холма на дорогу. — Эй!

Человек стукнул прутиком по спине одного из буйволов, и те остановились. Ко Ко подбежал к нему и быстро заговорил по-бирмански. Игорь и Бригитта тоже спустились с холма. Вид у них был странный — измазанные, грязные, со всклокоченными волосами, они дрожали от предутреннего холода и не скрывали своей радости от того, что увидели наконец живого человека.

— Садитесь, — обернулся к друзьям Ко Ко. — Он из этой деревни и ехал посмотреть, что там натворил пожар. Он нас отвезет в деревню, а потом крестьяне помогут нам вытащить машину. Тут недалеко.

Крестьянин прикрикнул на буйволов, они послушно развернулись и приостановились, ожидая, пока ребята вскарабкаются на высокую арбу.

Крестьянин сидел некоторое время молча, ждал, что гости заговорят первыми.

— Расскажи ему, кто мы, — обернулся Игорь к Ко Ко.

Ко Ко сказал несколько фраз по-бирмански. Крестьянин молча кивал головой, потом сам заговорил. Бригитта переводила для Игоря, иногда запинаясь, потому что не все понимала:

— Крестьянин говорит, что с развилки надо было брать левее, и тогда мы были бы уже у реки. Но если проехать за деревню еще мили три, будет поворот к Иравади.

Буйволы мерно переступали в пыли, будто приготовились топать весь день и берегли силы. Лес, мирный, утренний и свежий, тянулся по обе стороны дороги, и невозможно было поверить, что именно в нем скрывались те звери, что перебежали реку, спасаясь от пожара.

— Ко Ко сказал, что мы видели стадо слонов, — продолжала Бригитта, — а крестьянин говорит, что слонов давно не было в этих местах, наверно, пришли с востока, с Шанских гор, а может, переплыли реку — они умеют плавать.

— А куда он ехал? — спросил Игорь у Ко Ко. — Может быть, он спешил и из-за нас ему приходится возвращаться?

Бригитта перевела ответ:

— Он ехал к реке. Он видел зарево пожара ночью и хотел посмотреть, не дошел ли огонь до реки. Но он не спешит и потом вернется обратно. А Ко Ко ему рассказывает, какой был большой пожар и, наверно, сгорело много деревьев. А крестьянин ему отвечает, что такие пожары в сухой сезон бывают часто. Только плохо, когда пересыхают реки.

За поворотом показалась деревня, обнесенная бамбуковым колючим тыном. Крестьянин слез с повозки и распахнул ворота. «От диких зверей», — сказал Ко Ко. За изгородью открылась обычная бирманская деревня, с домами на высоких столбах, с маленькой лавочкой на единственной улице, с буддийским монастырем в роще арековых пальм. Три монаха шли навстречу друг за дружкой, прижимая к груди черные горшки для подаяний. Монахи останавливались перед домами, хозяйки выходили на крыльцо и сыпали им в чашки вареный рис или клали бананы.

— Потом они вернутся в монастырь, — сказала Бригитта, — все съедят и будут отдыхать.

При виде повозки монахи остановились и потуже запахнулись в свои оранжевые тоги. Они удивились, увидев, что на арбе сидят как ни в чем не бывало европейские мальчик и девочка и незнакомый бирманский мальчик с измазанным сажей лицом. Женщины тоже замерли у дверей своих хижин. Но никто не сказал ни слова. И хоть, видно, подобные гости были редки в этой затерянной в холмах деревне, жители ее делали вид, что ничего особенного не случилось.

У лавочки, в которой стояло два столика и за ними несколько мужчин пили утренний чай, крестьянин притормозил арбу. Он сказал ребятам:

— Слезайте. Выпьем чаю.

Ребята поздоровались. Мужчины закивали головами, будто виделись с ними только вчера.

Мальчик в короткой клетчатой юбке принес всем по чашке крепкого чая со сгущенным молоком и по сухому бисквиту. Крестьянин тоже пил чай и не спеша разговаривал со своими односельчанами, объясняя им, что гостям нужна помощь. Игорю хотелось бы поторопить нового знакомого, но он понимал, что этого делать не стоило. Ко Ко и Бригитта с удовольствием тянули горячий чай, а Игоря разбирала тревога. Сейчас, когда цель пути была так близка, к нему вернулось чувство, которое он испытал во сне. «Скорей! — хотелось кричать ему. — Скорей, пока не поздно!».

Крестьяне, смуглые, обветренные, похожие друг на друга, в махровых полотенцах, повязанных на головах, как чалмы, в белых рубашках, продолжали разговаривать, иногда поглядывая на ребят, и вроде бы не собирались ничего предпринимать.

Игорь услышал плеск воды и обернулся. У колодца, на той стороне улицы, собрались женщины и ребятишки. Они поливали себя из ведер и кружек, стирали белье, громко смеялись и все старались ненароком взглянуть на сидевших в лавочке гостей.

— Почему они не спешат? — тихо спросил Игорь у Бригитты.

— Я не совсем понимаю. В лесу им грозит какая-то опасность.

Ко Ко услышал шепот Бригитты, обернулся и объяснил:

— Оказывается, им надо обязательно взять с собой оружие. Вот они и советуются. Но они помогут нам.

— А чего они боятся?

— Непонятно. Какой-то «хозяин» их пугает.

Один из крестьян встал и вышел из лавочки. За ним другой. Они скоро вернулись, и каждый нес в руке ружье. Ружья были старые, тяжелые и толстоствольные.

Ко Ко спросил их знакомого, в чем дело. Тот объяснил.

— Оказывается, в лесу объявился тигр-людоед. Он уже украл двоих детей и разорвал пастуха. А позавчера на рассвете он перепрыгнул через тын, ворвался в деревню и утащил теленка. Они боятся этого тигра. У них в деревне только два старых ружья.

— А почему тот крестьянин, который нас встретил, не побоялся поехать один в лес?

— Он, — сказал Ко Ко, — не боится тигра. У него есть волшебный талисман. Его тигр не тронет.

— Постой, а какой тигр? — спросил Игорь. — Ведь, наверно, здесь не очень много тигров?

Ко Ко сразу понял его и повернулся к крестьянам.

— Здесь только один тигр, — перевела их ответ Бригитта. — Давно не было ни одного, а тут пришел один. Он, наверно, старый и где-то отведал человеческого мяса. Теперь он знает, что люди — легкая добыча. А может быть, это злой дух, который принял образ тигра.

— Не этого ли тигра… — начал Игорь.

Но Ко Ко его опередил. Игорь не понял его слов, но по лицам крестьян, удивленным и взволнованным, по вопросам, которые те начали задавать наперебой, по тому, как к дверям лавочки подбежали женщины от колодца, закручивая на ходу распущенные мокрые волосы, как неожиданно, будто из-под земли, появился монах с черным горшком в руках и тоже начал задавать вопросы, — по всему этому Игорь понял, что Ко Ко рассказывал о битве между слонихой и тигром, которую они видели с холма на исходе ночи.

Вся деревня пришла в движение. Мальчишки, не слушая окриков взрослых, бросились по дороге к реке, женщины хватали их за руки и пытались остановить — куда там! Даже монахи побежали, поднимая пыль, по дороге, а крестьянин, который осмеливался ездить к реке, потому что у него был волшебный талисман, вспрыгнул на стоявшую у входа арбу и крикнул ребятам, чтобы они поторопились. Он прокричал буйволам самые страшные слова, которые знал, те с места рванули вперед, будто резвые кони, и, обдавая клубами пыли пешеходов, раньше убежавших к реке, понеслись вперед.

Ко Ко привстал рядом с крестьянином и показывал, куда надо свернуть. Вся деревня — кто пешком, кто на буйволах — мчалась за ними посмотреть на убитого тигра. Крестьянин затормозил буйволов, стукнув их по спинам прутом, и соскочил на землю.

— Здесь, — сказала Бригитта и первой полезла сквозь колючие кусты.

Посреди маленькой поляны лежал труп громадного тигра. И, хоть шкура его была вся в крови и голова раздроблена, он все равно был страшен и величествен.

Поляна наполнялась крестьянами. Но сначала никто не осмеливался приблизиться к мертвому врагу. Люди жались к кустам, и шум, голоса, стук босых ног по пыли — все это смолкло при виде распростертого на земле зверя.

Наконец один из крестьян, старик в полосатых лоунджи и рыжей куртке, подошел к тигру, наклонился над ним и сказал:

— Это он.

И все подошли поближе к тигру, трогали его, дергали за усы, рассматривали. Игорь подошел вместе со всеми.

— А что он там увидел? — спросил он.

— Очень старый зверь. Он уже не мог нападать на быстрых и сильных животных. Только на слабых, больных… или на людей. — Старик вытащил из-за пояса широкий кривой нож и отрезал тигру усы. Он протянул длинные жесткие волосы Игорю и K° Ко.

— Вы добрые вестники, — переводила Бригитта, которой тоже досталось несколько волосков. — Вы видели, как погиб наш враг. Теперь вы наши гости. Живите в нашей деревне, и пусть каждый дом вас кормит и поит, и пусть наши девушки поют и пляшут для вас.

— Как же так? — удивился Игорь. — Уже встало солнце. Мы можем опоздать.

— Куда? — спросила Бригитта. Она в сутолоке просто забыла, почему они оказались в этих джунглях.

Ко Ко, который ничего никогда не забывал, а в этом Игорь уже мог убедиться, обратился к жителям деревни.

— Благодарит, — сказала Бригитта. — Но я почти ничего не понимаю. Он очень торжественно благодарит… Вот уже отблагодарил и говорит, что нас ждет очень важное и очень спешное дело, что мы ехали почти всю ночь, чтобы успеть в Пром. Он просит помочь вытащить машину.

Старик взмахнул рукой, и человек десять мужчин пошли с ребятами к реке. За ними бежали толпой ребятишки, которые просто разрывались между тигром и удивительными гостями. Ведь гостям было совсем мало лет, а они одни проехали от Рангуна до холмов, видели ночной пожар и смерть тигра.

Мужчины в две минуты вынесли джип на берег. Им помогали и мальчишки, и Игорь, и K° Ко — машины просто не было видно за спинами добровольных помощников.

— Мы вернемся, обязательно вернемся, — сказал Ко Ко.

— Если не вернетесь, то нанесете нам большую обиду, — ответил старик, который оказался старостой деревни.

Один из мужчин сел в машину, чтобы ребята не пропустили поворота на Пром, девушка с цветами в волосах протянула Бригитте банановый лист с завернутым в него вкусно пахнущим горячим рисом. А когда проезжали деревню, то обогнавший машину мальчишка вынес им тяжеленную гроздь бананов.

Мужчина слез у почти незаметного поворота в джунглях и сказал, чтобы они больше никуда не сворачивали.

А когда отъехали уже с километр, Бригитта сказала, задумчиво крутя в руках длинные и жесткие усы тигра:

— Давайте не будем говорить о тигре и пожаре нашим мамам. Они сойдут с ума.

— Если уже не сошли, — мрачно ответил Игорь.

Его мучила совесть. Но дело прежде всего. Все-таки он был как-никак настоящим мужчиной, и если ему не удалось спасти потерпевших бедствие космонавтов, зато он видел, как дрались слон и тигр, а это редко удается увидеть не только московским мальчишкам, но даже коренным жителям Бирмы, в которой эти самые тигры иногда встречаются.

Глава шестая.

в которой тайна меча благополучно разрешается.

1. Пагода трех духов.

Машина подпрыгивала на кочках, иногда скрывалась в клубах пыли и понемногу продвигалась к реке. Солнце уже встало и забралось довольно высоко на небо. Оно еще не жгло, но туман, спрятавшийся на ночь в низинах, таял на глазах. Две синие птицы перелетели дорогу и скрылись в кустах. Красная бабочка размером с воробья долго летела рядом с машиной, редко взмахивая широкими крыльями.

Бригитта развернула сверток с рисом, и ребята, не останавливая машины, перекусили. Потом они ели сладкие мягкие бананы и кидали на дорогу их желтые шкурки.

И если бы не напряженность, с которой они перебрасывались словами, не слишком громкий смех, когда они вспоминали, как карабкались на холм и как слоненок пил воду, если бы не молчание, внезапно наступавшее в джипе, можно было бы подумать, что ребята просто взяли машину и поехали кататься.

Дорога неожиданно влилась в шоссе, обсаженное по сторонам высокими, корявыми от старости деревьями. С одной стороны шоссе расстилалось поле, разбитое на квадраты. Некоторые квадраты были залиты водой, другие сухи и топорщились щетиной сжатого риса. Между квадратами бежали крутые валики земли. Далеко, у кромки леса, два горбатых быка тянули плуг. Чуть ближе к дороге возился небольшой трактор, которому было тесно на маленьком для него квадрате.

Ко Ко притормозил, вытащил тряпку и принялся обтирать машину.

— У нас и побольше поля есть, — говорил Ко Ко. — В кооперативах. У меня дядя, отставной солдат, в таком кооперативе живет, под Пегу. Там у них три трактора, и то еле-еле справляются.

— Давай я тебе помогу, — сказала Бригитта.

— Не надо, я сам справлюсь.

— Тогда пойдем вымоемся, — сказала Бригитта Игорю.

Они спустились к глубокой канаве, в которую стекала вода с полей. Вода была в ней чистая и прохладная. Стаи рыбок — некоторые из них были с кисть руки длиной — рассыпались в разные стороны при виде людей.

С машиной поравнялся велорикша. Ребята слышали, как он перекинулся несколькими словами с Ко Ко. Когда они поднялись к джипу, Ко Ко сказал:

— Мы правильно выехали. Через десять миль будет Иравади. Только надо проехать через городок, и вы тогда спрячетесь: а вдруг из Рангуна сообщили в местную полицию, что мы пропали.

— Конечно, — согласился Игорь. — И вообще нам надо спешить.

Ко Ко аккуратно отряхнул тряпку и положил ее в ноги.

— Не устали? — спросил он. — Спать не хотите?

— Нет, — ответила Бригитта.

А Игорь ничего не стал отвечать. Понятно было, что, даже если бы он устал, все равно бы не признался. Хотя он и не чувствовал никакой усталости.

— А ты про Тауншве не спросил?

— Почему не спросил? Как выедем к Иравади, через восемь миль будет Тауншве, — ответил Ко Ко.

— А про пагоду Трех Духов?

— Он не знает. Мы спросим дальше. Он не из этих мест. Везет ананасы на базар в городок. Ну, поехали.

По ровной дороге было ехать так приятно, будто джип плыл по воздуху. Громадные деревья порой смыкали листья высоко над шоссе, и казалось, что машина попала в просторный тоннель. Стадо буйволов паслось у дороги. Буйволы стояли по брюхо в воде и, казалось, дремали. На спинах у них пристроились маленькие белые цапли, которые выклевывали насекомых. Дорога поднялась на холм, и с холма открылся маленький бирманский городок. Первые дома его были деревенскими, такими же, как они видели на рассвете, но посредине улицы стояло два каменных дома повыше. Над одним из них развевался бирманский флаг — красный с синим углом и шестью звездами.

— На дно! — приказал Ко Ко.

Игорь с Бригиттой пригнулись на полу у заднего сиденья. Бригитта уперлась затылком в грудь Игорю и как ни в чем не бывало продолжала жевать банан.

— Очень люблю бананы, — шепнула она. — Хочешь?

— Нет. Не хочу.

— Ты не волнуйся.

— А вдруг какой-нибудь полицейский увидит, что за рулем сидит мальчишка, и остановит машину?

Но машину никто не остановил. Было еще рано, и улицы были почти безлюдны. Только к базару съезжались повозки, груженные мешками с рисом и грудами овощей.

— Опасность миновала, — сказал Ко Ко. — Скоро Иравади.

И не успел он договорить, как открылась Иравади, широкая, как море, с синими холмами на том берегу, спокойная и величественная. Не река, а речища. По ней полз смешной пароходик с длинной тонкой трубой, и клубы белого дыма тянулись за ним, не в силах подняться в небо.

Дорога сворачивала почти под прямым углом и сбегала вниз, к берегу.

— Вон человек идет, — сказал Игорь, — остановись около него. Может, он знает, где пагода Трех Духов. А то проедем до Тауншве и потом придется возвращаться сюда же.

— Эй! — окликнул Ко Ко мальчика с вязанкой хвороста на голове. — Здравствуй! Ты не знаешь, где пагода Трех Духов? Она должна быть там, где дорога сворачивает к Иравади.

— Дорога здесь сворачивает, и никакой пагоды нет, — сказал мальчик и пошел дальше, умело балансируя на голове объемистой, больше его самого, охапкой хвороста.

— Ну вот! — сказала Бригитта. — А может, ее сломали?

— Как мы ищем, так же и Роджерс искал, — сказал Игорь. — А его пока не видно.

— Проедем еще немного, — сказал Ко Ко.

У берега стояла большая лодка с загнутым носом. Посреди лодки был навес — согнутый, как разрезанная вдоль труба, тростниковый мат. В тени его сидел старый-престарый рыбак и скрюченными пальцами распутывал сеть.

— Вот у кого нужно спросить. Он должен знать.

Ко Ко притормозил и крикнул старику:

— Как поживаете, уважаемый?

— Спасибо, — ответил старик. — А как вам путешествуется?

— Хорошо. Вы не знаете случайно, есть ли тут неподалеку пагода Трех Духов?

— Как же, — ответил старик. — Только вчера один английский господин просил меня провести его к ней.

— Это Роджерс! — сказал Игорь. — А спроси, был ли с ним мальчик.

Ко Ко, видно, уже спросил, не дожидаясь Игоревой подсказки, потому что старик кивнул головой и сказал:

— Да, как вы, только поменьше.

— Это было поздно?

— Уже смеркалось. Я спустился обратно в темноте.

— А это далеко отсюда?

— Там, где раньше дорога сворачивала от реки. Теперь здесь провели новую, пониже.

— А как туда пройти или проехать?

— Проехать трудно. До конца не удастся. Поезжайте обратно. Там, где новая дорога выходит к Иравади, увидите черный камень. От него направо ведет старая дорога. По ней проедете вверх до поваленного дерева. Оттуда пешком все прямо и прямо. И будет пагода Трех Духов.

— Спасибо, дедушка, — сказал Ко Ко.

Он так быстро взял с места, что мотор заглох. Старик посматривал, ухмылялся и наконец спросил:

— А чего это вас, таких молодых, отпустили в длинный путь? Зачем вам нужен этот англичанин?

Джип все-таки завелся, и, не ответив на вопрос старика, ребята поехали обратно. Они внимательно смотрели направо, чтобы не проглядеть черный камень.

— Вот он! — крикнула Бригитта.

За камнем кусты расступились, и открылась притоптанная полоса земли, поросшая редкой травой. На пыли, покрывавшей ее, ясно отпечатались следы колес. Совсем недавно по этой дороге проехала машина.

2. Встреча у пагоды.

— Может, оставить машину здесь? — спросил Игорь. — А то вдруг он услышит, что мы едем, и скроется.

— Немножко проедем, до подножия холма, — ответил Ко Ко. — Если начнется подъем, тогда остановимся.

Ко Ко был, как всегда, прав. Пришлось ехать минут пять, пока дорога не начала карабкаться вверх, на холм.

Ко Ко заглушил мотор и первым спрыгнул на землю. Следы шин другой машины вели дальше. Ко Ко достал свой нож, и Игорь почувствовал, как по коже у него пробежали мурашки. Не то чтобы ему было страшно, но мурашки все равно пробежали, и ему даже показалось, что утро стало втрое холоднее.

Ко Ко обернулся к Бригитте и сказал:

— Ты останешься у машины. Никуда дальше не пойдешь.

— Как бы не так! — возмутилась Бригитта. — Мне у машины одной в пять раз страшней. Я с вами. И не спорьте. А то закричу.

— Пускай идет, — сказал Игорь. — Она в лесу не испугалась. И раз уж поехала…

— Ладно, только ты не будешь к ним подходить близко. Понятно?

— Там посмотрим, — сказала Бригитта.

Ребята замолчали и начали подниматься на холм, прижимаясь поближе к кустам и даже пригибаясь на всякий случай.

Удивительно, до чего был спокоен лес! Пели птицы, летали жуки и пчелы, и никому не было дела до ребят. Игорь поднял голову и вдруг увидел над кустами вершинку пагоды. Он схватил Ко Ко за рукав и показал ему в ту сторону. Ко Ко кивнул головой и приложил палец к губам, хотя в этом не было никакого смысла: Игорь не хуже его понимал, что главное сейчас — подобраться к пагоде незамеченными.

За поворотом дороги они увидели «Моррис». Машина была пуста. Она стояла, упершись радиатором в толстое, давно свалившееся на дорогу дерево. Ребята на цыпочках подобрались к машине и заглянули внутрь. На сиденье лежала карта дорог Бирмы с отчеркнутым красным карандашом маршрутом от Рангуна к Иравади. Рядом валялась пустая фляга.

Ко Ко пригнулся и ловко перелез через дерево. Игорь и Бригитта последовали его примеру. Дорога все круче и круче взбиралась на вершину холма. И с каждым шагом пагода вырастала, как будто ее выталкивали из земли. Подъем обрывался за круглым колючим кустом. Ребята доползли до него на четвереньках и присели в его тени, рассматривая лужайку вокруг пагоды.

На другой стороне ее стояла маленькая темно-зеленая палатка, перед которой дотлевал небольшой костер. У костра были воткнуты две рогульки, и на палке, положенной на них, висел чайник. На крышу палатки был небрежно брошен пиджак, знакомый Игорю пиджак мистера Роджерса. Людей на лужайке не было. Ни Роджерса, ни Джонни. Но, конечно, они были где-то по соседству. Но где же? Ни один звук не указывал на их присутствие.

Неизвестно, сколько времени, может, даже минут пять, ребята просидели за кустом, прислушиваясь. И вдруг откуда-то снизу донесся голос:

— Принеси мне ломик!

— Это его голос! — прошептал Игорь, приложив губы к самому уху Ко Ко.

Послышался треск кустов, и над краем лужайки, которая, оказывается, обрывалась за палаткой, показалась взъерошенная голова Джонни. Он тяжело дышал — видно, спешил выполнить приказание отца. Джонни наклонился и нырнул в палатку. И тут же выполз из нее, сжимая в руке металлический ломик.

Джонни был таким знакомым, таким худеньким и несчастным, что Игорю захотелось окликнуть его, и он даже открыл рот, собираясь это сделать, но Ко Ко, наверно, понял это и крепко зажал ему губы твердой, пропахшей бензином и гарью ладонью. Джонни сполз ногами вперед с лужайки и пропал.

«За мной!» — показал рукой Ко Ко.

Ребята на цыпочках, стараясь ничем не выдать своего присутствия, перебежали лужайку и легли на землю у ее края. Вниз вел неглубокий обрыв, поросший кустами. Дальше, на дне оврага, виднелись опутанные лианами полуразрушенные стены каменного строения без крыши. Дверной проем, выщербленный временем, вел внутрь развалин. В нем и скрылся Джонни с ломиком.

— Может, спуститься? — спросил Игорь.

Ко Ко отрицательно покачал головой. Потом повернулся к нему и прошептал:

— Они никуда от нас не денутся.

Из развалин доносились возня, лязганье, потом раздался треск и крик Джонни:

— Ой, в самом деле!

— Тише! — ответил голос мистера Роджерса. — Не сходи с ума. Главное еще впереди. Помоги мне вынести его на свет.

Возня и кряхтение усилились, и из дверей показалась согнутая спина мистера Роджерса. Он пятился, таща что-то очень тяжелое. Сделав несколько шагов, мистер Роджерс повернулся, и ребята увидели, что в руках у него небольшой сундук, другой конец которого, покраснев от напряжения, поддерживал Джонни.

— Опускай, — прокряхтел мистер Роджерс, и они уронили сундук на землю.

— Придется перетаскивать по частям, — сказал Роджерс, вытирая со лба пот. Рука была грязная, и на лбу осталась темная полоса. — Впрочем, нет, — передумал он. — По частям очень опасно. Больше не будем подниматься на холм, а пройдем оврагом. Тут до нашей машины недалеко.

— Я не донесу, я надорвусь, — захныкал Джонни.

— Донесешь, — сказал Роджерс, — обязательно донесешь или умрешь на месте. Это мой последний шанс, я всю жизнь потратил на то, чтобы отыскать это сокровище. Ты понесешь…

— Папочка! — хныкал Джонни.

— Послушай, сынок, — сказал вдруг мистер Роджерс совсем другим, добрым голосом, — ты обязан помочь своему отцу. Я всю жизнь работал, чтобы прокормить тебя и всю семью. Всю жизнь… Ну возьмись, я всю тяжесть приму на себя. Тебе надо только поддерживать край.

— Папа, а если нас поймают? Я слышал, что если сдать сокровище, то тебе вернут часть его стоимости. Нам же хватит. Папа, я боюсь!

— Не сходи с ума! — Голос Роджерса снова стал строгим и деревянным. — Кто отказывается от денег? Ты ведь никому ничего не говорил? Никто не знает?

— Нет, папочка, нет, что ты!

— Тогда идем.

Роджерс приподнял сундук, Джонни послушно подлез под другой его конец, и они, шатаясь, побрели вниз по оврагу, к машине.

— Уйдут! — отчаянно прошептал Ко Ко. Глаза его сверкнули, как электрические фонари. — Уйдут! Надо отнять сундук! — И он со страшным боевым кличем бросился вниз с обрыва.

Бригитта и Игорь прыгнули за ним и покатились, ломая кусты, в овраг.

3. Последний шанс Роджерса.

Роджерс обернулся, не выпуская из рук сундука, так быстро, что Джонни от неожиданности выпустил свой конец из рук. Роджерс так и не догадался бросить сундук на землю и стоял лицом к бегущим ребятам, выпучив от напряжения глаза, и сундук будто прирос к его животу.

— А… а… — тянул он, но членораздельных слов не получалось, только мычание. — А-а-а…

— Игорь! — крикнул Джонни. — Мистер Игорь!

Ребята остановились, не доходя двух шагов до Роджерса.

Крик Джонни будто разбудил мистера Роджерса. Он разжал руки, и сундук тяжело грохнулся на землю. От удара крышка отлетела — наверно, петли насквозь проржавели, — и во все стороны дождем разлетелись мешочки с серебряными монетами. Некоторые мешочки лопнули, и монеты прыгали по траве, как кузнечики. За монетами последовали кубки, украшенные драгоценными камнями, блестящие статуэтки будд, почерневшие серебряные пагодки и слитки — целый поток серебра.

Мистер Роджерс инстинктивно наклонился, будто хотел подхватить сундук, запрятать обратно сокровища, но тут же выпрямился и яростно посмотрел на ребят.

— Это что такое? — спросил он. — Почему вы здесь?

— А почему вы здесь? — спросила Бригитта, которая первой пришла в себя от изумления при виде содержимого сундука.

— Убирайтесь отсюда, а то вам будет плохо! — сказал мистер Роджерс и, подняв худую, темную, всю в пыли руку, погрозил им пальцем, как маленьким. Он все еще не совсем понимал, что произошло. — Уходите.

— Вы не имеете права так говорить, — сердито сказала Бригитта. — Это не ваш сундук.

— Мой, — ответил Роджерс, опуская глаза к монетам. Он осторожно двинул носком ботинка, подгребая к сундуку откатившиеся монеты. — Я его нашел. Он мой.

— Как вы сюда попали, мистер Игорь? — спросил Джонни. — Вас привез ваш папа?

— Нет, мы одни, на машине, — сказал Игорь. — Мы получили твою записку.

Ко Ко наступил Игорю на ногу, но уже Игорь понял, что этого не следовало говорить.

Мистер Роджерс перевернулся на месте.

— Ты меня выдал? Ты меня выдал?! — кричал он, вцепившись в волосы дрожащего Джонни. — Я всю жизнь… я всю жизнь… я недоедал… А ты!.. Ты меня выдал!!!

— Не смейте его трогать! — крикнула Бригитта. — Отойдите от него. Ну! Я вам говорю!

«Откуда в ней столько смелости?» — удивился Игорь. И сказал тоже громко, чтобы мистер Роджерс услышал его:

— Джонни ни в чем не виноват. Мы бы вас и так поймали.

Роджерс отпустил волосы сына и сказал совершенно спокойным голосом:

— Я пошутил, я просто пошутил. Я ведь хочу отвезти этот сундук в Рангун и сдать правительству. А я получу за это награду.

Игорь ему не поверил.

— Правда, дети, правда. Вот Джонни может подтвердить. Скажи им, мой мальчик, скажи, что твой папа говорил, что мы отвезем бирманские деньги в Рангун.

Джонни молчал. Он сидел на земле, уткнув голову в колени, и плечи его вздрагивали. Он, наверно, плакал.

— Вот видите, — сказал Роджерс, — он подтверждает. Вы лучше помогите мне донести сундучок до машины, и мы все вместе поедем домой.

— Врет он! — сказал Игорь по-русски.

И Бригитта и K° Ко отлично поняли его. Даже мистер Роджерс понял. Он сделал шаг к ним и, наклонившись, стал хватать пригоршнями монеты и кидать их в сундук.

— Ну, помогите же, — приговаривал он при этом. — Мне одному не управиться.

И он так естественно это сказал, что, хоть ребята и не поверили ему, они тоже подошли поближе, и Бригитта подняла с земли длинную серебряную цепь, в каждое звено которой были вставлены разноцветные камни.

— Вы лучше отойдите, — сказал Роджерсу Ко Ко. — Мы сами все соберем. А вы уезжайте.

— Нет, нет, — сказал Роджерс, — награда причитается мне! Я первым нашел сундук. Я его давно искал.

Он выпрямился и стал копаться в карманах брюк, будто искал носовой платок. Но вместо носового платка он вытащил маленький черный пистолет.

— Пистолет! — вскрикнула Бригитта. — Ребята, осторожнее!

— Не двигайтесь! — сказал Роджерс, снова сменив голос на деревянный. — Не двигайтесь. Я все равно не позволю вам взять мой сундук. Руки вверх! Поднимите ручки. А впрочем, не стоит, вы все равно ничего не сделаете. А ты, бирманец, кинь нож. Я вижу его. Ну!

Ко Ко кинул нож на землю. Нож стукнулся о серебряный кубок и пропал в траве.

— Что же мне с вами делать? Вот дурачье! Полезли на свою голову, задержали меня, сундук разбили.

Настроение мистера Роджерса чуть-чуть улучшилось. Он знал теперь, что ребята, так испугавшие его, были одни, не привели с собой ни взрослых, ни полиции.

— Собирайте монеты, — сказал Роджерс. — Собирайте. И я предупреждаю: буду стрелять, и стрелять буду по ногам. Я никого не хочу убивать, но зато вы останетесь на всю жизнь хромыми, а может, даже истечете кровью. Это очень страшно.

Игорь взглянул на Ко Ко. Тот незаметно подмигнул ему — мол, делай все, как я. Игорь никак не мог отделаться от мысли, что ему все еще снится сон. И особенно был нереальным этот пистолет в руке мистера Роджерса, мирного и тихого их соседа, который совсем недавно обещал взять его в соавторы научной статьи. И самое удивительное — пистолет у Роджерса был совсем таким же, как во сне с космонавтами. Игорю даже захотелось дотронуться до груди и посмотреть, нет ли на ней ордена Космической Звезды. Но он не посмел сделать этого, а только покосился себе на грудь. Ордена, конечно, не было. И тут Игорь представил, как пуля входит к нему в грудь, и как течет кровь, и вот он умирает, и в глазах стоит голубое небо Бирмы…

— Скорей! Сколько вам говорить одно и то же! — крикнул Роджерс. — Джонни, не хнычь! Да скорее же! Помогай им! — Он стоял совсем рядом с ними и настолько разозлился, что ударил Джонни рукояткой пистолета по голове. Джонни взвизгнул и по-собачьи, на четвереньках, подбежал к сундуку и принялся быстро-быстро кидать в него монеты.

Ко Ко, подбирая деньги, передвигался на корточках, пока не добрался до ног мистера Роджерса. Тут он поднял с земли большой кубок и выпрямился, как будто хотел положить его в сундук поосторожнее.

Игорь понял, что сейчас что-то произойдет, и, хоть ему было очень страшно, он напряг все мышцы, готовясь к броску.

Ко Ко со всего размаха ударил мистера Роджерса головой в живот. Тот не ожидал удара, потерял равновесие, секунду танцевал на одной ноге, подняв руку с пистолетом высоко в воздух, и тут Игорь совершил самый настоящий вратарский бросок — в девятку. Он сшиб с ног Ко Ко и вместе с ним свалился на мистера Роджерса.

Над самым ухом Игоря прогремел гром. Это нечаянно выстрелил в небо пистолет Роджерса. И в ту же секунду Бригитта прижала его руку к земле.

Наверно, все это заняло не больше минуты. Наверно, даже меньше минуты, потому что никто, даже мистер Роджерс, не произнес ни одного слова, а Джонни как стоял на четвереньках, так и остался стоять, только ладошкой закрыл глаза, чтобы ничего не видеть.

И в этот момент совсем рядом, за спиной у ребят, послышался негромкий глубокий голос:

— Не двигаться! Никто не двигается. Все остаются на своих местах.

4. В плену.

Ребята обернулись и увидели, что из кустов вышел толстый высокий человек в сером дорожном костюме. И Игорь даже не сразу узнал отца Франциска. Он ведь привык его видеть только в сутане.

Отец Франциск улыбался доброй, широкой улыбкой. И такой он был весь добродушный и спокойный, что Игорю показалось, что сейчас он обязательно должен сказать: «Все кончилось. Вставайте, отряхните грязь и пыль, а мистера Роджерса я беру на себя».

— Вставайте, — сказал отец Франциск. — На вас смотреть противно, такие вы грязные. Девочка, не трогай пистолет, ты все равно из него не умеешь стрелять и только кого-нибудь испугаешь.

Роджерс пришел в себя и, как только почувствовал, что ребята его освободили, приподнялся и нашарил рукой пистолет.

— Я их… — прошептал он разбитыми губами, — я их…

— Ничего вы не сделаете, мой дорогой друг. Дети не виноваты. Это вы, как последний идиот, бросились в авантюру, не подготовившись к ней должным образом. Ну кто так делает? А что, если бы я не приехал, не нашел бы эту проклятую пагоду? Так бы вас и доставили тепленького в полицию. Какой наивный и недалекий человек!

— А вы-то как сюда попали?

— Движимый заботой о ближнем, только ею. Перестаньте болтать и задавать глупые вопросы. У вас есть веревка?

— Наверху у палатки.

— Принесите, и побольше. Дети, сколько раз надо вам повторять, чтобы вы не двигались! У меня тяжелая рука, и я быстро бегаю. Пистолет оставьте мне, Роджерс, — добавил миссионер. — Вы с ним совсем не умеете обращаться.

Роджерс послушно отдал Франциску пистолет и резво полез на откос.

— А вы, дети, — продолжал укоризненно отец Франциск, — ну как вам не стыдно было похитить чужую машину и отправиться в такое длинное путешествие? Подумали ли вы о своих родителях? Они же сейчас переживают глубочайшие муки, сравнимые разве только с муками ада. Не иначе как злые силы овладели вами…

Игорь никак не мог понять, за кого же отец Франциск. С одной стороны, он ругает Роджерса куда больше, чем их, а с другой стороны, не велит им двигаться. Впрочем, Игорю и не хотелось никуда двигаться. Он вложил в прыжок на Роджерса все свои силы и сейчас, сидя на земле среди блестящих серебряных кружочков, хотел только одного — чтобы все это поскорее кончилось. Он ужасно устал. Бригитта сидела прямо, не выпуская из рук серебряной статуэтки, и по ее щекам ползли длинные слезы — от глаз до уголков рта. Ко Ко опустил голову и думал. Видно, о том же, что и Игорь. Только Джонни даже не изменил позы — так же закрыв лицо ладонями, он покачивался и стонал.

— Вы погнались за кладом, за серебром, которое вам и не нужно, — продолжал журчать голос миссионера. — Корысть привела вас к несчастью. А что, если бы этот пистолет ранил кого-нибудь из вас?

— Мы не для себя, — сказал Игорь.

— Допустим, — ответил с готовностью отец Франциск. — И все-таки представьте себе, что, если бы я не заметил вашего джипа на дороге, не проявил закономерной осторожности, приближаясь к пагоде, не стал бы случайным свидетелем всей печальной сцены, я мог бы войти сюда спокойно, как турист, и попасть под случайный выстрел. Очень и очень прискорбно… Мальчик! — вдруг сказал он погромче. Эти его слова относились к Ко Ко, который постарался незаметно отползти к кустам. — Мальчик, я предупреждаю тебя, что умею стрелять куда лучше, чем ваш старый знакомый мистер Роджерс, который мог промахнуться. Я не всегда был пастырем заблудших душ. И в войну мне приходилось убивать достаточно людей с темным цветом кожи. Я не сентиментален, ибо грехи мои уже прощены. На место, мальчик.

Ко Ко остановился.

Мистер Роджерс, прихрамывая, спустился с обрыва. В руке он нес моток веревки.

— Замечательная, крепкая веревка! — сказал отец Франциск. — Не иначе как вы покупали ее у индийского купца на Восемнадцатой улице. Лучшая веревка во всей Бирме. А ну-ка, быстренько и крепко свяжите этих детей. Я боюсь, как бы они не натворили новых глупостей. Первым вот этого, бирманца. Он постарше и позлее.

Ко Ко отбивался от мистера Роджерса, кусался, царапался, и тот никак не мог ухватить его.

— Не дамся, гад! — ругался он по-английски и по-бирмански. — Не получится. Лучше убей меня!

— Ну-ну, — сказал отец Франциск, подходя поближе, — спокойнее, юноша.

Игорь не выдержал. Он вскочил на ноги и бросился на помощь Ко Ко. Но опоздал. Отец Франциск, видимо, все предусмотрел. Он поднял обутую в солдатский ботинок большую толстую ногу и ловко подставил ее на пути Игоря. Игорь налетел на подошву ботинка и, потеряв дыхание, свалился на землю. Он хватал воздух широко открытым ртом, а воздух никак не хотел входить в легкие, и казалось, что Игорь так и умрет, не вздохнув.

И он, корчась на земле, не заметил, как отец Франциск с размаху ударил Ко Ко по голове рукояткой пистолета, как закричала Бригитта, как Ко Ко сразу осел и перестал бороться.

Когда Игорь наконец отдышался, Ко Ко был уже связан и лежал неподвижно на траве.

— Теперь этого бойца, — сказал отец Франциск. — Кто он такой? Знакомое лицо.

— Русский, — сказал Роджерс, наклоняясь над Игорем и поворачивая его на бок, чтобы удобнее протянуть под ним веревку. — У него и был тот меч, о котором я говорил. Вы его видели в Дели.

— Припоминаю. Тоже сердитый молодой человек, — сказал отец Франциск. — Вяжите его потуже. Русские умеют вылезать из веревок. Я знал одного русского, и он мне не нравился. Но это длинная история, как-нибудь на досуге я ее вам расскажу.

Отец Франциск пригладил свободной рукой редкие светлые волосы и добавил:

— Становится жарко. Следует поторопиться. Наверно, этих детей уже хватились и, может, даже догадались, куда они могли деться. Кстати, мальчик, — спросил он у Игоря, — ты кому-нибудь сказал, что вы здесь?

Игорь отвернулся от него и ничего не ответил.

— Ну, мальчик, не упрямься. Скажи мне.

Игорь прикусил губу и закрыл глаза. «Если будет бить, — подумал он, — я кричать не буду».

— Не бойся, — сказал отец Франциск. — Мы тогда спросим у девочки. Вы ее знаете, Роджерс?

— Нет, первый раз вижу.

— Это плохо. Всегда надо знать своих соперников, даже несовершеннолетних. Как тебя зовут, беби?

— Бригитта, — сказала она.

— Вот и хорошо, познакомились. А меня зовут Франсуа Пежо.

«Врет», — подумал Игорь.

— Скажи, девочка, — спросил лже-Пежо, — вы кому-нибудь говорили, что уезжаете, и говорили куда?

— Не скажу, — ответила Бригитта.

— Все ясно, — сказал тогда отец Франциск, — они сказали. А то чего бы им молчать и изображать из себя героев Сопротивления? Поторапливайтесь… С девочкой покончили? Давайте последний кусок… Скорее, скорее! Нельзя терять ни минуты.

— Меня тоже, — раздался вдруг тоненький голос.

— Это еще что такое? — спросил отец Франциск. — Ты хочешь остаться со своими друзьями?

— Джонни, — сказал сердито Роджерс, — ты будешь помогать мне.

— Не буду, — сказал Джонни. — Никогда не буду помогать тебе…

— Ты меня не любишь?

— Я люблю тебя, папочка, — со слезами сказал Джонни. — Я должен тебя любить, но я не буду помогать тебе, а буду помогать мистеру Игорю… Ой, не бей меня!

— В самом деле, ребенок прав, — сказал отец Франциск. — Он выбрал позицию в классовой борьбе. Даже у кроликов бывают минуты отчаяния, и тогда они становятся смелыми. Свяжите его тоже, а бить не надо. Не надо, вы этим ничего не добьетесь, я знаю детей, а отцы своих детей обычно знают меньше всех. Впрочем, его я сам свяжу. Вы можете слишком сильно затянуть веревку.

— Так оставим его, пусть сидит, — сказал вдруг тихим голосом Роджерс.

— Не будьте тряпкой, мой друг. Джонни при первой возможности освободит своих друзей.

— Не посмеет.

— Посмею! — крикнул Джонни. — Посмею! Я тебя не боюсь. Совсем не боюсь! Мистер Игорь тебя тоже не боится, он не мистер, он камрад Игорь.

Отец Франциск быстро обмотал остатком веревки плачущего Джонни, говоря при этом:

— Роджерс, не теряйте времени даром. Наполняйте сундук. В любой момент могут появиться бирманцы, и тогда нам крышка.

Роджерс ползал по земле и быстро подбирал монеты.

— Все до единой собирать не имеет смысла. Кстати, скажите мне такую вещь: это все, что вы нашли?

— А что?

— Тут только серебро. Из-за него и не стоило стольким рисковать. Красная цена этому сундуку тысяч пять-шесть. А ведь вам еще придется делиться со мной. Это вся казна Бандулы?

— Я не знаю, — сказал Роджерс, — я выкопал этот сундук.

— А что говорится в дневнике? У вас плохая память.

— Там… там — сундуки.

— Вот-вот. Конечно, жалованье платили серебром, но вряд ли в сундуках было только серебро. Где вы его выкопали?

— В развалинах Дома трех разбойников.

— Как раз подходящее место, чтобы запрятать туда наших юных соперников. Этот дом?

— Да, он.

— Вот что, тащите пока сундук к машине, а я перенесу детей и покопаюсь еще немного.

— Сундук тяжелый, — сказал Роджерс. — Хотя конечно, конечно…

— Правильно, вы правы. Сундук вам тащить несподручно. Как я не догадался сразу, что вам тут же придет в голову мысль удрать отсюда и оставить меня одного? Но вы забыли, что ваш сын тоже здесь и, кроме того, вам без меня отсюда не выбраться. Могу вас обрадовать, — какой-то негодяй проколол шины вашему «Моррису» и то же самое сделал и с джипом.

— Вы… вы оставили меня без машины?

— Не волнуйтесь, у меня очень хороший «Лендровер», и он отлично увезет и вас, и меня, и сундуки. У меня, знаете, нет никаких оснований доверять вам, любезнейший Роджерс. Ключ от зажигания тоже у меня. Так что идите, поставьте сундук на заднее сиденье моей машины и быстренько возвращайтесь назад. Нам лучше всего остаться друзьями. И пошевеливайтесь.

Роджерс с трудом приподнял сундук… и опустил его на землю.

— Не могу, — сказал он, — устал. — И на лице у него появилась робкая улыбка. — Я в самом деле не могу, я не притворяюсь.

— Бедняжка! — сказал сочувственно отец Франциск.

Он подошел к мистеру Роджерсу, наклонился, обхватил толстыми, крепкими руками сундук, поднатужился и поднял его высоко в воздух.

— Подставляйте спину, — сказал он и, когда Роджерс согнулся, опустил сундук ему на спину.

Роджерс пошатнулся, но удержал равновесие и поплелся, еле переставляя ноги, к машинам.

— А теперь вы, детки, — сказал отец Франциск.

Он одной рукой обхватил Ко Ко, другой — Бригитту и без труда понес их к черному входу в развалины.

Пока его не было, Игорь обернулся к Джонни:

— Ты молодец! Сейчас придут наши и им покажут.

— Я боюсь за папу, — сказал он. — Папу могут убить или посадить в тюрьму.

Игорь ничего не ответил. Ему совсем не было жалко мистера Роджерса с его улыбочками и разными голосами.

— Он очень несчастный, — сказал Джонни, — и я плохо поступил, оставив его.

— Вы это про кого? — спросил вернувшийся отец Франциск. — Неужели вы пожалели своего отца? Зряшное занятие. Ваш отец недостоин жалости. Он слишком любит деньги, но совсем не приспособлен к тому, чтобы иметь их много. Он жадный и неумный человек.

Говоря так, отец Франциск перенес ребят в развалины и опустил их на плиты пола. Пол был грязный, заваленный листьями, трухой и свежей землей, выброшенной из провала в середине комнаты. В развалинах было полутемно, потому что дыру в крыше давным-давно затянули лианы и в трещинах стен выросли кусты, корни которых свисали сверху, как сталагмиты в пещере. Здесь было куда прохладнее, чем снаружи.

Отец Франциск свалил ребят на пол, будто это были не люди, а мешки с картошкой. Потом осмотрелся, привыкая к полутьме, и спросил Джонни:

— Где лопата?

— Не знаю, — ответил тот.

— Нет, ты знаешь, выродок! Или помочь тебе вспомнить?

— Она в углу.

— Правильно. Вот видишь, как хорошо постараться и вспомнить. Твой папочка копал прямо посередине. Мы же потратим еще две минуты на то, чтобы посмотреть, не осталось ли здесь другого сундука. Ведь мы и так рискуем, так почему бы не рискнуть основательнее, коли уж мы ввязались, к сожалению, в эту авантюру. Вот сейчас мы копнем здесь… Да, пожалуй, здесь…

Игорь думал, вот трепач, все говорит и говорит, будто зубы заговаривает. Как бы он не убил Ко Ко.

— Ко Ко! — позвал он.

Тот не откликнулся.

— Без разговорчиков, дети! — сказал отец Франциск. — Вы еще успеете наговориться за вашу долгую и счастливую жизнь. Причем на всякий случай я прошу учесть, что это я собственноручно отнес вас в это тихое, безопасное местечко и сберег вашу жизнь, которая могла так прискорбно оборваться в руках моего неразумного друга по имени Роджерс. Он такой неуравновешенный человек! Вы просто не представляете, до чего он неуравновешенный человек.

В проеме двери показалась тонкая фигура Роджерса.

— А, вот и вы! Как только помянешь черта, он уже тут как тут, — весело сказал отец Франциск. — В углу, как я успел заметить, стоит вторая лопата, берите ее и помогите мне копать. А тем временем расскажите, чем окончилось ваше долгое путешествие.

— Все в порядке, — сказал Роджерс, тяжело дыша. — Я бы хотел отдохнуть немного, меня ноги не держат.

— У вас будет еще масса возможностей отдохнуть. И в бирманской тюрьме в Инсейне, и на том свете. А сейчас я бы настойчиво рекомендовал вам все-таки взять лопату и чуть-чуть потрудиться.

— По дороге ездят машины, — сказал Роджерс, беря лопату.

— Нашли чем меня удивить! Копайте. На то и дорога, чтобы по ней ездили машины.

Отец Франциск копал быстро, сильно ударяя лопатой по слежавшейся земле, перемешанной с обломками кирпичей, упавших сверху, с сучьями и гравием. Он отбрасывал землю в сторону, и иногда комья ее больно ударяли Игоря и Бригитту, которые лежали ближе к яме.

— Берите левее, — командовал миссионер. — Если он тут, то должен лежать недалеко. А он где-то здесь. Если бы кто-нибудь побывал в развалинах раньше, то взял бы оба сундука. Не ленитесь. Сундук потащу я сам.

С минуту ничего не было слышно, кроме тяжелого дыхания мистера Роджерса и ударов лопат о камни. Вдруг издалека донесся резкий гудок. Еще один.

— Машина, — сказал Роджерс тихим-тихим, тоненьким голосом.

— Здесь много машин, — ответил Франциск, но тоже выпрямился и опустил лопату.

Гудки раздавались снова и снова.

— Это Миша! — крикнул Игорь, позабыв обо всем. — Это его машина. Это Миша гудит. Он здесь. Ми-и-ша!

— Молчать! — крикнул страшным голосом отец Франциск. — Пристрелю.

Но Игорь уже не слышал его, он кричал: «Ми-и-и-ша!» И Бригитта закричала тоже. Она кричала: «Миша!» — тонким, высоким, пронзительным голосом. «Ми-и-и-ша!» — так громко, что, казалось, лопнут перепонки. И Джонни тоже закричал. Непонятно было, кричит ли он или плачет, но он тоже кричал: «Ми-и-и-ша!».

Первым не выдержал мистер Роджерс. Он пнул ногой Игоря, зажал руками уши, выскочил из развалин и исчез. Отец Франциск выругался и бросился к ребятам. Он бил их ногами, ругал, уговаривал, дергал за волосы, старался заткнуть рты, метался, будто сошел с ума, потом тоже бросился к двери, налетел с размаху на косяк, отшатнулся и забухал ботинками по оврагу.

А ребята все кричали и кричали. Они уже не могли остановиться, и, наверно, прошло несколько минут, прежде чем замолчала Бригитта, потом Джонни с Игорем. И тут они поняли, что остались одни.

— Папа! — всхлипнул Джонни. — Что будет? Что будет?

В овраге стояла тишина. Не доносились гудки, смолкли шаги, и только пчела, заблудившаяся в развалинах, мерно жужжала среди лиан.

— А вдруг это был не Миша, — спросил Игорь, — и они вернутся?

5. Конец путешествия.

— Надо развязать руки, — сказала Бригитта.

— А как? Они крепко связаны.

— Найти бы какой-нибудь острый камень.

Игорь с трудом перевернулся на живот — никогда он не думал раньше, что так трудно перевернуться со связанными руками, — и постарался подползти к выходу. Он извивался, как змея, но дверь не приближалась. Только камни царапали живот…

— Ко Ко, — позвала Бригитта. — Ко Ко, ты жив?

Игорь замер. Как он мог забыть о товарище?

— Ко Ко, отзовись! — сказал он. И тут ему в самом деле стало страшно, страшнее, чем в лесу, страшнее, чем когда мистер Роджерс направил на него свой пистолет.

Но тут же Ко Ко, будто услышав их, тихо застонал и пробормотал что-то по-бирмански.

— Что он сказал? — спросил Игорь.

— Не знаю, — сказала Бригитта, — я не поняла.

— Он хочет пить, — сказал Джонни.

— Потерпи, сейчас наши придут, — сказал Игорь.

Но наши все не шли и не шли.

Трах! — послышалось от дороги. Трах!

— Стреляют, — сказал Джонни. — Стреляют!

Игорь еще отчаяннее пополз к дверям. Он отталкивался ногами от ускользающего пола, но им не за что было зацепиться. И рукам было очень больно.

— Слушайте! — прошептала Бригитта. — Шаги.

По оврагу кто-то бежал. И не один.

— Если это Роджерс с Франциском, притворимся мертвыми, — сказала Бригитта.

— Они догадаются.

— Игорь! — послышалось снаружи. — Игорь! Бригитта! Где вы?

— Евгений! — закричал Игорь. — Мы здесь! Мы не можем выйти!

— Бегу! — раздалось в ответ, и в тот же момент темная фигура заслонила белый четырехугольник входа.

Евгений остановился на секунду, приглядываясь к полутьме. Но тут же его оттеснили другие люди. Тут были и отец, и товарищ Данчев, и бирманские военные — в развалины набилось сразу человек десять.

— Гады! — сказал по-русски Глущенко, распутывая веревки на руках Игоря.

— Осторожнее с Ко Ко, — сказал Игорь, — он ранен. Его отец Франциск по голове пистолетом стукнул.

— Поднимайте его, — сказал знакомый голос. Ну конечно же, это майор Львин. — Где врач?

— Я здесь, — сказал другой военный. — Лучше я посмотрю его на свету.

— Ты можешь идти? — спросил отец, положив голову Игоря себе на колени, пока Евгений возился с веревкой.

— Конечно, — сказал Игорь. — Они ничего со мной не сделали. Это Миша гудел?

— Он самый.

— Я узнал его гудок. И мы закричали, а они испугались и убежали.

— Ну вот, а ему влетело от майора Львина. Он боялся, что мы их спугнем или они что-нибудь с вами натворят. Мы не знали, где поворот. Потом один старик подсказал. И он же сказал, что сюда уже три машины проехали.

— А мы ждем, ждем, а вас нет. Мы думали, что это они возвращаются.

Отец крепко прижал Игоря к себе, и они, обнявшись, вышли на свет. Это хорошо, что отец его обнял. Оказалось, что ноги совсем не держат Игоря.

Он увидел, что Данчев вынес на руках Бригитту, хотя она отмахивалась и повторяла, что с ней ничего не случилось.

— Я присяду, — сказал Игорь, — пока выяснится, что с Ко Ко. Он мой друг.

— Ну уж и натворили вы! — сказал Евгений.

Но отец строго посмотрел на него.

— Все в порядке, — сказал он. — Все хорошо закончилось.

— Как мама? — спросил Игорь.

— Ничего. Ничего. Там стоит машина с передатчиком, и майор Львин отправил одного из полицейских послать радиограмму в Рангун. Не волнуйся.

К Игорю подошел доктор.

— Ну а что у вас, молодой человек? — спросил он.

— Я совсем здоров, — сказал Игорь, — только устал.

Врач провел рукой по спине Игоря, и тот поморщился.

— У меня там оцарапано, — сказал он.

— Очень хорошо, — ответил врач. — Придется раздеться.

Тут началось самое неприятное. Врач совсем неделикатно мазал царапины и ссадины Игоря йодом и заклеивал пластырем.

Ко Ко, который пришел в себя, лежал с забинтованной головой на чьем-то плаще и улыбался, подмигивал, как будто хотел сказать: вот и тебе досталось.

— А где мой папа? — услышал Игорь голос Джонни.

Игорь подумал, что Джонни давно уже хотел спросить об этом, но боялся.

— Это сын мистера Роджерса, — сказал Игорь. — Он очень хороший. Он все время был за нас.

— Где мой папа? — повторил Джонни и заплакал. Он плакал громко, навзрыд, и майор Львин подошел к нему и положил ему на голову руку, но так ничего и не сказал.

— Я хочу к нему, — сказал Джонни.

— Не надо тебе, мальчик, — сказал Львин.

— Он мертвый, я знаю! Он мертвый, вы убили его!

— Это сделал другой человек, который был с ним.

— Отец Франциск? — удивился Игорь. — Но почему? Они же вместе.

— Они не вместе. Просто Франциск знал, куда поехал Роджерс, и захотел тоже поживиться. А когда они бежали, он решил не брать Роджерса с собой, он его не пускал в машину. Он думал, что ему одному будет легче скрыться. И когда Роджерс все-таки забрался в машину, он его застрелил.

— Папа! — кричал Джонни. — Я хочу видеть моего папу!

Врач наклонился над ним и заставил выпить что-то из баночки. Но Джонни все не успокаивался. Игорь подошел к нему и взял его за руку.

— Я во всем сам виноват. Мне надо было с самого начала сказать, и он бы никуда не поехал, это я виноват… — повторял Джонни.

Игорь крепко держал его за руку, и Джонни не вырывал руки. Всхлипывая, он шел рядом с Игорем. Двое солдат несли на плаще Ко Ко, а Бригитту, хоть она и возражала, нес на руках Данчев. Он так крепко прижимал дочь к себе, что казалось — не видел ее лет пятьдесят.

У поваленного дерева стояло много машин. И три машины, которые приехали раньше, и машина Миши, который, увидев ребят, сделал зверскую физиономию и сказал свое «карашо», и еще две машины военных с высокими антеннами над крышами, и машина из болгарского посольства.

За одной из машин, под кустами, лежал кто-то, покрытый полотном. Игорь догадался, что это мистер Роджерс, и больше старался в ту сторону не смотреть. Ему все равно не было жалко мистера Роджерса, ему было только очень жалко Джонни.

Джонни хотел подойти к отцу, но его отвел в сторону пожилой солдат в каске и с автоматом на груди. Врач тоже отошел вместе с ними. Джонни уже не бился, не плакал, а как будто оцепенел.

Отец Франциск сидел в военном джипе. Рядом с ним был автоматчик. Увидев ребят, Франциск поднял руки, скованные кандалами, и сказал:

— Вы же можете подтвердить, что я сделал все, чтобы сохранить вам жизнь. Я же не причинил вам вреда.

Солдат ему что-то строго сказал, и отец Франциск замолчал и отвернулся.

Сундук с серебром стоял на сиденье «Лендровера», и из него высовывался кубок, украшенный камнями.

— Поехали, — сказал майор Львин. — Сначала в Пром, в госпиталь, пусть ребят осмотрят. До Рангуна ехать далеко.

6. Разговор в музее.

Через три дня майор Львин заехал на своей машине за Игорем и его отцом. Он сказал, что отвезет их в музей. Мама уговорила майора привезти потом всех к Исаевым, чтобы она угостила их пельменями. Майор обещал приехать.

В кабинете директора музея уже сидели все, кто так недавно встретился у пагоды Трех Духов. Не было только Джонни, который заболел нервным расстройством, и его положили в военный госпиталь, и, конечно, не было отца Франциска, который сидел в тюрьме и ждал суда.

Ко Ко еще не снял повязки, и вид у него был очень мужественный и веселый. Бригитта совсем не изменилась. Она не могла не улыбаться. Все время рот ее так и растягивался в улыбке.

Когда Игорь пришел, она достала из сумочки, настоящей дамской сумочки, только маленькой, три длинных толстых волоса и сказала:

— Это твоя доля. Тигровые усы.

Игорь вспомнил и сказал:

— Ты своей маме не говорила?

— Я хотела не говорить, но не смогла удержаться. А мой папа теперь тебя очень уважает, потому что ты храбрый.

Игорь посмотрел на Данчева, но тот не слышал слов Бригитты, потому что был занят разговором с директором. Они стояли около длинной скамьи у стены и рассматривали разложенные там драгоценности. На полу в углу было два сундука. Один, поменьше, с оторванной крышкой. Его Игорь уже видел. Другой сундук нашли уже потом, когда развалины раскопали солдаты. Сейчас сундуки были пустыми, потому что все вещи из них были переложены на скамью.

— Хочешь посмотреть? — спросила Бригитта. — Я здесь уже давно и все видела.

Игорь встал и подошел к скамье.

Хорошо, что отец Франциск так и не увидел того, что было во втором сундуке. Он с ума бы сошел от жадности. Там лежали не только серебряные, но и золотые вещи, и всякие украшения, и цепи, усыпанные драгоценными камнями, и чаши для бетеля, сделанные из золота, и даже золотые слитки, и множество других сверкающих и красивых вещей.

— Дело не в денежной ценности, — говорил директор музея Данчеву. — Для меня, например, да и для тех бирманцев, которые увидят эти вещи на специальной выставке, самыми дорогими вещами будут вот эти.

Директор поднял со скамьи небольшую статуэтку. Она была вырезана из зеленого полупрозрачного камня и изображала стоящую на коленях молодую женщину. Одна рука ее касалась пальцами земли, другая была прижата к щеке, будто женщина задумалась о чем-то своем. Она чуть-чуть улыбалась, но не весело, а грустно.

— Это королева Со, — сказал директор. — Статуэтке этой не меньше семисот лет, и по всему видно, что сделали ее бирманские мастера. Или вот эти золотые листы с выдавленными на них буквами. Им уже больше тысячи лет. На них записан буддийский канон…

— А как они попали в казну? — спросил Данчев.

— Видимо, они находились в пагоде Шведагон, и бирманцам удалось вывезти их перед тем, как они отступили из Рангуна.

— Я попросил бы всех присутствующих сесть, — сказал майор Львин, — и уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени. А заодно отведать чаю, который сварен по моему собственному рецепту.

Он подождал, пока все расселись, и собственноручно разлил в маленькие чашечки светлый душистый чай.

— Вкусный чай, — сказала Бригитта, — вы очень любезны.

Игорь даже поперхнулся от смеха. Она опять стала светской дамой! Вы только подумайте. Вот бы сюда ребят из школы. Они ждут не дождутся, когда Игорь с Бригиттой вернутся в класс и все расскажут. Жалко, что в первые дни доктор не разрешил им ходить в школу. Мишка Богданов уже, наверно, лопнул от зависти.

— Итак, я перехожу к делу, — сказал майор Львин. — И выступаю я сейчас как представитель бирманского правительства и поэтому прошу слушать меня внимательно. — Он улыбался при этом и хитро поглядывал на Игоря, будто они с ним знали какую-то тайну, которую больше никто не знал.

Игорь на всякий случай тоже хитро поглядел на майора Львина.

— Нами, вернее, нашими юными друзьями Бригиттой Данчевой, Игорем Исаевым и Маун Ко Ко найден и спасен для нашей страны драгоценный клад, известный в истории под именем казны генерала Бандулы. Стоимость его, по предварительным подсчетам, составляет около четырехсот тысяч джа. То есть это один из самых больших кладов, найденных за последние годы у нас в стране. Но стоимость казны Бандулы не укладывается в чисто денежные рамки, потому что он стоит во много раз больше как собрание произведений бирманского искусства и исторических предметов уникального значения.

Львин замолчал, отхлебнул чаю, обжегся, поморщился и продолжил:

— Правительство Бирманского Союза уполномочило меня выразить искреннюю признательность лицам, участвовавшим в поисках и спасении клада, и, учитывая, что они при этом проявили себя отважными и бескорыстными людьми, постановляет: несмотря на то что награды Бирманского Союза не вручаются несовершеннолетним, сделать исключение и наградить медалью Аун Сана Бригитту Данчеву, подданную Болгарской Народной Республики, Игоря Исаева, подданного Советского Союза, и Маун Ко Ко, бирманского гражданина. Медали будут вручены в соответствующей обстановке четвертого января следующего года, в День независимости Бирмы.

Львин посмотрел на сияющего Игоря, покачал укоризненно головой и, как бы желая снизить торжественный эффект, сказал коварно:

— От себя могу выразить надежду, что поступки этих молодых людей были обсуждены в кругу их семей и отважные молодые люди уже понесли соответствующее наказание за то, что убежали из дому, заставили всех волноваться и доставили неприятности своим родителям. Если бы я был членом правительства, я написал бы в указе, что к медали прилагается по хорошей бамбуковой палке для телесных наказаний.

— Но мы же очень спешили. Мы боялись, что нам не поверят.

— Я шучу, уважаемый Игорь Исаев. Не могу же я всерьез настаивать, чтобы какие-то самые обыкновенные родители наказывали таких исключительных детей.

Все засмеялись, а Игорь сказал:

— Ну уж, мы не исключительные.

— В заключение разрешите мне сказать еще об одном. По правилам, существующим в Бирме, нашедшему клад и передавшему его государству полагается часть стоимости этого клада. Поэтому каждый из троих участников поисков должен получить в государственном банке Бирмы двенадцать тысяч джа и может распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Вот это да! — сказал Ко Ко. — Мы купим новую машину. А то джип совсем развалился. И я буду учиться!

— Кстати, Маун Ко Ко, — сказал Львин, — с ремонтом вашей машины приходите ко мне осторожнее, там репортеры дежурят.

— Они и так у самых ворот стоят — даже не знаю, как в школу будем ездить, — сказал Игорь. — Хорошо, что Аппалсвами их отгоняет.

— Слава тоже имеет свои недостатки, — сказал Львин.

— Папа, можно, я скажу? — спросила Бригитта.

— А почему ты у меня спрашиваешь? — удивился Данчев.

— Ведь это мои собственные деньги? А ты мой папа. Я хочу, если можно, не брать их. А то получается, что мы за деньги ездили.

— Никто так не думает, — сказал директор музея.

— Но все равно, можно будет передать мои деньги K° Ко? Они ему нужнее, а мой папа и так получает от Болгарии.

— Вы можете поступать, как вам хочется, — сказал Львин. — Даже выложить ими дорожку к своему дому.

— Я не хочу чужих денег, — сказал Ко Ко.

— Но ведь без тебя мы никуда бы не попали, — сказал Игорь. — Я тоже хочу отдать свои деньги, но только Джонни. Ведь теперь у него нет отца, а он очень бедный, и ему надо учиться и хорошо питаться, и у него еще есть сестра, которую надо отдать замуж.

— Смотри, как он много знает! — сказал Львин. — Я должен добавить, что о Джонни мы побеспокоимся. Мы отлично понимаем, что он не виновен в преступлении своего отца. Никто не собирается его в чем бы то ни было укорять. Сейчас он находится в государственном госпитале, а потом будет ходить в школу, как и все дети, и ему будет выплачиваться пенсия до тех пор, пока он не окончит образование. Правда, пенсия небольшая, и, честно говоря, я вполне согласен с Игорем Исаевым. Лично я.

— Я тут имею право голоса? — спросил Исаев-старший.

— Конечно.

— Так я полностью согласен с сыном.

— Бригиттины деньги пускай тоже будут для Джонни, — сказал Ко Ко. — Мне и так хватит.

— Молчи ты! — сказала Бригитта сердито. — А то не буду с тобой дружить. Тебе же надо будет потом поступить в университет и приехать учиться к нам в Болгарию.

— Или в Советский Союз, — сказал Игорь. — У нас университет больше.

— Я еще налью чаю, — сказал Львин. — Ведь чай хороший, не правда ли, кавалеры медали?

— Хороший, — согласился Игорь. — Налейте, пожалуйста.

— Я вчера получил письмо из Ленинграда, — сказал Евгений. — Если вам интересно, я могу пересказать часть его, которая относится к матросу Исаеву.

— Что-нибудь новое? — спросил директор музея.

— Да. Так вот, мой друг пишет, что он поднял дела в Морском архиве и обнаружил, что в тысяча восемьсот двадцать втором году в Индийском океане находился в плавании фрегат «Крейсер» под командованием капитана Лазарева, того самого, что за два года до того открыл Антарктиду. В корабельном журнале экспедиции мой друг нашел запись о том, что во время бури погиб матрос. Дальше ему не составило труда обнаружить, откуда был вырезан листок с рассказом о буре и канонире Исаеве. Оказалось, это записки мичмана Завалишина, одного из спутников Лазарева, опубликованные в географическом журнале в тысяча восемьсот двадцать четвертом году. Впоследствии Завалишин был декабристом и был сослан в Сибирь. Кстати, в этой экспедиции участвовал и молодой офицер Нахимов, который через много лет, став адмиралом, прославился при защите Севастополя. Нахимов, как узнал мой друг, и командовал шлюпкой, которая пыталась найти и спасти матроса. А еще через два дня, зная, где и что искать, мой друг нашел в архивах запись допроса матроса Исаева, который прибыл в Петербург в середине тысяча восемьсот двадцать шестого года. Оказывается, матрос Исаев рассказал, что после одного из боев командующий бирманской армией генерал Бандула решил отпустить его домой, наградив за храбрость в бою и за то, что Исаев убил вражеского лазутчика. Бандула поручил ему везти тайный груз в столицу, но в пути конвой попал в засаду, устроенную англичанами, и был перебит, за исключением Исаева, который скрылся в кустах. Пока англичане преследовали бирманскую охрану, Исаеву удалось скинуть под откос сундуки с грузом и спрятать их в развалинах, известных под названием Дом трех разбойников. Он засыпал их землей и попытался добраться до ближайшей деревни, чтобы поднять тревогу, но по пути туда был схвачен англичанами и увезен обратно в Рангун.

— А я это знаю, — сказал Игорь. — У мистера Роджерса был дневник его прадедушки. Прадедушка и привел англичан. Наверно, этот дневник мистер Роджерс оставил дома, и его можно прочитать. Но мы с Джонни не успели его дочитать, и Джонни взял с меня слово, что я никому не скажу. Он боялся за своего отца. Вы извините меня, Евгений Александрович, что я вас тогда обманул. Я ведь дал слово.

— Ничего, — сказал Евгений, — я догадался, что тут что-то неладно, но думал, что у тебя есть веские основания молчать. Да, значит, Исаева привезли в Рангун и все время пытались узнать у него, где груз, но Исаев говорил англичанам, что груз был оставлен в деревне, не доезжая до пагоды Трех Духов, и сдан бирманским властям. Когда Исаев был в английском лагере, пришло известие, что погиб генерал Бандула. И вскоре было заключено перемирие. В плену Исаев встретил одного из бирманских офицеров, которого знал по армии, и передал ему секрет клада, но тот, верно, погиб, потому что, как мы знаем, клад так и не был найден. Исаева заставили поступить матросом на английский корабль, потому что много английских матросов умерло в Бирме. Он не возражал, потому что думал, что таким образом он приблизится к дому. Он только поставил условие, чтобы ему вернули меч, потому что меч — награда за храбрость. И англичане возвратили оружие. После долгих приключений Иван сбежал с английского корабля в Стамбуле и пробрался домой, на родину. Дальше в своих показаниях он рассказывает о Бирме, о ее народе, о правительстве и сообщает, что груз, который он вез, закопан в развалинах Дома трех разбойников. Вот и все.

— А почему он не написал в Бирму, почему не вернулся? — спросила Бригитта.

— В этом нет ничего удивительного. В те времена Бирма была так далека от России, будто была на другой планете. Корабли туда не ходили, поезда не ездили, самолеты не летали. Исаев, может, и хотел дать туда весточку, но вскоре после того, как он написал письмо домой, он простудился и умер в Петербурге. Его вещи, в том числе меч, переслали в Великий Устюг. Вот и вся история, которая так и осталась бы неразгаданной, если бы не целая цепь случайностей. Если бы не приехал в Бирму Исаев — потомок Исаева, если бы не увидел Игорь картину в доме старика-историка, если бы не поселился он рядом с Роджерсом, который тоже кое-что знал о казне и мечтал ее найти.

— Ну уж, какие это случайности, — возразил Исаев-старший. Он не хотел, чтобы случайности командовали его поступками. — Как только мы все узнали, то действовали без всяких случайностей.

— Ну хорошо, без случайностей, — согласился Глущенко.

— У меня есть еще один вопрос, — сказал майор Львин. — В кармане Роджерса мы обнаружили вот эту записку, вернее, план. Она написана, очевидно, на русском языке. Интересно, как она попала к нему? Может, она связана с тем, что Роджерсу удалось найти наконец место клада. Ведь что ни говорите, как ему это удалось, мы не знаем.

Майор Львин достал листок бумаги и разложил его на столе.

Игорь все понял с первого взгляда — это и была та записка, которую Роджерс вынул из ручки меча. На записке был нарисован грубый план: дорога, пагодка, квадратик — Дом трех разбойников — и несколько надписей: «Здесь лежитъ грузъ», «Пагода Трехъ Духовъ», «дорога на Промъ», «река Иравади».

— Удивительно! — сказал Евгений. — Это же план, по которому можно найти клад.

И Глущенко обернулся к Игорю.

Игорь понял, что погиб. Теперь у него наверняка отнимут медаль.

— Он не виноват, — сказала Бригитта, — мистер Роджерс его обманул. Он, честное слово, ни в чем не виноват.

— Может, сам расскажешь? — спросил Евгений.

— Расскажу, — сказал Игорь. — Он обещал, что мы с ним напишем научную статью, и тогда я пришел…

И Игорь, не поднимая глаз, рассказал историю с пропажей меча, рассказал о полой рукояти и о том, как план попал в руки Роджерса.

И ничего не случилось. Никто даже и слова упрека не сказал Игорю. Как будто всем приходилось не раз попадаться на такие удочки. Только когда уже все выходили из кабинета, чтобы ехать к Исаевым есть пельмени, отец совершенно серьезно, как взрослому, сказал Игорю:

— Все мы учимся на ошибках. Иногда это бывает даже полезно.

— Видно, Исаев перед смертью нарисовал этот план, — сказал Данчев.

Когда шли через зал, то директор подвел их к большому стенду. Посреди стенда висела картина. Высокий человек с желтыми волосами и с мечом в руках стоит среди бирманских пушек, а снизу на холм карабкаются солдаты в красных мундирах.

Под картиной висел меч в серебряных ножнах, меч генерала Бандулы.

Кир Булычев. Два билета в Индию.

1. ПИТОН ПРИПОЛЗАЕТ НОЧЬЮ.

За четыре дня до конца смены, когда все уже думали, что месяц обойдется без происшествий, в пионерском лагере «Огонек» случилось чрезвычайное происшествие.

После обеда пионеры второго отряда Юра Семенов и Олег Розов по прозвищу Розочка поймали на поляне за кухней кошку Лариску и хотели привязать к ее хвосту консервную банку с гвоздями и в таком виде выпустить кошку на эстраду, где репетировал хор. Идея принадлежала Розочке, а исполнял это черное дело Семенов. На вопли кошки из кустов выскочила пионерка третьего отряда Юля Грибкова и без предупреждения начала молотить Семенова по голове книжкой Дж. Даррелла «Зоопарк в моем багаже», в которой рассказывается, как надо охранять животных. Семенов решил не сдаваться и, как только опомнился, подбил Грибковой глаз и расквасил нос. К тому же Грибкова исцарапала ему правую щеку. Книжка тоже пострадала. Розочка был свидетелем, а потом стал разнимать врагов и тоже получил свою порцию синяков.

Вечером Юля Грибкова сидела на той же поляне со своим приятелем и одноклассником Фимой Королевым. Ужинать она не пошла, не хотелось. Она ждала, когда после кино соберутся вожатые у директора и ее выгонят из лагеря. Всем почему-то было интересно поглядеть на Юлю, девочки ругали Семенова и Розочку, а ребята смеялись.

— Твоя бабушка не переживет, — сказал Фима. — Она такая нервная.

Юля не ответила: и так было все ясно.

— Придется тебя спрятать у меня дома, — сказал Фима. — Мои все равно в отпуске. А если приедут, передадим тебя кому-нибудь еще из класса. И чего тебя потянуло в бой? Кошке от этой шутки ничего плохого.

— А нервы? — спросила Юля. — А унижение? Ведь нервные клетки не восстанавливаются.

— Какие нервы у кошки? — удивился Фима.

— Если звери не могут сказать, значит, с ними можно делать что вздумается?

— Странная ты, Юлька, — сказал Фима. — Иногда мне кажется, что ты животных любишь без всякого разбора. Ты бы и тигра пригрела. И скорпиона.

— Плохих зверей не бывает, — сказала Юлька. — Все равно что плохих младенцев. Потом уже люди воспитываются, превращаются в разных… А сначала все хорошие.

Юле не хотелось говорить с Фимой. Лучше бы он ушел. В самом деле положение у нее было трудным. Мать с отцом в отпуске, бабушка еле ходит… приедет Юля. «Ты почему раньше, времени?» — «А меня выгнали за драку!».

— Змеи, скорпионы, кошки и всякие гады… — задумчиво произнес Фима. — Я житель города и предпочитаю иметь дело с автобусами.

Сказав это, он поднял голову к небу и увидел в листве большого дерева, что росло у самого забора, что-то очень большое и серое, словно дерево обмотали толстым кабелем. Кабель заканчивался головой, и на Фиму смотрели черные глаза.

— Э, — сказал Фима и осторожно показал рукой на дерево. Что-то зашуршало, и серый кабель пропал.

— Ничего не вижу, — сказала Юлька.

— И не надо, — сказал Фима. — У меня от твоих разговоров в глазах галлюцинации.

Вечерело. Появились первые комары, кружили, вынюхивали. От леса потянуло запахом грибов — лето кончалось. По дорожке шла кошка Лариса, может, хотела сказать спасибо Юльке, но не дошла, а вдруг выгнула спину, шерсть торчком и зашипела, глядя на кусты. Потом повернулась и умчалась.

— Что-то там есть, — сказал Фима. — Кошки чуют.

— Пойду проверю, — сказала Юлька. — Чего сидеть ждать.

Ей тоже показалось, что в кустах у забора что-то таится, большое и незнакомое. Кусты густой стеной прикрывали забор и потому вожатые не догадывались, что в заборе есть удобная дырка, сквозь которую после отбоя можно убежать к реке.

Но стоило Юльке сделать два шага к кустам, как кусты покачнулись и замерли. Тихо.

Тут сзади раздался шум голосов, кончилось кино. Юлька мужественно вынесла все смешки и шутки. Вожатые и другие лагерные взрослые пошли в домик директора, где должны были обсуждать чрезвычайное происшествие. Юлька постояла немножко, потом отправилась в свой одноэтажный голубой дом, села на кровать и стала ждать, как решится ее судьба.

Она даже не знала, сколько прошло времени, — стемнело. С площадки неслась музыка, там танцевали. Кто-то забегал в палату, что-то спрашивал. Юлька пыталась было читать Даррелла, но ничего не получилось. Да и свет зажигать не хотелось.

Потом к окну простучали мелкие шаги. Юлька догадалась — Фима.

— Юлька, — сказал он. — Обсудили.

— Меня обсудили?

— Я под окном подслушивал. Окно открыто, все слышно.

— Ну и что? — Юлька старалась спросить так, чтобы в голосе не было страха.

— Они смеялись, — сказал Фима.

— Почему?

— Они сначала старались серьезно обсуждать, а потом смеялись. А Степаныч, физкультурник, все требовал, чтобы кошку привели как свидетеля. Понимаешь?

— Ничего не понимаю.

— Они решили тебя не выгонять. И Семенова тоже. И наша вожатая Рита очень ругала Семенова, а потом Семенов, который под окном со мной вместе стоял, крикнул, что он в порядке самообороны. А ты как дикая кошка.

— Ну, если он мне попадется… — начала Юлька.

— Тогда второй раз тебя не простят.

Вошли девочки с танцплощадки и начали громко разговаривать на глупые темы — о мальчишках. Фима убежал, чтобы его не увидели. А потом Юля легла в постель и притворилась, что спит.

На самом деле она не спала. Ей совершенно не хотелось спать. Постепенно угомонились соседи по палате, заснул весь лагерь, поднялась луна и осветила кровати. Зажужжал комар. Далеко-далеко загудел на реке пароход.

— Юля, — раздался тихий голос под окном. Тихий, как комариный звон.

Юля вскочила с кровати, хорошо, что та стояла у окна, и высунулась наружу. Никого на улице не было. Дорожки казались светлыми, почти белыми от лунного света, по небу бежали тонкие рваные облака, и вокруг стояла пустынная тишина.

— Кто здесь? — спросила Юля.

— Не бойся. Юля, — послышался голос из большого розового куста, который рос на перекрестке дорожек. — Мы не шутим. Нам надо поговорить с тобой, чтобы никто не видел.

— Покажись, — сказала Юля. — Ты кто?

— Ты испугаешься, — сказал голос.

— Меня уже ничем не испугаешь, — ответила Юля искренне. — Я боялась только, что меня из лагеря выгонят.

— Спасибо тебе, — ответил голос. — Тогда мне ничего не остается, как перед тобой появиться. И постарайся не падать в обморок от страха.

В обморок от страха Юля еще никогда не падала, но такое предупреждение может кого угодно испугать. Ведь Юля почти не сомневалась, что все это какая-то месть презренного Семенова.

И потому, когда куст начал раскачиваться и из-под него на серебряную дорожку стал вытягиваться длинный толстый шланг, разматываться, тянуться к домику третьего отряда, Юлька даже почувствовала некоторое облегчение. Что угодно, но это был не Семенов.

На дорожке лежал литой метров в пять длиной, с Юлькину ногу толщиной. Шея его сужалась к плоской широкой голове, длинный раздвоенный язык быстро высовывался изо рта и прятался вновь, неподвижные черные глаза смотрели в упор, как будто гипнотизировали. Питон прополз по дорожке несколько метров и свернулся кольцами под самым окном.

— С ума сойти, — прошептала Юлька, которая знала зоологию и сразу угадала при свете луны сетчатого питона, обитателя тропических стран. Странно, но ее в тот момент не столько удивило, что змея разговаривает, как то, что сетчатые питоны у нас ведь не водятся.

— И не говорите, — согласилась громадная змея. — Это совершенно исключено. Мы здесь не водимся.

Рот змеи открывался в такт словам, но все равно казалось, будто говорила не змея, а какая-то машинка внутри ее.

За Юлькиной спиной кто-то сказал сонным голосом:

— Ну скоро ты спать ляжешь?

Юлька решительно перемахнула через подоконник.

— Куда идти? — спросила она шепотом.

— За кухню, — ответил питон. — В кусты.

— Тогда быстрее, — сказала Юлька. — В любой момент может появиться собака или сторож.

Юлька на цыпочках побежала по дорожке, а питон пополз за ней, пришептывая на ходу:

— Ты что, не боишься? Совсем не боишься?

Юлька выбежала на поляну. Удивительно, но она и в самом деле не боялась. Ведь куда лучше говорящий питон, чем мстительный Семенов.

Неподалеку залаяла собака. Собака сторожа. Питон прибавил ходу, скользнул вперед и исчез в кустах.

— Сюда, — сказал он. — За мной, отважное существо. Отважное существо раздвинуло кусты — впереди был лаз в заборе, за ним сразу начинался лес. В лесу было темно и сыро — Юлька пожалела, что не оделась толком.

Змея исчезла.

— Где вы? — спросила Юлька.

Никакого ответа.

— Вы же сами просили, — сказала Юлька, и тут ей стало страшно.

В гробовой тишине спящего леса откуда-то справа послышалось зловещее бормотание, цоканье, словно проскакала лошадь. Потом знакомый голос питона произнес:

— Говори по-русски. Не пугай человека.

— Ты проверил? — раздался второй голос. — Она одна? Это не ловушка?

— Глупости, — сказал питон. — Нам сказочно повезло.

— Не уверен, не уверен, — ответил второй голос. — Я уже разуверился и в везенье, и в людях.

— Где вы, в конце концов? — сказала Юля. — Я скоро замерзну, а вы выясняете свои отношения.

— Сделай шаг вправо, — сказал питон. — Здесь светлее. Я хочу познакомить тебя с моим другом.

Юля послушно шагнула в сторону и оказалась на маленькой прогалине. Посреди нее лежал огромный тигр в плохо повязанном платке.

2. ЖЕРТВЫ КРУШЕНИЯ.

— Еще чего не хватало, — сказала Юлька, увидев тигра. — А если вас кто-нибудь увидит? Вы же можете кого угодно до смерти перепугать.

— Пока что все случается наоборот, — мрачно сказал тигр. Говорил он с трудом, у него был акцент, из-за чего не все слова были понятны.

— Садитесь, Юля, — сказал питон.

Юля обернулась и увидела, что питон сложился тугими кольцами, получилась высокая круглая подушка.

— Садитесь, не стесняйтесь, — сказал питон. — Земля сырая, а вы совсем раздеты.

Юлька послушалась и села на упругую прохладную подушку. Голова питона покачивалась у самого ее уха. Наступила пауза. Юлька смотрела на тигра, тигр лежал, положив голову на тяжелые лапы, и сердито смотрел на нее.

— Простите, — сказала девочка, обращаясь к тигру. — Вы бенгальский или уссурийский? Вообще-то вы производите впечатление бенгальского тигра, но сейчас плохое освещение…

— Я произвожу впечатление драной кошки, — сказал тигр.

— Что есть, то есть, — согласился питон. — Но нашей гостье хочется узнать о нас побольше, не так ли?

— Очень хочется, — сказала Юлька. — Ведь все это очень странно.

— Куда уж, — сказал питон. — На вашем месте я бы решил, что сплю. В общем, у нас случилось несчастье, и нам нужна помощь.

— Вы из зоопарка и потерялись? — предположила Юлька.

— Ни то, ни другое. Жизнь, как всегда, куда более драматична, — сказал питон, наклоняя голову так, чтобы заглянуть Юльке в глаза. — Мы прилетели на Землю позавчера.

— Прилетели? — спросил тигр, не раскрывая глаз. — Мы есть грохнулись, дрябнулись, фолились, дропнулись…

— Мой друг еще не совсем освоил ваш язык, — сказал питон. — И он несколько поврежден в голове. [

— Значит, вы из космоса? — удивилась Юлька. — И у вас все такие?

— Где у нас? — спросил питон.

— На вашей планете?

— Нет! Нас отправили в образе самых обыкновенных существ, чтобы не привлекать внимания, — сказал питон.

— Не привлекать внимания? Да это самый лучший способ привлечь внимание. И даже панику.

— Вот именно, — сказал тигр, потянулся, сел и широко зевнул, показав, какие у него страшные клыки.

— Я же говорю, что мы упали, — сказал питон. — Мы летели совсем не к вам. Мы летели туда, где наш вид не вызовет никакого подозрения. А именно в штат Майсор в Южной Индии, в сердце индийских джунглей.

— И не долетели?

— Ошибки случаются даже в такой развитой цивилизации, как наша, — печально произнес питон. — Нас специально готовили для этой экспедиции. Тщательно изучили все особенности Южной Индии, наши тела три года перестраивали. Мы должны были, с одной стороны, быть самыми обыкновенными, а с другой — достаточно сильными, чтобы на нас нельзя было невзначай наступить…

— Но если вас можно было переделать, то переделали бы в индусов, и проблем бы не было. Мы бы сказали, что вы учитесь в университете.

— Люди! — сказал тигр. — А документы? А вопросы? А проникновение в государственный заповедник?

— В самом деле — в глубине джунглей куда лучше быть тигром, чем человеком, — сказал питон. — Мы должны были выполнить нашу задачу, а через месяц за нами прилетит корабль, который дежурит сейчас за планетой… Как же ее зовут?

— Платон, — сказал тигр, — сколько раз тебя учить?

— За Плутоном, — сказала Юлька — Это очень далеко. Значит, вам месяц прятаться надо?

— Нам надо в Индию, — сказал тигр. — В джунгли. Ты ничего не понимаешь.

— С вами ничего не понять! — сказала Юлька. — Вы думаете, мне раньше приходилось на питонах сидеть или с тиграми разговаривать?

— О, не сердитесь, добрая девочка, — сказал питон. — Поймите моего друга. Он вчера заходил в один одинокий домик попросить помощи, а пожилая женщина, которая там живет, стала бить его по голове кочергой. Вы знаете такой прибор?

— Ой, извините! — сказала Юлька. — Я и не знала. Но вы ее очень испугали.

— Представляете весь ужас, — продолжал питон. — Наша капсула разбита, мы чудом уцелели. Наш корабль придет за нами через месяц и совсем в другую страну, показаться на улице мы не смеем, а мы должны выполнить наш долг в джунглях Майсора.

— Какой долг? — спросила Юлька.

— Сто лет назад там упал корабль, который перевозил в соседнюю звездную систему коллекцию национальных драгоценностей на галактическую выставку. Все эти сто лет наши ученые высчитывали его траекторию, и только лет пять назад удалось точно установить, что обломки корабля лежат в самом центре государственного майсорского заповедника. И если мы не выполним наш долг, то пойдут прахом надежды и труд тысяч наших соотечественников. — Питон тихо вздохнул и опустил плоскую голову.

— Тут я вам помочь не смогу, — сказала Юлька. — Индия далеко, и билеты для тигров туда не продают.

— Я же говорил, — сказал тигр. — Надежды нет.

— Погодите, — сказала Юлька. — Мы с вами еще не начали думать.

— Вот именно, — сказал питон. — Будем думать.

— Вы голодные? — спросила Юлька.

— Не беспокойтесь, — ответил питон. — В этом нет проблемы.

— Когда подохнем с голоду, то будет проблема, как снять с нас шкуры, — сказал тигр.

Питон снова вздохнул. Ему было неловко за своего коллегу.

— Уважаемая Юля, — сказал он. — Я должен сказать, что мой друг лишь кажется сварливым и сердитым. В действительности он знаменитый профессор и отважный исследователь.

— Уж прямо не знаю, — сказала Юлька. — Как вас накормить? Сколько вам мяса нужно!

— Мы не едим мяса, — мягко сказал питон. — Мы вообще очень сдержанны в своих потребностях. В этом отношении мы не будем вам обузой. Нам нужны кров и дружба.

— А почему вы позвали именно меня?

— Странно, — ответил тигр. — Кого еще? Молодого человека по имени Семенов, который мучает мелкого хищника?

— Мы просидели весь день в этих кустах, — сказал питон. — Мы наблюдали ваш лагерь, отыскивая именно такое, как вы, существо. Доверчивое, широкое, смелое, гордое, отзывчивое, энергичное…

Тигр, однако, сказал:

— И такое глупое, что пойдет ночью за незнакомым удавом в лес.

— Ах, Транкверри-транковерри, — грустно произнес удав. — Неудачная посадка лишила тебя твоих лучших качеств.

— Я всегда говорил правду, — ответил тигр. — А ты. Юля, поправь мне, пожалуйста, повязку.

Повязку оказалось поправить очень трудно, потому что она была сделана из наволочки, которую пришельцы сняли с чужой веревки; к тому же тигр все время ворчал и мешал работать. Поэтому Юлька вернулась в свой домик только через час. Правда, заснула как убитая.

3. ХИЩНИКИ СРЕДИ НАС!

Утром Юльку разбудил горн. Она никак не могла прогнать остатки сна — там все перепуталось. Так и не проснувшись еще, Юлька выбежала на зарядку. Снаружи было прохладно, низкие облака неслись, задевая за мачту с флагом. Юлька взглянула на лес, подступавший к лагерю, и поняла, что «ее прошедшее — не сон. Там, в лесу, может даже выглядывая оттуда в нетерпении, ее ждут инопланетные пришельцы.

— Я хочу познакомить тебя с моими новыми друзьями.

— Все ясно, — сказал Фима. — Ты нашла головастика и пригрела скорпиона.

— Ты почти угадал, — сказала Юлька.

Но докончить она не успела, потому что на дорожке показалась докторша, которая позвала Юльку на проверку ее синяков и царапин. Фима Королев хотел было подождать Юльку, а потом вспомнил, что хотел сделать лук и еще вчера присмотрел для этого за забором ровный и длинный ствол орешника. Но вчера у Фимы не было ножа, а сегодня он одолжил большой перочинный нож у одного парня из первого отряда и обещал вернуть его как можно скорей. Так что Фима не стал тратить времени даром и побежал к дыре в заборе, пролез в нее и быстро пошел по лесу. Вот тут должен быть нужный ореховый куст… Фима вынул из кармана нож, раскрыл его и сделал шаг вперед, оглядываясь, чтобы не пропустить куст.

И в этот момент прямо из-под ног у него вылетело что-то желтое, полосатое, огромное.

Трудно сказать, кто испугался больше — Фима Королев или переделанный в бенгальского тигра пришелец с трудным именем Транкверри-транковерри. Наверное, тигр, который решил, что Фима на него охотится, добежал до реки и там спрятался в камышах. А Фима перелетел через забор, пробежал, размахивая ножом, до столовой, вылетел на линейку и тут столкнулся с Юлькой, которая как раз вышла из медпункта.

— Ты куда убежал? — спросила Юлька. — Можно подумать, — сказала Юлька,

— что за тобой тигр гнался…

И она осеклась — шутка получилась слишком похожей на правду. Фима посмотрел на нее странными, совершенно круглыми вишневыми глазами, которые особенно выделялись на совершенно побелевшем лице, потом еще раз нервно оглянулся.

— А питон тебе не встретился? — спросила Юля.

— Кто?

— Питон. Метров шесть длиной.

Юлька говорила совершенно серьезно, и Фима понял, что она над ним издевается, презирает его, потому что ни один нормальный человек не будет говорить, что в окрестностях пионерского лагеря бродят тигры и бросаются на людей.

— Все ясно, — сказал Фима, спрятал нож в карман и повернулся, чтобы уйти навсегда. Он кипел от негодования и обиды. Вчера он еще был верным другом и ничем, ничем не заслужил такой обиды. — Все ясно, — повторил Фима.

— Там еще были слон и два крокодила.

И очень удивился, потому что вслед ему донеслись спокойные слова Юли:

— Слона и крокодилов там быть не может. Их всего двое. Тигр и питон.

— Ага, — ответил Фима. Потом прошел еще два шага. Потом остановился, посмотрел на Юльку и спросил: — Ты не шутишь, что ли?

— Шучу? Я сейчас к ним пойду. Поговорить надо, — ответила Юля.

— С кем?

— С тигром. И с питоном.

Юля Грибкова пошла к поляне, словно была уверена, что Королев пойдет за ней. Но он не шел, он стоял, крутил головой и никак не мог объединить в голове обыкновенность лагерной жизни и странные события и странные слова, которые ему пришлось услышать.

— Ты, надеюсь, не боишься? — спросила Юлька, подойдя к кустам у забора.

— Я? — ответил Фима, не двигаясь с места. — Кого?

— Тогда пошли, — сказала Юлька. И, не оглядываясь больше, исчезла в кустах. Но Фима не двинулся с места.

Он хотел бы двинуться, он считал своим долгом двинуться, чтобы остановить Юльку от безумного похода в лес, где на людей нападают тигры, но ноги отказались идти в лес, а голос отказался крикнуть вслед Юльке.

Пока Фима стоял и боролся со своими ногами, чтобы оторвать их от земли, сзади к нему подошли Семенов и его закадычный дружок Розочка. Вид у Семенова был сердитый, пластырь пересекал лицо, как у гвардейцев кардинала после поединка с д'Артаньяном. Семенову хотелось мести. Семенову надоело, что второй день все, включая малышей, его дразнят и смеются. Но не бить же Грибкову! И тут, когда Семенов весь во власти грозных дум шел по дорожке, он увидел трусливого толстяка Фиму Королева, Юлькиного друга.

— Где твоя Юлька? — спросил Семенов грозным голосом.

— А тебе чего? — спросил Фима и почувствовал, что его ноги уже могут двигаться и скорее всего в ту сторону, которая подальше от Семенова и его дружка Розочки.

— Да что с ним разговаривать, — сказал Розочка, снимая очки и протирая их. — Я тебе советую, Юра, как следует нажать на этого шпиона и предателя.

— А он предатель? — спросил Семенов, которого уже исключили из двух школ, и каждый мог бы понять, то он отличался силой, но не умом. Даже банку к кошкиному хвосту он не догадался бы привязать, если бы Розочка не рассказал, как это будет смешно.

— Разумеется, — сказал Розочка и снова надел очки. — Если он друг Грибковой, значит, он тебя предал.

Розочка знал, что надо сказать слово, к которому можно придраться. Теперь оно западет Семенову в голову.

— Ну, предатель! — зарычал Семенов и двинулся на Фиму.

И тут Фима понял, что Семенов его побьет, и бросился бежать к лесу, но не прямо к тому месту, куда пошла Юлька, а в сторону. Потому что даже в тяжелые моменты он помнил, что предавать друзей нельзя.

Семенов побежал за ним, а Розочка остался на месте, потому что увидел, что по дорожке идет физкультурник Степаныч. Розочка сразу присел на корточки и принялся нюхать незабудку.

— Куда это твой друг побежал? — спросил физкультурник.

Невинное, украшенное большими очками худенькое личико Розочки обратилось к физкультурнику.

— Биология, — сказал он тихо и вежливо. — Мы решили написать доклад о флоре и фауне нашего края. К началу учебного года. Вот я и изучаю растения.

— Ага, — сказал физкультурник. — А Семенов-то чего изучает с такой скоростью?

— Бабочек, — ответил Розочка. — Семенов побежал за капустницей редчайшей раскраски…

Если бы кто другой рассказал эту историю физкультурнику, Степаныч никогда бы не поверил, что Семенов будет носиться за капустницами, а потом писать доклад. Но Розочке он поверил, очень удивился, пожал плечами и пошел дальше. Когда он скрылся за углом здания. Розочка осторожно поднялся на ноги и, сжимая в кулаке незабудку, не спеша пошел в лес.

Тем временем Юлька все-таки разыскала питона. Питон выполз из-за поваленного ствола, повертел плоской головой и поздоровался с Юлькой.

— Что вы прячетесь? — спросила Юлька.

— Нас преследуют, — сказал питон. — Только что неизвестное лицо напало на нашего тигра с ножом в руке, и тот еле успел скрыться в камышах.

— Знаю уже, — сказала Юлька. — Это недоразумение. Скоро он придет, и я его с вами познакомлю. Он мой друг.

— Не знаю, не знаю, — вздохнул питон. — Транкверри-транковерри так травмирован…

— Как же вы собирались в Индии жить? — спросила питона Юлька. — А если там настоящие охотники вас бы нашли?

— Там заповедник, — ответил питон. — А здесь мы не под охраной закона.

— Может, сходим с вами в милицию? — спросила Юлька. — Расскажем все и попросим их помощи?

— Ни в коем случае, — возразил питон. — Никто не должен знать, что мы на Земле, — это нарушит основной Закон невмешательства.

Со стороны реки послышался страшный треск — будто сквозь лес проламывалось стадо взбесившихся буйволов. Юлька вскочила и метнулась к стволу — питон стрелой взлетел на дерево, которое наклонилось под его тяжестью.

На полянку вылетел только один Фима Королев. Ничего не видя перед собой, он бросился прямо к дереву, где стояла Юлька, врезался в нее, и тут же, не удержавшись, на голову Фиме упал пятиметровый питон.

Все трое упали на землю и целую минуту лежали неподвижно, пока не пришли в себя. Первой очнулась Юлька, поднялась и попыталась стащить с оглушенного Фимы оглушенного питона. Питон был вялым, податливым и тяжелым, как бесконечный диванный валик, а Фима вроде бы лишился чувств. По крайней мере, Юльке пришлось его как следует хлопнуть по щеке, чтобы он открыл глаза.

— Опять, — сказал он.

— Тебе плохо?

— Опять тигры, — сказал Фима.

— Вставай и рассказывай.

— Я не могу встать. У меня нервы не в порядке. На меня дерево упало.

— Это не дерево, а мой новый знакомый, — сказала Юля. — И я хочу, чтобы вы тоже познакомились…

4. ТРЕВОГА В ЛАГЕРЕ.

Фима осторожно скосил глаза в ту сторону, куда показывала Юлька, зажмурился и постарался встать, чтобы тихо уйти.

— Здравствуйте, — сказал питон. — Можете называть меня Кеном. В самом деле я только кажусь пресмыкающимся, а обычно преподаю исторические науки в высшем учебном заведении на моей далекой планете.

Фима пришел в себя минут через десять. Так как он не был биологом, ему оказалось труднее привыкнуть к странному виду пришельца. Зато Фима всегда интересовался проблемами космонавтики и надеялся со временем сам отправиться в космос. Поэтому когда он понял и поверил питону, то очень обрадовался.

— Контакт, — говорил он, расхаживая по полянке, — это вековая мечта человечества. Вместе с вами мы пойдем в космические дали. Скажите, на каком принципе работает ваш двигатель?

— Он, к сожалению, уже не работает. Он сломался.

— Починим, — сказал Фима.

— А мы его распылили, чтобы он случайно не попал к кому-нибудь в руки.

— Глупо, — сказал Фима. — Теперь будет трудно доказать, что вы настоящие пришельцы. Люди скорее поверят в говорящих удавов, чем в пришельца.

— Мы не собираемся доказывать, — в который раз повторил питон. — Нам надо в Индию, а потом обратно.

— Исключено, — сказал Фима. — Сначала вы встретитесь с нашими пионерами, расскажете о своих успехах, потом мы поедем в Академию наук и в Звездный городок…

Питон вздохнул, и Юлька понимала его — у пришельцев дело, задание. А Фимка требует совсем другого. Она хотела остановить излияния друга, но тут издалека донесся отчаянный крик.

— Что случилось? — испугался питон. — Неужели кто-то опять напал на моего друга? Опять его выследил в камышах.

Юлька первой побежала к реке. За ней, стараясь не отставать, Фима, сзади скользил питон. Вскоре они встретили космонавта Транкверри-транковерри, вид которого был несчастен. Повязка съехала на шею и болталась, как шарф у человека, бегущего за автобусом, к шерсти прилипли камышины и водоросли, а на ухе почему— то болтались очки Розочки.

— Я устал, — сказал тигр, глядя на Фиму. — Я устал от нападений, преследований и непонимания. Я сушу на берегу свою шкуру, а из леса выходят два молодых туземца, один кричит и кидает в меня камень, второй кидает даже свои очки…

В этот момент в лагере заиграл горн. Горн играл сбор.

— Странно, — сказала Юлька. — С чего бы это?

— Возможно, это тревога из-за нас, — сказал питон.

— Оставайтесь здесь, — быстро распорядилась Юлька. — Мы побежим в лагерь. Если опасность, предупредим.

Со всех сторон к линейке сбегались пионеры.

Рядом с горнистом стоял очень серьезный директор лагеря Арбузин и физкультурник Степаныч. За их спинами Юлька сразу угадала Семенова и Розочку.

Наконец на линейке наступило подобие порядка. Выяснилось, что все пионеры на месте. Директор с облегчением вздохнул и вытер платком пот со лба.

— Всем, — сказал он, — разойтись по домикам, вожатым быть с ними. Без моего разрешения ни одного человека с территории лагеря не выпускать.

— Что случилось? — раздались со всех сторон голоса.

Директор заколебался, не зная, говорить или нет. Он посмотрел на Степаныча, и Степаныч решил, что пора брать инициативу в свои руки.

— Слушай меня! — сказал он своим физкультурным голосом. — В окрестностях лагеря наблюдаются дикие хищники. Эти сведения мы должны проверить. Конечно, наверное, это ошибка.

— Нет, не ошибка! — сказал Розочка. — Где мои очки?

И тут из рядов третьего отряда раздался голос Юльки Грибковой:

— Держи свои очки, Розов. И не надо их терять, когда купаешься без разрешения.

— Я не понимаю, откуда у Грибковой мои очки, — сказал Розочка твердым голосом отличника. — Очки я метнул в морду тигра, чтобы его остановить.

— А тигр их отдал Грибковой, — подсказал кто-то. И весь лагерь захохотал. Даже директор с облегчением улыбнулся.

— Вы вот не верите, а будут жертвы! — крикнул Розочка, когда все отсмеялись. Но никто его уже не слушал.

Юлька шепнула Фиме:

— Давай вернемся в лес.

— Погоди, — сказал Фима.

Он показал ей на директора и Степаныча, которые о чем-то тихо переговаривались. Потом директор кивнул головой и быстро пошел к себе в домик, а Степаныч физкультурным голосом объявил:

— Приказ директора остается в силе. До отмены его никто из лагеря не выходит.

И, не слушая возражений, Степаныч поспешил за директором. Юльке с Фимой удалось незамеченными отбежать в сторону и сквозь кусты добраться до директорского домика с задней стороны. Окно было открыто. Они прибежали вовремя и, прижавшись к стене, услышали, как директор говорит с кем-то по телефону.

— Конечно, — говорил директор. — Слух может быть ложным. Но я прошу проверить, нет ли случаев побега тигров из зоопарков или из цирка. У меня двести детей, и я не могу рисковать… Да, никого в лес не выпускаем… Да. Буду ждать.

Потом звякнула телефонная трубка, и директор сказал физкультурнику:

— Они сказали, чтобы мы не волновались, проверят. Пришлют сотрудника с собакой. Осмотрят лес.

5. УБЕЖИЩЕ ДЛЯ ПРИШЕЛЬЦЕВ.

Пришельцы послушно ждали. Тигр бродил по полянке, за ним волочился шарф, питон Кен обвил сосновый ствол, перекинул голову через нижний сук и раскачивал ею в глубокой думе.

— Вы уверены, что не хотите встречаться с милицией? — спросила Юлька, вбегая на полянку.

— Конечно, — ответил тигр. — А что, она приближается?

— Скоро приблизится, — сказал Фима Королев. От его прежней робости не осталось и следа — люди быстро ко всему привыкают.

— Что же случилось? — спросил питон, покачивая над ними плоской треугольной головой.

— Эти мучители кошек, — сказал Фима, — прибежали в лагерь и подняли тревогу. Мы с большим трудом убедили всех, что тигр им только померещился.

— Тогда зачем сюда придет милиция?

— Чтобы найти вас.

— Мы не можем встречаться с вашей уважаемой милицией, — сказал питон. — Этим мы нарушим законы Галактики и сорвем порученное нам дело.

— Надо вас эвакуировать, — сказала Юлька. — В надежное место. У меня идея. Сарай. На острове. Где раньше сено было.

Юлька имела в виду остров на реке, длинный и низкий, почти весь занятый лугом. Там, посередине, на небольшом холмике, стоял полуразрушенный сарай, кое-как скрытый кустарником. Со стороны лагеря остров отделялся от берега неширокой протокой.

К реке надо было выйти не у лагеря, а ниже, в полукилометре.

Они спешили, но шли осторожно — впереди Юлька, у нее хорошие глаза и быстрая реакция. В середине Фима с тигром, а питон замыкал шествие и смотрел, нет ли погони.

Юлька надеялась, что старая лодка с одним веслом, которая никому не принадлежала, стоит у этого берега. Дело в том, что некоторые ребята из лагеря и из деревни, что была еще ниже по реке, иногда забирались на остров, чтобы половить рыбы или искупаться. Но лодка, как назло, стояла, приткнувшись к траве по ту сторону.

— Придется плыть, — сказала Юлька.

— Я не уверен, что смогу это сделать, — сказал питон. — Я никогда не пробовал. Ведь я не водяная змея.

Фима промолчал — он плохо плавал, но не любил в этом признаваться. Юлька окинула взглядом эту странную сухопутную компанию. Времени терять было нельзя. Она скинула тапочки и блузку и, разбежавшись, прыгнула в воду — протока была глубокой и быстрой, со дна били ключи, и Юльке даже некогда было оглядываться, а то пронесет мимо острова. Она выбралась из воды на самой косе, побежала обратно к лодке. Осока резала ноги, мягкий ил чавкал под ногами и затягивал, так что, добежав до лодки, Юлька запыхалась, тем более что надо было еще вычерпать из лодки воду. Вычерпывая воду, Юлька посмотрела на тот берег. Удав лежал, свернувшись кольцами и высоко подняв голову, Фима зашел в воду по колени и сочувствовал ей, тигр нервно бродил по берегу, как по клетке.

Весло оказалось тяжелым, грести было трудно, лодка вертелась и не слушалась, но больше всего Юлька устала оттого, что надо было спешить. Наконец она добралась до места, и Фима подхватил лодку за нос, чтобы удержать. Потом, пока в нее переползал бесконечный питон, Фима поднял весло и крикнул Юльке:

— Оставайся здесь! Я их перевезу.

Юлька кивнула и стала помогать тигру перелезть через борт, но, оттолкнув уже лодку от берега, передумала и поплыла вслед. Лодка под грузом пришельцев опустилась настолько, что ее борта сровнялись с водой. К тому же Фима греб неровно и раскачивал лодку, а тигр так дрожал от волнения, что лодка трепетала. Юлька все время ждала, что лодка черпнет воды и опрокинется.

К счастью, этого не случилось.

Только у того берега Фима заметил, что Юлька приплыла тоже.

Пришельцы устроились в сарае на сене, им было удобно, но видно, что они волновались.

— Не беспокойтесь, — сказала Юлька. — Как стемнеет, мы вернемся и тогда что— нибудь придумаем.

Она выбежала снова из сарая, и тут ей в голову пришла еще одна мысль. Она с помощью Фимы перетащила лодку вдоль берега на ту, невидимую от лагеря, сторону островка. Потом они переплыли протоку. Юлька отдала Фиме ботинки, и они побежали к лагерю.

Горн звал на обед.

Когда они выходили из столовой, Юлька поймала чей-то внимательный взгляд. В стороне стоял Розочка и глядел ей на ноги.

Юлька только тут вспомнила, что ее ноги по колено измазаны засохшим илом.

Розочка загадочно улыбнулся.

6. МИЛИЦИЯ И ПРИШЕЛЬЦЫ.

Юльку мучили плохие предчувствия. Что-то подсказывало ей, что пришельцев надо спрятать в какое-то другое место. Ее предчувствия обострились, когда она увидела через час после обеда, как над лесом кружится желтый милицейский вертолет. А еще через час в лагерь въехал милицейский «газик», в котором были лейтенант и сержант с овчаркой.

Фима опять сумел подобраться к директорскому окну, чтобы подслушать. Лейтенант говорил директору, что к ним позвонил человек, живущий у самого шоссе. Он тоже видел тигра. А третий сигнал поступил от одной женщины, которая уверяла, что тигр ворвался к ней в дом и ей пришлось ударить его кочергой.

Когда лейтенант с директором вышли из домика, собаку и ее проводника тесным кольцом окружили ребята. Лейтенант спросил у ребят, не видел ли кто чего подозрительного возле лагеря, а потом отдельно поговорил с Розочкой и Семеновым. Розочка и Семенов были страшно горды тем, что дают настоящие показания настоящему лейтенанту, и пыжились, как жабы. Юлька с Фимой стояли в стороне. Юлька сказала Фиме:

— Теперь ты понимаешь, что пришельцев обязательно найдут?

— А может, так и надо? И потом разберутся.

Юлька смерила его уничтожающим взглядом и спросила:

— Разве мы не обещали помочь?

— Это ты обещала, — неосторожно возразил Фима.

Юлька отвернулась от него, но уйти не успела, потому что к ней шел лейтенант милиции, а рядом с ним Розочка. Розочка улыбался, и заходящее солнце отражалось в его очках.

— Ты будешь пионерка Грибкова? — спросил лейтенант. — Вот товарищ утверждает, что ты видела хищника, знаешь, где он скрывается, но по каким-то причинам не хочешь об этом сказать.

Юля высоко подняла брови.

— Почему? — спросила она.

— А в самом деле — почему? — обратился лейтенант к Розочке.

— У них свои дела, — сказал Розочка.

— Она психованная по части зверей, — поддержал Розочку Семенов. — Она на меня вчера из-за кошки напала, нанесла даже увечья.

— Увечья? — Лейтенант посмотрел на Семенова, но, кроме царапины на щеке, заклеенной пластырем, других увечий не нашел.

— Что же она, сумасшедшая, что ли? — громко спросил Фима Королев. — Я с ней в одном классе учусь, но не видел, чтобы она дружила с крокодилами.

— Отлично, — сказал лейтенант. — Спасибо за помощь. Сержант, бери Акбара, пошли. А ты, — он показал на Розочку, — если не боишься, пойдешь с нами, покажешь точно место, где видел зверя.

— Я тоже видел, — сказал быстро Семенов.

— Одного нам хватит, — сказал лейтенант. — Чем меньше народу будет по лесу ходить, тем лучше.

— Правильно, — сказал директор. — Я с вами пойду. Я не имею права отпускать своего пионера.

Лейтенант кивнул. Он понимал директора.

— Я согласен, — сказал тихий Розочка, — чтобы вместо меня пошел Семенов. Он лучше знает те места. Я был без очков,

— Спасибо, ты настоящий друг, — сказал храбрый, но глупый Семенов, который решил, что Розочка отказывается от похода ради него.

Розочка скромно наклонил голову. Фима фыркнул — он-то все понял. Розочка услышал и со злостью поглядел на Фиму и Юльку. И, глядя на ноги Юльки, сказал тихо, но так, чтобы слышал лейтенант:

— Я вам советую посмотреть на острове, где стоит старый сарай.

— Почему? — спросил лейтенант.

— Там… — Розочка на секунду задумался и продолжал как ни в чем не бывало: — Там вокруг острова особенная черная грязь, Я видел следы тигра, и в них была такая грязь.

Юлька поняла, что наблюдательный Розочка не зря смотрел на ее ноги, когда она вернулась с реки. У нее упало сердце.

— Поглядим, —сказал лейтенант. — Пошли, а то времени до заката почти не осталось.

— Что теперь? — спросил Фима, который понял, что положение осложнилось.

— Надо их предупредить, — сказала Юлька. — Оставайся здесь, я побежала. Задержи Стенаныча. Видишь, как он глазами водит, чтобы никто не сбежал.

И Юлька побежала к кухне, оттуда — к дыре в заборе.

Но, к сожалению, она недооценила Розочку.

Она уже готова была скрыться в кустах, как услышала сзади голос вожатой Риты:

— Грибкова! Юля! Остановись.

Юлька обернулась. Рита бежала к ней, а за ее спиной стоял, улыбаясь, Розочка.

— Неужели вы, взрослый человек, — сказала Юлька, глядя Рите в глаза, — всерьез верите в то, что у нас тут водятся тигры? А?

— Но ведь не в этом дело… — смутилась Рита.

— Грибкова хотела тигра предупредить, — сказал Розочка. — У них заговор.

— Ах, Розов, ну что за чепуху вы несете! — возмутилась Рита, но крепко взяла Юльку за руку и повлекла обратно к домику. Степаныч наблюдал за этой сценой и не ушел, пока вожатая с непослушной пионеркой не отошла от опасной зоны.

То, что всеобщее внимание было отвлечено на Юльку, дало возможность Фиме совершить отважный поступок. Он воспользовался моментом, когда все скрылись за углом кухни, и, пригибаясь, бросился к забору. Пролетел сквозь кусты, проскочил в лес — даже Розочка не заметил, как он ломился сквозь орешник…

Когда через час он вернулся в лагерь, то отыскал мрачную, готовую разреветься Юльку за эстрадой.

— Все погибло. А ты в такой момент где-то прячешься.

В другой ситуации Фима бы смертельно обиделся. Но сейчас чувствовал себя таким героем, что только улыбнулся, как улыбается настоящий охотник при виде мальчишки с рогаткой. — Я был там, — сказал он гордо. — Там!

— Как? Ты смог?

— Кто-то должен был это сделать.

— Тогда рассказывай скорее! Их поймали?

— Я вышел к берегу. Я всех обогнал. Они еще то место осматривали, где Семенов тигра пугнул. Я выбежал к реке и закричал, чтобы они прятались.

— А они?

— Они молчали.

— А потом? Может, они тебя не слышали?

— Наверно, услышали. Пока я бегал и кричал, слышу, идут с собакой. Я повыше забрался, наблюдал.

— Ну и что?

— Они берег осмотрели. Собака волновалась, даже хвост поджимала. Наше счастье, что собаки говорить не умеют.

— Хоть кто-нибудь из зверей должен не говорить, — заметила Юлька.

— В общем, они заподозрили. Но лодки у них не было.

— И вернулись обратно?

— Нет. Лейтенант вертолет вызвал. Я сам видел. Вертолет минут через пятнадцать прилетел, спустился у сарая, тут, я тебе скажу, я так переживал, что у меня чуть сердце из груди не выскочило.

— Дальше, дальше…

— Из вертолета вышли двое и побежали к сараю. Потом вышли и кричат: «Там никого нет!» А ты говоришь — не услышали.

Юлька нахмурилась.

— Куда же они могли деться?

— Я думаю, — сказал Фима, — что они улетели. Их нашли, подобрали, и они улетели. Так что мы можем спать спокойно… — Он подумал немного, вдруг опечалился и добавил: — А жаль, что никому не расскажешь. Ну кто нам поверит?

По ту сторону эстрады послышался шум. Голоса. Юлька с Фимой поднялись. Оказалось, что вернулась экспедиция. Когда они подошли поближе, то услыхали последние слова лейтенанта:

— Завтра с утра продолжим. Так что предупреждаю: осторожность и еще осторожность. Сержант с Акбаром остаются у вас.

— Ужином накормим, — сказал директор. — А следы на берегу были тигриные?

— Без всякого сомнения, — ответил лейтенант.

Тогда Юлька обернулась к Фиме и сказала ему тихо, но твердо:

— Готовься.

— К чему? — спросил Фима.

— К побегу из лагеря.

— Из лагеря? Зачем?

— Пойми, — сказала Юлька. — Им некуда деваться. Здесь даже настоящего леса нет. Мы должны их немедленно эвакуировать. Отвезем в Москву.

— Юлька, — сказал Фима. — Ты совершенно не думаешь о последствиях. Ты подумала о наших родителях, о школе, обо всем?..

— Мы позвоним из Москвы в лагерь, чтобы они не, волновались.

— Нет, я на эту авантюру не пойду, — сказал Фима.

Он не был окончательным трусом — все-таки только что в лес бегал. Просто мужчины, вопреки распространенному мнению, куда менее решительны, чем женщины.

— Сначала ты ужинаешь, — сказала Юлька, — потом берешь куртку, потом ждешь отбоя, потом складываешь свою постель так, чтобы казалось, что ты спишь, потом выходишь к дыре в заборе. И там мы встречаемся.

Сказав так, Юлька пошла в столовую и спокойно поужинала. Фима был потрясен. У него, несмотря на любовь хорошо покушать, кусок в рот не шел, а Юля ела. Потом встала из-за стола, собрала за собой посуду и вышла из столовой, ни на кого не глядя. Даже Розочка не смог заподозрить, что она что-то задумала.

А Фима остаток вечера метался по лагерю, несколько раз встречал Розочку и старался его обойти подальше, заглянул в кино, выскочил оттуда, потом на него напала сонливость, лотом он решил, что ни в коем случае убегать из лагеря не будет. Потом понял, что не может не убежать, потому что он первый мужчина на Земле, который встретился с настоящими пришельцами. В конце концов в половине одиннадцатого, после того, как сам директор заглянул в спальню и проверил, все ли пионеры спят, Фима поднялся, накинул куртку, проверил, есть ли в кармане три рубля, которые ему на всякий случай дала с собой мать и которые пока не понадобились, и наконец осторожно добрался до дыры в заборе. Юлька уже ждала его там и прошептала:

— Я в тебе почти не сомневалась.

7. ПУТЕШЕСТВИЕ В МОСКВУ.

Надвигался дождь. Даже воздух отсырел, и ночные запахи в лесу стали сильными и пряными. Лес ночью казался куда больше и дремучее, чем при дневном свете, и идти пришлось медленно, чтобы не напороться на сук и не споткнуться о корень.

Когда они вышли к реке, луна еще светила, но облака неслись совсем близко от нее, иногда совсем закрывая.

— Эй! — крикнула Юлька, подойдя к воде. — Это я, выходите!

— Ты что думаешь, они под землю от милиционеров прятались?

— Придется плыть, — сказала Юлька. Она разулась, попробовала воду. Вода была теплая, парная, так бывает перед дождем…

И вдруг Юлька услышала, как плещет весло.

Она посмотрела вверх по течению.

В дорожке лунного света плыла лодка. На корме сидел, свернувшись, огромный питон, а греб тигр, сидя по-человечески. И хоть Юлька отлично знала, что тигр — это не тигр, хоть она и страшно обрадовалась, что видит вновь пришельцев, от такого зрелища она рассмеялась и долго не могла остановиться.

Транкверри-транковерри лихо врезался носом лодки в берег, питон радостно покачал треугольной головой.

— Мы уж не надеялись вас еще раз увидеть! — сообщил он.

— Мы тоже, — сказал Фима.

— Как же вы смогли спрятаться? — спросила Юлька.

— Спасибо нашему другу, — ответил питон. — Он своими предупредительными криками насторожил нас, и мы уплыли с острова на лодке, так как остров стал для нас как тюрьма. Мы прятались на том берегу.

— Да, — сказал Фима, польщенный тем, что именно он спас пришельцев, — лучше бы вас сделали муравьями. Или кротами.

— И нас бы съел любой, кто хочет, — проворчал тигр.

Юлька сказала:

— Сначала пускай Фима перевезет на дальний берег тигра. А мы подождем здесь. Только скорее.

— Есть, капитан, — ответил Фима, который понял, что в лагерь вернуться уже не удастся.

Когда лодка с тигром и Фимой отплыла, Юлька сказала питону:

— Мы убежали из лагеря для того, чтобы перевезти вас в Москву.

— Мы благодарны вам, — сказал питон растроганно. — Вы не знали нас, вы изъявили чувство помощи, Я понятно говорю?

— Не обращайте внимания, — сказала Юлька. — А вот и Фима Скорее!

На том берегу реки они оставили лодку и прошли узкой дорожкой до шоссе. Было уже совсем поздно, редкие машины появлялись из-за дальнего поворота глазами огней и пролетали мимо. Тигр ежился, ему было холодно. Поднялся ветер.

— Останавливать будем грузовик, — сказала Юлька.

— Ясно, что не «Жигуленок», — съехидничал Фима.

Начал накрапывать дождь.

— Мы вам доверяем, — сказал питон, словно хотел убедить себя в этом.

— Нам нечего терять, — ответил тигр, который сидел в кювете, чтобы его случайно не осветило фарами.

При виде машины, идущей в сторону Москвы, Юлька поднимала руку, Фима стоял рядом и чуть сзади. И им повезло: рядом остановился грузовик. Фургон. И пустой. И шофер согласился довезти до Москвы. И согласился, чтобы Юлька ехала в кабине, а Фима в кузове. И даже сам не стал вылезать из кабины, пока Фима и звери устроились под брезентом, и всю дорогу до Москвы пел песни, и подвез их к самому дому, и даже денег не взял за то, что подвез, — бывает такое везение!

8. БАБУШКА, Я НЕ ОДНА!

Грузовик остановился у арки, ведущей во двор дома, где жила Юлька. Юлька не спешила выйти. Она очень долго благодарила шофера, пока не почувствовала, как машина вздрогнула освобождаясь от веса, — это выпрыгнули звери и Фима.

Фима спешил домой: он хотел спать. А Юльке предстояло встретиться с бабушкой.

Она поднялась на третий этаж. Звери шли тихо, стеснялись, понимали, что момент наступает ответственный, их тоже мучила неизвестность, Юлька позвонила в квартиру, сделав знак пришельцам, чтобы пока спрятались.

Бабушка долго не открывала.

— Юля?! Ты ведь должна была послезавтра приехать. Что случилось? Ты почему приехала?

— Погоди, бабушка, — сказала Юлька. — Я не одна. Со мной мои друзья. Им нужно переночевать. Только, пожалуйста, не пугайся и не сердись.

— Меня трудно испугать, — ответила бабушка. — Где же они? Вы что, сбежали из лагеря?

— Заходите, — сказала Юлька пришельцам.

Она отступила в сторону, чтобы пришельцам было легче войти в дверь.

Сначала вошел тигр. Он задержался в дверях, поклонился бабушке и сказал:

— Добрый вечер, извините за беспокойство.

Бабушка побледнела. Она стояла, опершись о палку, потому что еще зимой сломала ногу и нога никак не могла как следует срастись. Потом бабушка медленно оторвала палку от пола, словно хотела отогнать ею тигра, и тигр тут же поджал хвост, сделал шаг назад и печально произнес:

— Ну вот, опять! То кочерга, то палка!..

Юлька быстро сказала:

— Бабушка, Транкверри-транковерри совсем не тот, кем он тебе кажется. Он только внешне похож на тигра. Он прилетел к нам на Землю с другой планеты.

— Похож? — растерянно спросила бабушка. — А тебе обязательно его домой приводить?

— Совершенно обязательно. И ты должна нам помочь, потому что где же мне спрятать человека, похожего на тигра, если каждая бабушка вроде тебя сразу бросается на него с палкой?

— Юля, я ни на кого не кидаюсь, — ответила бабушка, — Но сегодня ты приводишь домой тигра, а завтра притащишь удава…

В квартиру вполз питон, и бабушке стоило большого труда не упасть в обморок.

— Только большая нужда заставили нас обратиться к вашей великодушной помощи, — сказал питон. — Вы разрешите войти в комнату, чтобы объяснить вам ситуацию?

— Да, пожалуйста, — сказала бабушка, — и постарайтесь рассказать все по порядку…

Они рассказали… А потом бабушка позвонила в пионерлагерь, чтобы там не волновались из-за того, что Юлька и Фима пропали, велела Юльке приготовить чай. Пришельцы из вежливости послушали бабушкины рассказы о прошлом. Потом космонавтам было предложено лечь слать в комнате Юлькиных родителей.

Питон сказал Юльке шепотом:

— Твоя бабушка — достойный представитель космического братства. Хотя я не представляю, как мы доберемся до Индии.

— Бабушка придумает, — ответила Юлька. — У нее богатый жизненный опыт.

9. СЕГОДНЯ И ЕЖЕДНЕВНО.

Утром Юлька бессовестно проспала. Когда вскочила, то подумала, что пропустила зарядку, потом увидела напротив знакомую картинку на стене и сразу все вспомнила. Прислушалась. Из бабушкиной комнаты доносились тихие голоса. Юлька на цыпочках добежала до двери и выглянула.

В бабушкиной комнате происходили чудеса. Тигр, сидя на полу, осторожно трогал своими лапищами больное бабушкино колено, а питон, склонив к бабушке плоскую голову, что-то бормотал на своем языке.

Увидев внучку, бабушка сказала:

— Не беспокойся, лишняя консультация не помешает. Ты же знаешь, что я совершенно разуверилась в нашей районной поликлинике. Пойди приготовь пока завтрак.

Юля поставила чайник и тут же вернулась в комнату. Скорость, с которой бабушка привыкала к тому, что у нее в доме живут инопланетяне, была удивительной. Юлька бабушку недооценивала.

— Убежден, что наш стимулянт вам не повредит, — сказал тигр. — Если вы, конечно, не возражаете.

— А что это вы делаете? — спросила Юлька.

— Очень просто, — сказал питон. — Когда нас перестроили в эти земные тела, то выдали аптечку. Мало ли что может случиться? Аптечка рассчитана именно на земных жителей. В ней есть средства от ожогов, от переломов и от насморка. Наш друг Транкверри-транковерри осмотрел Марию Михайловну и решил, что наше средство ей не помешает.

Тигр провел лапой по собственному брюху, и оказалось, что там у него есть карман, как у кенгуру, только закрытый на «молнию». Тигр запустил в карман лапу, достал оттуда тюбик, выжал немного желтого снадобья себе на ладонь и начал растирать больное колено.

— Горячо, — сказала бабушка.

— Это хорошо, — сказал питон.

Тигр кончил массаж, прикрыл бабушку пледом и отправился в ванную мыть лапы, как будто всю жизнь прожил в доме Грибковых.

— Юля! — сказала бабушка. — А теперь дай мне телефон и записную книжку.

Юля принесла все, даже не забыла про очки.

— Спасибо, — сказала бабушка. — Я буду звонить, а ты пока возьми деньги в шкатулке и отправляйся в магазин. Молока купишь четыре литра, пять десятков яиц, хлеба — восемь батонов… Мы не одни. У нас гости. И я сегодня с утра уже выяснила их вкусы. При всей их скромности они должны питаться… Иди!

На обратном пути, с трудом волоча сумки, Юлька встретила Фиму, который бродил возле ее дома, но не решался подняться в квартиру, потому что не знал, как прошла встреча бабушки с пришельцами. Фима помог Юльке втащить сумки наверх.

Бабушка еще не вставала. Юлька принесла ей кофе и спросила:

— Ты ничего не придумала?

— Не только думаю, но и делаю, — сказала бабушка.

Зазвонил телефон, и бабушка подняла трубку.

— Коля, ты? — Удивительно было, что бабушкины друзья называют ее Мусей, а она их Колями и Алешами. — Ну и что? Ясновы, говоришь? И в Москве? Хорошо. Я сама еще не хожу, но пошлю Юльку… Обязательно скажу зачем.

Бабушка положила трубку на рычаг.

— Ты в зоопарк звонила? — спросила Юлька.

— В зоопарке нет билетов в Индию, — ответила бабушка. — Я звонила в цирк. Теперь слушай внимательно, раз в жизни постарайся сделать так, как тебе говорят старшие. Сейчас ты едешь на Цветной бульвар. Там ты находишь дрессировщиков Ясновых. У них сейчас репетиция.

Бабушка говорила военным голосом — она редко его употребляла. Но во время войны бабушка была радисткой и даже прыгала с парашютом.

— Какая репетиция? — спросил Фима. — В цирке? Я сразу догадался. Эта мысль пришла ко мне еще ночью. «Где бывают тигры?», — подумал я. И ответил сам себе: «В цирке».

— И что? — спросила Юлька, которая еще ничего не поняла.

— Мы отдаем пришельцев в цирк, — сказала бабушка. — Они там поживут спокойно, поработают как дрессированные звери. По-моему, все может получиться. Но многое будет зависеть от тебя.

Бабушка уважала Юлькин ум и сообразительность и всегда старалась не давать больше советов, чем необходимо. Так что через полчаса Юлька и Фима были у старого цирка. Фима отыскал служебный вход, который никто не охранял, и они оказались в пропахших особым, цирковым запахом помещениях, пробрались к странно выглядевшей утренней рабочей арене как раз в тот момент, когда рабочие ставили металлические загородки. Фима спросил у одного из рабочих:

— Ясновы здесь работают?

Рабочий, ничуть не удивившийся присутствию за кулисами чужого мальчика, ответил:

— Для них ставим.

Задние ряды были совсем темными. Юлька с Фимой поднялись туда и стали смотреть сверху, как репетируют дрессировщики.

Сначала на арену вышел пожилой мужчина в тренировочном костюме и подал сигнал. По крытому проходу на арену бежали трусцой звери. Фима считал зверей:

— Львов четыре, не так много… ага, тигр и пантера…

В круглую клетку, где звери лениво рассаживались по тумбам, вошла молодая женщина, круглолицая и курносая. Она подходила к зверям и что-то им говорила.

— Ты знаешь, я сейчас больше волнуюсь, чем на представлении, — сказала Юлька.

— А ты не волнуйся, — услышала она голос сзади. Юлька обернулась. В следующем ряду сидел паренек лет двенадцати с таким же круглым и курносым лицом, как у дрессировщицы.

— Почему? — спросила Юлька осторожно.

— Верка зверей чувствует, — сказал парень. — Седьмым чувством. Отец говорит, что со временем отдаст ей номер.

— А ты Яснов? — спросила Юлька.

— Вот именно. А ты чего сюда пришла? Директорская знакомая?

— Ничего подобного, — вмешался Фима. — У нас есть тигр, и мы хотим его сюда отдать.

— Помолчи! — огрызнулась Юлька. Но было уже поздно.

— Тигр? — улыбнулся парнишка. — И где же он, в кармане у тебя? Врешь!

— Это я вру? — закричал Фима.

Старший Яснов сказал одному из ассистентов, который стоял снаружи, держа наготове шланг:

— Валерий, выгони детей из зала. Звери нервничают.

— Фима! — почти заплакала Юлька.

Валерий вывел Юльку и Фиму на улицу. Фима все еще продолжал ворчать:

— Он сам на меня напал! Он меня вывел из себя…

— Знаешь что, — сказала Юлька, — пойди куда-нибудь пообедай, отдохни. Видеть тебя не хочу. Эгоист. Для тебя важнее собственные переживания, а ради чего мы сюда пришли, ты забыл.

— Я ему правду сказал. Я хотел ему нашего тигра отдать…

— Уходи, — повторила Юлька, а сама повернулась и пошла в другую сторону. Потом оглянулась. Фима что-то раздумывал, потом достал из кармана свою заветную трешку и, видно, решил последовать Юлькиному совету. Когда Фима скрылся из глаз, Юлька вернулась к цирку.

Ждать пришлось долго. Два с лишним часа. Но Юлька — человек упрямый. Наконец из служебной двери выбежал младший Яснов. Юлька догнала его у киоска с мороженым на бульваре. Она подождала, пока он купил мороженое. Потом Яснов отошел к скамейке, сел, вытянул ноги и развернул обертку.

— Яснов, — сказала Юлька. — Не обижайся на моего друга. Он сказал правду. Только глупо сказал.

— При-вет! — удивился Яснов-младший. — Явление новое. А ты чего за мной ходишь?

— Хочу поговорить с тобой серьезно.

— Любопытно, — сказал Яснов. — Валяй.

— Ты фантастику любишь?

— Люблю. Ты только побыстрее говори, а то мне на репетицию пора возвращаться.

И Юлька все рассказала будущему дрессировщику. И дрессировщик Яснов Семен Семенович решил поверить Юльке, потому что ему было очень интересно. И еще через час они вошли в Юлькину квартиру.

Дверь им открыл тигр. За спиной тигра стояла бабушка без палки и держала в обеих руках по тарелке. Бабушка не удивилась гостям, а сказала:

— Всегда приходится за мужчинами посуду мыть.

Яснов в квартиру не входил. Он смотрел на тигра. Тигр смотрел на него. Юлька смотрела на бабушку. Первой заговорила Юлька.

— Где твоя палка? — спросила она.

— Зачем мне палка? — спросила бабушка. Потом посмотрела на удивленное курносое лицо Яснова и добавила:

— Вы, очевидно, из цирка? Заходите. Мы не кусаемся.

Тигр тоже изобразил на морде что-то вроде улыбки и сказал:

— Не кусаемся.

Тогда Яснов окончательно поверил в то, что бывают чудеса и пришельцы, и растерянно сказал тигру:

— Здравствуйте.

10. ПРЕМЬЕРА.

— Верочка, ты сошла с ума, — твердо заявил Семен Семенович Яснов-старший. — Мы уезжаем в Индию на гастроли, а ты предлагаешь взять в номер непроверенного зверя.

— Он работал. Я же тебе говорю, что он работал, — настаивала Верочка Яснова.

— Он работает изумительно, — сказал Семен Яснов-младший. — Я беру его под свою ответственность.

— Это удивительно умный зверь, — подтвердила бабушка. — Я его рекомендую.

— Нет, — сказал Яснов окончательно и вышел из комнаты.

— Жаль, если все сорвется на этом этапе, — вздохнула бабушка, подходя к окну. Ходила она легко, сама не уставала удивляться. — Меня так и подмывало ему сказать, что тигр разбирается в медицине лучше, чем наши врачи.

— Тогда бы он вызвал «Скорую помощь», — сказала Верочка. — Наш папа консерватор. Он не верит в медицинские познания тигров.

— Может, подменим? — спросила Юлька.

— Отец узнает, — сказал Яснов-младший. — Он всех зверей в лицо помнит. Скандал получится — весь цирк разлетится.

Такой разговор происходил в комнате цирковой гостиницы. Казалось бы, все наладилось. Бабушкина информация была правильной — Ясновы уезжали на гастроли в Индию. Вера и Сема, познакомившись с пришельцами, стали их горячими сторонниками, даже уважаемый Транкверри-транковерри после часового спора и скандала согласился выступить на арене, изображая самого обыкновенного способного дрессированного зверя. И вдруг неодолимое препятствие со стороны Яснова-старшего.

— Ну что же, — сказал тогда Яснов-младший. — Я иду на преступление. Дам Акбару снотворное.

— Чепуха, — возразила Вера, но не очень уверенно. — Чепуха…

— Вы хотите прямо сегодня? — спросила бабушка.

— Завтра будет поздно, — ответила Верочка. — Через два дня мы выезжаем в Одессу, к пароходу. Если сегодня отец не примет нашего тигра, другого шанса не будет.

— Понимаю, — сказала Юлька. — Я читала об этом в биографии какого-то артиста. Ему все не давали роли, не давали, пока не заболел самый главный артист. Тогда режиссер спросил; «Кто знает роль?» И наш герой ответил: «Я знаю!» И прославился в один день.

— А как же с питоном? — спросила бабушка.

— Я с ним говорила, — ответила Верочка. — Он согласен ехать в Индию в ящике. В багаже. В случае чего скажем, что это реквизит.

— Значит, начинаем операцию «Тигр», — сказала Юлька. — Кто что в ней будет делать?

— Я устраиваю Акбару выходной день, — сказал Сема.

— Я достаю в цирке клетку и фургон, чтобы привезти нашего тигра, — сказала Вера.

— Я беру на себя директора цирка, — сказала бабушка. — Коля когда-то был женихом моей покойной сестры.

— А я буду уговаривать Транкверри-транковерри, — сказала Юлька. — Я представляю, как он оскорбится, если узнает, что ему надо проехать через весь город в клетке.

На этом военный совет закончился, и его участники разъехались.

К началу вечернего представления операция была проведена. Сема Яснов дал тигру Акбару снотворного. Тот лег на пол клетки и отказался от всякого общения с человечеством. Верочка Яснова не только приехала за пришельцем с фургоном, но и успела по дороге в цирк провести с Транкверри-транковерри воспитательную беседу и объяснить ему, что надо будет делать на арене. Юлька ехала в фургоне вместе с ними и все время напоминала взволнованному пришельцу, что от его поведения зависит судьба межзвездной экспедиции. Бабушка приехала в цирк заранее и уселась в директорской ложе, чтобы подбодрить пришельца, если будет нужно.

Один Яснов-старший ничего не знал. Он допоздна оформлял документы на выезд всей группы и поэтому приехал перед самым началом представления. Он не очень беспокоился, потому что привык доверять старшей дочери.

И вот началось второе отделение.

Заиграл оркестр, за круглую решетку, которой была окружена арена, упали лучи прожектора, и зрители захлопали в ладоши. Юлька сидела во втором ряду рядом с Фимой, которого она простила.

Затем в освещенный круг вышел Яснов-старший в черном костюме и рядом с ним возникла тоненькая курносая Верочка в сверкающем платье.

Сема был там, за кулисами. Он вместе с ассистентами выпускал животных.

Оркестр замолк. Стало очень тихо. И в этой тишине по крытому проходу из-за кулис на арену выбежали один за другим четыре льва, потом черная пантера, а потом, после короткой паузы, вышел тигр.

Вдруг все звери насторожились. Они почувствовали чужака. Пантера даже прижалась к полу и начала бить по земле кончиком хвоста.

И тут Транкверри-транковерри, вспомнив инструкции Верочки, разинул свою огромную пасть, показал пантере клыки и так шумно и страшно зевнул, что пантера сама бросилась на тумбу, как побитая кошка.

Тигр посмотрел, склонив голову, на Яснова. Яснов на тигра. Юлька отлично видела, как дрогнули губы дрессировщика. Он еще не понял, в чем дело, но уже сообразил, что происходит что-то неладное.

Но тигр закрыл пасть, вежливо наклонил голову, здороваясь с Ясновым, и прошел на свободную тумбу. Прыгнул на нее и сел, поглядывая на Верочку.

— Молодец! — воскликнула, не сдержавшись, молодая дрессировщица и при этом развела руки в стороны, как бы представляя зверей зрителям.

Грянули аплодисменты. Хмурый Яснов тоже поклонился — он был на работе. И Юлька поняла, что номер уже не будет отменен. Теперь все будет зависеть от того, как пришелец справится со своей ролью. Юлька поглядела в сторону директорской ложи. Там сидел седой директор, рядом с ним бабушка, которая напряженно улыбалась.

Верочка взяла в руку большой обруч и подняла его. Старший Яснов не отрывал взгляда от подложного тигра. Он и сердился на дочь, потому что понял, как его провели, и, разумеется, боялся за нее. Хоть его и уверяли все битый час, что новый тигр опытный, мирный и разумный, все равно любой дрессировщик знает, что дикий зверь остается диким зверем и никогда нельзя ему до конца доверять. Звери, как и положено, один за другим прыгнули через обруч. Последним должен был прыгать Транкверри-транковерри. Он спрыгнул с тумбы, подошел к обручу и остановился. Отрицательно покачал головой. Видно, ему это занятие не понравилось.

— Ну пожалуйста, — сказала Верочка. — Я вас прошу.

В зале некоторые услышали эти слова и засмеялись.

Тигр неохотно прыгнул, задел ногами обруч и вышиб его из руки Верочки. В зале ахнули. Тигр оглянулся, увидел, в чем дело, и тут, к изумлению всех, включая львов, легко изогнувшись, дотянулся мордой до лежавшего на земле обруча и, подняв, подал Верочке.

Зал разразился аплодисментами, потому что зрители поняли, что это отработанный трюк.

Яснов удивился — он такого еще никогда не видел. Даже директор цирка — Юлька это заметила — хлопал в ладоши.

Аттракцион уже подходил к концу, и зрители ждали, что же еще сделает этот великолепный тигр И вот когда остальные хищники расселись вновь по тумбам, чтобы выслушать заслуженные аплодисменты и разойтись, тигр вдруг большим прыжком взлетел над тумбой так высоко, что все ахнули, и опустился посреди манежа. Даже Яснов отпрянул в сторону Но тигр не дал никому опомниться. Он еще раз подпрыгнул и сделал в воздухе сальто. Никто еще не видел, чтобы тигр делал сальто.

— Молодец! — крикнул от прохода Сема Яснов.

Тогда тигр встал на передние лапы и, как умеют это делать дрессированные кошки, прошелся на передних по кругу. Когда он проходил мимо Яснова-старшего, он подмигнул дрессировщику. И Яснов не удержался — подмигнул в ответ, хотя потом никак не мог понять, зачем он это сделал.

Потом тигр направился к Верочке, и она протянула ему навстречу руки Юлька поняла, что они об этом договорились еще в фургоне.

Верочка прыгнула вперед, встала на руках на спине тигра, и тот пронес ее так вокруг арены. Затем Верочка на руках перешла тигру на голову, и он встал на задние лапы. Всем казалось, что губы тигра двигаются и он что-то говорит. Но если он даже и говорил, то ничего не было слышно за громкими овациями.

11. ПИСЬМА ИЗ ИНДИИ.

Первое письмо от Семы Яснова Юлька получила на второй день занятий в школе и принесла его в школу, чтобы его мог прочесть Фима.

«Дорогая Юля! — писал будущий дрессировщик. — Мы благополучно доехали до Одессы. Пароход большой, хороший. Тигр очень волнуется, не скучно ли питону в ящике. Я за питоном ухаживал, хотя он может не есть хоть три месяца. Но я иногда устраивал им свидания, и они обсуждали научные проблемы на своем языке. А Вера следила, чтобы их никто не увидел. Тигр Акбар давно проснулся, но они с пришельцем не дружат. Отец все еще не доверяет нам с Верой, ждет какого-нибудь подвоха. Но мы не можем ему все рассказать, пока не доедем до Индии. А так как мы раньше всегда все отцу рассказывали, то ситуация неприятная. Транки часто ворчит, что не хочет выступать, и все рвется поговорить с отцом, чтобы он обращался с ним как с профессором, а не как с тигром. Но я надеюсь, что он не проговорится. Сейчас спешу, скоро отплываем. Привет бабушке. Твой Семен Яснов».

— А я вчера Розочку встретил, — сказал Фима. — Он говорит, что в лагере большая суматоха была, когда мы пропали. Хорошо, что бабушка твоя сразу позвонила. А потом весь следующий день тигров искали и не нашли.

Следующее письмо пришло уже из города Бомбея. Через месяц. Там было написано, что они выступают каждый день и Транки ведет себя достойно, уже привык выступать, и это ему даже нравится.

Он прирожденный актер, Яснов-старший к нему привык, и жаль будет расставаться. Скоро труппа едет в Мадрас, там тоже гастроли.

Потом прошло еще десять дней Ожидание было невыносимым. Даже бабушка стала плохо спать. К счастью. Вера Яснова догадалась прислать в Москву телеграмму:

«РАССТАЛИСЬ С ДРУЗЬЯМИ ВСЕ В ПОРЯДКЕ ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ ВЕРА».

С этой телеграммой Юлька помчалась вечером к Фиме, и Фимины родители никак не могли понять, почему Юля с их сыном так радуются.

А потом пришли сразу два послания. Первое от Семы:

«Дорогая Юля! Спешу тебе рассказать, как все было. Мы приехали в штат Майсор и выступали в городе того же названия. Это было самым близким местом к тому заповеднику — ты понимаешь. Выступали мы в шапито, звери жили в фургонах, а мы в гостинице. Хорошо, что цирк был на окраине города Операцию мы провели ночью. Перед этим Транки выступал так, что жители того города на всю жизнь запомнят. Мы тоже. После представления мы выпустили друзей, и они побежали в лес, чтобы добраться до безопасных мест до рассвета. На прощание тигр плакал. Очень просил передать тебе привет. Больше мы их не видели. Отец был расстроен. Но мы ему все рассказали. Не знаю, поверил он нам или чет, но объявление о пропаже тигра сделал. Что ему оставалось? Еще вчера у нас было два тигра, а стал один. Сама понимаешь, тигра не нашли. Они обещали нам как-нибудь сообщить о себе. Но не сказали как. Будем ждать. Скоро приедем. Вера грустит. Семен».

Второе послание пришло в тот же день.

В дверь позвонил почтальон и попросил расписаться за заказную бандероль. Без обратного адреса Когда бандероль развернули, то в ней оказались фотографии — тигра и питона. На оборотных сторонах были надписи На одной фотографии: «Дорогой Юле с благодарностью от ее назойливых гостей» На другой: «Дорогому Фиме…» На третьей «Дорогой Марии Михайловне…» И так далее — там были фотографии и для всей семьи Ясновых. И еще тюбик с растиранием для бабушкиной ноги.

Бабушка, которая отлично умеет разузнавать все, что ей нужно, с помощью телефона, по штампу на обертке бандероли узнала номер почтового отделения, из которого бандероль была отправлена. Почтовое отделение находилось в одной небольшой деревне в Костромской области. Бабушка дозвонилась туда по междугородному телефону и спросила, кто послал бандероль. Там какая-то женщина ответила, что это загадочная история. В ту ночь, когда над деревней пролетел метеор, кто-то оставил бандероль на пороге почтового отделения, положил сверху пять рублей и прижал камнем. Так что на почте наклеили марки и послали пакет в Москву. И еще на почте осталось три с лишним рубля сдачи, и там очень хотели узнать, что с этими деньгами делать.

Бабушка не ответила, что делать, зато спросила, что за метеор пролетал над деревней. Очень яркий, ответила женщина, и даже круг сделал над деревней. Только это было ночью, и почти никто не видел, а кто видел, тому не очень поверили. Бабушка поблагодарила почтальоншу и повесила трубку.

Юлька окантовала портреты своих друзей и повесила их над кроватью. Бабушке положила фотографии в свой альбом, а Фима до сих пор таскает их с собой, скоро они у него совсем изомнутся.

И все они верят, что как-нибудь гости прилетят снова, уже в более обыкновенном облике. Ну хотя бы в виде кошки и верблюда.

Все бывает…

Кир Булычев. Геркулес и Гидра.

1.

На южном берегу Азовского моря воды мало, и удобств для отдыхающих нет, Иначе бы давно застроили эти места пансионатами и санаториями. Может быть кому-то это бы понравилось, а я рад, что наши места довольно пустынны. Если мне очень захочется цивилизованной жизни, я всегда смогу сесть в автобус и доехать до Керчи, или до Симферополя. Это не значит, что я нелюдимый анахорет, прячусь от человечества. Просто не люблю толкотни. После десятилетки я пойду в мореходку. А может быть в университет, на исторический. То есть еще в прошлом году я был убежден, что пойду в мореходку, а этой весной к нам, на мыс Диамант, в километре от поселка, приехала экспедиция профессора Манина и круто изменила мою жизнь. Кстати, это относится не только ко мне, но и к Макару Семенцову из моего класса. Он вообще не хотел идти в институт. У него масса концепций. Одна из концепций относится к паразитизму. И звучит так: если ты имеешь возможность отрабатывать долг обществу, начинай это делать как можно скорей. Впрочем, у Макара есть жизненные обстоятельства. Если у меня мать бухгалтер в совхозе, сестра уже работает телефонисткой и отец присылает деньги, то у него только отец, инвалид, почти слепой. Отец-одиночка, редкий случай. И лет с десяти Макар тянет на себе все хозяйство.

Я рад, что у нас здесь вольно. Можно пройти десять километров по степи и не встретить ни одной души. За соленым озером подняться на высокий пологий холм, где остались каменные плиты древнего татарского кладбища, потом узкой лощиной, где растет несколько старых тополей, добраться до заброшенной армянской часовни, за которой кусок обвалившейся стены. Наши археологи ездили к этой часовне и так и не столковались, кто строил стену. Манин думает, что она осталась от генуэзцев, а Борис уверен, что ее построили готы. Удивительный у нас край. Кто только здесь не жил. Наш поселок Ключи тоже старый. Говорят, что его основали при Екатерине, то есть в восемнадцатом веке, когда Крым присоединили к России и поселили тут солдат-инвалидов. Солдаты научились ловить рыбу, ее тогда в Азовском море было много, стали разводить виноград и давить вино. А Ключами поселок назвали из-за источника. Он испокон века бьет из-под скалы. Это место обложено хорошо отесанными плитами. Лет пять назад неподалеку пробили артезианскую скважину. Только ошиблись. Скважина работает неравномерно, а в источнике воды убавилось. Типичный случай нарушения баланса в природе. Так что у нашего поселка так и не появилось возможностей вырасти и обзавестись санаторием или заводом. Зато тихо, свободно.

А вот Томат недоволен. Я еще вчера, во время очередного спора, сказал своей сестре, Люсе: Если не нравится, чего приезжает третий год подряд? Разумеется, Люся отвечать мне не стала. Соврет — я начну смеяться, скажет правду — умрет от стыда. Дело в том, что Люся до сих пор надеется, что этот Томат на ней женится. Честное слово! Ну хоть бы он дал ей понять, насколько пусты ее глупые надежды. А он хитрит. Ему куда выгоднее жить у нас под видом почти жениха. И мать покормит, и Люся бельишко постирает. Только я никогда и ничего для него делать не буду. Это вопрос жизненных принципов, потому что Томат — дутая величина, а я не выношу лжи. Простите, но это так.

Разумеется, в свете истории, которая произошла в последние дни, мои слова могут показаться кокетливым бредом, притворством и лицемерием. Я выступал в ней последним лжецом и подонком. Но разве не бывает так, что человек, который не выносит кипяченого молока, вынужден глотать его, чтобы не расстраивать любимую бабушку? Со мной такое было, в детстве.

Я не знаю, с какого момента вести отсчет этой истории. Может быть с весны. Может с приезда Томата, Так как весна была раньше, я начну с нее.

Манин приезжал сюда прошлым летом, но меня в то время в поселке не было. Я устроился в строительный отряд и уехал на два месяца в Таганрог. Мне было четырнадцать лет, но выгляжу я на все шестнадцать из-за акселерации. Так вот, Манин приезжал на разведку и решил, что они будут копать городище на мысе Диамант, возле которого, спускаясь к морю, и разместился наш поселок. Мыс Диамант вдается довольно далеко в море и обрывается к нему почти стометровым обрывом. Из травы там высовываются углы каменных плит, а внизу под обрывом, который море понемножку размывает, иногда можно найти обломок кувшина или даже монеты. У меня долго лежал довольно красивый обломок амфоры — размером с две ладони. На нем был нарисован почти белый сатир с копытами, он гнался за нимфой, к сожалению, ее голова была за пределами обломка. Люся подарила этот обломок Томату еще в прошлый приезд и мне ничего не сказала. Я может и забыл бы о нем, если бы не Манин. Когда весной появилась экспедиция, Манин спрашивал, нет ли у кого в поселке вещей с мыса Диамант. Некоторые принесли. Я тоже хотел принести, но обломка не было. И тогда Люся сказала, что подарила Томату. Думала, что мне не нужно. Можете представить, какую сцену я ей устроил.

Наверное было бы романтичней, если бы экспедиция жила в палатках над морем. Но они предпочли снять здание нашей восьмилетки. Там поставили раскладушки.

Разумеется, мне хотелось поработать на раскопках. Я люблю читать исторические книги и всегда интересуюсь нашим прошлым. Так что для меня приезд экспедиции был везением. А то, что Манин набирал рабочих — стало везением номер два. Ну из кого ему было набирать рабочих в нашем не очень многолюдном поселке? Разумеется, из старшеклассников. Так мы и попали на раскопки Тавманта. Правда, я вам должен сказать, что даже Манин не уверен, Тавмант мы копаем или нет. В Крыму еще много загадок, особенно когда это касается античных времен. Какой-нибудь Херсонес или Пантикапей известны из весь мир, да и тогда тоже были известны. А вот небольшие городки, разбросанные по берегам Черного и Азовского морей, порой не попадали в исторические труды. Или если попали в Перипл, это что-то вроде лоции, их не так уж легко определить. Тем более мы уже в первые недели обнаружили, что верхние слои городка относятся к периоду хазарского каганата, а люди ушли оттуда только к концу десятого века. В общем, сказочно интересная работа. И люди мне понравились. Мне с ними было хорошо.

Я понимаю, приезжает на новое место коллектив. В нем старые знакомые, ученые, много студентов-историков. У них общие интересы, они и в Москве знакомы. Поэтому рабочие, такие как мы, обычно остаются в стороне. Например, Солодко, из соседнего дома, она отработала свои часы и спешит на огород или по дому заниматься. Для нее это только приработок. Но, что касается нас с Макаром, получилось иначе. Сначала я сблизился с Борисом, потому что мы друг другу понравились. Хотя он и кандидат наук, но в нем есть молодость души, если вы меня понимаете. Макар не так быстро сходится с людьми, как я. Может, это из-за разного физического развития. Я играю за район в баскет и стометровку проплываю со скоростью вельбота дяди Христо. В общем у меня нет комплексов. А Макар держится только на чувстве собственного достоинства. Он толстый и мягкий. И близорукий. Ну прямо чудак-ученый из романа. Что ему помогает жить на свете — это его талантливость. Он удивительно талантливый человек, иногда наши преподаватели просто разводят руками. Но при том он невероятно стеснительный и поэтому бывает очень грубым. Понимаете? Так вот, я через две недели стал в экспедиции своим человеком. Костя, где ты? Костя, сгоняй за пивом на «рафике» (у меня юношеские права). Костя, достань лодку, вечером в море пойдем… Костя здесь. Костя там, но я не обижаюсь, потому что ничего обидного в этом нет. Я сам себя так поставил. Да они и не обижают. В конце концов я могу большинство студентов положить на лопатки в сорок секунд. Это ничего, что я такой худой. Возрастное. Когда мне не хочется возвращаться домой и глядеть на Томата и слушать его банальные речи, я остаюсь в школьном здании ужинать, потому что вечером начинается самое интересное. И песни под гитару, и споры и даже танцы. И еще лучше, если разговорится Манин. Совсем необязательно он говорит об археологии. Знаете, он из тех людей, которых все волнует. Он и о летающих тарелочках будет рассуждать и об охране природы и о литературе. Его выдвинули в члены-корреспонденты и может быть изберут. Я бы его давно избрал, хоть он и сравнительно молодой.

Макар поначалу в экспедиции не задерживался. Прямо с раскопа, не заходя в школу, шагал домой клепать свой телевизор. Он вроде бы придумал принципиально новую схему, какой еще нет ни на одном заводе. Не знаю, что у него выйдет, но времени он потерял на это — месяцев семь. Если настойчивость — свойство таланта, то Макар — самый талантливый человек на Азовском море. И самое любопытное то, что это не только мое мнение. Его разделяет со мной Игорь Маркович. Игорь Маркович Донин — это новое лицо в нашей экспедиции и личность таинственная. То есть он таким мне показался сначала. Представляете, недели через две после начала, работы, когда мы только-только сняли хазарский слой и пошли на антику, приезжает крытый фургон. День был жаркий, парило, море казалось свинцовым, а небо словно выцвело. Работать не хотелось, в раскопе было душно и пыльно. Поэтому, когда приехала машина, мы все полезли наружу.

Из кабины вылез очень высокий изможденный человек в темном костюме и при галстуке — самое нелепое сочетание, какое только можно придумать. Этот человек постоял под раскаленным солнцем, всматриваясь в пыль. И тут из раскопа вылетел наш круглый маленький, крепкий Манин, в майке и шортах, понесся по солнцу к машине с диким воплем:

— Игоречек! Игореночек, Игорюшка, ты мой спаситель, я тебя люблю!

Изможденный человек сделал два больших шага вперед и принял нашего профессора в объятия. Голова Манина утыкалась в живот Игоречку и тело сотрясалось словно от рыданий. Потом из раскопа вышел сутулый Борис, поправил указательным пальцем очки на переносице и спросил:

— А как же ты нас нашел?

— Ах, не говори, — сказал Игоречек печальным голосом.

Так в нашей экспедиции и появился Донин с его машиной. Машина занимала весь фургон, ее разместили в пустом школьном гараже. Отец дяди Христо, Константин, стал сторожем при гараже, а монтировали ее сам Игоречек и его техник по прозвищу Кролик, тяжелоатлет с красными глазами и всегдашним желанием улечься в теньке и заснуть минут на шестьсот.

С приезда машины жизнь моего Макара изменилась. На второй день он заглянул в гараж, потому что у него нюх по части всякой техники, и там остался. Я теперь даже не знаю, спит он когда-нибудь, ходит ли домой — он превратился в придаток той машины. Но не в бесполезный придаток, а в самого главного человека. Кролик теперь может спать спокойно — машина в надежных руках. Сам Игоречек говорит, что ему сказочно повезло. Найти пятнадцатилетнего технического гения в деревне Ключи — это и есть сказочное везение.

Макар — человек немногословный, сам о себе ничего не рассказывает. Но если бы у меня были комплексы, я бы убил его из ревности. После Манина Макар стал самым популярным человеком в экспедиции. Тут у нас, в прошлую пятницу приезжала корреспондентка из Симферополя написать о перспективах раскопок, что мы найдем в этом сезоне. Сама задача нелепая — если бы мы знали, то не искали бы. Манин ее уверил, что надо писать не о раскопках, а о Макаре. Только корреспондентка не оценила хитрости нашего профессора, который боится корреспондентов, и всерьез написала целый очерк о Макаре, начиная с его успехов в первом классе. Правда, она больше домыслила, так как от Макара монологов не добьешься.

Поэтому в событиях прошлой пятницы Макар сыграл очень важную роль. Тем более, что Кролик, извините за выражение, запил и из фургона не вылезал. И основная тяжесть подготовки нашей установки выпала на Игоречка с Макаром.

Следовательно, мы имеем деревенского гения Макара, меня в роли всеобщего друга и прислуги за всех, Игоречка, Манина, двадцать студентов и столько же рабочих из нашего поселка. И имеем Томата. Тут Томат и выходит на сцену.

Томат появился в нашем доме в позапрошлом году.

Появился он в своих «Жигулях» второй модели, подтянутый и страшно скучный. Он умудрился с первых же слов внушить полное доверие моей матери, трепетание чувств в Люсе и неприязнь во мне.

Все в нем нормально. Бывает же такой нормальный человек. И зубы у него целы и глаза не косят и печень не беспокоит. Он сразу сообщил моей матери, что родом он из Подмосковья, по профессии экономист с заграничными перспективами, машину купил на собственные сэкономленные деньги и намерен отдыхать в нашем поселке, так как слышал от надежных людей о нашем целебном воздухе и море, а также узнав о нашей здесь дешевизне на фрукты и овощи. К нам его направили из крайнего дома, так как у нас пустует комната, а мы нуждаемся в деньгах. Он же нуждается в приведении своего тела в бодрое и загорелое состояние (без излишеств, ни боже мой!), отличается добрым нравом, тихим характером, не употребляет спиртных напитков, притом холост и ищет жену из хорошей семьи и с положительными душевными данными. Моя мать была сражена этими сведениями, будто ей предложили сдать комнату ангелу небесному.

Самое обидное, что при всей моей ненависти к этому человеку, я ничего не могу сказать о нем плохого. Томат гладок, ему лет тридцать, он спокоен, в самом деле не пьет и не курит и не терпит, когда в его присутствии это делают другие, он обожает эстрадную музыку, но не современную, а с опозданием лет на десять-тридцать, ночью не храпит, ловит рыбу на удочку и отдыхает изо всей силы. Отбыв у нас месяц, он уехал обратно на своем сверкающем жигуленке с тремя запасными колесами, прислал нам поздравления к седьмому ноября и новому году, а потом заявился вновь, на следующее лето. И в третий раз — на той неделе.

Больше всего на свете я боюсь, что он в конце концов женится на Люси и будет жить в нашем доме, или увезет Люси в свое Подмосковье. Люси не красавица, но привлекательней ее я девушки не знаю. Даже студенты из экспедиции со мной совершенно согласны, а они в Москве видели всяких девушек.

Люси неглупый человек, все понимает и сомневается, но общественное мнение поселка ее уже выдало замуж за Томата и она тоже с этим смирилась. Жалко мне ее смертельно, но поймите — в нашем поселке с женихами просто катастрофа, не ехать же ей в Симферополь в поисках семейного счастья, если она любит Ключи и хочет здесь жить, а в то же время ей уже двадцать два года, критический возраст, почти старая дева.

Томатом я его зову по простой причине. У него фамилия — Пасленов, а помидоры относятся к этому семейству. И щечки у него красные, вот-вот лопнут. Видите, как я его не выношу. И наверное прав Макар, который утверждает, что я не люблю его не за объективные отрицательные качества, а потому что на каждую мою отрицательную черту у Томата есть положительная. Все мои минусы в сумме не дают плюса, а все его плюсы превращаются в такой огромный плюс, что он для меня как флюс (каламбур.

— игра слов).

Но есть у Томата одно отрицательное качество, я его именую вещизмом. Он обожает вещи. Разные. Особенно свои. Он обожает свою машину, она у него лучшая в мире, он обожает денежки, он обожает наш поселок, потому что он в нем отдыхает и очень дешево, он, боюсь, обожает и мою сестру. Только решить вопрос о женитьбе он не может так вот сразу, за три года. Я думаю, он еще лет пять у нас постолуется, а потом или женится или найдет себе другое тихое недорогое место.

У него, как у человека бережливого, скажем даже жадного, есть удивительное умение хвалить свои вещи. Вот он привез с собой пластинку ансамбля «Абба». Большой диск. Дефицитный. Говорит, что купил его в Орле и переплатил три рубля. Все может быть. Он привез эту пластинку в подарок Люси, но как и все свои подарки (а их накопилось уже штук пять) он бережет так, будто от их порчи с ним случится инфаркт. В прошлом году привез банку французского крема, самого лучшего, по его словам. А сейчас приехал и спрашивает: «Как мой крем, пользуешься?» Люси покраснела и отвечает, что крем весь кончился. Вы бы видели его физиономию. Он, наверное, думал, что Люсенька будет всю зиму этот крем нюхать и только. Люси так смутилась, что принесла ему пустую баночку. Он долго вертел ее в руках, будто удивлялся, какая Люси транжирка, она чувствовала себя преступницей, но молчала. А он ничего больше не сказал, только взял пустую баночку с собой на море, там ее тщательно вымыл и чистенькую поставил на полку в своей комнате.

Раз вы теперь понимаете, какой человек Томат, то тогда понятней будет мое смертельное легкомыслие.

В общем, в четверг вечером, как раз перед тем как проводить испытание установки Игоря, был день рождения у Шурочки Андреевой. Она аспирантка у Бориса, милое создание, только мне совсем не нравится, потому что шумна и жутко разговорчива. Мы в экспедиции решили, что устроим большой праздник, Манин не возражал, а я думал, что бы такое сделать для ребят, и потом притащил им целое ведро черешни, а когда уходил из дома, увидел, что пластинка лежит прямо на столе, наверное, Томат любовался ею перед уходом с Люси в кино. И я решил ее прихватить. Все равно будут танцы, а пластинок всего пять штук и все надоели.

Вечер прошел неплохо. Тем более, что была очень хорошая погода, а назавтра предстояло испытание машины Игоречка и Макар с утра не вылезал из гаража, его даже на праздник еле приволокли. Так что настроение у нас было приподнятое, как перед запуском в космос. Это не значит, что все мы в тот момент представляли, как работает машина — Манин и Игоречек люди, как ни странно, суеверные и оба, как оказалось, боялись, что опыт провалится, хотя в Москве его уже ставили много раз.

Шурочка танцевала со мной и уговаривала меня поступать в Москву на истфак. Она, как всегда, говорила без умолку, черные завитые химией волосы падали ей на лицо и она все время надувала щеки, чтобы отдуть локоны в сторону. Вообще-то она была очень милой. Это вопрос не личной моей привязанности. Хоть я и акселерат, мне еще только пятнадцать лет и женский вопрос меня практически не волнует.

Потом Манин, Игоречек и конечно же Макар скрылись в гараже и там колдовали, но меня это мало интересовало. Мне было хорошо. И было бы еще лучше, если бы не эта пластинка. Я вдруг представил, что Томат вернулся из кино и сразу бросился искать пластинку, а ее нет. Представляете, что тогда поднимется за скандал! Тихий такой скандал, вежливый, лучше утопиться! Я сидел и смотрел, как неосторожно эту пластинку ставят на проигрыватель, но взять ее и унести было неловко. Не могу же я показать, что боюсь какого-то Томата.

Но все на этом этапе обошлось.

Часов в одиннадцать Манин, вернувшись из гаража, приказал нам расходиться, потому что подъем в семь, а в половине восьмого всем приказано быть готовыми к эксперименту.

Я с облегчением забрал пластинку, сунул ее в конверт и, позвав Макара, пошел домой. Мы с Макаром живем недалеко друг от друга, на другом от школы конце улицы. Светила луна, было тихо, даже собаки не брехали.

Макар молчал, был погружен в мысли. Я спросил его, нравится ли ему Шурочка, он даже не понял моего вопроса.

— Игорь Маркович обещал меня взять к себе в институт, — сказал он и я понял, что любые разговоры с этим чудаком обречены на провал.

Сами понимаете, я свою улицу знаю как пять пальцев. Я могу пройти по ней с завязанными глазами в любое время года. И знаю на ней каждую рытвину.

— Ну ладно, — сказал я, — с тобой каши не сваришь.

— И вообще, — ответил Макар, который оказывается запомнил мой вопрос о Шурочке, — как ты можешь задавать вопросы о Шурочке, если завтра ты умрешь.

Если бы он при этом улыбнулся или еще что, я бы так не удивился. Но он сказал это неожиданно и так серьезно, что я споткнулся о колоду, лежащую у ворот дяди Христо, и полетел вперед, приземлившись точно на пластинку, и в ночной тишине поселка услышал, как она раскололась. Я лежал в ужасе. А он остановился надо мной и смотрел на меня сверху. И я глупо спросил:

— Почему умру?

— Потому что, — ответил он спокойно. Как будто и не заметил, что я лежу на земле. — Ничего подобного ни ты, ни археология еще не видели.

И с этими словами он повернулся и пошел через дорогу к своему дому.

А я, про себя проклиная его последними словами, поднялся, поднял превратившуюся в кучку осколков пластинку и побрел домой, моля бога, чтобы Томат еще не вернулся из кино.

Из кино он вернулся, но уже лег спать и вежливо аккуратно посапывал в своей комнатке.

Я прошел к себе, спрятал разбитую пластинку под кровать и лег спать. И даже, несмотря на мое расстройство, сразу заснул.

2.

Утром Томат встал затемно и отправился с Христо ловить рыбу. Так что пропажи пластинки он не заметил. Я вздохнул с облегчением, потому что я умею забывать о неприятностях, если они случаются не немедленно, и пошел к школе.

Хоть было лишь начало восьмого, все уже поднялись. Все были возбуждены, как будто нашли на раскопке статую Венеры. Двери в гараж были широко открыты, там суетились Макар с Кроликом, Игоречек разговаривал с Маниным.

Потом Манин обратился к нам.

— Коллеги, — сказал он. — У нас есть еще несколько минут и я сейчас хочу сделать вам сообщение. Давайте пойдем в столовую.

Мы пошли за ним в школьную столовую и расселись на небольших стульях у покрытых пластиком столов. Манин встал у раздачи, где стояли горой еще немытые тарелки, закурил, потом сказал:

— Не обижайтесь, что я раньше вам обо всем не рассказал. Хотя многие уже слышали об опытах нашего гостя. Но все еще было покрыто туманом неизвестности. Сегодня же он должен рассеяться.

Туман неизвестности — это Манин хорошо сказал. Я люблю таинственные слова. Меня и археология привлекает своей таинственностью. Ты никогда не знаешь, что тебе откроется за поворотом. Сами понимаете, нам всем хочется открыть какой-нибудь храм или богатое захоронение. Все археологи любят посетовать: ах, не дай бог нам богатое захоронение. Мы ненавидим эти золотые украшения и бриллиантовые короны. Сразу приедет фининспектор, надо охрану ставить и это проклятое золото затмевает чисто научное значение наших раскопок. Одна надпись, даже неполная, дороже всего золота мира. Но я думаю, что они лицемерят. В самом деле тому же великому Манину всегда приятно, когда про него говорят: это тот человек, который откопал волшебный клад в кургане Седая могила. Там было восемь ваз и так далее… А кто читает археологические отчеты? Только такие любители, как я. Кстати, Манин обещал мне осенью прислать своя статьи за последние годы. Думаю, не обманет.

Ну вот, я и отвлекся. Я и на уроках отвлекаюсь. Я как-то плыл на МРТ в Таганрог, стоял на палубе, задумался и мне показалось, что я на берегу. Я сделал шаг вперед и нырнул в воду. Хорошо еще, что плаваю как рыба.

— Принцип изобретения нашего дорогого гостя, — продолжал между тем Манин, — заключается в том, что при изготовлении любого предмета нарушается не только форма исходного сырья, но и неуловимые обычными приборами связи в самих молекулах. Вот эта амфора, которую вчера отыскал наш Костя, — тут я немного покраснел, потому что приятно, когда Манин помнит о твоих скромных заслугах, — когда-то была куском глины. Потом ее замесили, положили на гончарный круг, вылепили, затем сунули в печку, обожгли, раскрасили. В принципе это все тот же кусок глины. Но в ином облике. По химическому составу амфора не отличается от глины, из которой она сделана. Но эта глина помнит, какой она была когда-то.

С философской точки зрения тут что-то было. Я так и сказал, хоть не к лицу простому рабочему, не достигшему совершеннолетия, перебивать профессора. Но у нас демократия.

— Давайте не будем углубляться в философию, — сказал Манин, выслушав меня. Шурочка почему-то хихикнула, можно подумать, что вчера вечером она со мной вовсе не танцевала. Ну я и закрылся в себе.

— Мне важен принцип, — сказал Манин. — Я хочу, чтобы вы его поняли так, как его понял я. Технических деталей процесса мы не поймем.

Это вы не поймете, хотел бы я добавить, но, разумеется, промолчал. Хватит с меня Шурочкиных улыбок. Но ведь Макар-то понял лучше любого профессора. Иначе бы эту установку готовил бы к работе Манин, а не Макар.

— Каждая вещь, — сказал Манин, — имеет память. Это не память в понимании живых существ, а память молекулярная. Моя рубашка помнит, что была когда-то коробочкой хлопка, этот стол помнит, что рос в лесу, даже песчинка на берегу помнит о том, что была частью расплавленной магмы.

Эта идея всем понравилась и некоторые студенты начали шутить, потому что люди такого склада всегда стараются шуткой скрыть свою растерянность перед сложностью мира. Я замечал это и раньше. Я же становлюсь совершенно серьезен. И сразу перехожу к сути дела.

— Если бы предметы помнили о своем прошлом, то теоретически можно их заставить это прошлое нам показать, — сказал я.

Некоторые засмеялись вслух, а Манин сказал:

— Костя, от того, что Макар тебе рассказал все раньше, не исходит, что ты можешь демонстрировать так называемое знание.

— Чего! — я даже возмутился. — Макар мне ни слова не сказал. Я сам догадался.

Тут все на меня зашикали. В человеческом обществе все теоретически равны, но попробуй только оказаться умнее окружающих. Сожрут. Так что я окончательно и бесповоротно замолчал и даже хотел уйти, но пересилил себя. И остался.

— Ладно, — сказал Манин, — пошли в гараж.

Шурочка подошла ко мне, потому что я отстал. И сказала:

— Скажи, вы, акселераты, обязательно должны свой нос всюду совать?

— Я думал, — ответил я с достоинством, — что нахожусь в демократическом коллективе и получил по носу. Заслуженно.

— Демократия не означает неуважения, — заметила Шурочка. — Мальчикам не следует стараться быть умнее, чем академики. Всему свое время. Тебе надо еще учиться, учиться и учиться…

— Ладно, шутки в сторону, — сказал я, потому что не умею долго обижаться.

В самом деле мне было очень интересно узнать, какое можно придумать практическое приложение идее о том, что все вещи мира имеют память.

Как вы знаете, у меня пятерки по истории, геометрию я тоже люблю, но в математике и предметах, где надо иметь дело с голыми цифрами, я профан. Свет я конечно в доме починить могу, но уже приемник для меня всегдашняя загадка. Мне проще прожить без приемника, чем копаться в безымянных проводах и схемах. Так что описание их установки было бы, наверно, смешным, если бы я за это взялся. Они перетащили сюда все, что уместилось в фургоне, и в расположении приборов, ящиков и панелей не было никакой логики. К тому же все было смонтировано неаккуратно. Провода провисали, под один из контейнеров был положен кирпич, а в другом была вмятина. Разумеется, этого никто кроме меня не заметил. Все стояли, открыв рты. Гуманитарии, но далекие от искусства.

Манин уже снова забрался на трибуну. В переносном смысле. Он взял в руки нечто вроде подноса, на котором лежал наш Геракл.

— Вот, — сказал он.

Надо снова отвлечься, вы уж меня простите. Геракла нашли при мне. Правда без моего участия. Шурочка тогда подошла к одной нашей девочке, что обскребывала ножом угол каменной плиты и вдруг закричала ей: «Стоп».

Все, разумеется, прекратили работу. Такой крик мог означать лишь одно — бесценный клад!

Но это был не клад. Просто зоркий взгляд Шурочки уловил в желтой породе инородное вкрапление. Это большое искусство. В первые дни мне могла попасться какая-нибудь ценная керамика и я бы ни за что не догадался, что это — не обычная порода. У тех, кто ездит в экспедицию не первый год, вырабатывается буквально чутье на такое. Чуть потемнее или чуть посветлее. Чуть другая фактура, какая-то полоска, которую вряд ли могла прочертить природа…

Оказалось — голова небольшой статуэтки. Вернее половина головы — кто-то ударил по ней молотком. Потом показалась рука. Шурочка работала щетками и кистью, а прибежавший Манин почему-то велел собирать на поднос всю пыль, ни крошки не выбрасывать. Тогда я еще не знал, что Манин предусмотрел сегодняшний день. Свойство большого ученого — предусматривать.

И вот сейчас на столе перед машиной лежал поднос. На подносе осколки статуэтки, которую мы отыскали в тот день, и еще кучка породы.

— крошек мрамора и песка, что лежали на той же плите, что и статуэтка. Состояние ее было настолько прискорбное, что даже такой знаток античности, как Борис, сказал: «Вернее всего Геракл. Но не гарантирую. Может быть и Дионис». Представляете, какой разброс? Воинственный герой или бог виноделия.

— Сейчас, — сказал Игорек, — который, почесывая седую бородку, возился в панели. — Одну минутку.

— На что мы надеемся, — Манин воспользовался паузой. — Мы надеемся, что вот эти мраморные крошки и осколки хранят память о своем прошлом…

— О куске мрамора? — спросил кто-то из ребят.

— А почему должна быть только одна память? — ответил вопросом Манин. — Вот вы, например, неужели вы помните только тот день, когда пошли в школу? А первый урок по алгебре, поездку в пионерский лагерь, первый поцелуй под тополем…

Кто-то засмеялся. Умеют у нас ценить профессорские шутки.

— И каждый предмет может помнить несколько стадий своего существования. Серебряная ложка могла раньше быть монетой или несколькими монетами, из которых ее переплавили. А еще раньше она могла быть серебряным кубиком… и лишь в самом начале своего существования на поверхности земли она была слитком серебра. Понятно?

Всем было понятно.

— Значит если у нас появилась возможность, — Манин широким жестом сеятеля показал на машину, — восстановить память предмета и попытаться ее активизировать, то есть вернуть ему ту форму, которую он имел когда-то, то мы должны научиться варьировать эти слои памяти…

Тут машина зажужжала, включилась, Игоречек сказал Манину, что можно переходить к практической демонстрации, Макар был серьезен, словно запускал спутник номер один с любимой девушкой на борту, даже Кролик проснулся.

Игоречек вставил поднос с осколками Геркулеса в печку. То есть это была не печка, но у меня возникло ощущение, что я смотрю на русскую печь. Жужжание усилилось, и Игоречек с Кроликом уселись за пульт и начали колдовать.

Вообще-то времени прошло немного. Наверное, минут десять. Мне они казались бесконечностью. Ведь когда человеку показывают фокус, ему обычно не дают опомниться. Чтобы не увидел ниточек или запасной колоды. Здесь нам ничего не показывали, но и не спешили. Мне все хотелось пошутить, сказать, что у них там лежит запасной Геркулес. Я понимал, что это недозволительная шутка. Еще Борису так можно пошутить, а мне не простят. Поэтому я молчал. Мать вечером мне рассказала, что напряжение в сети село, видно Игоречек не учел возможностей нашей станции. Но в основном все прошло незамеченным. У нас происходило событие космического значения, а они, видите ли, ничего не заметили. Хотя наверное до сих пор где-нибудь в Новой Гвинее есть племена, которые не подозревают, что люди уже побывали на Луне. Ведь может так быть?

В гараже было жарко, воздух снаружи был неподвижен. Восемь часов, а жарко как в обед. Я подумал, что завтра-послезавтра погода должна испортиться. У меня на этот счет предчувствия.

Игоречек встал со стула, притащенного из школы, и сказал:

— Вот вроде и все.

Манин погасил папиросу в банку из-под сардин, но остался стоять. Я понял, что он трусит. Для него это открытие важнее, чем для многих других людей.

— Ну, — сказал он, наконец. Как будто был обижен на Игоречка.

А Игоречек сказал:

— Макар.

И только Макар вел себя так, словно ничего не произошло. Он спокойно поднялся, подошел к русской печке, подобрал свой живот, вздохнул и достал поднос. И поставил его на стол.

На подносе лежал на боку Геракл, с поднятой дубиной. Он, видно, хотел пришибить этой дубинкой животное на львиных ногах с девятью головами, из которых три головы валялись у его ног на подставочке. Вся эта скульптура была ростом сантиметров тридцать. А чудовище на львиных ногах, как я потом узнал, называлось гидрой. Отсюда и пошла «гидра контрреволюции».

Макар глядел на Геракла, почесывая ухо. Все остальные оставались на своих местах, потому что не знали, что делать.

И наверное прошла минута, не меньше, прежде чем начался шум. Он поднимался по кривой, становясь все сильнее, потом уже все кричали «ура!» и, выбежав на улицу, вытащили Игоречка, качали его и уронили в пыль. А Манину и Макару с Кроликом удалось убежать.

На свету мы рассмотрели Геракла получше. Он, к сожалению, оказался не идеальным. Видно, каких-то крошек и кусочков не хватало. Дубинка была обломана, на одной руке не было пальцев и коленки не хватало. И у гидры не было ноги. Но, сами понимаете, разве это так важно?

Манин объявил, что работы сегодня не будет.

Вы бы послушали, как все возмутились и добились все же от профессора разрешения работать после обеда. И я понял, почему. Потому что я и сам требовал, чтобы работать. Каждый из нас надеялся, что именно сегодня он отыщет разбитую чернолаковую вазу или килик, а может статую Венеры или раздавленный камнем золотой клад.

А пока суд да дело, Манин взял плавки и отправился купаться.

Надо знать Манина. Когда у него неприятности или какой-нибудь скандал, он всегда таким образом себя успокаивает. Берет плавки и идет купаться. Психотерапия.

Разумеется, сегодня никаких неприятностей не было. Но нервное потрясение такое, что стоило десяти неприятностей.

Я убедился в этом, когда вылез из моря и улегся на песке, раздумывая о последствиях нашего изобретения для науки. Но раздумывать было трудно, потому что неподалеку, вылезши из моря, разговаривали Манин с Игоречком. Они не таились, больше того, двое или трое археологов даже подползли к ним поближе, чтобы лучше слышать. Но я не подползал. Мне и так было слышно.

— Я тоже переживал, — говорит Донин. В его седой бородке набился песок и он выскребывал его тонкими сухими пальцами. Совсем не похож на научного гения. — Одно дело — испытания в институте. Мы могли их вести еще месяцами. И директор категорически запретил нам вывозить установку на юг.

— Значит, ослушался? — спросил Манин лениво. Он лежал животом кверху, закрыв глаза.

— А твоя телеграмма? — спросил Игоречек. — А твои звонки в президиум. А твои пробивные способности?

Манин ничего не ответил и тогда Игоречек заговорил снова.

— В институте можно умом все понимать, а вот почувствовал я только здесь. Знаешь, я смертельно боялся, что сорвется. Мне было бы стыдно. Понимаешь?

— Угу.

— Ничего ты-не понимаешь, самодовольный индюк!

— Угу.

— С сегодняшнего дня твоя наука станет иной.

— Сколько же вы делали опытный образец? — Манин вдруг сел и открыл глаза.

— Ну, несколько лет…

— Вот именно, — сказал Манин. — Значит дождемся мы таких установок дай бог через десять лет. Правда?

— Но ты — раньше.

— Не знаю. Пока наступит то светлое время, когда твои восстановители будут продаваться по безналичному расчету, миллион организаций и десять тысяч ученых прослышат про эти возможности.

— Ну и что?

— А то, что археологов оттеснят на одно из последних мест. Склеивайте древним способом, скажут нам.

— Преувеличиваешь, Валентин, — сказал Игоречек.

— Не настолько, чтобы отступить от правды.

— А я думаю, что это не так важно. Важны перспективы, — сказал Борис. — Как-нибудь поделимся и с реставраторами.

— Если бы реставраторы только…

— Ты уже завидуешь, — сказал Игоречек.

— Еще бы не завидовать! Как профессионал я вижу принципиально новое будущее археологии. За исключением редчайших везений, нам попадаются осколки, ошметки прошлого и мы занимаемся тем, что складываем загадочные картинки по крохам. И потом еще спорим, туда ли положили песчинку.

— Сколько будет целых сосудов и статуй! — сказала Шурочка.

— Узко мыслишь, — сказал Манин. — А текст, смытый тысячу лет назад, чтобы снова использовать лист пергамента? А запись, затертая врагами? А спекшиеся куски ржавчины? А картины, записанные новым слоем краски? А иконы, которые приходится месяцами расчищать? А окислившиеся безнадежно монеты? Я могу продолжать этот перечень до вечера. Понимаете, наша наука может завтра стать точной наукой, как математика… и теперь мы должны ждать, пока твою установку выведут из бесконечной стадии экспериментов, утвердят, одобрят, пустят в производство, а потом она археологам не достанется.

Манин был разумным пессимистом. Он сам так всегда говорил.

А Игоречек был оптимистом. Поэтому он ответил:

— Паровозов сначала тоже было один-два и пассажиры на них не ездили. К нему не подпускали.

3.

После обеда мы все-таки пошли на раскоп, но никто ничего стоящего не нашел. Так наверное и должно было быть.

Потом мы все вернулись в школу и еще минут десять любовались Гераклом, который поражал Гидру Лернейскую. И придумывали, что еще можно сделать с помощью машины. Правда, Игоречек сказал, что после испытания установку надо проверить и снова мы займемся восстановлением вещей только послезавтра.

Я пошел домой один, потому что мой друг Макар, разумеется, остался в гараже — его от установки трактором не оттащишь. Сначала я думал о великом прогрессе науки и о том, что стану археологом, но чем ближе подходил к дому, тем больше у меня портилось настроение. Сначала я даже не мог догадаться, почему оно портится, но потом вспомнил о пластинке и стал уже думать, как бы мне незаметно съездить в Симферополь и поискать ее там в магазине. Но откуда у меня целый день на это? Может лучше сознаться?

Мои самые плохие предчувствия оправдались.

Томат был дома. Чистенький, гладкий, в джинсах и безрукавке с Микки Маусом на груди. Просто не человек, а мечта о положительном человеке.

Люси еще не возвратилась с телефонной подстанции, а мать возилась в огороде. Мне показалось, что он меня давно ждет. Уж очень у него загорелись глазки, когда я вошел в большую комнату. Он в тот же момент возник на пороге.

— Здравствуй, Костя, — сказал он ласково. — А я тебя жду. Что, трудный день выпал?

— Обыкновенный день.

Не будь его дома, я бы матери и сестре весь вечер рассказывал о Геракле. Но при нем у меня буквально рот не раскрывался.

— Что задержался?

Он ведет себя у нас и доме, словно жил здесь всегда. Ему так нравится. Я подозреваю, что ему в его Подмосковье некого было угнетать и учить. Вот и приезжает к нам отдыхать таким образом.

— Работал, — сказал я.

Я вдруг понял, что смертельно устал. День-то был фантастически длинным и с фантастическим приключением.

— А я рыбачил, — сказал он. — Гляжу с моря, а вся ваша экспедиция лежит на пляже. Представляешь? Никто не работает, все лежат на пляже. Мне далеко было, я не разглядел, был ты там или нет. Но ведь это все равно? Государство вкладывает огромные деньги в освоение нашего культурного наследия. И если люди, которые отвечают за это освоение, будут лежать на пляже, что станет с государством?

— Рухнет, — сказал я убежденно. Не объяснять же ему, что у всей экспедиции был эмоциональный стресс?

— А ты заходи, заходи ко мне, — сказал Томат. Вы знаете, он если купается, потом завязывает волосы платочком, чтобы сохранять прическу?

Я зашел. Я понимал, что все эти слова — вступление к войне.

В его комнатке, здесь раньше жил отец, стоял его верстак, странное сочетание девичьего порядка и лавки старьевщика. У Томата страсть к вещам, которые могут пригодиться. Вот он идет с пляжа, волочит шар — стеклянный поплавок, который выкинуло на берег. Зачем человеку может понадобиться стеклянный поплавок?

— Это удивительная находка, — сообщит он нам вечером, за чаем. — Вы представляете, что из этого можно сделать?

Мы, разумеется, не представляем.

Тогда он подождет, насладится нашей тупостью и сообщит что-нибудь вроде:

— Мы прорезаем в нем отверстие и изготовляем светильник. Для нежилых помещений.

Не изготовит он этого светильника, но на весь вечер счастлив: приобрел. И вроде бы не больной человек, почти столичный житель, а иногда ведет себя, как провинциальная баба. Садится в машину (меня никогда с собой не берет), едет в Керчь: там что-то дают, — от баб услыхал на базаре. Привозит японские плавки. Ну зачем ему японские плавки? Нет, давали! Он бензина истратит на десятку, еще куда заедет, еще чего возьмет, потом нам же будет говорить, что бензин такой дорогой, хорошо еще он свои жигули на семьдесят шестой переделал, с грузовиков покупает. И считает, сколько сэкономил. Ну, вы видите, я опять завелся: просто не люблю я такую породу людей. У него внутри все время идет процесс покупки и продажи. Заодно и тебя может продать.

— Вот, — сказал он, заведя меня в комнату. — Я в уголке помыл. Наверняка там есть внутренний слой. Представляешь, сколько это тогда будет стоить?

Он показывал мне на облезлую икону — у какой-то бабки на пути к нам выцыганил. Теперь любовался, скреб в уголке, надеялся, что там внутри есть какой-то шестнадцатый век. Я даже вспомнил слова Манина о реставраторах. Нет уж — скажешь ему, побежит в экспедицию, чтобы ему поглядели, что там внутри иконы. Какой она когда-то была. Неприятностей не оберешься. И стыдно. Все-таки как-никак моя пустоголовая сестра Люси имеет на него планы. И тут позор на весь поселок.

Я вежливо поглядел на икону — можно угадать, что на ней изображена богоматерь. Ничего интересного.

— Да, кстати, — сказал Томат невинным голосом. И у меня все внутри оборвалось. — Ты случайно не видел мою пластинку?

Вот так он всегда начинает свои допросы.

— Какую пластинку? — меня тоже голыми руками не возьмешь. Я вообще-то ненавижу врать, да и не нужно. А с ним как будто наступает игра без правил. Вру и не краснею.

— Пластинку ансамбля «Абба», приобретенную мною на пути сюда. Дефицитную пластинку, за которую в Москве дают не менее десяти рублей.

Надо сказать, что когда он начинает волноваться, то почему-то переходит на какой-то античеловеческий канцелярский язык. Это как бы сигнал для меня: «Внимание: опасность!».

— Видел, конечно, — сказал я. — Только не помню когда.

Вот так всегда. Стоит начать врать, дальше приходится врать все больше. Цепная реакция.

— Вчера вечером, когда мы с твоей сестрой Людмилой находились в кинотеатре, пластинка лежала в большой комнате на столе. У меня хорошая зрительная память, Костя.

— Ну и что? — спросил я.

— Достаточно немного подумать, как это сделал я, чтобы придти к безошибочному выводу, что пластинка была взята тобой для твоих неизвестных мне целей. Ну?

Я пожал плечами. Я на голову его выше и если бы не мать и Люси, в жизни бы не пустил его к нам в дом. А теперь я злился на него втрое, потому что в самом деле был виноват. Надо было с самого начала сознаться и сказать, что выплачу ему деньги, пускай даже по этой самой подмосковной цене. А вот начал врать, теперь уже не остановишься.

— Более того, — сказал он совершенно спокойно. Так, наверное, удавы разговаривают с кроликами. — Вчера поздно вечером по возвращении из кинотеатра мне слышались звуки музыки, а конкретно именно ансамбля «Абба», доносящиеся со стороны школы, где поселилась ваша так называемая археологическая экспедиция.

— Не брал я вашей пластинки, — сказал я упрямо. Ну что мне оставалось сказать?

Тут я услышал, что пришла мать. Она зазвенела ведром в прихожей. Ну как, подумал я с надеждой, прекратит допрос?

Ничего подобного. Мать догадалась, что я пришел, и прошла прямо к нам.

— Костя, — спросила она. — Ты ужинать будешь?

И тут же почувствовала неладное. Она буквально экстрасенс. Все чувствует.

— Костя, — спросила она. — Ты чего натворил?

— Ничего я не натворил, — сказал я. — Томат, то есть Федор, спрашивает меня, не видел ли я его драгоценной пластинки. А я ее не видел.

— Тем не менее, — сказал Томат зло и тихо. Видно, его оскорбило прозвище — он никогда еще не слышал, чтобы я называл его Томатом. — Тем не менее пластинка пропала вчера вечером со стола. И если Костя отказывается в том, что он ее похитил, мои подозрения неизбежно падают на других обитателей этого дома.

— Другими словами, — спросил я, — вы хотите сказать, что мать свистнула вашу пластинку?

— Костя! — возмутилась мать.

— Ни в коем случае я не намерен кидать подозрения на Лидию Степановну, к которой я отношусь с близкой, можно сказать, сыновьей нежностью. Я методом исключения доказываю, что пластинку взял ты.

— Или Люси?

— Твоя сестра находилась со мной в кинотеатре.

Нет, у него намертво отсутствует чувство юмора. Это непростительней, чем глупость.

— Ну ладно, — сказал я. — Пойду телевизор посмотрю.

— Костя, — сказала мать. — Ты что сделал с чужой пластинкой?

— Ну вот, — ответил я. — Сейчас еще явится Люси и добавит масла в огонь.

И как назло именно в этот момент явилась Люси и подлила масла в огонь.

— Что еще? — спросила она трагическим голосом.

Люси не похожа на нас с матерью. Мы белые, узколицые и легко загораем. А она черноволосая, в отцовскую родню, с большой примесью греческой крови. Заводится она с полоборота.

— Мы о пластинке, — сказал тихо Томат. Ну просто овечка.

Я понял, что, когда я вчера уже спал, он ей плешь проел этой пластинкой.

— Что? Не вернул? — спросила она.

— Я не брал, — сказал я.

— Врешь.

— Ой и надоели вы мне все, — сказал я в сердцах. Вообще-то я выдержанный человек. Но такое вот падение от счастья присутствовать при великом событии — дрязгах из-за пластинки, которой цена два рубля, кого угодно выведет из себя. Особенно, если ты признаешь, что сам во всем виноват.

— Мама, — сказала Люси трагическим голосом и грудь ее начала судорожно вздыматься, — мама, я не вынесу. Это такой позор!

— Товарищи, — сказал тогда Томат. Он своего добился, муравейник разворошен. — Я постараюсь забыть об этом происшествии. Я полагаю, что пластинка была похищена у Кости и он, как подросток, не приученный к высоким нормам морали, в чем я не упрекаю вас, Лидия Степановна, которой приходится воспитывать детей без помощи отца, боится в этом сознаться. Я переживу эту болезненную для меня потерю…

— Костя, — рыдала Люси, — как ты мог!

Я понимал, ей казалось, что сейчас ее драгоценный Томат соберет свой чемодан и не видать ей Подмосковья, как своих ушей.

На этом этапе беседы я ушел из комнаты и хлопнул дверью. Хватит с меня. В самом деле. Переночую у Макара. А в крайнем случае в школе с археологами. Они еще пожалеют, что меня выгнали из дома. Хотя я, конечно, в глубине души понимал, что никто меня из дома не выгонял.

Макар еще не спал. Он к счастью был даже не дома, а сидел на скамейке у ворот. Я знаю, он любит так сидеть, потому что в доме всегда душно и жарко, его отец боится сквозняков, к тому же за день соскучится дома и начинает разговаривать, вспоминать прошлое, и Макар от этого сбегает. Он на этой скамейке, может быть, уже в общей сложности года три просидел. Дом у них крайний на улице, отсюда со скамейки виден залив и мыс Диамант. Зрелище удивительное.

— Ты чего? — спросил он тихо.

— Пришел просить политического убежища, — сказал я. — Заели.

— Люси?

— Люси, но больше, конечно, ее Томат.

— Потерпи, он скоро уедет, — ответил мой разумный Макар.

— Боюсь, что на этот раз решит навсегда к нам переселиться. Может быть, он даже готовит операцию по моему изгнанию из дома.

— Я бы не удивился, — сказал Макар спокойно и от его спокойствия мне стало тошно. Я, надо сказать, очень люблю свою мать и сестру. К отцу я равнодушен, он приезжал к нам в прошлом году на три дня. А так отделывается алиментами и подарками к празднику. Но мать с сестрой я люблю. Поэтому так психую из-за Томата. Люси жалко.

— Я бы ее за кого-нибудь из археологов отдал. Она красивая, — сказал я.

— Борис женат, — ответил Макар. — Донин тоже. А остальные младше ее.

— Знаю, — ответил я.

— А из-за чего война?

Я ему рассказал про пластинку. Правду рассказал.

— Сам виноват, — сказал Макар, когда я кончил. — Надо было сразу взять огонь на себя.

— Теперь поздно.

— Признаться никогда не поздно, — ответил Макар, а потом стал говорить, что Донин обещает его взять к себе в институт и о том, какой Донин гениальный. Как будто моя история с пластинкой не имела жизненного значения.

И я слушал его, представлял себе, что творится дома. Как рыдает моя дуреха Люси, как молчит мать. Рожу Томата представлял. Убить его был готов. И вот тогда мне в голову пришло решение. Оно, наверное, сидело у меня в голове уже давно, но кристаллизовалось только сейчас.

— Слушай, Макар, — сказал я. — Ты эту машину уже хорошо знаешь?

— В каком смысле?

— Ты мог бы ее сам запустить?

— Это несложно.

— И мог бы такого Геракла сам восстановить?

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Сложность в настройке. Боюсь, мне одному не настроить.

— Ну а если не настроишь?

— Могут произойти ошибки.

— Но вообще-то можешь?

— А что тебе?

— Я понял, что надо сделать. Я сейчас схожу домой, принесу эту пластинку, а ты ее починишь.

— Как?

— Ну, сунешь ее в машину и восстановишь. Ведь пластинка помнит, какой она была недавно.

— Нет, — сказал Макар, подумав немного. — Донин не разрешит.

— Разумеется, не разрешит, — согласился я. — А ты его не будешь спрашивать.

— Ты с ума сошел! Ты что хочешь, чтобы я машину сломал?

Я понял, что надо попробовать другой подход.

— Пойми, Макар, — сказал я. — У тебя такой возможности может больше и не будет. Я тебе даю возможность самому провести эксперимент мирового значения. Неужели тебе не интересно самому попробовать?

— Нет, неинтересно.

— Врешь. Я же знаю, какой ты азартный. Я помню как ты поспорил, что приемник починишь дяде Христо. Телефункен, трофейный, на который все давно рукой махнули, потому что ламп нет. А ты два месяца возился, так его переделал, что наши лампы подошли. Разве забыл?

— Но приемник мне сам дядя Христо дал. А установку нельзя. Она вообще одна в мире.

— А я что, прошу ее сломать? Я прошу помочь мне и моей сестре Люси. Ты не представляешь, в каком она состоянии.

Мои последние слова были нечестными, коварными и гадкими. Я бил ниже пояса. Мой друг Макар уже скоро год, как безнадежно влюблен в мою родную сестру, но не скажет об этом даже под пытками. Только потому что я его наблюдаю каждый день, я знаю, что это так. А Люси его не замечает. А как она может его замечать, если она не понимает, что он — технический гений, а для нее он только дружок ее младшего братишки, то есть мальчик, малыш, младенец.

— При чем тут Люси, — сказал Макар.

— А при том, что этот Томат ее охмуряет. И сейчас, если пластинку мы не вернем, он сделает так, что она станет его союзником против меня. Он — страдалец, понимаешь? А я негодяй! Мы обязаны выбить это оружие из его подлых рук.

Макар замолчал надолго и поэтому я побежал домой, влез к себе через окно — никто не заметил. В доме было тихо, как бывает, когда пришла беда. Я вытащил из-под кровати пакет с обломками пластинки и побежал обратно, к Макару, чтобы сомнения его не одолели.

4.

В школе все уже спали. Экспедиция, если нет какого-нибудь праздника или мероприятия, ложится рано. В школьном дворе не было ни души. Макар мрачно молчал. Он не одобрял наших действий, но ничего не мог поделать. Получалось, как будто его попросила сама Люси, ну и дружба наша тоже играла в этом не последнюю роль.

Правда операция чуть было не провалилась из-за пустяка. Гараж был заперт и ключа у нас не было. А идти, красть его у Кролика было невозможно. Пластинка такого риска не стоила.

Тогда я нашел выход из положения. Я обошел гараж и увидел, что с обратной его стороны под крышей есть окошко. Я отыскал лестницу, оставил Макара на страже, сам залез наверх и, перебравшись по балкам вперед, спрыгнул на пол у самой двери. На наше счастье замок в гараж был не навесной. Он открывался изнутри. Я отворил дверь. Макара не было видно.

— Макар, — позвал я его.

Темная тень отделилась от стены школы. Уже почти совсем стемнело, — оказалось, за боями и разговорами прошел весь вечер.

— Ну что тебе? — прошептал Макар.

— Заходи, — сказал я, — гостем будешь.

В этот момент скрипнула школьная дверь. Кто-то выходил на улицу. Я еле успел втащить в гараж неуклюжего Макара и захлопнуть дверь. После этого нам пришлось просидеть больше часа в темноте, выслушивая бред, который нес один из студентов одной из студенток, который, оказывается, был в нее еще с зимы влюблен, страшно ревновал ее к какому-то Ричарду, оставшемуся в Москве и кроме того, хотел обсудить с ней вопросы мироздания. Хорошо еще, что его возлюбленную заели комары (которые и нас не жалели) и в конце концов они ушли со двора.

Настроение Макара упало ниже нуля. Ему хотелось только одного — скорей вернуться домой. Мне почти силком пришлось волочить его к пульту, самому отыскивать поднос. К тому же он боялся зажигать свет и с каждой минутой ему становилось все более жалко установку и все меньше — меня и Люси. А я находился во власти упрямства. Мне казалось тогда, что не восстанови мы пластинку, весь мир обрушится. Я понимаю, как все это нелепо звучит для постороннего человека. Какой-то подросток испугался справедливого возмездия из-за пустяка и ради собственных эгоистических выгод решил под угрозу поставить эксперимент мирового значения.

Теперь-то я и сам это понимаю. Но в тот момент — совершенно не понимал. Я был как танк. А Макар попал мне под гусеницу.

Когда машина зажужжала, мне показалось, что она шумит так сильно, что сейчас все прибегут из школы. Макару тоже так показалось. У него буквально руки опустились. Я опомнился быстрее.

— Дурак, — сказал я ему. — Чем дольше мы здесь сидим, тем больше опасность, что нас застукают. Давай, действуй.

Макар молчал. Надулся. Он считал меня извергом и мерзавцем. Таким я и был, конечно.

Я высыпал на поднос осколки пластинки и Макар подошел к пульту, чтобы откалибровать слой воспоминаний.

Свет мы включили не весь, только лампочку под потолком. Картина была зловещая.

Самое трудное оказалось — ждать, пока что-нибудь получится.

Я уж даже смирился с мыслью, что ничего не получится.

Я стоял у двери, выглядывал сквозь щель, не идет ли кто-нибудь.

Почему-то на втором этаже загорелось окно. Я замер. Я представил, как Донин встает с постели, спускается во двор… Я смотрел на дверь и ждал, когда она откроется. И даже не услышал, как замолчала установка и голос Макара, хриплый, будто простуженный, сказал:

— Бери свою чертову пластинку и пошли.

Я даже подпрыгнул от неожиданности.

За моей спиной стоял Макар и протягивал мне совершенно целую пластинку.

Я еще сохранил достаточное присутствие духа, чтобы поглядеть на этикетку. Этикетка была в полном порядке. «Ансамбль Абба, Швеция. Апрелевский завод грампластинок. Фирма „Мелодия“. Все как надо. Потом взял со стола конверт с четырьмя певцами, которые одинаково улыбались, осторожно сунул в него пластинку и первым вышел из гаража.

Макар захлопнул дверь и сказал мне:

— Спокойной ночи.

И быстро пошел вперед, не оглядываясь. Был зол на меня и на себя. Я его понимал. Но догонять не стал. Мне надо было идти осторожно. Лучше сломать ногу, чем еще раз разбить пластинку, которая так дорого обошлась.

Я должен сказать, что никакого раскаяния я не чувствовал. Хотя был вдвойне, втройне преступником. Не только сам, но и друга толкнул на преступление.

Но, наверное, даже у самых закоренелых преступников бывает период морального облегчения. Когда они надеются, что совершили самое последнее преступление, что теперь начнут светлую, чистую честную жизнь. Что небо расчистилось от туч. Но обычно преступник такого рода ошибается. Ему кажется, что о преступлении можно забыть. Но тяжелая костлявая рука прошлого тянется за ним и толкает к новым бедам. Так случилось и со мной.

Я вернулся домой, когда наши пили чай. У нас чай пьют поздно.

В большой комнате гудели, мирно переливались голоса. Я остановился в прихожей. Наш кот посмотрел на меня строго, потом сиганул на бочку с водой, чуть в нее не свалился. И я тогда еще подумал — ну почему я не свалил преступление на безгласного кота? Ну бросил бы пакет с разбитой пластинкой на пол и стоял бы на том, что виноват кот. Что коту? Коту на наши подозрения плевать. Ну ладно, дело сделано. Куда теперь положить пластинку, чтобы ее завтра нашли?

В прихожей оставлять ее нелепо. Ага, понял!

Я вышел на улицу, подошел к окну комнаты Томата, окно было приоткрыто. Я осторожно растворил его, подтянулся, влез в комнату и беззвучно положил пластинку под кровать Томата. Я вспомнил, что завтра мать на работу не идет, начнет как всегда уборку, выметет пластинку из-под кровати Томата и наш жилец будет посрамлен.

Сделав все, как задумал, я вновь вошел в дом, спокойно проследовал в большую комнату и сказал нормальным голосом:

— А мне чаю дадут?

Мое появление заставило их замолчать. Они никак не ожидали, что я вернусь таким спокойным и даже веселым. Люси окинула меня уничтожающим взглядом, а мать молча достала из буфета чашку и налила мне. Томат смотрел мимо меня, общение с таким низким существом доставляло ему неудовольствие. Но я-то был спокоен. Ведь я был единственным здесь, кто знал, чем кончится завтра наш детектив. И как человек с дополнительным знанием, мог сдержанно улыбаться.

А матери хотелось, чтобы дома был мир и порядок. Чтобы все друг друга любили. Она всегда устает, она всегда в заботах, даже теперь, когда мы выросли и нет в том большой нужды, она все равно носится по жизни как угорелая и ей кажется, что завтра мы останемся голодными или необутыми.

— Вот я Федору Львовичу предложила, — сказала она, глядя на меня материнским взглядом, — что я с получки отдам всю стоимость. А он отказался.

— Никогда, — сказал Федор.

— Мама, ну что за чепуху ты несешь! — воскликнула Люси, которая почти совсем разучилась разговаривать с матерью нормальным голосом.

— Да не волнуйся, мама, — сказал я. — Найдется эта пластинка.

— Может быть, — произнес задумчиво Томат. — Я уже высказал подозрение, что Костя подарил ее какому-нибудь своему дружку, и если дружок изъявит добрую волю, он может вернуть ее обратно и незаметно куда-нибудь подсунуть.

— С него хватит, — поддержала своего кавалера Люси. — А потом, когда Федор Львович после всех переживаний наткнется на нее, мой братишка с чистым взором заявит, что в глаза ее не видел.

Как они были близки к истине! У меня даже пальцы на ногах похолодели. Черт возьми, ведь завтра ее найдут и скажут: мы же предупреждали! И стоило тогда идти на такие приключения! Лучше бы свалить на кота и дело с концом. Но я взял себя в руки и ничем не показал своего расстройства. И был благодарен матери, которая по своей должности примиренца перевела разговор на наши дела.

— Уж ваша экспедиция, — сказала она. — Договор с совхозом заключили на продукты, а деньги не переводят. Наш филин собирается в Симферополь писать. У них в экспедиции такой счетовод, просто удивительно, что из Москвы.

— Мама, ты опять о пустяках, — сказала Люси раздраженно.

— А что же тогда не пустяки? — спросила мать.

— Моральный уровень моего брата!

— Ого, чужим языком заговорила, — сказал я печально. Потому что печально слышать такие слова от собственной сестры. Как будто предательство от собственных солдат в разгар боя.

— Я полагаю вопрос исчерпанным, — сказал вдруг Томат, Не знаю, почему он решил нас примирить. — Есть много других тем для разговоров.

Но тем как-то не находилось. Мы пили чай в молчании. Я уже собирался идти спать, как Люси стала при мне рассказывать Томату, что в экспедицию привезли машину, весь гараж заняла. А машина эта будет заниматься склейкой всяких статуй, которые найдут.

— Зачем? — удивился Томат. — Зачем нужна машина, если можно обойтись клеем. — И он посмотрел на меня.

— Не склейкой, — сказал я, — а реставрацией.

— Это очень любопытно. А по какому принципу?

— Вы у Макара спросите, — сказал я, — он на ней работает.

— Ну уж чепуха! — сказала Люси. — Твой Макар малохольный. Он в восьмом классе учится.

— Интересно, что сказал бы Пушкин, если бы ты отвергла его стихи, написанные еще в лицее, — сказал я.

— Пушкин — гений, — ответила Люси. Пушкина она читала только то, что задавали в школе. Правда, память у нее хорошая, лучше моей и она все это помнила наизусть. И могло показаться, что она и в самом деле понимает. А что он гений, это ей тоже в учебнике написали.

После этого я не стал больше отвечать на вопросы Томата, потому что и не смог бы ответить. Но сказал, что хочу спать. И ушел.

5.

На следующий день поднялся горячий ветер, на раскоп несло пыль, работать было совершенно невозможно. Манин посадил нескольких человек в зале на первом этаже, разбирать находки и заниматься описанием. Геракл, поражающий гидру, стоял посреди комнаты на столе и все могли им полюбоваться. Что удивительно, на нем не было ни одной трещинки. Выбоины были, потому что не нашлось некоторых деталей, а трещин — ни одной.

После обеда, раз уж ветер не кончался, мы поиграли в шахматы, подождали и разошлись по домам пораньше. Только Макар остался с Дониным у машины. Я весь день опасался, что кто-нибудь догадается, что машиной пользовались. Но никто ничего не сказал. Макар был мрачен словно туча и со мной не разговаривал. Ну и я его не беспокоил. В конце концов он взрослый человек, знал на что идет.

Домой я возвратился часа в три. Томата еще не было, он уехал в Керчь, наверное, там чего-нибудь давали. На столе в большой комнате лежала пластинка. Мать сообщила мне, что нашла ее под кроватью у Томата, когда убиралась.

— Как хорошо, — сказала она. — А то я беспокоилась. Ведь такая ценная вещь.

Потом сделала красноречивую паузу и спросила:

— Ты ее туда не клал?

Сил врать у меня уже не осталось, поэтому я только отрицательно покачал головой.

Не знаю, поверила ли мне мать или нет, но я пошел к себе, лег на кровать и стал читать третий том историка Соловьева. Очень интересно. Правда, я все время отвлекался. Я думал о машине, о том, какой в общем неплохой человек Макар, и как машину будут использовать дальше. У меня даже появились кое-какие идеи и я не услышал, как вернулся мой дорогой Томат.

Угадал я, что он приехал по его удивленному возгласу:

— Откуда здесь эта пластинка?

И голос матери:

— Федор Львович, какое счастье. Знаете, где я ее нашла?

— Догадываюсь, — сказал Томат. — Костя принес ее обратно.

— Вот и не догадались! — мать старалась спасти честь нашего семейства. — У вас под койкой лежала. Видно, упала и вы не заметили.

Томат откашлялся. Я с интересом ждал, что он скажет.

— Возможно, — сказал он. — Возможно и под кроватью. Но дело в том, что я вчера производил розыски пластинки в разных помещениях. В том числе заглядывал и под кровать. Могу вас заверить, что сделал это тщательно.

— Но она же лежала!

— Как вчера правильно заметила Людмила, — сказал этот негодяй, — в характере вашего сына было подбросить мне похищенную вещь, чтобы избежать справедливого наказания.

— Ну знаете! — я изобразил возмущение, но оно было не очень, как вы понимаете, искренним.

Я встал и вышел из комнаты, чтобы лицом к лицу встретить бурю.

Но бури не было. Томат стоял, внимательно разглядывая конверт, в котором была пластинка. Затем подцепил пальчиками ее за край и вытащил на свет. Пластинка приятно поблескивала под лучом солнца, проникшим в окно. Наконец он удовлетворенно сказал:

— Вытер. Надеюсь, что не грубой тряпкой, которая может оставить микроцарапины на поверхности диска.

Я ничего не ответил. Мой ответ он бы тут же объявил признанием вины.

— Ну ведь хорошо все кончилось, правда? — спросила мать и мне захотелось закричать, чтобы она не оправдывалась перед Томатом, не унижалась перед ним.

— Сейчас проверим, — сказал Томат, открыл наш проигрыватель и включил его. Я смотрел на него как мудрец на ребенка. Пусть он цепляется за свои погремушки. До чего, подумал я, мир разобщен и неправильно устроен. Пройди десять минут по свежему воздуху и ты окажешься рядом с гаражом, где стоит машина, способная изменить к лучшему жизнь всего человечества. А здесь сидит мелкий собственник из Подмосковья и сейчас будет проверять, не потерял ли он двадцать копеек на качестве своей пластинки.

Для меня важнее — прогресс человечества. Для него — двадцать копеек.

Мне бы уйти к себе, читать Соловьева, но я остался в комнате. Мать тоже осталась, хотя собиралась готовить обед. Мы были как прикованы к этому проигрывателю. Как свидетели на допросе.

— Мани-мани-мани, — пели шведские певцы. Разумеется, у них, в капиталистическом мире это и есть основная ценность. Но мы же выше этого!

— Мани-мани-мани… — Томат был недоволен. Я его понимал. Ему приятнее было бы услышать треск и всяческие неполадки. А так даже не пострадаешь… Вдруг звук песни оборвался и началась бесконечная пауза. Томат прямо подпрыгнул на стуле. Ох, он сейчас начнет страдать. Что же произошло? Вроде мы все делали правильно.

— …мленное солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви, — запел вдруг противный сладкий голос.

— Чего? — спросил Томат и поглядел на меня.

— Не понимаю, — сказал я искренне.

Тут его слова оборвались и снова загремел оркестр на тему мани-мани-мани. Но ненадолго. Почему-то мани начали перебиваться фортепьянными аккордами. Могучими аккордами, а потом совсем отступили в сторону, исчезли и загремел шаляпинский бас. Он сообщил нам, что клевета торжествует по всему свету и справиться с ней нет никакой возможности.

— Это что такое? — почему-то Томат обратился с этим грозным вопросом к моей матери. А мать ничего лучше не придумала, как предположить:

— Может брак? Заводской брак, ведь это бывает?

— Брак? А кто вместе со мной с первой до последней строчки прослушивал эту пластинку еще два дня назад? Не вы ли вкупе с вашим сыном и Людмилой? Неужели вы забыли, что два дня назад пластинка играла в совершенстве? Бе-зу-ко-риз-нен-но!

Мысли во мне носились как стая перепуганных мух. Что случилось? Ведь это была та самая пластинка. Никакого сомнения в этом. Я не вынимал из пакета осколков. Только когда высыпал их на поднос. Что говорил Манин о слоях памяти? У вещей есть несколько слоев? Сначала память о том, что было вчера, потом память о более раннем состоянии? Неужели мы ошиблись? То есть это разгильдяй Макар ошибся? Нет, легче всего теперь упрекать Макара. Сам потащил и сам недоволен.

— Костя, может ты знаешь? — спросила меня мать. Как ей хотелось, чтобы все обошлось.

— Ничего не знаю, — буркнул я.

— А я знаю, — сказал Томат уверенно. — Константин погубил мою пластинку, а потом нашел где-то другую, бракованную. Именно так. Это не моя пластинка.

— Ваша, честное слово ваша! — тут я мог дать честное слово. Потому что пластинка и в самом деле была его.

— Мне грустно, — сказал Томат, — мне грустно сознавать, насколько человек может изолгаться в таком юном возрасте. Простите.

И ушел, даже не сняв пластинку с проигрывателя. Как Наполеон после битвы при Ватерлоо.

— Костя, ты в самом деле… — начала было мать.

Я не ответил. К чему все эти оправданья? Я снял пластинку с проигрывателя и понес к свету, чтобы посмотреть нет ли на ней трещин или швов. Ничего подобного. Наверное, надо смотреть под микроскопом. Правда, мне показалось, что в некоторых местах бороздки были пошире, в других — поуже.

— Ты чего? — раздался голос под окном.

Там стоял Макар.

— Ты мне и нужен, — сказал я. — Погоди, я к тебе выйду, дома не хочу говорить.

— Он? — спросил Макар.

— В частности.

Я взял с собой пластинку, махнул через подоконник. Я забыл спросить, зачем он ко мне пришел. Так и не узнал. События начали развиваться с такой быстротой, что было не до вопросов. Наверное и сам Макар забыл, зачем шел.

Макар как увидел пластинку, сразу понял, что дело неладно, но ничего не спрашивал, пока мы не зашли за сарай, где у нас давно, уже лет шесть, как дружим, было свое потайное место. Там лежало старое бревно, наполовину вросшее в землю. Рядом возились куры, негромко переговаривались на своем курином языке.

Я рассказал Макару, что случилось дома. Он взял пластинку, долго рассматривал ее, поворачивая к свету. Потом сказал:

— Твое предположение верно. Когда мы вели восстановление, шкалу я рассчитал неточно. Сам виноват. Задели внутренние слои.

— Но почему на пластинке старые песни? Ведь ее делали на заводе совсем недавно.

— Это все шеллак, — сказал Макар. — Очень редкая смола. Мы ее ввозим. Поэтому бой пластинок до недавнего времени сдавали в палатки вторсырья и из них делали новые. Как книги из макулатуры. Значит когда-то наша пластинка была другой. Может, в ней были куски пластинок, на которых пел Шаляпин или еще кто. Вернее всего, так и было. А настройка машины — дело нелегкое. И я ошибся. Так что, если хочешь, я пойду к твоему Томату и расскажу ему, что я во всем виноват.

— И что же ты ему скажешь? — спросил я не без ехидства.

— Все. Как ты случайно разбил его пластинку, как мы решили ее починить на установке и как ошиблись. Элементарно.

— Элементарно для другого человека. Но не для Томата. Где гарантия, что он не побежит к Манину и не доложит ему, что мы с тобой фактически совершили преступление?

— Зачем ему?

— От склонности к порядку. А потом меня вышибут из экспедиции и не видать мне истфака, как своих ушей, а тебя не возьмут в институт к Игоречку. Вариант?

— А что же делать?

— Скажи, вот я подумал, а нельзя ее снова в машину загнать?

— Пластинку?

— Чтобы вернуть ее к самому свежему слою. Понимаешь?

— Понимаю, но бессмысленно. Думаю, пройдет еще несколько лет, прежде чем машина научится гулять по слоям, как по комнате. Это все равно как если бы ты потребовал от токарного станка, чтобы он обточил деталь, а потом обратно вернул нам заготовку.

— Жалко. Придется тогда мне терпеть нападки этого Томата. А он, можешь поверить, еще поиздевается надо мной. И жалко, отношения с Люси мне испортит. Это он сможет. Знаешь, эти женщины совершенно не так устроены, как мы с тобой. У них вся шкала ценности перепутана…

— Не надо было нам начинать с пластинкой, — сказал Макар.

— Сделанные ошибки трудно исправить, — сказал я умную фразу. Не то сам ее придумал, не то вычитал где-то. — Легче не совершать новых.

И тут мы услышали совершенно спокойный голос:

— Я тоже так думаю.

Томат вошел в наш тайный закуток. Предвечернее солнце золотило редкие волосы на его голове, лицо его было красным и блестело.

— Вы что, подслушивали? — возмутился я.

— Это далеко не самый тяжелый грех, — сказал Томат. — Я не подслушивал, я услышал. Случайно я проходил мимо сарая и услышал ваши голоса. То, о чем вы говорили, было настолько интересно, что я, сознаюсь, остановился и стал слушать дальше.

— Из-за сарая не слышно, — сказал я, но это были лишние слова. Что будешь делать?

Поэтому я протянул ему пластинку и добавил:

— Конверт остался на столе. Я согласен вам заплатить за нее по любому курсу, по государственному или по спекулянтскому, как вы сочтете нужным.

— Очередная грубость, — сказал Томат, но пластинку взял. Он стоял, нависая над нами, очень чистый, спокойный и неотвратимый, как четвертная контрольная по алгебре.

— Пошли, что ли? — сказал я Макару.

— Пошли, — сказал тот.

— Погодите. Значит вы считаете, что машина, которая стоит в вашей экспедиции, восстановить пластинку не сможет?

— Нет, — сказал Макар.

— Помолчи, — сказал я.

— Ваш товарищ прав, — посмотрел на меня Томат. — Он понимает, что дальнейшее укрывательство безнадежно. Если ты неправ, имей мужество в этом сознаться.

— В чем сознаваться?

— В том, что вы воспользовались принадлежащей государству ценной и вернее всего секретной установкой в корыстных целях.

— Так чего в них корыстного? — я даже удивился.

— Избежание наказания. Изготовление предмета стоимостью в несколько рублей. Не надо, мне все ясно.

Я тоже поднялся, я был выше его и от того, что он в два раза меня старше, мне нельзя было применить насилие. Ну вы понимаете в каком смысле. Но вид у меня был грозный.

— Вы что, донести собрались. Давайте, — сказал я.

— Вас жалею.

— Нет, доносите, мне нечего терять.

Вдруг он повернулся и ушел. Сам ушел. И это было совершенно непонятно.

Мы с Макаром буквально обалдели.

Потом я выглянул из-за сарая. Я подумал было, что он отправился в экспедицию. Сообщать. Ничего подобного. Он вошел в дом. Может сделает это позже?

Настроение у нас с Макаром было поганое. Даже обсуждать эту историю не хотелось. Два мальчика, этакие лопоухие, нашкодили, а дяденька их поймал.

Когда Макар уходил, я сказал ему вслед:

— Даже не представляю, как я завтра на раскоп пойду.

— Я тоже, — сказал Макар.

6.

Весь вечер я поглядывал на Томата. И когда он в сумерках вышел из дома, я подошел к забору проследить за ним. Но оказалось. Томат пошел к Федотовым, за молоком. Он пьет молоко только от федотовской коровы, говорит, что в нем выше жирность. Иногда за молоком заходит с работы Люси, но в тот день она снова задержалась. Я стоял у забора до тех пор, пока он не вышел с банкой обратно и не отправился к дому. Нет. Ничего не произошло.

Но успокоиться я не мог. Тяжелые предчувствия, как пишут в романах, меня не покидали. Этот Томат должен был что-то натворить. Что-то варилось в его гладкой голове. И разумеется, нам с Макаром будет плохо. Я не строил иллюзий.

Раза два вечером я заглянул к нему в комнату. На проходе. Он сидел за столом, разглядывал свою икону, я даже подумал, не хочет ли он ее восстановить? Но восстанавливать там было нечего. Икона его была как новенькая. Он же мне сам показывал. У меня, как видите, уж тогда возникло подозрение, что такой человек, как Томат, захочет воспользоваться информацией. И может даже решит меня шантажировать. Но у него, насколько я понимал, не было никакой с собой вещи, которую он мог бы восстановить по ее памяти. Не ехать же ему в его Подмосковье. А раз так, то его замысел заключался в чем-то ином. И самое гадкое то, что я не смог догадаться. Даже голова разболелась.

За ужином не было никаких разговоров о пластинке. И мать молчала. Так что Люси даже и не узнала о том, что пластинка оказалась дефектной. Томат говорил о погоде, о ценах на рынке и потом принялся пересказывать какой-то двухсерийный индийский фильм, который видел в Москве.

Со стороны посмотришь — все мирно. Идеальная семья сидит за вечерним чаем. Но все во мне было напряжено.

Надо сказать, что у меня есть одно свойство организма. Может оно иногда бывает полезным, но в тот день оно сыграло надо мной дурную шутку. Если у меня нервный стресс, то я хочу спать. Я однажды на экзамене заснул, потому что не знал билета. А когда тетка умерла, я ее очень любил, то я целые сутки проснуться не мог. Так вот, в тот день после ужина я вдруг почувствовал, что меня тянет в сон. Что мне хочется заснуть сейчас, а утром проснуться, чтобы ничего уже не было, чтобы все обошлось.

Я решил — полежу немного, но спать не буду.

Лег и заснул.

И во сне мне все время снилось, что Геракл борется с гидрой, только гидра эта живая и все ее головы похожи на Томата.

А я — Геракл и рублю, рублю эти проклятые головы, а на их месте вырастают новые и что-то мне доказывают с сокрушенным видом, вроде говорят: «Нехорошо, Костя, отрубать головы человеку, который вдвое тебя старше и обитает в Подмосковье».

И тут я проснулся. От внутренней тревоги, которая пересилила сонливость.

Я был почти убежден — что-то случилось.

Я вскочил, натянул брюки и кеды и на цыпочках прошел к комнате Томата. Дверь в нее была закрыта. Я ее открыл. Томата не было. Я и не ждал, что он спит. Я был уверен, что его нет.

Я вышел из дома, тихо, чтобы никого не разбудить. На улице тоже было тихо. Светила луна. Времени было больше часа ночи. От Луны по морю тянулась длинная прямая дорога.

Я пошел было к школе. Но через несколько шагов остановился.

Я рассудил, что Томат, даже если решил что-то сделать, один к машине не полезет. Он же не знает, как машина работает. Значит, он побежит к Макару. В случае, если решил воспользоваться установкой. А если нет? Чтобы жаловаться на нас, не надо ждать ночи, чтобы чем-нибудь еще заняться… а чем, простите, можно заняться в нашем поселке в час ночи?

И я побежал к Макару.

Окно в его комнату было открыто. Я прислушался. Было слышно как вздыхает, всхрапывает во сне его отец. Но дыхания Макара я не уловил. Я подтянулся, заглянул в комнату. Кровать Макара была разобрана. Самого его — не было. Худшие мои предчувствия оправдались. Значит, пока я безмятежно смотрел сны, здесь побывал Томат, каким-то образом заставил Макара пойти с ним к установке, а теперь они восстанавливают… но что?

Пока я пробежал весь поселок, то запыхался, разбудил всех собак, которые подняли истерику — в Таганроге слышно. Поближе к школе я перешел на шаг — зачем будить экспедицию?

Я отлично представлял себе, что между ними произошло. Для этого не надо быть Шерлоком Холмсом. Мой Макар приблизился к своей мечте. Он увидел настоящую Машину, он встретил Донина. Ему даже обещали, что возьмут в институт. Макар был как зерно в земле, которое лежит, ждет своего часа, ждет, когда пригреет солнце и потом начинает расти — и его уже ничем не остановишь. И вот к нему приходит этот Томат. Что-то Томату нужно. И Томат ему говорит: если ты не сделаешь того, что я тебе велю, то я тут же сообщаю обо всем Донину. Тебя, голубчик, выгоняют из экспедиции и так далее. А если сделаешь, никто не узнает и все будут друг друга любить… Вообще-то, как потом выяснилось, в своих рассуждениях я был прав. Именно так и случилось.

Томат явился к нему в половине двенадцатого. Макар не спал. В отличие от меня у него сонного комплекса нету. Он читал и переживал от неизвестности. Он ждал этого Томата. Он, как и я, рассудил, что тот ушел не зря. Вернее, Макар не знал точно, кого ждать — Томата или разъяренного Донина. В половине двенадцатого Томат постучал к нему в окно и вызвал на улицу. На улице он сказал, что ему требуется от Макара одна небольшая услуга. Запустить на десять минут машину. Макар, естественно, наотрез отказался. Тогда он напомнил Макару, что прошлой ночью он уже ее запускал. Но ради друга! — пытался сопротивляться Макар. И теперь, сказал Томат, тоже ради друга и ради тебя самого. Ты знаешь, что достаточно рассказать экспедиционному начальству, что вы с Костей натворили, придется вам с экспедицией прощаться навсегда. И еще платить за ущерб. Он, Томат, знал, какое плохое денежное положение у Макара и бил по самым больным местам. Макар все равно сопротивлялся, как спартанец на Фермопилах, но был обречен на гибель. Томат был беспощаден — ему нечего было терять, а приобрести он, как ему казалось, мог много. Я так думаю, что у некоторых людей в жизни такая ситуация бывает — надо выбирать между своей честью и своей любовью. И Макар, как большинство, выбрал любовь. Видно, ему показалось, что все еще обойдется. Тем более, что Томат объяснил ему доступно, что моя судьба тоже в его руках. Вот мой толстый и гениальный Макар покорно поперся к школе.

По дороге возбужденный, трепещущий от предвкушений Томат показал ему свою икону — ну ту самую, что получил от бабуси и теперь таскал с собой. Он сказал, что убежден, что в этой иконе есть внутренний слой, в смысле старая запись. Может быть шестнадцатого века и потому эта икона совершенно бесценная. Он даже при лунном свете показывал Макару эту икону, переворачивал ее обратной стороной и утверждал, что доска очень старая, черная, гнутая. Макар, конечно, ничего в этом не понимал, он шел и проклинал себя. И ничего не мог придумать. И постепенно в Макаре рос гнев. Макар медленно зажигается, но если зажегся — его не остановишь, в этом отношении он как носорог. Томат этого не знал и думал, что он уже победил.

Наверное, вы подумаете, до чего все неинтересно получается. Вы думали, что у Томата какой-то грандиозный план, что он задумал какое-нибудь преступление. А тут — какая-то сомнительная икона. Но, во-первых, у Томата кроме этой иконы не было ничего достойного восстановления. А во-вторых, запомните, что Томат — никакой не преступник, просто не очень приятный человек, корыстный, зануда, но никакой не преступник. Он всегда старается воспользоваться выгодными обстоятельствами. И очень спешит при этом. Потому он так и не разбогател. И не разбогатеет. Масштаба у него нет.

К тому времени когда я добрался до гаража, самое главнее уже произошло. Машина была запущена, а икона на подносе уже была заложена в нее.

Поэтому когда я заглянул в щель двери гаража, то увидел, что освещенный лампочкой под потолком стоит у пульта Макар. По его спине было мне понятно, как он взбешен и растерян. Неподалеку стоял Томат и не отрываясь смотрел на руки Макара, словно мог его проконтролировать.

Я не вошел сразу. Несмотря на то что я все знал заранее, оказалось, что я совершенно не представляю, что надо делать дальше. Вот я угадал, остановился, смотрю на них сквозь щель и не двигаюсь.

Машина щелкнула и Макар ее выключил.

— Все, — сказал он и обернулся к Томату. И вдруг я увидел, что в его глазах горит опасный огонек. Я бы назвал его огнем торжества. Огнем благородного безумия. И ему в этот момент было плевать на институт, на научное будущее — на все. Он победил.

От удивления я не заметил, как отворил дверь и вошел в гараж. Но все так волновались, что меня не услышали и не заметили. Что же такое удалось сделать Макару, что он победил этого Томата? Чему он радуется?

— Давай! — сказал хриплым шепотом Томат. — Его обычно приглаженные волосы растрепались, руки дрожали — он был кладоискателем, который вот-вот откроет крышку сундука. И я понял, что если все у него пройдет нормально, он никогда не остановится. Он будет отыскивать еще и еще для нас задания и каждый раз будет нас пугать…

Макар нажал кнопку, поднос медленно выехал из чрева машины.

Вот это номер!

На подносе лежало небольшое бревно, вокруг — кучка разноцветного порошка.

— Что? — спросил Томат. Он еще ничего не понял.

Я чуть не расхохотался. Как все просто! Если в той иконе и был второй слой, то Макар его игнорировал. Он вскрыл еще более глубокую память иконы — память о том, как она была просто деревяшкой. Бревнышком, из которого сделали доску.

— Где икона? — прохрипел Томат. — Где она, я спрашиваю?

— Вот она и есть, — сказал Макар и имел еще наглость улыбнуться. — Вот ее второй слой.

— Убийца, — сказал Томат и взял бревно с подноса. И даже перевернул его в руке, заглядывая на другую сторону, словно там могла сохраниться первоначальная живопись.

— Чего хотели, то и получили, — сказал Макар.

— Ну нет! — голос Томата вдруг поднялся. — Издеваешься? Или ты немедленно вернешь все на старое место…

— Нельзя, — сказал Макар. — И не кричите, люди спят.

— Ах нельзя! — И вдруг Томат поднял бревно и замахнулся им. — Заговорщики! Вредители!

Макар испугался за машину и бросился к нему, но Томат был сильнее. Он отбросил Макара в сторону и кинулся к машине.

До того момента я стоял, как пришпиленный к месту. Я был как во сне, как зритель, который знает, что вмешаться в то, что видишь, невозможно. Анна Каренина все равно бросится под поезд. Но когда Макар со стоном упал на пол, а Томат бросился к машине, я пришел в движение. Бессознательно.

Я даже не помню, как мне удалось подставиться под удар, направленный на пульт. Он просто чудом не сломал мне плечо — ведь бил он, как сумасшедший, изо всей силы. Рука сразу онемела, но я все равно закрывал собой машину и старался при этом одной рукой вырвать у него дубинку-икону.

Не знаю, чем бы это кончилось — но на помощь ко мне пришел Макар и сонный Кролик. Оказывается, он услышал шум в гараже и пошел проверить.

Когда мы скрутили Томата, к этому времени уже полэкспедиции сбежалось к полю боя. Рука болела страшно. Томат никак не мог прийти в себя, он все еще ругался и совал всем в лицо дубинку, крича, что это — Андрей Рублев. Дубинку у него отобрали. У меня жутко болела голова, а про руку и говорить не приходится. Я даже плохо соображал. Как сквозь воду, ко мне доносился сбивчивый рассказ Кролика, в котором все получалось наоборот. Оказывается, это злоумышленник Томат ворвался в гараж, а я, оказывается, жертвуя собой, спас эту машину.

Кто-то побежал за врачом, Донин смотрел на меня как на героя и мне очень хотелось остаться героем, но я понимал, что это уж будет слишком. Поэтому я сказал:

— Да не спас я ее, а чуть не погубил. Я во всем виноват.

— Бредит, — сказал Кролик. — По голове ему дали, вот и бредит. Я сам видел, как он машину спасал.

— Это я уже потом, — сказал я. — Потом, понимаете?

— Такой худенький, а герой, — сказала Шурочка.

— Нееет! — закричал я.

Но они меня не слушали.

Только на следующий день все стало на свои места.

Это был не очень приятный день.

Но два утешения все же были.

Во-первых, из экспедиции нас все же не выгнали.

Во-вторых, Томат уехал. И полагаю, что навсегда. А Люси переживет. Завтра она обещала придти на танцы в экспедицию.

Кир Булычев. Звездолет в лесу.

Когда Сева и Олег выбрались из последней, самой глубокой пещеры, солнце уже спряталось в сизую подушку облаков, которые поднялись ему навстречу из-за горизонта. От мрачного елового леса на том берегу Вяты потянуло подвальным холодком, а из кустов, как истребители, вылетели первые комары.

Сева спустился по песчаному откосу к воде, спрятал в рюкзак фонарь, потом разложил новые находки на газете, рядом с трофеями, найденными и в других пещерах.

Олег догнал друга, сбросил на песок рубашку, разбежался, с размаху влетел в воду и саженками поплыл к другому берегу.

– Окунись, академик! – крикнул он с середины реки. – Такой сказочной воды в этом году больше не дадут!

Сева не ответил. Он любовался сокровищами. Перед ним лежали три кремневых наконечника стрел, таинственный круглый камень с дыркой в центре, окаменевшая кость и десяток кремней, которые могли быть орудиями древнего человека, а могли оказаться просто камнями. Неплохая добыча для однодневной экспедиции. И если бы Олег серьезнее относился к науке, находок было бы больше.

Но Олег – человек несерьезный. Из-за него экспедиция трижды срывалась, потому что в последний момент возникали совершенно неотложные дела. Беда Олега в том, что он интересуется всем на свете, а это, с точки зрения Севы, означает, что он не интересуется ничем. Кроме того, Олег слишком много энергии уделяет борьбе с бабушкой, на попечении которой его оставили родители, уезжая в отпуск.

Сева же увлечен в настоящее время только проблемой происхождения человека и не отвлекается на посторонние мелочи.

В этом главное различие между друзьями. Хотя есть и другие.

Например, высокий, сутулый, мягкий и рассудительный Сева отлично учится, презирает телевизор и читает энциклопедию том за томом.

Смуглый, верткий Олег не может усидеть на месте больше минуты, а книги читает с последней страницы. Если она понравилась – может быть, прочтет книгу с самого начала. Если нет – все равно уже известно, чем кончилась.

Дружат эти непохожие люди со второго класса, уже шестой год, и почти во всех спорах побеждает Сева. Может быть, потому, что Олегу надоедает сопротивляться.

У Севы созрела теория, что самые первые люди произошли от обезьяны не в Африке, а здесь, в окрестностях небольшого города Крутояра. Но эта теория требует доказательств. Поэтому, когда один рыбак сказал, что километрах в семи от города в высоком обрыве над Вятой он видел пещеры, Сева понял, что до конца каникул он обязан их исследовать. Десять дней он ломал пассивное сопротивление Олега, пока тот не сдался. И вот сегодня, поднявшись на рассвете, они по холодку добрались до пещер.

Олег предпочел бы отыскать в пещерах древнюю кольчугу или сундук с драгоценностями, поэтому он был несколько разочарован находками. Сева же был счастлив – никакой сундук не сравнился бы с кремневыми наконечниками стрел. В этом и заключается различие между наукой и кладоискательством.

Пока Олег нырял, плескался и фыркал, наслаждаясь парной водой, Сева вытащил из рюкзака припасенные газеты, завернул каждый камень отдельно, потом разломил пополам последнюю булку, разрезал колбасу и крикнул:

– Олег, вылезай! Скоро темнеть начнет. Ужин на столе.

– Сейчас, – ответил Олег и снова нырнул.

– Не сейчас, а немедленно, – сказал Сева. – Меня не радует перспектива ночевать в лесу.

– Почему?

– Комары сожрут.

– Мы в воде отсидимся, – ответил Олег. – Или доберемся до дому вплавь.

Сева не стал отвечать на эти глупости, а сказал:

– Я тебе оставил половину пищи. Если не вылезешь, сам съем. Ты меня знаешь.

– К сожалению, знаю, – согласился Олег. – И кто только меня воспитывает!

– Если тебя не воспитывать, ты превратишься в обезьяну.

– Вылезаю, – сдался Олег и поплыл к берегу.

И в этот момент Сева увидел, как в темный лес на том берегу опускается космический корабль.

Корабль спускался медленно, по касательной. Вдруг он на мгновение завис на месте и вертикально рухнул вниз.

– Ты чего? – удивился Олег, выходя из воды. – У тебя глаза квадратные.

– Обернись, – медленно сказал Сева.

Олег послушно обернулся. И, разумеется, ничего не увидел.

– Ничего, – сказал он. – Что случилось, старик?

– Сбылась мечта человечества, – медленно произнес Сева. – К нам прибыли пришельцы из космоса.

– Слушай, ты перегрелся? – Олег вышел на берег, еще раз обернулся, снова ничего не увидел и нагнулся за рубашкой.

– Это был не земной аппарат. – Сева говорил как во сне. – Я все земные знаю. И наши, и американские. Это была самая настоящая летающая тарелочка. И она села в лесу.

– Если села, чего ж ты мне не крикнул?

– Я крикнул. Но поздно. Ты не успел обернуться.

– Ладно, прощаю. А далеко эта тарелочка села?

Олегу хотелось поверить Севе, тем более что Сева принципиально не врал. Он как-то объяснил другу, что честному спокойнее жить, не надо стараться придумывать – экономия мыслей.

– Трудно определить. В километре. Может, больше. У пришельцев что-то неладно с двигателем.

– Тогда пошли, – сказал Олег. – Чего мы ждем?

– Погоди. У нас нет опыта встречи с пришельцами.

– А у кого он есть?

– Наш долг обратиться к специалистам, – без уверенности в голосе сказал Сева. – Мы не имеем права бросаться в авантюры.

– А если очень хочется?

Севе тоже очень хотелось броситься в авантюру.

– С другой стороны, – сказал он, – если его засекли, то наши вертолеты прилетят скорее, чем мы успеем добраться до Крутояра. Если ему нужна медицинская помощь…

Олег больше не слушал. Он собрал свои немногочисленные вещи, сложил рубашку, завязал в узел и, не оглядываясь, вошел в воду.

– Куда идти? – крикнул он.

– Ты прав, – сказал Сева. – Даже если это космические агрессоры и мы с тобой погибнем, мы все равно выполним наш гражданский долг. Погоди, я только рюкзак в пещеру отнесу.

Олег ждал Севу на другом берегу, отмахиваясь от комаров.

– Слушай, – спросил он, когда Сева вылез из воды и начал шнуровать ботинки, – а с чего ты решил, что в космосе могут быть агрессоры? Я об этом нигде не читал.

– Надо больше читать. Английский писатель Уэллс сообщает, что марсиане обладали смертельными лучами вроде лазеров… Только, правда, на Марсе нет жизни.

– Ясно. Перебили друг друга, вот и не стало жизни, – сказал Олег, первым входя в лес. Он всегда был сторонником простых решений и объяснений.

Идти оказалось недолго. Лес был густой, еловый, колючие сухие ветки стегали по лицам. В еловой тени полутемно, закатное солнце сюда не проникало, а стволы были такими одинаковыми, что уже метров через сто Сева остановился – ему показалось, что они заблудились. Олега, правда, такие сомнения не тревожили – он пробрался дальше, где сквозь темную чащу елей просвечивали светлые листья орешника, и остановился у глухой лесной дороги.

В глубоких колеях поблескивала вода, и трава между колеями вымахала такой высокой, что ясно было – никто по этой дороге не ездит. Из травы высовывалась оранжевая в белых заплатах шапка мухомора.

– Погоди, – сказал Сева. – Надо отдышаться. Вертолетов еще не слышно?

Вертолетов не было слышно. Только отчаянно гудели комары.

– Совершенно сбился, – признался Сева. – Может, они голос подадут?

Сквозь комариный писк послышался далекий звук. Будто кто-то стучал по земле молотком. Звук приближался. Сева отступил в чащу и сказал:

– Что-то необычное. Сойди с дороги. Возможно, они передвигаются на вездеходе.

– Ничего необычного, – сказал Олег. – Кто-то на лошади едет. Это же копыта стучат. Сейчас мы и спросим.

– Что спросим?

– Не видел ли он космического корабля.

– Спрячься! – прошипел Сева. – Никакая это не лошадь. Кто в этом лесу будет вечером скакать на лошади?

Но Олег его не слышал. Когда из-за поворота дороги показался всадник, Олег выскочил на середину, поднял руку и сказал, как ему казалось, строгим голосом:

– Стоп! Тревога!

Лошадь запрокинула голову, поднялась на дыбы, чтобы не сбить Олега. Девочка, которая сидела на ней, крикнула:

– Сумасшедший! Прочь с дороги!

Лошадь встала, кося на Олега обиженным глазом. Девочка похлопала ее по шее.

– А как тебя еще остановишь? – спросил Олег. – Ты не беспокойся. Мы не разбойники.

– Я не беспокоилась. Просто, если бы Тамара тебя сбила, до больницы отсюда километров десять. Заблудились, что ли?

Сева понял, что пришло время ему самому вмешаться в беседу. Он сделал шаг вперед. Теперь он мог хорошо разглядеть девочку. На вид ей было лет двенадцать. У нее было очень белое веснушчатое лицо и темно-рыжие густые волосы. Глаза же оказались светлыми и совершенно зелеными, как трава.

– Добрый вечер, – сказал Сева. – Мы не заблудились. И мы находимся в группе поиска.

– Тут космический корабль приземлился, – объяснил Олег, отступая от лошади Тамары, которая вдруг потянулась к нему губами. – Сева видел. Мы спешим на контакт выйти.

– Вы видели?

– Мы наблюдали космическое тело, – сказал Сева.

Вдруг собственные слова показались ему смешными. Что за космическое тело? Лошадь, лес, комары, незнакомая рыжая девочка, мухомор в траве… Все просто, и не может быть космических тел.

– Я тоже, – сказала девочка совершенно серьезно. – Поэтому вскочила на Тамару – и в лес. Только я думала, что мне показалось.

– Если двое видели, – сказал Сева, – значит, не показалось.

– Тогда идите за мной, – предложила девочка. – Метров двести осталось. Я эти места знаю.

Дальше девочка пошла пешком по лесу, ведя лошадь на поводу. Сева шагал рядом, рассуждая о космонавтике, а Олег чуть сзади, потому что лошадь Тамара заинтересовала его больше, чем все космические корабли вместе взятые.

Олег вдруг понял, что он прирожденный наездник и ему просто не повезло, что он живет в городе. Конечно, хорошо бы сейчас сказать этой девочке: «Дай прокатиться». Но Сева поднимет такой скандал, что лучше уж потерпеть до следующего раза. К тому же на лошади ему еще не приходилось кататься, и она казалась очень высокой.

Девочка отводила рукой ветви, чтобы не били Тамару по морде, и слушала Севу, не перебивая.

– Ты в Крутояре живешь? – спросил вдруг Сева. – Я что-то тебя раньше не видел.

– Я у дяди живу. Он лесничий. Вообще-то я из Москвы. На каникулы приехала.

– Скучно в лесу жить, – сказал Олег. Голос его прозвучал очень громко – в лесу наступила странная тишина.

– Тише, – сказала девочка. – Зачем кричать? Скучно везде, если ничего не делать. У нас при лесничестве лосиная ферма есть. Я там с лосятами работаю…

– Врешь! – воскликнул Олег. – С ло-осятами?

– Олег! – Сева остановился и поднял указательный палец. – Ты забыл, что мы не на прогулке. Я совершенно не представляю, как ты намерен выходить на связь с инопланетной цивилизацией.

– Может, твоему другу лучше здесь подождать? – спросила девочка.

– Ладно уж, – буркнул Олег. Не очень приятно слушать, как лучший друг в присутствии незнакомых людей разговаривает с тобой свысока. – Спросил, и все. Может, инопланетных цивилизаций не существует. Дальше пойдем или здесь останемся?

– Теперь надо не идти, – сказала девочка, – а искать. Это где-то совсем рядом. Расходимся веером. Понятно?

– Понятно.

– Как вас зовут, если придется позвать?

– Сева.

– Олег.

– Меня – Марина. Тамара, подождешь нас здесь.

Лошадь остановилась.

– Она понимает? – спросил Олег.

– Иногда больше нас с вами, – сказала Марина.

Олег хотел было засмеяться, но осекся. Он вдруг понял, что сейчас они разойдутся, и он останется в сумеречном лесу, где за каждым кустом может таиться пришелец или что-нибудь еще похуже. Но признаться в своем страхе Олег не мог, только посмотрел на Севу – каково ему? Первый раз он видел Севу, который уступил бы кому-нибудь первенство. А тут девочке… Что ж, бывает.

– Вообще-то лучше идти вместе, – сказал вдруг Сева. – Боюсь за Олега. Может потеряться.

– Я не потеряюсь, не беспокойся! – Олег понял, что Севе тоже не по себе, – от этого Олегу стало полегче. И он первым пошел в чащу, ломая ветки и погромче топая кедами.

Марина показала рукой, чтобы Сева взял левее, а сама пошла вправо. Тамара смотрела им вслед, размеренно и печально покачивая головой. Ей этот вечерний поход в лес был непонятен.

Олег шел, считая шаги. На шестидесятом он остановился. Ну вот, никого нет, тишина, даже не слышно, чтобы хрустели ветки. Куда они все делись? И нужен им этот пришелец? Вдруг пришельцы стреляют без предупреждения? Он понял, что больше не сделает ни шагу. Лучше здесь подождать… Комар больно укусил в щиколотку. Олег наклонился, чтобы прихлопнуть его, и в тот же момент рядом, словно над ухом, услышал голос Марины:

– Сюда. Я нашла.

Марина сказала это обыкновенно, словно нашла подберезовик.

Олег рванулся к голосу. За спиной топот – ясное дело, это бежал Сева.

Она нашла! Значит, в самом деле так бывает? И он сейчас увидит Это?

Это лежало на небольшой прогалине, повалив и подмяв несколько молодых осинок, вершинки которых обрамляли снизу черную массу металлической чечевицы, словно листочки большую черную ягоду. Чечевица была метров шесть в диаметре. Поверхность ее была матовой, кое-где покрытой серыми пятнами, словно пеплом.

На верхнем полушарии чечевицы чернел открытый круглый люк. От него струились тонкие трещинки, которые собирались к небольшому отверстию, как бывает на ветровом стекле автомобиля, если в него попадет камешек…

Сева сзади откашлялся. Этот звук показался Олегу страшно громким, и он зашипел, чтобы предупредить Севу, чтобы тот вел себя потише, но не успел. Сева произнес громким шепотом:

– Они потерпели крушение. Я так и думал.

– Ты так не говорил, – сказал тихо Олег.

– Я думал. Наверное, столкнулись с метеоритом. Это бывает в космических полетах.

– А потом они ушли нас искать, – сказала Марина. – И люк за собой не закрыли?

– Это еще надо проверить. – Олег сделал шаг к кораблю.

– Стой, – остановил его Сева. – Вернее всего, здесь смертельная радиация.

– Раньше надо было думать, – сказала Марина. – Если она есть, мы уже облучены.

Олег все-таки отошел от корабля к большой ели. Теперь они стояли за толстым стволом. Совершенно непонятно, что же делать.

– Придется ехать в город, – сказал наконец Сева. – А то совсем стемнеет.

– Может быть, сейчас за ним прилетят на вертолете – просто еще не успели, – отозвался Олег.

– Вряд ли, – сказала Марина. – Вряд ли. Если бы его заметили, уже давно бы прилетели.

– А в город я не пойду, – решился Олег. – Никуда не пойду. Может быть, они внутри сидят раненые, ждут помощи, а мы в город побежим. А они тем временем попросту умрут. Представляешь, если у них тяготение другое?

– В словах Олега есть смысл, – согласился Сева. – Раз уж мы сделали великое открытие, наш долг быть логичными и довести его до конца.

– А я бы, – сказала Марина, – посмотрела вокруг. Если они открыли люк, значит, может быть, отошли. А вдруг они сейчас следят за нами?

Олег сразу оглянулся.

Под деревьями уже улеглись черные тени, небо стало синим, и на нем появились первые звезды. Все предметы постепенно потеряли свои цвета, и мир становился сине-серым, как в нецветном кино. Словно пишущая машинка, прострекотала сорока… Олег непроизвольно развел руками – ему вдруг захотелось показать невидимому наблюдателю, что руки его пусты, оружия нет, а намерения самые мирные.

– У вас фонарь есть? – спросила Марина.

– В рюкзаке остался, на Вяте, – сказал Сева. – Я без фонаря туда загляну. Один. Тем более что там, может быть, смертельная радиация. Не стоит всем рисковать.

– Интересно, – сказала Марина, – как ты будешь ощупью шарить в космическом корабле. Ты что, знаешь, как он устроен?

– Он небольшой, – ответил Сева, но с места не двинулся.

И тут же Марина обернулась, взглянула на Севу.

– Это ты? Это кто…

Сева тоже услышал. Слабый голос, беззвучный, возникший в их головах, в глубине, словно мысль:

– Помогите… Идите сюда…

– Ты слышал? – спросил Олег.

– Молчи, – сказала Марина. – Не перебивай.

– Вы где? – спросил Сева.

– Идите ко мне, – вновь раздался мысленный призыв. – Идите на мой голос…

И все они уже знали, куда идти, знали, откуда доносился голос.

Олег первым рванулся в чащу, но через несколько шагов ахнул от ужаса и метнулся назад, налетел на ствол ели, споткнулся о корень… упал к ногам Севы. Кто-то громадный, большеглазый, с уродливым длинным лицом выглянул из чащи и открыл пасть, обнажив длинные желтые зубы.

Марина перепрыгнула через Олега, протянула руку и хлопнула ладонью по морде чудовища… Лошадь Тамара захрапела, качнула головой.

Рядом, обхватив Олега, тяжело дышал Сева. Если он тоже испугался лошади, то не успел показать этого…

– Я здесь, – прозвучал голос. – Чуть правее…

Между двух старых, в обхват, елей обнаружилась небольшая, глубокая ложбинка. Когда-то там стояло еще одно дерево, но упало. Его сгнивший ствол тянулся вдаль, пропадая в темноте, а корни торчали вверх, как узловатые пальцы. В этой яме в ворохе веток и лежал пришелец.

Они знали, где он лежит, раньше, чем увидели его. Он сам сказал им мысленно, что он здесь, что он ранен и беззащитен.

Ребята остановились у ложбины, не решаясь сделать дальше ни шагу – не потому, что было страшно, нет, страха не было. Была невероятность того, что происходит.

Хотя глаза и привыкли к сумраку леса, разглядеть пришельца было нелегко. Он почти слился с землей и сучьями. С первого взгляда Севе показалось, что пришелец покрыт темной шерстью, лишь лицо – светлое пятно, на котором светились круглые, синие, будто подсвеченные лампочками изнутри глаза, – выглядело голым. Но оказалось, что мохнатой была одежда пришельца – нечто вроде комбинезона, оставлявшего открытыми только пальцы и лицо. И трудно было понять, уродливо это существо или красиво – просто не с чем было сравнить то, что сделано природой по совершенно чужим законам красоты.

Комбинезон пришельца был разорван на груди, а правая рука неестественно вывернута и покрыта темными пятнами крови.

– Ой, вы ранены! – прошептала Марина.

– Лучше говорите со мной мысленно, – ответил пришелец. Узкий рот его был неподвижен. – Если ваши мысли направлены ко мне, я их читаю без труда.

– Мы вам можем помочь? – спросил Сева мысленно, но мысль тут же запуталась в голове, потому что ее догнали и замутили тысяча вопросов и других мыслей.

– Можете говорить вслух, – разрешил тогда пришелец, – я вас тоже пойму… только говорите тихо… Я позвал вас, потому что надеюсь на вашу помощь.

– Мы поэтому и прибежали, – сказал Олег. – Мы видели, как корабль упал, вот и прибежали. Мы всегда так, если кто падает, бежим.

– Что, не первый корабль? – серьезно спросил пришелец.

Марина засмеялась, но тут же оборвала себя и сказала:

– Вас перевязать надо.

– Подождите. Это не угрожает моей жизни… есть более важные дела.

– Вы совсем чисто по-русски говорите, – не удержался Сева. – Вы где учили наш язык? На родине или здесь?

– Я улавливаю ваши мысли. Не очень далеко… но улавливаю. Я не мог позвать вас сразу, потому что мне нужно было послушать, как вы разговариваете, надо было понять ваш язык… и убедиться, что вы не желаете мне зла.

– Не желаем, – сказал Сева. – Теперь мне все понятно. Только неясно, это был метеорит? Вы с ним столкнулись?

– Нет.

– Погоди ты, – вмешалась Марина. – Расспросить всегда успеем. Его же в больницу надо.

– Это точно, – сказал Олег. Он боялся крови и боялся дотрагиваться до раненого. – У нас лошадь есть.

– Пожалуй, – сказал пришелец, – это непрактично. Мне там вряд ли помогут.

– Наши врачи помогут, – уверенно сказал Олег. – Врачи у нас лучшие в мире.

– Он не об этом. Он не сомневается, – сказала Марина. – Он о том, что иначе устроен, чем мы.

– И у нашей медицины еще мало опыта, – подтвердил Сева.

– При других обстоятельствах я бы обратился к вашим врачам, – мысленно произнес пришелец. – Но не сейчас. Сейчас мне нельзя этого делать.

– Ну тогда скажите, что надо! – просто взмолился Олег, который вдруг почувствовал, что пришельцу больно, очень больно…

– Спасибо, – сказал пришелец. – Вы мне можете помочь… Я так спешил уйти с корабля, что ничего не взял с собой. Если вы вернетесь туда… я буду управлять вами, я вам подскажу, что надо сделать. К сожалению, я сам не могу двигаться. Только надо спешить…

– Бегу! – крикнул Олег, срываясь с места.

– Может, я? – Но голос Севы запутался в ветвях, пропал сзади.

Олег уже несся к кораблю.

Стемнело, и казалось, что деревья сблизились, сомкнули стволы, переплели сучья, собираясь на покой… Олег буквально продирался сквозь заросли.

«Слушайся меня, – догнал его мысленный приказ пришельца. – Близка опасность…».

– Слышу! – откликнулся на бегу Олег. – Справимся! Наши всегда побеждают.

Вот должна быть и прогалина… Где же корабль?

«Ложись!» – догнал Олега приказ. Резкий и неожиданный.

Олег пробежал еще два или три шага, остановился, но не лег. Не понял, зачем же надо ложиться…

«Ложись и замри!».

Олег поглядел вперед. В просвете между синими столбами еловых стволов чуть поблескивал под взошедшей луной бок корабля, чернел люк.

«Опасность!».

Олег на всякий случай присел на корточки.

И увидел, как, застилая звезды, с неба спускается нечто черное, тяжелое, громадное… Это был другой космический корабль.

Олег лег, сжался в комок, приник к стволу. Перед ним, как бруствер перед траншеей, круглился толстый корень. Черный корабль медленно опустился, тяжело вжался в землю, прижимая кусты и осинки: раздался треск и какое-то утробное, глубокое хлюпанье. Корабль качнулся, словно земля была мягкой, резиновой, и тут же в глаза Олегу ударил ослепительный свет. Он нырнул за корень, распластался по земле. Иголки больно вдавились в лицо. Луч света обежал поляну, высветил кусты, черный строй елей и уперся в корабль пришельца.

Когда Олег понял, что его не заметили, он снова приподнял голову – узнать, что же будет дальше. Он совсем не испугался. Было такое ощущение, словно он смотрит кино, которое его лично совершенно не задевает. В крайнем случае в любой момент можно выйти из зала и закрыть за собой дверь.

Новый корабль был похож на шар с какой-то нашлепкой сверху. Именно из нашлепки и бил луч прожектора. Затем в стене шара показалась щель – Олег угадал ее потому, что помещение там, внутри, было слабо освещено: щель казалась зеленоватым столбом воды, который становился все толще.

Черная тень застила на мгновение зеленую щель, затем исчезла. Вторая тень, третья…

Олег понял, что из корабля выходят астронавты. Обитатели корабля были высоки ростом, куда выше пришельца, который вряд ли доставал Олегу до плеча, худы и очень прямы.

Три черные тени приблизились к потерпевшему бедствие кораблю. Луч прожектора спустился ниже, пробежал по боку, замер перед паутиной трещин, затем переместился к открытому люку. До Олега донесся перезвон быстрых щелкающих звуков: высокие пришельцы переговаривались.

«Не двигайся, – услышал Олег мысленное предупреждение. – У них очень тонкий слух».

Один из пришельцев протянул к краю люка длинные тонкие руки, подтянулся и без видимого усилия скользнул в черное отверстие. И тут же – прошло, наверное, секунд десять – в люке вновь возникла его голова. Луч прожектора осветил ее, отразившись от темного стекла шлема, – пришельцы были в скафандрах.

«Они догадались, что я ушел, – прозвучал в голове Олега мысленный голос. – Не двигайся, пока они не улетели. Но не знаю, улетят ли…».

Три черные вытянутые тени, свистя и пощелкивая, отошли от корабля, остановились у черного шара. Олег увидел, как один из них медленно поднял тонкую руку и направил ее на корабль.

Ярко-синий луч протянулся от руки к кораблю, и вдруг корабль охватило тревожным мерцающим светом, вокруг него засуетились голубые искры, и он начал рассыпаться на глазах, словно был сделан из сухого песка. Олег не успел бы сосчитать до десяти, как от корабля осталась лишь небольшая кучка серого пепла. Один из пришельцев подошел к ней и поддал носком башмака. Поднялось светлое облачко.

«Они сожгли ваш корабль», – мысленно сказал Олег.

«Я слежу за твоими мыслями, – послышался тихий ответ. – Они знают свое дело. Все погибло».

Одна за другой черные длинные тени скрылись в люке, зеленый столб света превратился в тонкую щель, исчез, и черный шар оторвался от поляны, завис над самой землей и затем, набирая скорость, рванулся вверх.

«Улетели», – сказал Олег, поднимаясь.

«Подожди, не верь».

Олег замер.

Пришелец был прав. Корабль замер над вершинами елей, потом медленно поплыл над ними. Вновь загорелся прожектор. Конус света высветил поляну, на которой только что стояли два корабля, затем двинулся, расширяя круги, к деревьям. Сейчас луч настигнет Олега…

Олег прижался к стволу ели. Ветви должны были защитить его миллионами еловых иголок…

Луч прожектора высветил траву там, где только что лежал Олег, и поплыл дальше. Свет его был холодным, белым и мертвым, такой бывает только во сне. Как бы они не добрались и до ребят, испугался Олег.

Но этого не случилось.

Сделав еще один круг над лесом, черный шар выключил прожектор, и когда глаза Олега привыкли к темноте, он, запрокинув голову, ничего не увидел в небе – только звезды.

«Теперь они совсем улетели?» – спросил Олег.

«Иди сюда», – услышал он.

Через три минуты Олег скатился в яму между елями, где его ждали.

– Что будем делать? – Олег чувствовал себя героем и готов был сражаться с любыми космическими врагами.

– Плохо, – сказал раненый пришелец. Он говорил, не открывая глаз, и ребята все время ощущали его боль. – У меня теперь нет корабля, нет связи… а они еще вернутся. Они сделают все, чтобы отыскать меня и уничтожить.

– Почему? – спросил Сева.

– Они понимают, что прожектором им меня в лесу не найти, – продолжал пришелец, будто не услышав вопроса. Он рассуждал вслух. – Значит, придумают что-то еще. Нет, так просто они не уйдут. Им нужно убедиться в том, что я погиб и угроза исчезла.

– Может, вас перевязать? – спросила Марина. – У вас кровь…

– Нет. Кровотечение прекратилось. Я смог остановить его силой воли. К тому же в этом уже нет смысла.

– Всегда есть смысл лечиться, – сказал Сева.

– Они все равно найдут и убьют меня. И чем дальше вы будете от меня в этот момент, тем лучше. Я не хочу, чтобы вы пострадали.

– Хватит разговоров, – строго сказала Марина. – Вас надо отвезти в больницу. Там куда безопаснее, чем в лесу.

– Спасибо, – ответил пришелец. – Прошу вас, уйдите и забудьте о том, что видели меня. Для вашего же блага. Вы не представляете, в какой опасности вы находитесь.

– Представляем, – сказал Олег. – Я видел. Жечь чужие корабли они умеют. Но меня не нашли. Значит, не такие уж они всесильные.

– Они упрямые. Не нашли сейчас, придумают, как найти через час.

– Но почему вы не хотите в больницу? – с отчаянием спросила Марина.

– Потому что нет более удобного способа сообщить им, где я нахожусь.

– Мы провезем вас незаметно, – сказал Сева. – Они не догадаются. Ручаюсь.

– Вы же небольшой, меньше меня ростом, – добавил Олег.

– А там? В больнице? – спросил пришелец. – Неужели никто не удивится, если я там появлюсь?

– Нет, конечно, удивятся, – согласился Сева. – Еще как удивятся.

– И начнется суматоха?

– Еще какая! – воскликнул Олег. – Они же никогда живого пришельца не видели. Они с ума сойдут от удивления.

– Вот именно, – подтвердил пришелец.

– Я все поняла, – сказала Марина. – Если за вами следят сверху, если они ищут вас, то они и ожидают, что начнется суматоха. И сразу догадаются.

– Вы правы.

– Тогда мы попросим врачей не обращать на вас внимания, – сказал Олег. – Так и объясним. Делайте вид, что это не пришелец. Существует опасность. Я им расскажу, как эти бандиты ваш корабль сожгли. Неужели врачи не поймут?

– Пока поймут, – произнесла Марина задумчиво, – может быть поздно. Если они смогли так сжечь целый корабль…

– И погибну не только я – они не остановятся перед тем, чтобы уничтожить всю больницу, – сказал пришелец. – И потом умчатся довершить свое дело…

– Какое дело? – спросил Олег.

– Давайте сделаем иначе, – сказала Марина. – Мой дядя Сергей – он человек умный, кандидат биологических наук, честное слово. Он мне совершенно доверяет… Мы спрячем вас в лесничестве…

– А ты ему когда-нибудь пришельцев с других планет привозила? – спросил Олег.

– Нет, ты не понимаешь…

– Я понимаю, что самый умный дядя тоже удивится.

– Дело даже не в этом, – сказал пришелец. – То, что называется лесничеством, это далеко отсюда?

– Нет, километра два, на краю леса.

– И лес подходит к самому дому?

– Метрах в трехстах кончается.

– Значит, этот дом находится под наблюдением.

– Но ведь они улетели! – сказал Олег. – Я сам видел.

– Это был разведкатер, – объяснил пришелец. – Корабль-матка остался на орбите. Они не хотят, чтобы на Земле догадались об их прилете.

– Боятся? – спросил Олег.

– Нет, не боятся. Вы ведь только выходите в космос. Вы не можете догнать или изгнать их. Но дело в том, что ваша планета входит в число охраняемых миров, она под защитой галактических законов невмешательства. Мои враги разумны. Они холодны и расчетливы. Они не будут рисковать больше, чем необходимо. Можно предположить, что они спустят или уже спустили в этот район несколько капсул с десантом. Оцепят лес и начнут поиски.

– Ничего страшного, – сказал Олег, который не хотел мириться с поражением и которому было обидно, что земляне бессильны перед какими-то космическими бандитами. – Пускай они сбрасывают свои десанты. Мы вызовем из лесничества милицию. Там есть телефон?

– Есть.

– Вот. Вызовем милицию, а если надо – даже войска. Мы их сразу выловим. Я их откуда угодно отличу, видел: длинные, черные, в скафандрах.

– А может, Олег прав? – спросил Сева. – Уж у себя-то дома мы с ними можем справиться.

– Вы их не узнаете, – сказал пришелец. – Вы их не узнаете потому, что кренги могут принимать облик любого существа. Вас в том числе. Только я, читая мысли, могу отличить кренга от человека…

– Вы будете отличать, а мы их будем ловить, – сказал Олег.

– Тамара, Тома, иди ко мне.

Послышался треск ветвей, словно лошадь ждала приказа. Темная тень возникла рядом с елью.

– Ты чего? – спросил Сева.

– Мы все разговариваем, – сказала Марина, – а надо действовать. Что мы, будем ждать здесь, пока нас не сцапают?

– Но куда ты его повезешь? – спросил Сева.

– Решили. Лучше действовать, чем ждать.

– Боюсь, – сказал пришелец, – вы так ничего и не поняли. Вам почему-то кажется, что все проще, чем в самом деле. Что вы куда-то меня отвезете, спрячете, что кренги смирятся с этим…

– Если не найдут, то смирятся – что им еще делать?

– Может, смирились бы, если бы это были живые существа…

– Они еще какие живые! – сказал Олег. – Я их близко наблюдал.

– Тише, – остановил его пришелец. – Я был, к сожалению, прав. Я чувствую, как к лесу спускаются капсулы с десантом. Одна, вторая, третья…

Все сразу замолчали. Прислушались. Тишина. Лишь гудят комары. А может, это не комары, подумал Олег. Может, за комариным звоном спускаются сюда черные шары, из них выскакивают с автоматами черные солдаты и разбегаются, залегают вокруг леса, подстерегая любое движение, любой шум… Комар больно укусил Олега в лоб, тот хлопнул себя по лбу ладонью, и звук этот показался ему слишком громким в напряженно замолкшем лесу.

– Поймите же, – мысленно продолжал пришелец. – У нас осталось лишь несколько минут. Я расскажу вам, в чем дело, – иначе мы не поймем друг друга. Вы же так и не знаете, кого хотите спасти, почему, от чего…

– Вы ранены, вы слабее их, – сказал Сева. – Вы попросили нашей помощи. И мы пришли. Это же элементарно.

– Спасибо. Элементарно, но не очень убедительно. Закройте глаза, и я попытаюсь, чтобы вы увидели…

Мир, который увидели ребята, был чем-то похож на Луну. Те же резкие тени, кратеры, черные трещины и залитые светом безжизненные долины… Казалось, что летишь над этой пустыней в самолете, невысоко и медленно… И вдруг, нарушая безжизненность и пустоту, впереди возник прозрачный купол, подсвеченный изнутри теплым желтым светом. Вблизи можно было различить под куполом какие-то строения, машины, маленькие фигурки живых существ…

– Это планета-рудник, – сказал пришелец, и голос его отчетливо прозвучал в головах ребят. – Здесь я и еще тысячи других специалистов трудились, добывая из недр планеты вещество, без которого не могут работать гравитационные двигатели новых космических кораблей. Это месторождение уникально. Поглядите…

За куполом – теперь можно было понять, насколько он велик – может быть, километр в диаметре, – на широкой ровной долине стояли разной формы космические корабли – некоторые похожи на детский волчок, некоторые – как чечевица, третьи – плоские диски.

– С разных созвездий прилетают сюда грузовые корабли за рудой. И вот недавно…

Картина изменилась – как будто пришелец перевел взгляд на небо, – и там, на фоне звезд, отражая свет далекого белого солнца, появилось несколько кораблей – цилиндрических тел с выступающими впереди круглыми надстройками. Эти корабли медленно и будто лениво опустились возле купола и рядом с космодромом. Видно было, как раскрываются люки и оттуда сыплются шарики. Это были круглые неземные машины, в которых сидели неподвижные и прямые черные фигуры.

– Кренги, – сказал пришелец. – Так они появились на нашей планете. Патрульный корабль, дежуривший на орбите, попал им в руки, не успев передать сигнала тревоги. И мы не были готовы к этому вторжению…

Шарики-машины неслись к кораблям, стоявшим на космодроме. И вот уже знакомые Олегу тонкие голубые нити протягиваются к ним, и громада кораблей начинает рассыпаться, превращаться в пыль… Вот от одного из кораблей отделилась фигурка в скафандре – кто-то из экипажа успел спастись и бежит к куполу. Но белый луч настигает и его. И фигурка исчезает на бегу, рассыпается, как песок.

– Кренги, – услышали они голос пришельца, – странные и удивительные создания. Лет триста назад почти неизвестная нам, погибшая при вспышке сверхновой звезды цивилизация создала биороботов, которые были предназначены для того, чтобы заменять живых существ на трудных работах, в опасных местах и далеких экспедициях. Постепенно создатели роботов перекладывали на них все больше собственных дел и обязанностей, предаваясь сами удовольствиям и развлечениям. Все, что было трудного и неприятного, делали биороботы, они ведали промышленностью и сельским хозяйством, строили дома и копали шахты. Постепенно биороботы взяли в свои руки исследования, научились сами производить себе подобных, и так продолжалось до тех пор, пока роботы не решили, что настоящие хозяева планеты – они. И, честно говоря, винить их трудно… С их точки зрения…

– Не только с их точки зрения, – вдруг перебил пришельца Сева. – Они сами виноваты. Удовольствия и развлечения без работы – губители прогресса. Я в этом давно убежден.

Олег с умным видом кивнул. Он знал философию Севы и, хоть сам ее не придерживался, точку зрения друга ценил очень высоко.

– Я не беру на себя права судить, – сдержанно ответил пришелец. – Единственно, что известно всем: роботы всегда остаются только роботами – как бы умны они ни были. Они не способны чувствовать. С их точки зрения, это преимущество. С нашей – недостаток.

– Конечно, недостаток, – сказала Марина.

– Они всех перебили? – спросил Олег.

– Нет, в этом им не было нужды. Они же кормили обитателей планеты, одевали, обучали, обеспечивали им развлечения… Потом они что-то сделали с пищей, после чего у существ с той планеты больше не было детей. И когда те спохватились, было поздно. Никто не мешал им доживать свои дни в неге и покое…

– А кренги?

– Когда хозяева планеты вымерли, кренги быстро расплодились. Вскоре им стало тесно на своей планете. Производство себе подобных все расширялось, они построили космические корабли и начали заселять другие планеты… Галактический центр с ними столкнулся недавно, и разгорелись дебаты, что делать с кренгами или ничего не делать, а наблюдать. А тем временем кренги прознали про нашу планету. Они ведь страшно нуждаются в космическом топливе, чтобы воплотить в жизнь свои планы…

– Завоевать всю галактику! – сказал Сева.

– Очевидно, так, – ответил пришелец. – Нападение на наши рудники было внезапным и успешным. Большинство обитателей планеты было убито. Остальные оказались в плену. И я почти уверен, что, когда кренги загрузят свои корабли рудой, они постараются убить и остальных.

– Зачем? – спросила Марина. – Они же добились чего хотели.

– Разве не понятно? – сказал Сева. – Чтобы замести следы. Так всегда преступники поступают.

– Да, чтобы никто не понял, что случилось, – согласился пришелец.

– А вы? Как вам удалось убежать?

– Мне повезло.

И снова в сознании ребят возникла картина.

…По длинному коридору бежит пришелец. Вот он спрятался за угол, замер, глядя, как через пересечение туннелей гуськом идут высокие тонкие фигуры кренгов. Кренги скрылись. Пришелец побежал снова. Вот он проводит рукой по гладкой стене, и в ней возникнет трещина. Трещина расширяется – это дверь в подземный ангар. Там стоят несколько небольших кораблей, схожих с чечевицами…

– Они не знали, – послышался голос пришельца, – что у нас на планете был подземный ангар для спасательных кораблей – на случай непредвиденной аварии. Мне удалось пробраться в ангар и поднять корабль в воздух.

Корабль пришельца вырвался из открывшегося в земле люка и почти вертикально пошел в небо, оставляя за собой серебристый след. Вот он уже звездочка среди других звезд…

– Но мое бегство не осталось незамеченным, – продолжал пришелец. – Они послали за мной вдогонку один из своих кораблей, который догнал меня в районе вашей звездной системы. Сообщить я никуда ничего не успел. Ведь на маленьких спасательных катерах нет галактических средств связи. Мне надо было сблизиться с галактическим патрулем. Но крейсер галактического патруля в этот период находился в другом секторе – и кренги об этом знали. И я не успел добраться до патрульного корабля. Меня настигли и обстреляли. Пришлось спуститься здесь. Вот и вся моя печальная повесть.

– Так нужно немедленно связаться с крейсером! – сказал Олег. – Все проще простого.

– Как? – спросила Марина. – Ты знаешь, как связаться с крейсером?

– Его корабль погиб, – добавил Сева. – А у нас таких пока еще нет. Не ждать же десять или двадцать лет. За это время…

– За это время они не только убьют моих соотечественников, – сказал пришелец, – но и заметут следы. Именно поэтому им так нужно, чтобы я погиб. И они не остановятся ни перед чем, чтобы избавиться от опасного свидетеля.

– Проще простого, – произнес Олег. – Я знаю, что делать.

– Ах, помолчи, – сказал Сева, уверенный, что Олег сморозит глупость.

– Нет, у нас свобода слова! – возмутился Олег. – Я говорю совершенно серьезно. Мы должны захватить их корабль. И на нем – к галактическому патрулю!

– Как? – спросила Марина. – Как ты его захватишь?

– Еще не придумал. Придется чем-то их заманить, может, сделать вид, что мы согласны попасть к ним в плен. А потом их связать и рвануть на нем к галактическому патрулю.

– Ладно, – вздохнул Сева, опасения которого полностью оправдались. – Захватывать космические корабли мы подождем. Пока нам надо спрятать человека – ведь если они прочесывают лес, то обязательно нас найдут. И как только найдут, то пропадет весь смысл. И даже не надо будет ничего захватывать.

– Но если в больницу нельзя и в лесничестве опасно… – вслух размышляла Марина, – то куда?

– Тогда остаются пещеры! – сказал Сева. – Там найти его куда труднее. Тем более они на другом берегу реки…

– Это недалеко? – мысленно спросил пришелец.

– По прямой через чащу меньше двух километров. А там переплывем через речку, и мы дома.

– Напрямик? – засомневалась Марина. – Тут очень густой лес. И уже темно. Мы будем пробиваться до рассвета.

– А лошадь Тамара на что? – спросил Олег.

– Тамара в темноте сквозь такую чащу не пойдет. А на руках нам его не донести, – сказала Марина.

– Даже если надо спасти человека? – возмутился Олег. – А где героизм?

– Тамара не знает, спасать или нет. Героизм ей чужд. Не пойдет, и все.

– Они уже оцепили лес, – сказал пришелец. – Я чувствую их присутствие.

Сева невольно оглянулся. Лес стоял тесно, деревья сомкнулись, словно солдаты. Стало так темно, что толстые стволы лишь угадывались рядом… И казалось, что далеко-далеко мерно стучат шаги кренгов.

– Дорога, по которой я ехала, когда вы меня встретили, – сказала шепотом Марина, – через три километра выходит к Вяте. Там мост…

– Мы почти наверняка встретим их, – сказал пришелец.

– А разве у нас есть выбор? – спросила Марина.

Олег подумал: как жаль, что Марина не парень. В некоторых отношениях она даст десять очков вперед Севе.

– Помоги мне, – сказала Марина Олегу.

Марина взобралась на лошадь, а Сева с Олегом подняли пришельца. Он оказался куда тяжелее, чем казался. Два километра через чащу – не дотащить. Пришельцу было больно, он старался скрыть от ребят свою боль, но все-таки они ее чувствовали и, наверное, делали ему еще больнее, потому что в темноте мешали друг другу…

Марина посадила пришельца перед собой и забрала поводья. Тамара тревожно захрапела, высоко поднимая голову.

– Тише, Тамарочка, тише, девочка, – прошептала Марина. – Ты должна нам помочь…

Олег с Севой шли впереди, раздвигая ветви. Тамара словно поняла, что надо быть осторожной, и Олег вдруг подумал: а что, если и она улавливает мысли пришельца? Ведь если язык мыслей един для всей галактики, то он, наверное, понятен и животным?

«Нет, – неожиданно услышал Олег ответную мысль пришельца. – Я не могу разговаривать с животными. Их мозг недостаточно развит для этого. Хотя я могу приказать лошади остановиться или пойти вперед…».

Они вышли на лесную дорогу. Все молчали, чтобы случайно не привлечь внимания кренгов, которые были уже где-то неподалеку. Дорога была узкой, ветви больших деревьев смыкались над ней, и сквозь них просвечивали звезды.

«Странно, – подумал Сева, – сказали бы мне вчера, что ночь я проведу в лесу, в компании самого настоящего пришельца, к тому же буду спасать его от космических роботов… сам бы не поверил».

– Вот бы в классе рассказать, – тихо прошептал Олег.

– Ты что, тоже научился мысли читать? – удивился Сева.

В этот момент они услышали мысленный приказ пришельца:

– Тихо! Кренги близко.

Тамара послушно замерла.

И вдруг в ночной тишине они услышали поскрипывание колес телеги.

Впереди, метрах в ста, лесная дорога вливалась в другую, пошире. Телега ехала по ней, спускаясь к реке.

Низкий мужской голос напевал что-то, фыркнула лошадь, может, почуяла, что близко Тамара.

– Это кренги? – мысленно спросил Сева.

– Нет, это человек, – сказал пришелец. – Но там, куда он идет, его ждут кренги. Там мост.

– Я посмотрю, – сказал Олег, – я осторожно.

И, не дожидаясь разрешения, Олег пригнулся и побежал вперед.

Из-за облаков вышла луна и осветила пыльную серую дорогу, которая сбегала по пологому откосу к деревянному мосту. По откосу не спеша ехала телега, запряженная понурой головастой лошадкой. В телеге сидел дед в шляпе, в брезентовом плаще, за его спиной высовывались крышки молочных бидонов.

К мосту телега разогналась, но тут впереди вспыхнул ослепительно яркий фонарь и ударил в глаза лошади, которая со страху осадила, присев на задние ноги.

– Эй! – крикнул старик. – Не пугай!

– Стой! – послышалось в ответ. – Кто такой?

Старик поправил кнутовищем шляпу и спокойно ответил:

– А ты кто такой, чтобы по ночам государственных людей пугать?

«Это они, – раздался голос пришельца в голове Олега. – Кренги».

«Но они говорят по-русски», – ответил мысленно Олег.

– У них переводческие устройства.

Фонарь опустил луч света к земле, и обозначились три человеческих силуэта. И Олег вдруг понял – это не кренги, это самые обыкновенные люди, в обыкновенных костюмах и сапогах.

«Вы уверены, что это кренги? Кренги совсем другие».

«Я же говорил: сила кренгов в том, что они могут принимать любой облик. Но это гипноз. Они захватили дежурный корабль у планеты-рудника, потому что приняли вид наших ученых», – сказал пришелец.

Между тем один из кренгов подошел к телеге, постучал пальцем по крышке бидона, потом посветил фонарем между бидонами, словно хотел выяснить, не прячется ли там кто-нибудь.

– Гражданин хороший! Ты чего шаришь? – спросил старик. – С молоком надо осторожнее быть. А то я на ферму масло привезу. Меня за это по голове не погладят.

– Не спорить, – сказал другой кренг. – Карантин. Мы проверяем. Так надо.

Лошадь старика испуганно захрапела.

– Что-то днем карантина не было, – сказал старик. – На бруцеллез, что ли, проверяете? У нас уже проверяли.

– Бруцеллез, – ответил кренг. – Там все в порядке?

– Вроде пусто, – отозвался второй кренг.

– Проезжай. Быстро. Совсем быстро, – приказал первый кренг.

– Странные дела, – сказал старик, не трогаясь с места. – Нашли место карантин устраивать. Да здесь за день, может, один я проезжаю. Странное дело.

Кренг ударил лошадь ладонью по шее, и та вдруг рванула вперед, словно испугалась. Копыта часто застучали по настилу.

Олег, пригибаясь, бросился обратно к друзьям.

«Что будем делать?» – спросил он мысленно. Он уже сносно научился разговаривать, не открывая рта. Хорошо бы освоить эту систему на уроках. Можно выбиться в отличники.

– Сколько их? – прошептала Марина.

– Здесь трое, – ответил Олег. – Может, Тамара быстро поскачет, а мы побежим рядом? Прорвемся – ружьем и гранатой?

– Не получится, – сказал пришелец. – Они умеют стрелять. Вы видели, как они умеют это делать.

– Тогда мне придется взять огонь на себя, – сказал Сева. – Я пойду отвлеку их, а Марина и Олег перевезут пришельца там, за излучиной. Там брод, Тамара умеет плавать?

– Все лошади умеют плавать, – ответила Марина.

– Это опасно, – сказал пришелец. Он замолчал, и пауза показалась ребятам очень длинной, однако никто не посмел перебить его. – Но другого выхода, очевидно, нет. Я слышу, как сзади по дороге идет вторая группа кренгов. Они будут здесь через несколько минут.

– Только не думай, Сева, – сказал Олег, – что ты пойдешь один. Ты физически хуже меня развит. К тому же у меня есть опыт – я их уже несколько раз видел, а для тебя что кренг, что медведь – все равно.

– Правильно, – вдруг поддержала Олега Марина. – А мы без вас даже тише переплывем…

– Ну, тогда мы пошли, – сказал Сева, поднимаясь.

– Только не рассчитывайте на мою помощь, – произнес пришелец. – Мне плохо, я могу потерять с вами контакт.

– Справимся, – заверил его Олег. – Дело пустяковое. Тысячу раз в кино видел… Наши партизаны всегда брали огонь на себя, пока основной отряд прорывался к Берлину.

– Пустяковое, – в сердцах прошептала Марина.

Или это была Тамара? Олегу вдруг показалось, что это была Тамара. Он с опаской взглянул на лошадь. Та улыбалась.

Ребята подождали, пока лошадь с двумя седоками скрылась в чаще, и, когда стихло похрустывание веток под копытами Тамары, они переглянулись, вышли на дорогу и сначала медленно, словно не очень слушались ноги, потом быстрее пошли под откос к мосту.

Дорога казалась совсем светлой, пыль серебрилась под лунным светом. Было тихо, и Сева понял, почему в голове исчез ровный тихий голос пришельца. Сейчас они пройдут еще несколько шагов, и возле моста возникнут высокие фигуры кренгов, ребята встретят настоящих… кого? Врагов? Роботов? Они встретят что-то настоящее, из другой жизни, где есть смерть, насилие, война, где фигурка в скафандре, бегущая к космическому кораблю по лунной долине, превращается в пыль под голубым лучом. Очень трудно поверить, что это не сон, что нельзя проснуться и сказать: «Мам, я такой сон видел!».

– Может, они ушли? – прошептал Олег. Видно, ему очень хотелось, чтобы кренги ушли.

– Забудь об этом! – громко ответил Сева. Олег даже вздрогнул. – Мы же с тобой о футболе говорим. Помнишь, как ты мне пенальти забил? Если бы солнце в глаза не светило…

– Солнце ни при чем! – так же громко и даже с облегчением ответил Олег. – Ты опоздал с броском. Я размахнулся, будто ударю в левый угол…

– Стой! – раздался голос впереди. Он возник раньше, чем ребята смогли что-нибудь увидеть. И тут же в глаза ударил свет сильного фонаря.

Конечно, ребята знали, что кренги должны встретить их, ведь для этого и шли к мосту… и все-таки холодный голос, свет фонаря были слишком явными, слишком настоящими, как в кошмаре.

– Чего остановились? – Голос исходил из-за луча света, словно был бесплотным. – Подходите ближе, не торопиться… Почему вы есть в лесу в такое время?

– Ничего не видно, – сказал Сева, прикрывая глаза ладонью. – Выключите фонарь.

– Зачем видеть, надо отвечать…

Но луч фонаря ушел в сторону, хоть это помогло не сразу – в глазах остались радужные круги.

Сева зажмурился, чтобы круги исчезли. Он услышал голос Олега.

– Мы домой идем, к родителям. – Голос был хныкающий, жалкий. – Мы землянику собирали, а земляники нет… Мы ничего плохого не делали, честное слово!

– Где ваш населенный пункт? – спросил кренг.

Сейчас Тамара должна уже быть у реки, подумал Сева. Только бы они тихо плыли. Надо что-то придумать, чтобы отвлечь… и, как назло, голова была легкой и пустой, ни одной мысли, как на экзамене, если вытащить неудачный билет… Но страшно не было. Просто некогда было испугаться.

– Мы из деревни, – повторял плачущим голосом Олег. – Пропустите нас, мы по лесу гуляли…

– Мы есть карантин, против болезни. Мы вас не обижаем.

Сева открыл глаза и очень близко, в двух шагах, увидел невысокого человека в пиджаке, брюках, заправленных в сапоги, и в кепке, надвинутой низко на глаза. Человек был худ, пиджак висел на нем как на вешалке.

– Вы, кажется, напуганы, – сказал кренг.

Подошел второй, повыше ростом, без кепки, лысый, и свет луны попал ему в глаза. И тогда Сева разглядел, что глаза кренга пустые, почти белые и зрачки в них кажутся точкой.

– Что вы видели в лесу? – спросил высокий кренг.

Сева посмотрел вперед. Мост был недалеко. Третий кренг стоял, опершись спиной о перила моста, смотрел прямо перед собой. И, как назло, в сторону излучины, где перебирались через Вяту Марина с пришельцем.

– Еще бы, – тем же жалким голосом сказал Олег. – Ночью через лес идти – любой испугается. А если волк встретится? Вы-то здоровые, вам не страшно.

– Вы видели в лесу других людей? – повторил высокий кренг.

– Да, – сказал быстро Сева. – Нас обогнал старик на телеге. Он молоко вез.

– И больше никого?

– Никого, – сказал Сева.

– Нет, видели, – добавил Олег, и Сева вдруг испугался, что Олег от страха скажет лишнее…

– Ты что! – крикнул он.

Он почувствовал, как насторожились кренги, как вонзились в него иголки черных зрачков.

– А ничего. Ты забыл, Сева, – сказал Олег. – Ты просто забыл. Ты в ту сторону не смотрел. Там какой-то мужик шел и ребенка на руках нес, а может, собаку, мохнатую…

– Где?

– Они нам навстречу шли по дороге, а как увидели нас – в кусты. Помнишь, я тебе еще говорю – кто там в кусты спрятался? А ты говоришь, не обращай внимания, мало ли кто по кустам прячется. У нас бабка Ефимовна в погребе спряталась, два дня найти не могли.

Сева понял, что надо подыгрывать Олегу, но все-таки зря он начал придумывать, зря, хотя понятно почему: хочет сбить кренгов со следа. Но ведь кренги не дураки, они могут заподозрить…

– А я и не догадался, что это мужчина, – сказал быстро Сева. – Ты мне сказал, что мужчина с ребенком, а я тебе сказал, что нечего делать мужчине с ребенком в кустах.

– Где это имело место? – спросил высокий кренг.

– Минут двадцать назад мы их встретили, – сказал Сева. – Они нам навстречу шли.

– Навстречу шли, – сказал Олег, – наверное, в лесничество.

– Ну, мы пошли? – спросил Сева.

– Идите. – Кренги расступились, открывая дорогу к мосту.

Несколько шагов до настила показались бесконечными. Третий кренг, что стоял на мосту, казалось, медленно плыл к ним. Вдруг он насторожился, обернулся к воде, в руке возник фонарь, и широкий луч света стеганул по клочьям тумана, плывшим по воде.

«Что спросить? Чем отвлечь?» – подумал Сева. Он обернулся. Высокий кренг шел сзади, в трех шагах.

– А от чего карантин? – спросил Сева громко.

– Пошел, мальчик, не задерживайся, – сказал кренг и тяжело хлопнул его по плечу рукой в перчатке. Плечо даже заныло.

– Осторожнее! – сказал Сева возмущенно. – Вы не имеете права!

Кренг на мосту выключил фонарь. Когда Олег проходил мимо, он подтолкнул его и сказал:

– Не задерживайся, домой пора.

– Спешим, спешим, – ответил Олег.

Кренги шли за ними до середины моста. Потом остановились. Слышно было, как доски настила ухают под тяжестью их шагов.

Потом шаги прервались. Сева обернулся.

Может, кренги увидели что-нибудь в реке?

Нет. Оба кренга стояли посреди моста, глядя вслед ребятам, и в их неподвижности было что-то неживое, словно их выключили.

Ребята старались сдерживать себя, чтобы не побежать. Ноги сами рвались вперед.

Метров через двести дорога свернула, и мост пропал из виду. Еще через несколько шагов Сева вдруг опустился на траву у обочины.

– Прости, – сказал он тихо Олегу, – я передохну.

Олег опустился рядом.

– Если бы ты не остановился, я бы через минуту вообще бы упал. Сначала ничего, а теперь ноги как ватные. Не держат, подлые.

– Вроде бы они не заметили…

– Все прошло отлично. Как я предсказывал. Операция проведена на «пять». Как я их с этим мужчиной одурачил? Гениальный ход?

– Вот это и была глупость, – сказал Сева.

– Это еще почему?

– Неубедительно ты говорил. Я бы на их месте тебе не поверил.

– Еще бы. Ты же знал, что я вру, а они видят – детишки идут…

– Они так на меня смотрели, когда ты эту чепуху нес…

– Не беспокойся! Они сейчас уже там, в глубине леса рыщут. Наверное, все свои группы мобилизовали. Откуда им знать нашу психологию? Ну что, пошли?

– Только на цыпочках. И чтобы полная тишина! Даже если головой о дерево треснешься, молчи.

– Спасибо, начальник. Я-то промолчу, а что, если оно застонет и рухнет?

После пережитой опасности Олег был возбужден и говорлив.

– Молчи! – зашипел Сева.

Они добежали дорогой до тропинки, отходившей в сторону пещер. Идти было недалеко, и эта часть пути прошла благополучно, если не считать, что раз пришлось замереть в кустах – оба они скорее почувствовали, чем увидели, как над ними скользнул черный разведкатер кренгов. И все-таки, как ни таись, всегда можно догадаться о том, что по ночному лесу идет человек – то хрустнет ветка, то зашуршит камешек…

– Ку-ку, – раздалось спереди. – Ку-ку.

– Кукушка… – прошептал Олег. – Я думал, они ночью спят.

– Это не кукушка, – ответил Сева. – Никакая это не кукушка. Думать надо.

– Конечно, – сразу согласился Олег. – Акцент человеческий. Маринка.

Сева приложил руки трубкой ко рту, прокуковал в ответ: раз, два, три…

Через минуту они услышали шорох. Кто-то подходил к ним.

– Вы где, ребята? – Это был голос Марины.

– Здесь. Все нормально. Веди нас скорее, – сказал Олег.

– А чего наш пришелец молчит? – спросил Сева. – Он живой? Я думал, он нам направление покажет.

– Он плохо себя чувствует. Но не это важно. Он боится, что они могут запеленговать его мысль. Он заснул. Только что.

– Ну, пошли тогда к нему.

– Нет.

– Это еще что?

– Ребята, вы никуда не пойдете. Ни шагу дальше.

– Да будь человеком, Маринка, – взмолился Олег. – Скажи, что случилось?

– Кренги дотрагивались до вас?

– И пальцем не коснулись. Не посмели, – сказал Олег. – Попробовали бы! Они бы от меня живыми не ушли…

– Так, чтобы специально трогать, – нет, – добавил Сева.

– А не специально?

– Один меня по плечу хлопнул, а тебя, Олежка, вроде бы подтолкнул, да!

– Слегка, почти по-дружески. Когда прощались на мосту.

– А в чем дело? – спросил Сева.

– Так вот, слушайте. Вернее всего, в вас внедрили микропередатчики. Дэ знает…

– Кто знает?

– Дэ. Нашего пришельца так зовут. Вообще-то его длинно зовут, не выговоришь, мы договорились по первой букве звать. Дэ говорит, что у них могут быть микропередатчики, как бы маяки. Если в вас есть, то они всегда могут проследить, где вы. Понятно?

– Маринка, кончай! – возмутился Олег. – Что мы, дети, что ли? Что я, не почувствую, когда в меня радиопередатчик врубят?

– У тебя нет опыта общения с инопланетными цивилизациями, – серьезно сказала Марина.

– Мы бы почувствовали… – сказал Сева неуверенно.

– И все-таки мы не можем рисковать, – ответила Марина так, словно сама только что прилетела из космоса. – Немедленно возвращайтесь домой. Я сама вас завтра найду.

– С чего это ты решаешь? – Олег начал раскаляться, и Сева понял, что его друг сейчас сморозит какую-нибудь глупость.

И поспешил прервать его.

– Мы не собой рискуем, – сказал он. – К тому же нам до дому еще часа два добираться. Не знаю, как твоя бабуся, но у меня уже точно решили, что я утонул. Гарантирую.

– Черт возьми, – сразу изменил тон Олег.

Он совсем забыл, что, кроме него и пришельца, существуют другие люди, город, бабушка, дом… Его родители уехали отдыхать и оставили его с бабушкой. Лучше бы они взяли с собой и бабушку.

– Но вообще-то как добрались? В порядке? – услышал Олег голос Севы. – А то мы волновались, кренги чуть было не почуяли.

– Все в порядке. Тамара вела себя молодцом.

Марина достала из кармана куртки блокнот и карандаш. Протянула Севе.

– Запиши ваши адреса. Жди меня после восьми утра. Не проспите.

Олег подумал, что обижаться не стоит.

– Тебе-то, – сказал он, – тоже, наверно, пора домой. А то твой дядя, наверное, по всему лесу носится.

– Мой дядя уважает во мне человеческую личность, – ответила Марина серьезно. – И он знает, что я с Тамарой. Так что в безопасности.

– Мне бы такого дядю, – вздохнул Олег. – Ну, мы пошли?

Сева записал адреса и протянул блокнот Марине.

Он сделал это так торжественно, что Олег не выдержал и пошутил:

– Как-то у нас несерьезно. Пароль нужен.

– Разумеется, – ответила Марина. – Пароль будет обязательно.

– Это еще зачем? – удивился Олег. – Я же пошутил. Разве ты меня не узнаешь завтра?

– А затем, – сказала Марина, – чтобы вы не пошли в ловушку за моей копией. Вы же убедились, что кренги могут превращаться в кого угодно? Значит, и в меня, и в тебя – зачем же рисковать?

– Но не до такой же степени! – засмеялся Олег. – А вообще-то здорово: приходят завтра две Марины…

Марина ничего не ответила, а написала на листке блокнота печатными буквами: «Пароль: „Мария Стюарт“. Отзыв: „Граф Монте-Кристо“.

– Мария Стюарт? – прочел Олег вслух. – И Монте-Кристо. Я вас поздравляю. Этого они еще не проходили. У роботов графов не бывает.

– Детский сад, – вздохнула Марина, разорвала листок и спрятала клочки в карман.

– Ты чего? – удивился Олег.

– Ничего. Пароль придется сменить. Кто-то здесь протрепался вслух. Хотя он, может быть, ходячий передатчик. Придется написать снова. И только Севе. Тебе, Олег, я, к сожалению, больше не доверяю. Тебе вообще лучше в этом больше не участвовать. Ты делаешь все, чтобы погубить не только живое существо…

– Но и целую планету, – закончил за Марину Сева.

«Эх, предатель, – с горечью подумал Олег. – Переметнулся к Маринке в такой тяжелый для меня момент».

– Ты тоже хочешь, чтобы я больше в этом не участвовал? – спросил Олег обиженно, повернувшись к Севе.

Марина молча передала Севе листок из блокнота, и тот сразу же сунул его в карман.

– Это только предупреждение. Но последнее, – сказал Сева. – Пора становиться взрослым. Постарайся обойтись без детских шуточек.

Олег отвернулся. Сквозь деревья серебрилась река, и лунная дорожка тянулась прямо к кустам. Потом дорожка исчезла. Олег поднял голову. Темной тенью, перекрывая звезды, пронесся черный шар разведкатера. В общем-то, Маринка была права. Но от этого Олегу было не легче. Он все понимал, но не мог объяснить Севе, что не он, Олег, превращает все в игру, а, наоборот, они с Мариной переигрывают. А это, наверно, тоже опасно.

Сева с Олегом долго брели к городу. Они спешили, но усталость так завладела ими, что даже говорить не хотелось. Пыль поднималась серебряными облачками из-под ног, уже запели птицы, хотя еще стояла ночь. На большом мосту, где в город Крутояр входила шоссейка, они увидели парочку. Парень держал в руке транзистор, а девушка млела, глядя на луну.

– Кренги, – шепнул Сева, – осторожнее.

Олегу было уже все равно, кренги, не кренги, хоть целый полк кренгов.

Кренг с транзистором увидал Олега и сказал ему:

– Привет, Олежка, что ты по ночам гуляешь? Бабка тебе уши оторвет. И за дело.

Девушка захихикала.

– Самому тебе врежет, – устало огрызнулся Олег.

Парень оказался соседом, из его дома.

Когда они расставались у сквера, Сева строгим Марининым голосом сказал:

– Чтобы дома не проболтаться.

– Ладно уж, – отмахнулся Олег. – Если я бабке начал бы рассказывать, она бы мне первым делом горчичники поставила. Это ее основное лекарство. А я горчичники не выношу.

Всю ночь Севе снились кренги. Они гнались за ним по лунным кратерам, и сине-белый луч настигал его, грозя испепелить. Их пустые белые глаза выглядывали из темных углов комнаты, и Сева несколько раз за ночь просыпался и никак не мог отделаться от ощущения, что эти глаза следят за ним из-за угла. Ныло плечо – Сева ощупал его в полусне, – вроде бы какое-то уплотнение, там, где кренг ударил. Но, может, кажется?

Проснулся он окончательно в семь.

Утреннее солнце било в тюлевые занавески. Дома все еще спали. Сева на цыпочках подошел к окну, отодвинул занавеску – теперь надо незаметно уйти из дома и поднять Олега, который, конечно, проспит. Рука непроизвольно коснулась плеча – не рассосалось ли уплотнение? Нет. Неужели в самом деле Сева сейчас испускает сигнал: «Я здесь… Я здесь»?

Улица была пуста. В небольшом скверике, за которым стоял дом Олега, рыжий щенок гонялся за бабочками. Интересно, подумал Сева, кренги могут превращаться в щенков? Щенок побежал к кустам. Сева проследил за ним взглядом и увидел, что на покосившейся скамейке, на которой еще года три назад по молодости они с Олегом вырезали свои инициалы, сидит человек в сером плаще и черной кепке. И читает газету.

Человек повернул голову, глядя на щенка. Потом отложил газету и взглянул на окно. Сева опустил занавеску, и она, покачиваясь, распрямилась. Даже на таком расстоянии Сева ощутил холод взгляда и заглянул в пустоту светлых глаз со зрачками-иголками.

И стало страшно.

Сева оглянулся. Дверь в комнату, где спали мать с отцом, была приоткрыта, и была видна полная белая рука матери, свесившаяся с кровати. И вдруг захотелось разбудить мать и сказать… А что сказать матери? Сева непроизвольно прикрыл плечо ладонью, словно хотел приглушить передатчик, – он представил себе, что связан с чудовищем в скверике тонкой нитью. Нет, родителей впутывать в это нельзя. Они не поймут, не поверят и могут только пострадать.

Щенок зарычал, осел на задние лапы – что-то ему не понравилось в человеке.

«Правильно, молодец, – мысленно похвалил щенка Сева. – Мы с тобой их сразу отличим…».

Сева вздрогнул – сзади послышался голос матери:

– Ты чего вскочил ни свет ни заря? Опять куда-то навострился? Спать разучился.

– Я сегодня не поздно вернусь, – сказал Сева, и голос его был хриплым, словно чужим. – Скоро каникулы кончаются.

Еще хорошо, что у него нормальные отношения с родителями. Учится он хорошо, так что претензий нет. Может, рассказать все отцу? Нет, и отец не поймет. Он ни во что, кроме своих паровозов, не верит. Даже к палеонтологии относится скептически. Когда Сева рассказывал ему о том, что в меловом периоде здесь, в Крутояре, было море и в нем водились акулы, а по берегам бродили ящеры, отец с морем еще смирился, а про ящеров сказал, что климат для них неподходящий. А мать только сказала: «Какой ужас!» Если акулы, то купаться нельзя. Она обожает купаться.

Сева снова посмотрел на окно. Кренг сидел на лавочке, опустив голову, словно задремал. Вдруг он резко поднял голову, повернулся.

По улице не спеша шла Марина со спортивной сумкой в руке и глядела на номера домов.

Сева протянул было руку к форточке, чтобы открыть ее и предупредить Марину, но именно этого делать не следовало. Ведь Марина не видела кренгов близко и не отличит кренга от обыкновенного человека. Да, кричать нельзя. Закричать – все погубить. И так он под подозрением.

Сева, как был в одних трусах, выскочил босиком в коридор к лестнице. Дом был старый, бревенчатый, двухэтажный. Сева по скрипу пола всегда узнавал, кто идет по коридору. Он скатился по лестнице к входной двери. Как раз вовремя – вошла Марина.

Сева сказал быстро, чтобы Марина не успела испугаться:

– Это я, Сева, молчи.

Марина спокойно затворила за собой дверь, прищурилась, вглядываясь в полумрак лестницы, и, увидев Севу, спросила:

– Ты чего не оделся?

– Тише. За нами следят. Он там сидит, в сквере.

– Я не знаю, с кем имею дело, – сказала Марина. – Прости.

– Это я, Сева.

– Пароль.

– Ах, черт, я бумажку в кармане рубашки оставил. Ну поверь мне в виде исключения. В последний раз. Понимаешь, в сквере кренг сидит!

– Исключений нет, – сказала Марина. – Может быть, меня тоже подделали, и я вовсе не Марина. Ты об этом подумал?

И тут от большого нервного напряжения Сева вспомнил пароль.

– Оливер Твист! – воскликнул он.

– Тише, – сказала Марина. – Отзыв – Чарльз Диккенс. Как ты догадался, что там кренг?

– Я их по глазам узнаю.

– Это хорошо. И наверняка узнаешь?

– Наверняка.

– Ты мне обязательно покажи.

– Не знаю, на этом расстоянии ты увидишь или нет – все дело в глазах… Ну ладно, покажу. Как наш Дэ?

– Я была у него. Напоила, перевязала. Только есть он не может. Мы с ним боимся пить молоко. Понимаешь, в нем много наших бактерий.

– Когда же ты все успела? Ты совсем не спала?

– Ах, пустяки, – сказала Марина голосом графини из кино.

Сева даже не улыбнулся. И в самом деле – спать не хочется. И есть не хочется.

– Кренги тебя не заметили? – спросил он тихо.

– С рассветом они сняли оцепление.

– Доверять им нельзя, – сказал Сева. – Наверно, они придумали что-то другое.

– Может быть. Мы не знаем. Нам надо отделаться от слежки, потом купить кое-что – и обратно.

– Правильно. А как мы отделаемся?

– У меня есть инструкции. Только, к сожалению, я не могу их тебе пока разглашать.

– Почему? Мы же вместе.

– А если ты попадешь к ним в лапы? Если ты проговоришься?

– Ладно. В другой раз я бы тебе ответил. Не сегодня… Чего тогда делать?

– Где Олег?

– Я за ним сбегаю. У него бабка скандальная.

Но бежать за Олегом не пришлось. Бабка начала скандал именно в этот момент.

– Подлец! – донеслось с улицы. Словно гроза обрушилась на тихое утро. – Кто будет пить молоко? Дома не ночует!.. От рук отбился!

– Это она, – сказал Сева, выглядывая из двери. – Теперь ты понимаешь, почему она страшнее стихийного бедствия?

Через сквер несся Олег с буханкой хлеба под мышкой, за ним шустро семенила совершенно кругленькая бабушка с поварешкой, которой она размахивала, как саблей.

Олег пронесся рядом с кренгом, который лишь бросил на него равнодушный взгляд, словно мальчишкам положено гоняться с бабушками наперегонки. Ага, подумал Сева, вот и второй: в дальнем конце сквера за спиной бабушки возникла высокая фигура в плаще и шляпе – второй кренг, который не спеша, словно прогуливался, шел вслед.

Вдруг Олег бросился в сторону и исчез из виду.

– Где он? – прошептала Марина. – Куда делся?

– Военная хитрость, – сказал Сева. – Чтобы бабушку на нас не навести. Он сейчас дворами прибежит.

Бабка немного покрутилась в сквере, выбежала на мостовую, в растерянности спросила что-то у кренга, который отрицательно покачал головой – видно, отказался помочь ей. Второй кренг между тем не спеша пересек улицу и тоже скрылся из глаз.

– Бабку-то он, может, и обманет, – сказала тихо Марина. – Но убежит ли от кренга?

– Без сомнения. Кренг не страшнее бабушки.

Бабка поплелась обратно через сквер, громко ворча. Поварешка тускло поблескивала под утренним солнцем. Кренг внимательно смотрел ей вслед.

Олег распахнул дверь, чуть не сшибив Севу с ног, ворвался на лестницу и тут же замер, почувствовал, что кто-то стоит рядом. Он метнулся назад, прижался спиной к закрывшейся двери.

– Не бойся, – сказал Сева. – Здесь свои, мы за тобой наблюдали.

– Ох ты, я уже подумал, что к кренгам попал.

– А ты не радуйся, – строго сказала Марина. – Где гарантия, что мы не кренги?

– Гарантии нет, – согласился Олег, – но все равно приятно.

– Ты пароль помнишь? – спросил Сева.

– Какой еще пароль! Вы мне пароля не доверили. Я хлеб для пришельца принес. Бабушку обездолил.

– Ладно, – сказала Марина. – Каждая секунда на счету. Где здесь светлое место, чтобы не в темноте операцию проводить?

– Что? – удивился Олег.

– Пошли на кухню, – предложил Сева. – Там расскажешь.

Сева стал полным союзником Марины, даже признал ее превосходство, но зато сам окончательно понял, насколько он взрослее Олега. Если можно так сказать, в их небольшой группе произошло разделение, как в Древней Греции: Марина стала Александром Македонским, Сева – рядовым патрицием, а роль плебея досталась Олегу. Правда, он об этом не догадывался.

На кухне Марина поставила на стул сумку, достала из нее металлическую блестящую коробку, в которой оказались скальпель, иглы и что-то еще, острое и потому страшное.

– Это еще зачем? – Олег отошел подальше от сумки – он с детства не выносил медицины, если она была нацелена на него.

– Ты хочешь быть ходячим передатчиком? – спросила Марина, зажигая газ. Она подержала скальпель и иглы над газом и потом решительным жестом указала Севе на табурет.

– Только осторожнее, – предупредил Сева. – Ты не думай, я не боюсь, только я тебе не очень доверяю. У тебя нет медицинского образования.

– У меня есть ветеринарный опыт, – возразила Марина. – Я третье лето ухаживаю за лосятами. И даже операции им делаю. Небольшие. Дядя Сережа мне полностью доверяет.

– Я не животное, – сказал Сева, но больше спорить не стал.

– Зажмурься, – велела Марина.

Сева послушно закрыл глаза, и Марина, нащупав на его плече маленький бугорок, полоснула по нему острым скальпелем. Сева только ахнул, а Олег, который наблюдал за операцией, отвернулся к окну – он увидел кровь. Марина поддела загнутой иглой бусинку размером меньше перечного зерна, подхватила ее пальцами и показала Олегу.

– Ты смотри, – сказала она, – скептик. Ты думаешь, что это все шутки?

– Я ничего не думаю, – сказал Олег. Шарик был черным и гладким. – Что, во мне тоже такая штука?

– Я не сомневаюсь, – сказала Марина. – За тобой от самого дома кренг шел. Хорошо еще, если ты его на нас не вывел.

Марина прижгла ранку йодом, потом заклеила пластырем. Затем приказала Олегу занять место Севы, которому вручила йод и клочок ваты, и повторила операцию. На голубой пластик кухонного стола лег второй шарик.

– Давай, – сказал Олег, – я их подальше закину. Я хорошо кидать умею.

– Ты с ума сошел, – ответил Сева.

– Передатчики оставим здесь, – сказала Марина, складывая обратно инструменты.

– Зачем? – не понял Олег.

– Чтобы кренги думали, что вы остались дома. Неужели не понятно? Иначе зачем мы старались?

Она подошла к окну. Оба кренга сидели на скамеечке рядом, как мирные пенсионеры, – шахмат между ними не хватало. Они были так похожи друг на друга, что казалось – любой прохожий заподозрит неладное: два немолодых близнеца, одетые не по сезону, прямые, как палки… Но прохожих в этот ранний час было немного, они спешили по делам и не взглядывали на лавочку. Бабка исчезла, вернулась домой. Щенок куда-то убежал.

– Через дверь нам не выйти, – произнес Сева. Он прижимал пластырь к ранке на плече.

– Оставь пластырь, оденься, – приказала Марина. – Что ты делаешь?

– Окно из коридора выходит во двор, – сказал Сева. – Под ним навес над дверью в подвал. Прыгать – метра полтора. Сможешь?

– Сможет, – уверенно ответил Олег. – Мы так тысячу раз удирали.

– Тогда пошли, – сказала Марина. Она закатила черные шарики под плиту, чтобы никто их не заметил. Наверное, они до сих пор там лежат и посылают давно уже никому не нужный сигнал: «Я здесь… я здесь… я здесь…».

Дворами они минут за пять добежали до рынка. Площадь была полна народу – казалось, все, кому не спалось, сошлись на площади. Тамара, запряженная в телегу, была привязана к коновязи, в конце ряда, где прямо с телег продавали картошку. Она узнала ребят и даже кивнула им, словно знала, что именно так принято здороваться у людей.

Пока Марина делала покупки, ребятам пришлось посидеть под телегой. Занятие скучное и неудобное, потому что туда залетали слепни и оводы, суетились мухи, которые, видно, считали, что ребята заняли чужое место.

Из-под телеги видны были лишь ноги, и Сева подумал, как много они могут рассказать и жаль, что он раньше об этом не задумывался. Вот, например, идет бывший генерал. Ботинки у него вычищены, шаг широкий, уверенный, брюки выглажены так, словно через час на парад ветеранов… Бывший генерал отошел подальше, и Сева узнал Ян Яныча, учителя рисования, настолько близорукого, что без очков не мог найти карандаш. Попробуем еще раз: чьи это женские ноги на высоких каблуках, идут они брезгливо, осторожно, берегут себя? Разумеется, дачница или туристка. Сева осторожно высунулся – дама на каблуках волокла охапку гладиолусов – привезла торговать. Нет, подумал Сева, Шерлок Холмс из него не вышел. Не стоит рассказывать Олегу о своих ошибках. Исследование ног и походок потребует еще длительного труда и обобщений.

Становилось все жарче. Воздух под телегой был неподвижен, мухи и слепни становились все наглее. Марины не было целую вечность, она вполне могла попасть в плен к кренгам.

Наконец тапочки и джинсы Марины возникли возле колеса, и Сева услышал ее голос:

– Перебирайтесь под брезент, на горизонте пока чисто.

– Кренгов не видала? – спросил Сева, разминаясь.

– Может быть, ими рынок кишит. Разве разберешь? Поехали.

– Погоди, – сказал Олег, внимательно глядя на Марину. – А кто уверен, что ты Марина?

Он воспользовался возможностью немного отомстить своим критикам.

– Еще чего не хватало! – возмутилась было Марина, но Сева рассмеялся, и тогда она тоже улыбнулась, поняла, что не права. И добавила: – Погляди на Тамару. Ее ведь не проведешь.

Тамара, естественно, молчала. Марина легко вскочила в телегу, подождала, пока ребята улягутся, подоткнула брезент сбоку и сказала:

– Пошла вперед, моя подруга.

Под брезентом ненамного лучше, чем под телегой. Телегу трясло, дно ее было жестким. Марина не хотела разговаривать, потому что опасалась кренгов, и вообще приключения с пришельцем становились все менее романтичными.

Марина привязала лошадь в кустах, они разобрали покупки и через несколько минут подошли к пещере.

«Добрый день, – услышал Сева мысленный голос пришельца и даже вздрогнул – словно отвык от него за ночь, словно он был принадлежностью ночи, а при солнце должен был исчезнуть. – Мне трудно следить за вами в городе – очень много людей, мыслей, чувств… и далеко… но кажется, что вы вели себя разумно…».

Марина уже была в пещере, ребята, нагнувшись, прошли за ней. В пещере было полутемно, и глаза не сразу привыкли к сумраку.

– Как самочувствие? – спросил Олег, присаживаясь на корточки рядом с одеялом, на котором полулежал, прислонившись спиной к стене, пришелец. – Идем на поправку?

«Я надеюсь», – сказал мысленно пришелец. Глаза у него казались громадными, совершенно круглыми, и изнутри они чуть светились.

– Мы привезли еще продуктов, – сказала Марина, открывая сумку. – И лекарства, которые вы просили, Дэ.

– Разве у вас такие же лекарства? – удивился Сева.

– Лекарства другие, – заметила Марина прежде, чем Дэ успел ответить. – Не будь наивным. Но вот таблица Менделеева та же самая.

– Вы и Менделеева знаете? – спросил Олег.

– Балбес, – вмешался в разговор Сева. – Элементы в галактике одни и те же. Понимаешь?

– Я пошутил, – сказал Олег. – Неужели не понятно?

– Что же будем делать дальше? – спросил Сева.

– Надо думать, – ответил Дэ. – Надо задавать вопросы и думать…

– Правильно, – сказал Сева, усаживаясь на пол и скрещивая ноги. – Три головы лучше, чем одна.

Марина налила в чашку воды и передала пришельцу.

– Спасибо, – произнес Дэ. – Боюсь, пока кренги не убедятся, что со мной покончено, они вас не оставят в покое. И это самая главная опасность… К сожалению, ваши возможности ограничены.

– Пока нам кое-что удалось сделать, – сказал Олег. – Уже второй день, а вы целый и почти невредимый.

– Не много нам удалось, – заметила Марина. – Сидим в норе, таимся.

– Скрываемся на собственной планете! – поддержал ее Сева. – Как будто не мы здесь хозяева.

– Я беспокоюсь за вашу безопасность, – сказал Дэ. – Они вас уже знают. И если догадаются, что вы избавились от передатчиков, то, разумеется, вы станете главными подозреваемыми. Они сделают все, чтобы заполучить вас в руки.

– Ну и пусть, – сказал Олег. – Они ничего от нас не добьются.

Пришелец вдруг обернулся к Олегу и так внимательно на него посмотрел, словно впервые увидел. Потом сказал странную фразу:

– Насколько различен у вас уже с детства эмоциональный уровень сознания.

Словно размышлял вслух.

Марина улыбнулась. Сева немного обиделся за друга, и Дэ сразу ощутил его обиду и добавил:

– Я не имел в виду умственные способности.

– Правильно, чего уж там, – сказал вдруг сам Олег. – Я разве не знаю, что легкомысленный? Лучше вас знаю. Это моя беда. Зато иногда я соображаю быстрее других. Например, у меня сейчас уже созрела идея – везем Дэ на Байконур, на космодром.

– Спасибо, – ответил Дэ. – Но, к сожалению, Земля еще не достигла эпохи звездных полетов. Ваши корабли для моей задачи бесполезны.

– А может, постараемся построить передатчик? – спросил Сева. – Мы по вашим чертежам могли бы покупать транзисторы или схемы…

– Вряд ли это поможет. К тому же я просто не знаю, как построить космический передатчик, – это достаточно сложное устройство.

– Значит, безнадежно? – спросил Сева. – Этого быть не может.

– Безнадежных ситуаций не бывает, – сказал Олег.

– Смотрите! – Марина вскочила и чуть не ударилась головой о потолок пещеры – она смотрела наружу: овальное пятно входа, только что голубое, потемнело, и по нему проносились оранжевые и черные полосы.

Небо над рекой почернело, солнце померкло. До пещеры доносился далекий, глухой, тягучий рев. Ребята столпились у выхода из пещеры.

Лес на том берегу пылал. Темные стены дыма поднимались справа и слева.

– Пожар! – Марина больно схватила Севу за руку. – Что же делать? Там лесничество!

– Лесничество в стороне, – успокоил Сева. – Не бойся.

– Надо эвакуировать пришельца, – сказал Олег.

– Именно этого они и ждут, – вдруг возразил Сева.

– Кто? – Олег не сразу понял.

– Ты думаешь, что это они подожгли? – спросила Марина.

«Это они, – раздался в головах ребят голос Дэ. – Я знаю, что это они».

– Я побежала за Тамарой. Она испугается, – проговорила Марина.

– Огонь сюда не дойдет, – сказал Сева. – Ему не перебраться через Вяту. И ветер не в нашу сторону.

– Ну, ветер может измениться, – сказал Олег.

– Изверги! – крикнула Марина. – Подлецы! Там же деревья… и звери… Мой дядя растил этот лес всю жизнь! Я должна быть там!

– Ты права, – ответил пришелец. – Ты ощущаешь это как свой долг. Значит, ты должна там быть.

– Я тоже пошел, – решил Олег. – Чего в пещере отсиживаться, когда мы там нужнее!

– Нет, – сказала Марина. – Кто-то должен остаться здесь. Мало ли что может случиться?

– Кто же? – спросил Сева. И ясно было, что добровольно он здесь не останется.

Никто ему не ответил.

– Кинем жребий? – спросил Сева.

– Какой может быть жребий?! – обернулась к Севе Марина. – Ты хочешь, чтобы мы доверили Дэ Олегу? А если Олег через полчаса сбежит?

Олегу бы самое время возмутиться, но вместо этого он не без торжества сказал:

– А что? Могу и сбежать. Я за себя не ручаюсь.

Олег хитрил – и понятно почему: сидеть в пещере, когда бушует пожар, для Олега было почти немыслимо.

– Ты разумнее и надежней – разве не ясно? – спросила Марина, глядя на Севу. – Я бы осталась сама, но там мой дядя. Так что на тебя вся надежда.

Сева понял, что выхода нет. Или он признает себя настоящим мужчиной, или… Ему показалось, что в голове его послышался тихий смех – Дэ понимал все мысли друзей.

– Да, – вздохнул Сева. – Кто-то должен взять на себя ответственность…

«Помните, – сказал мысленно Дэ, – что они стерегут все выходы из леса».

Километра два они ехали от реки по дороге, которая вливалась в шоссе, потом добрались по шоссе почти до Крутояра и там переехали речку по мосту. Конечно, драгоценное время было потеряно, но зато Марина была уверена, что они не выдали тайну пещеры.

На шоссе, ведущем от Крутояра к лесничеству, было оживленно. Раза три их обгоняли грузовики, полные людей. Над головой пролетел вертолет. Потом проехал «газик», из которого, словно иглы ежа, торчали лопаты. Пожарная машина стояла у ручья перед лесом и набирала воду. Вскоре телега пересекла широкую просеку, на которой сотни людей рыли канаву. Здесь шум и треск пожара были громче и страшнее: внутри леса все время слышались удары и взрывы – это падали деревья.

У большой поляны, где помещалось лесничество – несколько небольших жилых домов и складов, контора, загон, гараж, – было пусто: народ в основном толпился метрах в ста, где окапывали канавой молодые посадки, чтобы огонь не перекинулся туда.

Марина первой соскочила с телеги и бросилась в большой бревенчатый дом конторы. Олег за ней. В доме никого не было – лишь горячий ветер, налетавший волнами от леса, носил по комнатам бумажки.

Дядю Марины они отыскали в загоне, где он командовал погрузкой в машину молодых лосят, которых здесь одомашнивали. Лосята были перепуганы, они оглядывались на черную стену дыма и вздрагивали всей шкурой.

– Маришка! – обрадовался дядя. – А я уж беспокоился.

– Не надо было беспокоиться, – серьезно ответила Марина.

Она побежала к лосенку, который упрямился, не хотел взбираться в кузов по наклонной доске, и что-то прошептала ему на ухо. Лосенок подчинился Марине и покорно пошел в грузовик.

– Ну, вот и все, – сказал лесничий молодому парню, который помогал ему. – Поезжайте. В колхозе предупреждены. Только не спешите, лосята и так напуганы.

Дядя Сергей оказался совсем еще нестарым, сухим, поджарым человеком. На его очень загорелом лице светились яркие синие глаза, а волосы были рыжеватыми, точно как у Марины. Олег подумал, что вообще-то лесничий, наверное, очень веселый человек. Хоть сейчас его глаза были злыми и очень усталыми.

– Разгильдяи, – сказал он сквозь зубы, глядя вслед грузовику с лосятами, который осторожно выезжал из загона. – Достаточно одного непогашенного костра, чтобы целый лес спалить… Эх, попался бы мне этот турист… или охотник! Хорошо еще, что вовремя спохватились, подняли весь народ…

– Он тебе не попадется, дядя Сережа, – сказала Марина.

– Ты что-нибудь знаешь?

Марина ответила не сразу. Они вышли из загона и остановились у края опушки. Видно было, как огонь мечется у канавы, языки пламени крутятся по земле, стараясь перепрыгнуть преграду, словно живые хищники… но не могут.

– Я пойду потружусь, – сказал Олег, которому надоело бездействие. Он показал туда, где ребята из его школы копали вторую, резервную канаву. – Там интереснее.

– Только в огонь не суйся, – произнесла Марина голосом старшей сестры или даже Александра Македонского.

Олег побежал к канаве.

– Ты что-то хотела сказать? – Дядя Сергей остановился, закурил.

– Я знаю, кто поджег лес.

– Тогда скажи.

– Я почти уверена в этом. Но в это трудно поверить.

– Я постараюсь.

– Это тайна. И ее не скажешь в двух словах, а то получится бессмыслица. Ты сможешь потерпеть и послушать?

Лесничий чуть улыбнулся.

– Много лишних слов, – сказал он. – Я к тебе всегда относился серьезно. Ты это знаешь. Я могу уделить тебе даже полчаса. К счастью, сейчас стало спокойней, опасности нет. Могло быть хуже.

– Они хотели сжечь лес, чтобы выкурить или погубить Дэ, – сказала Марина. – Они не знали, что весь город поспешит к вам на помощь. Теперь они, наверное, сильно удивились. И, может, даже растерялись. Они не знают, что делать дальше. Дай мне слово молчать, дядя Сережа.

– Маришка, – возразил лесничий, – я не могу дать тебе такого слова. Лес – не моя собственность. Он общий. Если кто-то поджег его, он преступник. И я не буду его покрывать, даже если это твой друг.

– И все-таки я надеюсь на твою рассудительность, – сказала Марина. – Давай зайдем в контору, чтобы нас не видели снаружи. Они могут следить за нами и заподозрят, что ты в курсе дела. А это очень для тебя опасно.

– Кто они? И в чем опасность?

– Я думаю, что они здесь. Сева умеет их отличать. Я не сталкивалась так близко, чтобы узнать с первого взгляда.

– Ладно, пойдем в дом, – сказал лесничий. – Надеюсь, что это не детский вздор!

– Дядя Сергей!

– Прости, но вступление звучит слишком загадочно.

Рассказ Марины занял минут пять, не больше. Дядя Сергей слушал его внимательно, не перебивая, потягивая короткую трубку. Раза два он поднимался, подходил к окну, выглядывал наружу, чтобы посмотреть, как там идут дела.

– Ясно, – проговорил он, когда Марина закончила рассказ. – Скажу тебе честно. Если бы я тебя не знал так хорошо, если бы мне все это рассказал кто-то другой, я бы решил, что он сошел с ума. Мне даже тебе трудно поверить. Но ты не обижайся.

– Я не обижаюсь. Но пойми, что мы обещали Дэ сохранить тайну. Ведь если все это правда и они идут на такие дела, только чтобы его найти, значит, они в самом деле очень его боятся. И мы должны ему помочь. Ты всегда был мне другом, дядя Сергей.

– Спасибо за доверие, – сказал лесничий. – Положение у меня, конечно, сложное. Позвонить в милицию и сообщить им, что лес подожгли инопланетные разбойники, я не могу. Там, естественно, решат, что я свихнулся от волнений… – Лесничий улыбнулся и выбил трубку в пепельницу. – Я предпочитаю принять за рабочую гипотезу, что пришелец и в самом деле существует. И что ему надо помочь. Помочь так, чтобы не наломать дров и не сделать хуже всем. Как помочь, я пока не представляю… Ладно, сначала надо будет с ним встретиться. И убедиться в том, что…

– Что я не сошла с ума, – сказала Марина. – Спасибо.

– За что?

– Ну, за то, что ты не смеялся.

– Ничего смешного. Но учти, сделать я это смогу только попозже. Когда с пожаром все будет кончено.

– Тогда мы с Олегом вернемся в пещеру. А то Сева там один.

– Ну что же, возвращайтесь.

Лесничий направился было к выходу, но Марина остановила его.

– Дядя Сережа, ты не обидишься, если я тебе напишу пароль?

– Зачем?

– Чтобы тебя не подменили.

– Боюсь, что это уже лишнее.

– Ты мне поверил в главном. Давай уж будем верить до конца. Логично?

– Логично.

Марина написала лесничему пароль и отзыв на листке из блокнота. Потом разорвала листок.

Они вышли из дома. Пожар затихал. Он как будто смирился с поражением, и когти пламени спрятались в черной сожженной траве.

– Где же Олег? – оглянулась Марина. – Наверное, увлекся героическими подвигами и забыл обо всем остальном.

И тут же она увидела Олега. Тот стоял, устало опершись о лопату, страшно довольный собой… Марина подняла руку, хотела окликнуть его, но не успела. Послышался громкий пронзительный крик:

– Вот я где тебя нашла! Вот ты где скрываешься, негодник!

Люди оборачивались, в удивлении глядя на маленькую крепкую кругленькую старушку, которая бежала к лесу от дороги, размахивая поварешкой, словно саблей.

Старушка неслась к Олегу, и тот при виде ее стал отступать к канаве, рискуя туда свалиться.

– Это еще что за явление? – удивился лесничий.

– Это его бабушка, – улыбнулась Марина. – Я ее уже сегодня утром видела. Как она его здесь отыскала – ума не приложу!

Бабушка тем временем настигла внука, схватила его за руку и рванула к себе.

– Если ты сгоришь, – спросила она пронзительно, – что я скажу отцу и матери? Чем я им отвечу за доверие?

Она тянула Олега за руку.

Олег покорился, шел за ней, только повторял:

– Ну, бабушка, ну зачем так… я сам пойду…

Что-то Марину смущало в бабушке. Но что? И тут она сообразила: поварешка. Зачем бабушке весь день бегать с поварешкой в руке? Неужели не нашлось случая положить ее на место?… Зато кренги, может быть, думают, что бабушкам положено всегда бегать с поварешкой…

И, еще не будучи уверенной в этом, но чувствуя опасность, Марина закричала:

– Олег! Остановись! Погоди!

Олег обернулся, замер на мгновение, но бабушка так сильно дернула его за руку, что он потерял равновесие и, чуть не упав, побежал за старушкой, которая, набирая скорость, волокла его к молодому сосняку.

– Дядя Сережа! – закричала Марина, которая уже не сомневалась, что бабушка – кренг. – Скорей! Помоги! Это же не бабушка! Неужели ты не видишь, что это не бабушка?

И она бросилась вслед за Олегом.

Через секунду, не поняв еще, в чем дело, но ощутив в голосе Марины тревогу, лесничий побежал за своей племянницей.

Наверно, именно тогда и до Олега дошло, что с бабушкой что-то неладно. Он начал отчаянно, но молча вырываться, и его борьба с кругленькой старушкой, которая была ниже его на голову, со стороны, наверно, казалась очень комичной – усталые люди, стоявшие у кромки леса, принялись смеяться, кое-кто подбадривал бабушку, кто-то сочувствовал Олегу, и мало кто обратил внимание на Марину и лесничего, которые бежали вслед за этой странной парой.

Марина уже настигла их, когда бабушка обернулась. И тут впервые Марина увидела настоящие глаза кренга – пустые, безжалостные и холодные. Как же так… крутились в ее голове мысли… как же Олег не сообразил… ну ничего, еще не поздно, мы успеем…

Лесничий обогнал Марину и уже протянул руку, чтобы задержать Олега, как бабушка, сообразив, что сейчас ее настигнут, словно включила другую скорость и рванулась вперед так быстро, что ноги Олега оторвались от земли, и он полетел вслед за старушкой. Еще несколько секунд, и они скрылись в молодых посадках, которые с таким трудом удалось отстоять от огня.

Дальше ощущения Марины почему-то разбились на отдельные картинки, на мелкие осколки реальности. Сосновые ветки больно хлестали ее по лицу, тонкие колючие стволы вставали на пути, кто-то тяжело дышал рядом… Видно, кто-то из зрителей тоже почувствовал неладное и бросился вдогонку… Она бежала и ничего не видела впереди, казалось, что бежит она целую вечность… Потом была полянка, пустая и тихая. Только звенело в ушах. И Марина вдруг опустилась на траву, словно не держали больше ноги. И поняла, что Олега она не найдет. И никогда больше не увидит. И виновата во всем только она одна. Олег ведь до самого конца не верил в то, что опасность, нависшая над ними, так реальна и страшна.

Неподалеку звучали голоса:

– Ты видел?

– Я не видел, но Кондратьев точно видел…

– Это была летающая тарелочка, да?

– Летающих тарелочек не бывает.

– Как не бывает, если я о них читал в журнале.

– Не в этом дело, мы же ее видели…

– Не тарелочка это, а дым, клуб дыма. Так бывает на пожаре…

– Вы не видели здесь девочку?

Это был голос дяди Сергея.

– Я здесь, – откликнулась Марина.

Дядя Сергей подошел, положил ей руку на плечо.

– Мы найдем его, – сказал он тихо.

– Теперь ты веришь? Веришь?…

– Не плачь. Я с самого начала поверил. И я видел их черный шар… Это был не клуб дыма. Я даже испугался, что ты тоже попала к ним в лапы.

– Его увезли? Его увезли с собой?

– Не знаю. Надо срочно поговорить с твоим знакомым, с пришельцем… Ты можешь подождать несколько минут в доме, не выходить, пока я не отдам распоряжения? Мы поедем с тобой на мотоцикле.

Сергей, крепко держа Марину за руку, будто боялся, что кренги могут перехватить ее, повел племянницу в дом. Они миновали группу старшеклассников, и до Марины донеслись обрывки их разговора:

– Кого ищут?

– Говорят, парень пропал.

– Из нашей школы?

– Нет, не пропал, его бабка домой увела. Малыш еще, из шестого класса.

Марина осталась одна в конторе. Дядя Сергей обещал вернуться минут через десять. Марина осторожно подошла к окну, выходившему в сторону реки. Она остановилась за рамой, чтобы ее не видно было снаружи. Интересно, уловил ли Дэ их мысли на таком расстоянии? Сможет ли он помочь? А как поможешь, если Олег в самом деле уже не на Земле? Его не достанешь даже со спутника.

И вдруг она увидела, как над лесом за Вятой, там, где были пещеры, медленно скользит над самыми вершинами деревьев черный шар разведкатера кренгов, словно высматривает что-то. Полет его был неверен, передвигался шар словно рывками, на мгновение зависая, потом делая резкий скачок вперед.

– Неужели они нашли пещеры? Там же Сева!

Марина забыла об осторожности и метнулась на крыльцо.

Лесничего нигде не было видно.

Марина выхватила из кармана блокнот, написала на вырванном листке: «Я в пещерах. Жду», вернулась в дом, положила листок под книгу на столе так, чтобы был виден текст, и побежала туда, где была привязана Тамара. Еще минута ушла на то, чтобы выпрячь Тамару из телеги… и вот снова знакомая дорога, стук копыт и горячий, пропахший гарью ветер в лицо…

Марина была права, когда опасалась, что Олега нет в лесу и вообще нет на Земле.

Олег был в черном шаре кренгов.

Он проклинал себя за то, что так послушно, как теленок, пошел за псевдобабушкой. Как он мог, увидев ее, тем более с поварешкой, в десяти километрах от дома, забыть о способностях роботов? Конечно, ему стало стыдно, что бабушка поднимет скандал и над ним будут смеяться – никому не хочется казаться малышом. Сколько бед происходит от того, что люди боятся показаться смешными. Нет, только последний дурак мог ни о чем не догадаться, увидев в горящем лесу бабушку с поварешкой.

Когда бабушка рванула его вперед, спасаясь от преследователей, у Олега даже помутилось в голове. Ему почудилось, что он проваливается в черную пропасть. И казалось, что прошло одно мгновение – и вот они уже перед черным шаром кренгов, спрятанным среди молодых сосенок.

Перед открытым люком прямо, как палка, стоял кренг в темном комбинезоне. Он сделал шаг вперед и подхватил Олега. Олег смог обернуться – бабушки уже не было. На поляне, за его спиной, распрямлялся второй кренг, в комбинезоне, но в бабушкином платочке и с поварешкой в руке. И на глазах, за секунду, поварешка и платочек растворились, словно были плодом воображения Олега.

– Иди, – сказал кренг – бывшая бабушка. – Иди, мой мальчик. Нельзя не слушаться старших.

И голос его был издевающимся, тонким, он передразнивал бабушку.

Кренг протянул вперед очень длинную сильную руку и легонько толкнул Олега в спину, так что тот отлетел к люку, где его подхватил первый кренг и бросил внутрь разведкатера.

Внутри катера кренгов было пусто. Даже странно. Разумеется, Олег привык воспринимать космические корабли по картинкам и фильмам земными, обыкновенными. Конечно, никто из тех, кто делал эти фильмы, с кораблями кренгов знаком не был… и все равно ощущение было странным, словно попал он на корабль, сделанный не по правилам.

Ни стульев, ни кресел, ни иллюминаторов, ни приборных панелей. И главное, ни звука. На космическом корабле должны быть звуки. Может быть, роботам не нужно сидеть, а все приборы у них находятся внутри? Олег взглянул на ближнего к нему кренга и встретился с пустым холодным взглядом светлых глаз. Вдруг лицо кренга исказилось улыбкой, которая растянула до ушей тонкие губы, но глаза остались холодными и равнодушными, иголочки черных зрачков буравили Олега.

– Внучек, куда ты бежишь от меня? – сказал кренг. Видно, ему понравилось, как смешно все получилось, и он обернулся ко второму кренгу и быстро засвистел, защелкал языком…

А Олег понял, что по правилам он должен сейчас смертельно испугаться, задрожать, но громадным усилием воли держать себя в руках. А страха не было. Было любопытно и было обидно, как все получилось. В общем, совсем не так плохо, что удалось побывать на корабле кренгов – никто из его знакомых здесь не бывал, – но лучше не попадаться на удочку. Теперь кренги потеряют к нему уважение.

Первый кренг, все еще продолжая улыбаться, подошел к гладкой, круглящейся кверху серой стене и провел вдоль нее рукой, отчего на стене образовался круглый экран без рамки. Как будто работавший за спинами проектор начал показывать кино. По экрану побежали зеленые и белые знаки и геометрические фигуры, и оттуда доносилось тонкое верещание. «Наверно, вышел на связь с большим кораблем, – подумал Олег. – Сообщают, что меня задержали. Спрашивают, что со мной делать. Кстати, а что они собираются со мной делать? Ведь они не на экскурсию меня привели».

И вот тут стало страшно.

Не для туристской прогулки они превращались в бабушку и тащили его из леса, не ради игрушек поджигали лес. Им нужен Дэ. И они как-то догадались, что Олег с Дэ связан.

Второй кренг наклонился над Олегом, протянул руку и рванул за воротник рубашки, больно, резко, сразу распорол ее вдоль рукава. Дотронулся пальцем до плеча.

– Вы чего? – спросил Олег. – Больно же.

Кренг не ответил. Он провел пальцем по пластырю, наклеенному Мариной, сорвал его. Больно нажал на то место, где был еще утром передатчик.

– Где? – спросил он.

– Что? – удивился Олег.

– Знаешь, – сказал кренг и как-то лениво, спокойно, без всякой злости ударил Олега по щеке, а когда Олег инстинктивно – он был драчуном и никогда не спускал никому обид – замахнулся в ответ, кренг схватил железными тисками своих кистей руки Олега и толкнул его назад. Олег думал, что упадет, но в этот момент навстречу ему из пола выдвинулось кресло, похожее на зубоврачебное. В него Олег и упал.

И тут же из кресла, из его подлокотников, из спинки, словно живые существа, выскочили провода и ремни, щупальцами захватили пленника, притянули руки к подлокотникам, туго оттянули назад голову. Это было не так больно, как стыдно – даже с зубоврачебного кресла человек может при большом желании соскочить и убежать, а тут не убежишь, в таком положении нельзя бороться, нельзя сопротивляться – и если кто-то захочет дернуть тебя за нос, можно как угодно кричать и дергаться, но нос не спрячешь…

Олег тут же подумал, что мысль о носе не очень умна и совершенно не ко времени, никто шутить не собирается.

– Прошу, – сказал первый кренг, зайдя сбоку, так что Олегу были видны только его плечо и рука, – сообщить нам местонахождение вашего друга.

Второго кренга не было видно – наверно, зашел сзади, и это было неприятно: когда ты бессилен и беспомощен, противно думать, что за твоей спиной стоит невидимый враг.

– Какого друга? – Удивление Олега было искренним. И понятно: он никогда не называл пришельца другом. Друзья – это те, с кем ты живешь рядом.

– Друга, прилетевшего с другой планеты, – раздался голос сзади, и Олег инстинктивно постарался обернуться, но щупальца упруго держали его голову.

– Преступника, которого вы скрываете, – сказал сбоку второй кренг.

– Вы сами откуда-то прилетели, наверное, с другой планеты, – сказал Олег. – Вы и ищите своих друзей. А мне домой пора. Волноваться будут. Бабушка…

Лицо кренга приблизилось к Олегу, рот улыбается, и на мгновение оно превратилось в лицо бабушки, потом изменилось, стало знакомым, но Олег никак не мог понять – чьим же. И вдруг сообразил: это же лицо Севы, только увеличенное.

– Никто не будет беспокоиться, – сказало лицо Севы знакомым мальчишеским голосом. – Ты сидишь сейчас дома. Пьешь чай. Никто не ищет. Не беспокойся, не спеши, дружок.

Лицо вновь изменилось, и Олег понял, чьим голосом заговорил кренг, – его голосом, Олега. И на Олега смотрит холодными пустыми глазами его собственное лицо.

– Я ничего не знаю! – испугался Олег и попытался изобразить возмущение. – Это ошибка… – Голос его сорвался.

Лицо Олега исчезло, снова появилось гладкое, словно маска, лицо кренга, тот протянул руку к спинке кресла, и щупальца крепче сдавили голову.

– Бессмысленно тратить время на пустяки, – размеренно произнес кренг. – Сиди спокойно, отвечай на вопросы, будет хорошо. Зачем всегда держать у тебя дома одного из нас? Ты скорей идешь домой, мы скорей летим домой, хорошо?

– Я с вами не буду разговаривать, – ответил Олег.

Он лихорадочно старался вспомнить, что в таких случаях положено говорить героям-разведчикам, которые попадали в плен к эсэсовцам.

– Можете меня пытать! – воскликнул он. – Ничего не узнаете!

– Очень глупые слова, – сказал кренг и, словно зная, чем легче всего доказать Олегу его беззащитность, захватил нос его между сухими длинными пальцами и, сжав, повернул так, что из глаз буквально брызнули слезы.

Второй кренг прощелкал что-то коротко, и в ответ раздалось громкое щелканье с круглого экрана. Кренг отпустил нос Олега и спросил, не улыбаясь:

– Смешно?

Олег не ответил. Вытереть бы слезы. Ведь если кто увидит, решит, что Олег ревел. Но кто теперь его увидит? И увидит ли когда-нибудь?

Второй кренг включил на стене еще один экран, такой же круглый, тоже без рамки. Ничего на нем не было, только поблескивал зелеными летящими искорками фон.

– Ты видел преступника Дэ? – спросил кренг, отступая в сторону. – Какой он? Как ты его впервые увидел?

– Я ничего не видел, ничего и никого!

И в то же мгновение перед глазами Олега на пустом экране возникла поляна в вечереющем лесу, разбитый корабль пришельца, а рядом стояли он сам и Марина с Севой.

– Все правильно, – сказал кренг. – Так мы и предположили. Вы случайно нашли его катер, и он заставил вас поверить, что ему надо помочь.

– Я ничего не видел, – сказал Олег, и это было даже смешно, потому что никуда не скроешься от собственных мыслей, и если их можно улавливать, то твоя песенка спета, отважный разведчик.

Щебетал, вспыхивал треугольниками и кружками первый экран, – видно, на корабле кренгов радовались, как удачно все получилось.

Нет, подумал Олег, еще не все погибло. Надо думать о чем-то другом, и тогда в голове не будет нужных кренгам мыслей. Надо думать о чем-то другом, и в этом единственное спасение. Но о чем? Ведь сейчас они будут спрашивать дальше. Им же хочется узнать… Нет, не надо думать о том, что они хотят узнать, надо думать… о мотоциклах. Ну, как он учился ездить в прошлом году на мотоцикле. Главное было удержать вначале равновесие – в первые секунды, пока мотоцикл не набрал скорость…

И, к великой радости Олега, на экране возник мотоцикл, который зашатался и медленно упал набок.

– Спасибо, – раздался голос кренга, – это очень интересно.

– Ты стараешься отвести свои мысли от главного, и это очень похвально. Значит, ты такой же преступник, как и твои друзья. И очень хитрый преступник.

– Но потом я научился ездить на мотоцикле, – сказал тихо Олег, – и мы поехали с горы…

Гора не успела толком появиться на экране, как Олега оглушил сильный удар по лицу.

– Главное – вытерпеть, – бормотал Олег, – главное – не слезать с мотоцикла.

В руке кренга появился прозрачный, наполненный жидкостью шарик. Это еще что? Шарик приблизился к руке Олега, притянутой к подлокотнику, и из него выскочила тонкая игла. И вонзилась в руку.

– Не надо! – закричал Олег. – Я все равно ничего не знаю… – И тут ему стало совсем скучно, и волна вялости, сонливости, но не настоящей сонливости, а отнимающей желание сопротивляться, действовать, спорить, навалилась на него, и все вокруг стало раскачиваться, и он никак уже не мог вспомнить, как же называется эта штука на двух колесах, о которой надо было думать, а добрый голос у самого уха настойчиво и тихо говорил:

– Я подскажу тебе, о чем думать. Ты должен вспомнить, где пришелец и где твой друг, потому что им грозит опасность и ты должен им помочь. Подумай, где они, и мы им поможем…

– Нет! – Олегу казалось, что он кричит так, что дрожат стены разведкатера, но в самом деле его губы лишь беззвучно шевелились, а на экране сквозь туман и волны последних остатков Олегова упрямства начал проявляться берег Вяты и пещеры на этом берегу… – Не-ет…

И в этот момент Олегу показалось, что через воздух, раздирая расстояние, откуда-то издалека пробивается голос Дэ:

– Остановитесь… прекратите…

Но, может быть, ему это казалось.

Марина торопила лошадь, уговаривала ее, зная, что та все понимает:

– Тамарочка, милая, нам же надо раньше их туда успеть!

Она скакала к пещере коротким путем, к мосту, через который вчера переходили мальчишки, – сейчас не было времени скакать вокруг всего леса. И Марина физически ощущала, как из космоса, из черной глубины его, чуткие приборы смотрят на нее, на маленькую точку, ползущую по дороге, и кренги, пощелкивая, рассуждают у экранов, задерживать ее или дать возможность вывести их к жертве.

Доски моста отскрипели, отстучали под копытами Тамары, вот и подъем, тропинка к пещерам… Марина завела Тамару в кусты, а сама, пригибаясь, надеясь, что ее нельзя увидеть сверху, побежала к обрыву над рекой.

К самому входу в пещеру она подползла, потому что кусты там были низкими. Только тогда она вспомнила, что с Дэ можно говорить на расстоянии.

«Это я, не волнуйтесь», – сказала она мысленно.

Никто ей не ответил.

«Нет, – подумала Марина – они просто спят, они не услышали меня. Здесь толстый слой камня, мысли не проникают…» И, думая так, она не верила сама себе настолько, что поднялась во весь рост, не обращая внимания на то, заметят ее сверху или нет. Потому что она уже знала, что пещера пуста.

Марина нагнулась, входя в пещеру.

Выпрямилась. Внутри никого не было.

В углу валялся старый плащ лесничего и подушка, которые она еще ночью принесла из дома, кружка лежала на боку, и вода еще не успела впитаться в песок. Потом она увидела тапочки Севы. И разбросанные по полу лекарства.

Вот и все.

Ни записки, ни следа, ничего…

И вот тогда Марина забыла об осторожности, обо всем.

Она выбежала на обрыв и закричала:

– Сева, Дэ! Где вы? Откликнитесь!

Лес на том берегу был тих и мрачен, из-за него выползала громадная сизая туча, словно нужен был сильный дождь, чтобы смыть запах пожара.

Марина сбежала вниз, к реке. Там закричала снова. И снова никто не отозвался. Она прошла вдоль воды, почему-то надеясь, что сейчас увидит следы. Но и следов на берегу не оказалось.

Марина медленно взобралась на откос, выше пещеры, вышла на плоскую вершину обрыва, поросшую березами и молодыми елями. Ветерок шевелил листвой, и оттого казалось, что кто-то шепотом все время зовет ее. Но она понимала, что это не так.

Где же дядя Сергей? Марина остановилась, прислушиваясь, – если бы он был близко, она наверняка услышала бы треск мотоцикла. Что делать? Ждать его или скакать обратно в лесничество, поднимать людей, звонить в Москву?

Размышляя так, Марина спустилась к тропинке, бежавшей вдоль берега, и пошла к дороге, где оставила Тамару.

Но Тамары тоже не было. Наверное, она плохо привязала лошадь, и та ушла.

И тут на Марину навалилась смертельная усталость. Она медленно опустилась на траву и тихо заплакала. Надо было подняться, дойти до дороги, встретить дядю… А Марина сидела, словно во сне…

Вдруг кто-то дотронулся до ее плеча.

– Дядя Сережа, – сказала Марина, не поднимая головы, – они все исчезли. Наверное, их всех захватили кренги. И я не знаю, что теперь делать.

Дядя Сережа не ответил. Только фыркнул.

Марина оглянулась. Над ней стояла Тамара, наклонив большую умную голову, и ее карие глаза были совсем близко, так что можно было разглядеть жилки в белках.

– Ты где была? – спросила Марина укоризненно. – Если бы ты не ушла, мы бы уже были в лесничестве. Разве ты не понимаешь, как плохо?

Тамара еще ближе склонила голову, схватила мягкими губами ковбойку на плече девочки и мягко потянула вверх. Потом отошла на шаг и обернулась, как собака, которая зовет хозяина за собой.

Марина поднялась на ноги.

Тамара только этого и ждала. И сразу пошла в чащу.

Лошадь точно что-то знала, или ей казалось, что она знает.

Идти пришлось недалеко. Шагов через сто, в орешнике, Тамара остановилась, поджидая девочку.

Она стояла возле полузасыпанной землянки.

Землянка осталась со времен войны, когда здесь в лесах были партизаны, а потом проходила линия фронта.

Марина присела на корточки и заглянула туда.

В землянке был Сева. Он лежал у самого входа, локоть под голову, будто решил сладко выспаться в прохладе.

– Сева! – окликнула его Марина.

Тот не пошевельнулся, только пробормотал что-то во сне.

Марина нагнулась, чтобы получше ухватиться и вытащить Севу наружу, и тут заметила: в глубине землянки лежит кто-то еще. Она присмотрелась. Нет, это не Дэ. Там, прислонившись головой к влажной стенке, спал Олег.

– Олег?

Олег, не открывая глаз, быстро заговорил:

– Я ничего не скажу. Я ничего не знаю, я ничего не видел… Только не бейте!

И в этот момент со стороны дороги послышался треск мотоцикла.

Марина замерла. Треск мотора оборвался внизу.

Почему-то крикнув Тамаре: «Оставайся здесь!» – Марина кинулась к дороге.

– Дядя Сергей! – крикнула она, перепрыгивая через поваленные стволы. – Мы здесь! Скорее!

Еще через минуту она уже прижалась носом к его пропотевшему, пропахшему дымом кителю.

– Не беспокойся, ребенок, – сказал лесничий, осмотрев ребят. – Они спят, как сурки. Нормально спят. Только глубоко.

– Но их надо срочно разбудить! Может, это летаргический сон!

– Разбудим, что за спешка.

– Но ведь Дэ нет! Его нет нигде! А почему Олег здесь? Он же попался кренгам…

Дядя Сергей огляделся. Поляна у землянки гудела шмелями, пчелами, прыгали кузнечики, на них пикировали птицы, и над поляной стоял добрый медовый запах.

– Ты уверена? – спросил наконец лесничий. – Может, тебе что-нибудь показалось?

– Но ты же сам видел космический корабль! Ты видел кренга!

– Кренга?

– Ну, под видом бабушки.

– Да, конечно, под видом бабушки. – И сомнение в голосе лесничего все крепло. – Хотя, конечно…

– Ну, что? Ты мне уже не веришь?

– Я не о том. Я думаю. Ведь Олег мог вырваться от бабушки и прибежать сюда…

– Так разбуди его, спроси!

Лесник выпрямился. Из-за реки ветер принес запах гари.

– Трудно поверить…

И в Марине вновь поднялась волна отчаяния. Если Дэ попал к кренгам, если они улетели – кто, когда, как поверит ребятам? Ведь единственные люди во всей вселенной, кто знает о трагедии планеты-рудника, – это они.

– Как доказать?… – произнесла тихо Марина. – Ну, как доказать?

И в этот момент, словно подслушав отчаянные мысли Марины, над самыми головами, вынырнув из-за вершин берез, низко, беззвучно проплыл над ними черный шар кренгов, и до сознания Марины донесся тихий, прерывающийся голос Дэ:

– Прощайте, друзья. Простите меня… Прощайте.

Лесничий вскинул голову, глядя вслед шару.

– Ты слышал? – спросила Марина.

– Я слышал.

– Ты веришь мне?

– Верю.

Лесничий подхватил Севу под мышки и ловко, одним движением вытянул его из землянки и положил на траву. Сева спал как ни в чем не бывало, лишь прикрывал ладонью глаза от света, чтобы ему не мешало солнце.

Затем лесничий залез в землянку и выволок оттуда Олега.

– Принеси воды, – сказал дядя Сергей Марине. – Странный сон. Такой глубокий.

Лишь минут через пятнадцать им удалось привести Олега в себя. Он не сразу узнал Марину и дядю Сергея, а потом, узнав, долго не мог сообразить, почему лежит на траве в лесу.

– Ну, вспомни! – настаивала Марина. – Ты должен вспомнить. Твоя бабушка волокла тебя в лес. Это была не бабушка, а кренг, помнишь?

– Кренг… Но ведь я им ничего не хотел говорить… Я был на катере, и они меня засунули в кресло, а потом на экране мотоцикл, а я ничего… – Олег путался в словах, запинался.

Дядя Сергей сел рядом с ним на траву, обнял за плечи, чтобы успокоить, и постепенно им удалось узнать, что Олег помнит все до того момента, как попал в черный шар. Затем его воспоминания становятся путаными и отрывочными, а чем кончилось его пребывание в плену, он не представляет. Но чем больше он вспоминал деталей своего плена на катере кренгов, тем более его охватывало раскаяние и боль оттого, что он выдал кренгам убежище Дэ.

– Ну, поймите же, – повторял он, – они ко мне в мысли залезли, как руками, и все передавали на экран. Если бы просто били, никогда бы я не сдался, хоть руку отрежь, а они на экран все мысли, я стараюсь о мотоцикле думать, а они все равно видят… Я виноват, да?

– Не расстраивайся, – сказал дядя Сергей. – Ты вел себя молодцом. Ты сделал все, что мог. Может быть, Сева нам расскажет больше.

А Севу разбудили с трудом, он долго хлопал глазами, не в силах сообразить, почему он здесь и почему рядом Марина с Олегом и дядей Сергеем.

– Вы же поехали пожар тушить… А это кто?

– Не бойся, это не кренг. Это мой дядя Сергей, лесничий.

– Никому не верю, – мрачно сказал Сева. – Воды нету?

Он напился, с трудом поднялся с травы, огляделся и потер лоб.

– А где Дэ? – спросил он.

– Ты не знаешь? Мы у тебя хотели спросить.

– У меня?

Сева сделал несколько шагов по поляне, остановился.

– Нет, – сказал он, – ничего не помню… Ты уехала, мы остались с Дэ. Лес горел. Мы с Дэ обо всем говорили, что делать дальше, и даже пришли к решению… к решению… какому решению? И что дальше было… хоть убейте… Может, вы подскажете? У меня как будто все вертится в голове, близко, а не могу ухватить.

– Олег был в плену у кренгов, – сказала Марина. – Они его заманили.

– И убежал? Молодец.

– Нет, я не убежал, но они почему-то меня отпустили.

– У меня есть предложение, – сказала Марина. – Попробуем вернуться в пещеру. Как в «Лунном камне».

– Где?

– Это роман такой был, Уилки Коллинза, там один человек алмаз украл, и они его заставили вернуться и все воссоздать. И оказалось, что он украл, чтобы не красть, понятно?

– Ничего не понятно, – сказал Олег мрачно. – Мне вообще ничего не понятно. И при чем здесь алмазы, тем более непонятно.

Олег с трудом поднялся, опираясь на руку лесничего. Марина только тут заметила на щеке у него большой кровоподтек.

– Пустяки, – сказал Олег, – это мне один из них врезал. Для порядка. Они все делают для порядка. Организованные твари.

Сева долго стоял у входа в пещеру, морщил лоб, стараясь вспомнить. В пещере было сумрачно и слишком тихо.

– Вот здесь, – наконец сказал Сева, – лежал Дэ. Я стоял у входа, смотрел на горящий лес. Мы как раз придумали, как выйти на связь с Галактическим центром, а потом…

Сева молчал, и пауза стала невыносимой.

– Да говори же! – почти закричал Олег. – Может, мы еще сможем ему помочь!

– Сейчас… Дэ сказал, что ощущает тревогу, что-то случилось. Что-то случилось с Олегом. И еще через некоторое время он сказал, что Олег попал в плен к кренгам. И потом он сказал, что Олег обязательно расскажет, где мы скрываемся. Ну, я ему, разумеется, не поверил. Я сказал, что знаю Олега с первого класса, и он всегда был хорошим товарищем, и его можно пытать абсолютно любыми пытками, и он никогда ни слова не скажет…

– Я сказал… – перебил его Олег. – Я не хотел, но так получилось.

– Знаю, – ответил Сева. – Я вспомнил. Дэ сказал, что от Олега это не зависит. Кренги имеют аппаратуру, которая снимает биотоки мозга. Они не будут ждать его ответов, они их прочтут… И тогда я поверил Дэ и понял, что мы должны спрятаться с ним в другом месте. Я вытащил его наверх и думал, где спрятаться, а потом вспомнил, что видел вчера там, в чаще, землянку, которая осталась со времен войны. И как раз думал обследовать, но не получилось. Вот мы туда и перебрались…

– А потом? – спросила Марина.

– Потом над нами пролетел разведкатер кренгов, высоко, словно высматривал. Он спустился к пещерам, поднялся вновь… Дэ сказал: «Все, больше нельзя молчать». Я спросил, что случилось. И Дэ сказал, что они замучают Олега, они его могут убить.

«Но ведь они нас не нашли», – сказал я. «Вот именно поэтому, – сказал Дэ. – Они знают, что я слежу за тем, что происходит… Олег сейчас потерял сознание от боли…» А в это время черный шар висел буквально над нами…

– Я его видела, – сказала Марина. – Я поэтому сюда и поскакала, что его увидела.

– Он кружился над землянкой, совсем низко, и, оказывается, Дэ все время знал, что там происходит с Олегом.

– Нет, ничего страшного, – сказал Олег. – Терпеть можно было…

Теперь, когда все осталось позади, он уже расхрабрился.

Сева продолжал:

– «Нет, – повторил еще раз Дэ. – Они сейчас мысленно передали мне ультиматум. Или я сдаюсь им, или они убьют Олега». Я сказал пришельцу, что это чепуха и нельзя убивать школьников просто так, за здорово живешь, я говорил и понимал уже, что говорю чепуху – не все ли им равно, школьник или пенсионер. Им что ребенок…

– Я не ребенок, – сказал Олег.

– Неважно. Все равно Олег вел себя как ребенок и попался на такую дешевую удочку, как бабушка, – вмешалась Марина.

– Ты тоже сначала попалась.

– Я тебя пыталась спасти.

Олег насупился и замолчал.

– Дэ сказал мне, – продолжал Сева, – что он вынужден признать поражение, и он им скажет сейчас, чтобы они отпустили Олега и взяли его. Конечно, я не соглашался, но ведь я за Олега тоже беспокоился, понимаете, как тут станешь вмешиваться…

– Лучше бы меня убили, – сказал Олег. – Зато бы целую планету спасли. Разве я не понимаю?

– Теперь тебе легко, – безжалостно произнесла Марина. – За твою свободу заплатил Дэ.

– Мне не было легко.

– Ну ладно, чего уж, – сказал Сева. – Дэ рассуждал иначе. И, с его точки зрения, он рассуждал правильно…

Сева замолчал.

– И все? – спросил лесничий, раскуривая трубку.

– Почти все. Потом черный шар опустился рядом с землянкой, оттуда вышел Олег, он был как будто невменяемый, оттолкнул меня и спрятался в землянку, а я смотрел на него, и вдруг все стало мутиться, и я даже не видел, как исчез Дэ и как поднялся черный шар… потом я проснулся, а вы здесь…

– Грустная история, – нарушил молчание лесничий. – Наверное, лучше было бы с самого начала обратиться ко мне. И лес был бы цел, и пришелец…

– Не знаю, – сказала Марина. – Тебе легко рассуждать. А мы спешили его укрыть от кренгов.

Они спустились к дороге. Олег сел в коляску мотоцикла, а Сева – за спиной лесничего. Марина держала Тамару за повод.

Вдруг дядя Сергей спросил:

– А ты говорил, что вы придумали, как связаться с Галактическим центром?

– Точно помню, что мы говорили… это у меня в голове… а потом кренги были уже близко, и он сказал мне… Я, наверное, вспомню. Ведь я же вспомнил, как его увезли…

Когда вечером ребята сидели в доме лесничего, поджидая дядю Сергея, ушедшего с лесниками и пожарными в лес проверять, не осталось ли очагов пожара, и выяснить, какой ущерб причинили поджигатели, Сева был молчалив и задумчив. Закусив губу, он бродил по комнате, подходил к окну, смотрел на закат, он старался вспомнить, что же за важное поручение оставил Дэ, и никак не мог вспомнить.

Марина и Олег к нему не приставали. Они разговаривали о школе, о лошадях, о космических путешествиях – но ни словом не упоминали о Дэ и о неудавшейся попытке спасти его. Но хоть и говорили они о другом, перед их глазами все равно стояла порабощенная планета, и они видели, как далеко среди звезд несется космический корабль кренгов, увозящий Дэ, который так и не смог помочь своим друзьям. А они, Марина и Олег, не смогли помочь пришельцу. Они ведь старались как лучше, но оказалось, что их ошибки могут стать причиной гибели мирных существ. Пускай очень далеких, пускай они их никогда не видели и не увидят… все равно у тебя болит сердце.

Уже почти стемнело, когда вернулся испачканный сажей, измученный дядя Сергей. Он долго мылся, потом молча пил крепкий чай – лес был его детищем, и ему было жалко каждое погибшее дерево.

Наконец дядя Сергей отодвинул чашку.

– Сейчас заведу мотоцикл, отвезу ребят в город. Пора.

– Да, бабушка ждет, – сказал Олег и осекся.

– Ничего, – как бы очнулся от грустных мыслей Сева. – По крайней мере, теперь ты знаешь, что бабушка настоящая. Мои тоже, наверное, волнуются. Они ведь знают, что в лесу был пожар.

– Только бы его не встретить, – сказал Олег. – Я же его убить могу.

– Кого? – удивилась Марина.

– Они мне там, в шаре, сказали, что вместо меня домой кренга отправили. Он меня изображает.

– И твой обед съел и ужин. Ты этого боишься? – улыбнулся Сева.

– Не бойся, – сказала Марина. – Они его наверняка захватили. Не забыли.

– А вдруг забыли?

– Тогда скажешь в школе, что у тебя близнец родился. А раньше жил в Тмутаракани, – сказал Сева. – Я подтвержу.

Но никто не засмеялся.

Марина вышла проводить ребят. Дядя Сергей залил в мотоцикл бензин из канистры.

– Я разговаривал с вертолетчиками, – сказал он. – Один из них видел черный шар, но решил, что это – клуб дыма. А радары на аэродроме их не засекли.

– Интересно, а заметил ли кто-нибудь их большой корабль? – спросил Олег.

– Он оставался на орбите, – сказала Марина. – Его могли заметить только астрономы.

– На той неделе буду в Луговой, – произнес дядя Сергей, относя канистру к сараю, – обязательно зайду в обсерваторию. Там у меня старый приятель… на радиотелескопе работает. Помнишь, Маришка, мы в прошлом году туда ездили? Его Суреном зовут.

– Никогда бы не подумала, что это радиотелескоп, – сказала Марина, – стоят металлические конструкции. Я раньше думала, что телескоп – это как большая подзорная труба.

– Радиотелескоп, – задумчиво произнес Сева, разминая в руках лист подорожника. – Правильно.

– Что правильно? – спросил Олег.

– Мы так и решили, – сказал Сева, как во сне. – Мы так и договорились… Стойте! Вспомнил!

Вдруг Сева бросился обратно в дом. Остальные за ним.

Сева стоял у письменного стола, вглядываясь, ища что-то.

– Тебе чего надо? – спросила Марина.

– Лист бумаги! Скорей же, и карандаш!

Пока дядя Сергей доставал бумагу и ручку, Сева продолжал, не останавливаясь, говорить:

– Кренги были уже близко, он знал уже, что Олег там… мы знали, что нас сможет спасти только радиотелескоп, мощный радиотелескоп. Он может послать сигнал космическому патрулю. В нашем секторе дежурит патрульный корабль. Как и в любом секторе… По космическим масштабам…

– Вот карандаш, – сказал лесничий.

– Да, – согласился Сева. – Правильно… – Он сел за стол, пододвинул к себе лист бумаги, и карандаш повис в воздухе над белым полем.

Остальные стояли за спиной Севы, глядя на его руку, словно он мог выстрелить из карандаша или, как фокусник, выпустить из него стаю голубей.

Рука Севы опустилась, и он начал быстро писать на листе единицы и нули. Он исписал несколько строк совершенно бессмысленными, с точки зрения Олега, цифрами, потом устало откинулся, выронил карандаш и сказал, сам с удивлением глядя на написанное:

– Все. Здесь позывные и послание.

– Кто это поймет? – удивился Олег. – Это на каком языке?

– Он спросил меня, какой код используется в наших компьютерах, а я ответил – двоичный. Он сказал, что тогда сможет закодировать послание.

– Да, Сева прав, – подтвердил лесничий. – Это двоичный код. И придумать его Сева не мог.

– Я и не придумывал! – возмутился Сева. – Я ничего не знал. Это у меня в голове застряло, а когда вы сказали о радиотелескопе, то вылезло.

– Надо скорей туда! – сказала Марина.

– На мотоцикл – и помчались, – поддержал ее Олег.

Но дядя Сергей не согласился.

– Мы это сделаем с утра. Сурена Геворкяна может там и не быть. Он живет не в обсерватории. Потом, как сами понимаете, он не сможет ничего сделать втайне. У него есть начальники. Нет, придется потерпеть до утра. Тем более вас очень ждут дома…

На следующий день утром они сидели в маленькой, заваленной книгами и таблицами комнате Сурена Геворкяна, радиоастронома, старого приятеля лесничего. Сурен выслушал всю историю, длинную, потому что рассказывали все трое, а иногда кое-что разъяснял или уточнял дядя Сергей, неправдоподобную и даже невероятную. Но слушал Сурен очень внимательно, кое-что даже записывал и ничем не показал, что ставит под сомнение слова гостей.

Когда рассказ кончился, Сурен покачал черной курчавой головой и сказал:

– Совершенно точно знаю, как это называется. Это называется сумасшедший дом. И в это нельзя поверить, правда?

– Но это же было! – воскликнул Сева.

– Правильно. Это меня и тревожит. Совершенно одинаковое заболевание у четверых на первый взгляд таких разных и совершенно здоровых людей. И все-таки я бы вам не поверил…

– Тогда планета Дэ наверняка погибла, – сказала Марина. – Вы понимаете, что целая планета погибнет только из-за того, что мы вам кажемся сумасшедшими.

Дядя Сергей ничего не сказал. Он раскурил трубку, поглядел в окно, словно все это его не касалось.

– А у меня, поглядите, – сказал Олег, – эта рана на щеке – вы что думаете, не болит? Мне на улице стыдно показываться, все думают, что снова подрался.

– Да, – согласился Сурен, – следовало бы сходить к врачу.

– При чем тут врач, когда меня допрашивали кренги!

Только дядя Сергей молчал. Он не спеша раскурил трубку, глядя в окно, за которым поднимались ажурные конструкции радиотелескопа.

– А теперь, – сказал Сурен, вдруг широко улыбнувшись, – вам придется подождать меня ровно три минуты. Потом продолжим разговор.

Он быстро вышел из комнаты.

Марина сказала:

– Он пошел за санитарами.

– Может быть, – согласился Сева. – Хотя это неумно.

– Нет, – сказал лесничий. – У него что-то другое на уме. Кроме того, он нам поверил.

– Вот уж непохоже, – буркнул Олег. – Он над моей раной смеялся.

– Над синяком, – уточнила Марина.

Открылась дверь. Сурен пропустил в комнату маленькую тонкую женщину в очень больших очках, которые чудом держались на остреньком носике. Женщина положила на стол пачку фотографий. На всех было звездное небо. Фотографии рассыпались по гладкому столу.

– Вот, – сказал Сурен, – познакомьтесь, Лена.

– Очень приятно, – сказала женщина. – Сурен сказал, что вы нам можете помочь.

– Как? – удивился Сева.

– Объясняю! – Голос Сурена звучал торжественно. – Из-за этих снимков мы не спим вторые сутки. Глядите внимательно.

Но даже если глядеть внимательно, ничего сразу не разглядишь. Дядя Сергей первым увидел на одном из снимков небольшое округлое черное пятно, которое можно было угадать только потому, что оно закрывало часть звезд. Он показал на пятно трубкой, и Марина тут же нашла такое же на другой фотографии.

– Что это такое? – строго спросил Сурен.

И Марина так же спокойно ответила:

– Это корабль кренгов.

– Корабль кренгов! – закричал Олег, вскакивая на ноги. – Конечно. Вы его должны были увидеть! Он на орбите.

– А где он сейчас? – спросил дядя Сергей.

– Этой ночью он исчез.

– Вы уверены? – спросил Сева. – Вы понимаете, как нам важно это знать?

– Тело находилось на постоянной орбите, на высоте шесть тысяч километров.

– Они улетели на планету-рудник, – сказала Марина.

– И Дэ с ними, – добавил Олег.

– Если его уже не убили, – сказал Сева.

Лена смотрела на них широко открытыми глазами.

– Не волнуйтесь, Леночка, – успокоил Сурен, – мои друзья сошли с ума на почве космических пришельцев. В остальном они вполне нормальные люди. – Но глаза его смеялись.

Он подобрал со стола листок с цифрами, оставленный Севой, и показал Лене.

– Вот это нам надо будет передать.

– Куда? Как?

– Первая строчка – волна и координаты. Остальные – закодированное послание галактическому патрулю. Очень важно.

– Ну ладно, кончайте шутить, – сказала Лена. – Что все это значит?

– Сергей, – сказал Сурен, – ты сможешь рассказать Лене все вкратце?

– Постараюсь.

И он рассказал Лене о прилете Дэ и кренгов, причем звучало это так трезво и буднично, будто космические корабли прилетают в Крутояр каждый день.

Потом Лена сказала:

– Надо сообщить в Москву.

– Зачем? Некогда сообщать, – возразил Сева. – Мы уже день потеряли.

– Обсудим, – сказала Лена строго, она была такой маленькой и молоденькой, что ей ничего не оставалось, как разговаривать со всеми серьезным учительским голосом. – Приедут специалисты.

– И сколько же это займет времени? – спросил дядя Сергей.

– Несколько дней.

– Не возмущайся, Сергей, – сказал Сурен, – пойми Лену правильно. У нас утвержденная программа исследований, у нас свои планы. Как я объясню директору обсерватории, всем остальным, что мы прерываем все работы для того, чтобы направить в космос сигнал на волне, которую мы раньше не использовали, содержание которого нам непонятно?…

– Кто нам позволит? – спросила Лена.

– Но ведь у вас есть фотографии, – сказала Марина.

– Только вы считаете, что это корабль… этих… кренгов. Для другого наблюдателя это может быть что угодно.

– Что же вам угодно? – спросил ехидно Сева. – Что же это такое, что висит два дня на высоте шесть тысяч километров, а потом исчезает?

– Ну, хоть какое-нибудь доказательство! – просто взмолился Сурен.

– Наше слово, – сказала Марина. – И то, что от этого сигнала зависит жизнь многих существ и даже целой планеты.

– И еще, – улыбнулся вдруг дядя Сергей. – Вы с Леной можете потерять реальный шанс стать первыми на Земле астрономами, которые вышли на связь с галактическим патрулем.

– Нет, все это чепуха, – сказал Сурен. – Абсолютная чепуха!

– Погоди, надо подумать, – перебила его Лена.

– Да что думать! – вспылил вдруг Сурен. – Каждая минута на счету, а ты предлагаешь мне думать!

Он взял телефонную трубку и, набрав номер, сказал:

– Профессор Семенов у себя?

Когда ему что-то ответили, Сурен быстро и деловито произнес:

– Иван Сергеевич, мне нужно с вами срочно переговорить. По очень важному делу.

В тот же день, к вечеру, сигнал, оставленный пришельцем, был послан радиоастрономами из Луговой и умчался в глубины космоса.

В тот же день, на два часа позже – мы уж не знаем, как Сурену удалось убедить профессора Семенова, а профессору Семенову президента Академии наук, – этот сигнал повторили все самые мощные радиотелескопы нашей страны.

И не получили никакого ответа.

Никакого подтверждения.

С тех пор прошло два месяца.

Или чуть больше.

Марина уехала в Москву. Сева с Олегом ходят в школу.

Олег, несмотря на договоренность молчать, конечно, пытался рассказать ребятам в классе, что встречался с настоящими пришельцами и даже был в плену на корабле роботов, но, разумеется, никто ему не поверил. А умный Сева, заранее зная, что рассчитывать не на что, не стал никому рассказывать, Олега не поддерживал, а продолжал собирать палеонтологическую коллекцию и нашел немало интересного, включая два белемнита и осколок от каменного топора.

И жизнь продолжается. Как раньше.

Сегодня с утра математика, сдвоенный урок, Олег и Сева сидят на третьей парте в правом ряду и пишут контрольную. Они не подозревают, что именно в эту минуту лесничему дозвонился его старый приятель Сурен Геворкян и буквально закричал в трубку:

– Слушай, старик, ты мне не поверишь!

– Теперь я готов во все поверить, – ответил дядя Сергей. – Даже в космических пришельцев.

– Да ты не перебивай меня! Сегодня в семь двадцать нами получен сигнал из космоса. Мы его уже расшифровали. Текст русский. Прочесть?

– Не может быть!

– Ну, то-то, а то ты не веришь. Прочесть?

– Не томи.

– Слушай: «Спасибо за помощь. Планета-рудник спасена. Надеюсь на встречу. Привет всем, особенно Тамаре. Дэ». Ты все понял? – спросил Сурен.

– Все.

– Тогда скажи, кто такая Тамара. Почему она в тот раз не приезжала?

– Она была занята, – сказал лесничий. – Но я обязательно передам ей привет. Обещаю.

И засмеялся.

– Может, это ошибка? – спросил Сурен.

– Нет, не ошибка.

Потом лесничий вышел из дома, заглянул на конюшню, дал сразу три куска сахара стоявшей там гнедой кобыле, сел на мотоцикл и поехал в город Крутояр, к двум своим знакомым школьникам, вместе с которыми он напишет письмо одной молодой особе в Москву.

Кир Булычев. Черный саквояж.

1.

Я сначала увидел саквояж, а потом человека. Саквояж — это древний гибрид сумки, чемодана и портфеля, такие носят доктора в исторических фильмах. Теперь их, по-моему, не делают.

Вроде бы саквояж должен быть добрым, толстым и надежным.

Приходил чеховский доктор, велел открыть рот, давал капли или микстуру.

— тогда даже еще уколов не умели делать.

А этот саквояж мне не понравился.

Саквояж спускался в подземный переход. Его нес небольшой человек, совершенно непохожий на доктора. Ни на кого не похожий человек, потому что он был похож на всех сразу.

А сзади, шагах в двух, брел плотный сутулый мужчина в маленьких толстых очках.

Я смотрел на саквояж и почти догнал их.

Спина сутулого мужчины дергалась передо мной, потому что он все время сбивался на бег, а потом тормозил, стараясь забежать вперед владельца саквояжа.

Неожиданно тот, кто нес саквояж, прибавил шагу, его преследователь тоже прибавил шагу, а я не стал спешить. Мало ли какие бывают у людей проблемы.

Но получилось так, что из подземного перехода мы не вышли.

Погода была ветреная, солнечная, но ненадежная. Фиолетовые тучи выскакивали, как из засады, и плевались короткими ливнями. Очередная туча таилась за крышей высокого дома и выскочила как раз, когда я выглянул из перехода. С неба упала стена ливня.

Я отступил на несколько шагов в глубь перехода и услышал злой громкий шепот:

— Верните немедленно.

Я оглянулся. Те же двое. Мужчина в маленьких очках теснил того, что с саквояжем, к стене. Незаметный человек елозил спиной по тусклому кафелю стены и повторял со злостью:

— У вас нет доказательств. Вы никогда не докажете…

— Отдайте саквояж. Я все понял.

Этот странный разговор тянулся, как затертая пластинка, которая застряла на одной фразе: «Степь да степь кругом… степь да степь кругом…».

Вдруг они прервали разговор и как по команде посмотрели на меня.

Я увидел очень холодные, светлые глаза незаметного человека и растерянные добрые, окруженные оправой очков глаза плотного. Я невольно отвел взгляд. Получилось, что я подслушиваю.

И тут же ливень оборвался, так же незаметно, как начался. Толпа бросилась наверх, разъединила меня со спорщиками, и я потерял тех людей из виду.

Я не думал, что когда-нибудь их еще увижу. Но увидел.

Сначала я увидел незаметного человека с черным саквояжем.

Примерно через полтора часа.

Я заскочил домой, пообедал, потом побежал в кружок.

Надо сказать, что я всегда бегаю. Во-первых, это очень помогает поддерживать тонус — ведь проводим в классе полдня в сидячем положении. А потом собираемся еще всю жизнь сидеть — в институте, на работе, на пенсии… Так что единственное спасение от ранней старости, от ожирения и лени — это бег. Я не признаю бег трусцой по утрам. Лишняя потеря времени. Да и неудобно как-то в трусах носиться по улицам. Из автобусов на тебя смотрят как на сумасшедшего. Бежать надо по делу. В булочную послали — беги, в школу — беги, из школы — беги. Экономия на времени, на транспорте и бодрость духа.

Я примчался в Дом пионеров в половине четвертого. У меня было полтора часа времени до встречи со Сорокалетом. Сорокалет, если вы случайно не слышали, великий изобретатель. У самого сорок авторских свидетельств, а у его учеников — более трехсот. Я считаю, что это очень достойная пропорция. Встречу с ним мне устроил наш руководитель, Стасик. Он сам занимается у Сорокалета на семинаре изобретателей и считает его гением. А я, единственный из наших кружковцев, насчет которого он попросил Сорокалета, чтобы он со мной поговорил.

Я не хочу хвастаться, это не в моих принципах, но я согласен со Стасиком. Наверное, это вызвано тем, что мои работы отличаются от работ других ребят. Я всегда иду от того, что нужно человечеству. Вы можете возразить: разве не нужна человечеству машина времени или вечный двигатель? Но разумный человек ответит: подобные забавы антинаучны и, хоть даже у нас в кружке есть братья Симоны, которые строят уже восьмую модель вечного двигателя, это означает лишь, что они хотят выделиться и плохо знают теорию. Есть другая категория юных изобретателей — те, кто изобретает всем известное, потому что это легче сделать. Например, три года у нас делали робота. Робот ходит, мигает лампочками, двигает руками, но все равно это игрушка, хоть его всегда показывают на вечерах и все хлопают в ладоши и кричат: ах, какие умные подростки!

Я уже сейчас занимаюсь проблемами окружающей среды. Я придумал проект судна, которое может очистить от нефти и других отходов большую акваторию, и действует это судно по принципу промокашки. Или, может тех машин, которые подметают улицы. Представляете круглую щетку, которая вертится, собирая грязь с мостовой и загоняя ее внутрь кузова? Такого рода пластиковым пористым валом я снабжаю мои суда. Грязь с поверхности воды впитывается в вал и подается в цистерну. Над цистерной вал прижимается, отдает содержимое и вновь готов к употреблению.

В тот день я должен был встретиться с самим Сорокалетом и потому, сами понимаете, волновался больше, чем перед экзаменом. У меня была робкая надежда, что Сорокалет согласится взять меня в свой семинар. Правда, там занимаются как минимум студенты и семиклассников он, конечно, не брал. Но я хотел доказать Сорокалету, что возраст таланту не помеха. Известно, что Моцарт уже в три года играл на скрипке.

Поэтому неудивительно, что весь день у меня пошел наперекосяк. Я умудрился получить двойку по истории, чего со мной не случалось уже полгода, хотя я историю не люблю и считаю ее пустой наукой — часы, которые мы тратим на нее, можно было употребить с пользой — учить побольше математики.

Дома я тоже вел себя не лучшим образом. Во-первых, забыл заплатить за квартиру, потом сжег яичницу, наконец, когда позвонил Артем, я забыл передать ему, что Настасья будет ждать его у кино в половине седьмого. Правда, этот мой грех был самым незначительным, так как они все равно друг друга отыщут, даже если во всем городе перегорит свет или сломаются все троллейбусы. У этих влюбленных какое-то шестое чувство. Мне иногда просто смешно на них смотреть. Настасья совершенно забросила учебу в техникуме. Артем бросил заниматься боксом, потому что у них не хватает времени на свидания. Я считаю, что любовь такая же вредная штука, как история. Она отвлекает от производительного труда и увеличивает энтропию. Я уверен, что оптимальное состояние моей сестрицы и Артема — оцепенение. Они бы рады просиживать друг перед дружкой целыми сутками, пожирая партнера пламенными взорами. Но повторяю: это мое личное мнение, и я его никому не навязываю. Но я убежден, что Руслан разделяет эту точку зрения.

В общем весь день я находился под ощущением великого перелома в моей жизни и не обращал внимания на обыденные мелочи. Даже удивительно, что я заметил ту парочку — плотного мужчину в очках и незаметного человека с черным саквояжем.

В кружке я провел около часа. Все равно надо было убить время. Я пообщался с братьями Симонами, которые как раз разбирали очередную модель вечного двигателя, убедившись в его нецелесообразности, и собирались использовать некоторые его части для новой, такой же бессмысленной модели. Я знал, что ничего им не докажу и поэтому не доказывал. Все это время думал. Ведь мне нужно было доказать Сорокалету, что я как изобретатель чего-то стою. Я мысленно повторял обоснования некоторых моих работ и даже придумывал за Сорокалета возражения.

Все кружковцы знали, что мне сегодня идти к Сорокалету и очень сочувствовали. Я пришел в мой уголок, где на стенах висели рисунки, схемы и две грамоты, которые я получил в этом году. Вообще-то грамот я не храню.

— не в грамотах дело.

Из моего уголка, от рабочего стола, видна дверь, которая ведет в коридор. Это маленький коридор к мастерской. Мастерская у нас двенадцать квадратных метров, но в ней умещается токарный станок и верстак. В тот день в мастерской никого не было.

Коридор был слабо освещен, одной лампочкой. Под лампочкой стоял стул. На стуле сидел незаметный человек с черным саквояжем. Он держал саквояж на коленях и возился с его застежкой.

И вдруг я испугался. Даже не знаю, почему. Вообще-то я не очень трусливый, но очень уж странным мне показалось это совпадение. К тому же в коридор можно было пройти только через нашу комнату, а через нее за последний час никто не проходил.

Наконец незаметный человек справился с застежками, саквояж распахнулся. Внутри что-то блестело. Потом послышалось тихое жужжание, которое странным образом отразилось в моей голове. У каждого человека есть свой невыносимый звук. Я, например, не выношу, когда ладонью сметают крошки со скатерти, а Настасья буквально умирает, если кто-то скребет вилкой по тарелке. Так вот это жужжание было невыносимым.

Я боролся с желанием убежать, потому что надо было подойти к незаметному человеку и спросить, что он здесь делает.

Я даже поднялся из-за стола, но потом застыл.

Человек совершенно не обращал на меня внимания. Он что-то подкручивал в своем саквояже и руки его, утопленные в пасти саквояжа, шевелились, будто он чистил там апельсин.

Наконец, я решился. Я сделал шаг к двери, и тут услышал голос Женьки Симона:

— Что вам здесь нужно? — Оказывается Симон тоже заметил этого человека, но так как раньше он его не встречал, то он не испугался.

— Одну минутку, — ответил человек, не отводя взгляда от саквояжа.

— В самом деле! — услышал я собственный голос. — Что вам тут нужно?

— Все, — сказал человек и захлопнул саквояж. — Я кончил, не беспокойтесь, все в порядке.

Он говорил как зубной врач, который уже поставил пломбу и обещает, что больше больно не будет.

Человек поднялся и пошел от нас к двери в мастерскую.

— А я все-таки спрашиваю, что вы здесь делаете? — вспылил Симон. — Туда нельзя!

Но человек уже открыл дверь в мастерскую.

Потом дверь закрылась. Мы были так удивлены, что потеряли, наверное, целую минуту, прежде чем побежали за ним.

Мастерская была пуста. Все там стояло на своих местах, но ни одной живой души.

Окно было открыто. Оно выходило во двор. Первый этаж, но довольно высокий.

Я выглянул в окно. Внизу какие-то малыши возились в песочнице.

— Ребята! — крикнул я. — Из нашего окна кто-нибудь прыгал?

— Куда прыгал? — спросил один из малышей.

— Вниз.

Но я уже понял, что от них никакого толку не добьешься.

Женька Симон возился за моей спиной.

— Ты чего? — спросил я, обернувшись.

— Проверяю, чего он похитил.

Разумеется, ничего тот человек не похитил. Он приходил за другим. Но в тот момент я еще не понимал, зачем он приходил.

2.

Я бы глубже задумался о том, что же делал незаметный человек в нашем доме пионеров, но в тот момент я очень спешил — Сорокалет наверное уже ждал меня.

Я поспешил к автобусу.

У меня было странное, какое-то опустошенное состояние. Вроде бы все в порядке, я еду к самому Сорокалету, сбывается моя мечта. Но почему-то мне было куда приятнее думать о том, что установилась хорошая погода, и облака текут по небу как льдины по реке весной, что скоро я поеду в Сызрань, к тетке, на каникулы, что Артем собирается жениться на Настасье, как только им исполнится по восемнадцать лет, а я не знаю, хочу ли я, чтобы моя сестра выходила замуж, или нет. И вот от этих мыслей моя встреча с Сорокалетом уже не казалась мне такой важной, и даже приятнее было думать о том, как я буду рыбачить, чем…

Тут автобус остановился, и я оказался перед пятиэтажным скучным зданием института, в котором работал Сорокалет.

В вестибюле сидел за столиком вахтер, который сразу углядел меня среди прочих людей. Ни у кого этот вахтер не спрашивал пропуска, я даже думаю, что и не нужен пропуск в этот мирный институт, но на меня он сразу сделал стойку. Сейчас закричит: «Мальчик, ты куда!» И чтобы не подвергаться унижениям, я сам к нему подошел деловым шагом и сказал почти сурово:

— Мне к товарищу Сорокалету.

Вахтер, конечно, не ожидал такого тонкого хода с моей стороны и послушно принялся водить пальцем по списку телефонов, соображая, видно, кто такой Сорокалет, хотя ему следовало бы знать наизусть это великое имя. Потому что знаменитый изобретатель сделал бы честь любому институту…

Вахтер не успел мне ничего ответить, потому что мое внимание отвлек человек, спускавшийся по лестнице. Он был склонен к полноте, сутулился, маленькие толстые очки сползли на кончик носа. Человек был невероятно печален, можно сказать, убит горем. Это был тот самый мужчина, которого я видел в подземном переходе, когда он преследовал незаметного человека с саквояжем.

Тогда, под землей, я был ни при чем и не вмешивался в чужие дела. Но тот, с саквояжем, побывал в нашем кружке, и теперь я имел полное право спросить плотного человека, что за тайна связана с черным саквояжем.

И в этот момент вахтер, завершив мыслительную работу, вдруг громко сказал:

— Сорокалета спрашивал? Павла Никитича? Так вот идет собственной персоной.

И показал на плотного человека в маленьких толстых очках.

Вот это совпадение было выше моего понимания. Я буквально остолбенел.

Полагаю, что на моем месте вы бы тоже остолбенели.

Сорокалет прошел мимо меня, ничего не замечая, и вышел на улицу.

— Переживает, — сказал вахтер сочувственно. — Как не переживать, если на Ученом совете, при всем народе, солидный человек, а провалился.

Мне бы, конечно, спросить, почему такой великий человек, как Павел Никитич Сорокалет, гений изобретательства, мог провалиться на Ученом совете, но вахтер перестал для меня существовать. Я уже несся за Сорокалетом.

Я догнал Сорокалета в сквере. Он остановился как человек, не знающий, куда идти дальше, потом направился к скамеечке. Я глядел, как он постоял возле скамейки, потом почему-то нагнулся, смахнул с нее пыль, осторожно сел и уставился перед собой пустым взором. К такому человеку даже подходить неловко. Но я все же подошел. Ведь он сам назначил мне встречу.

— Павел Никитич, — сказал я, — моя фамилия Бабкин.

Сорокалет очень удивился.

— А почему Бабкин? — спросил он серьезно. — Рано еще.

— Что рано?

— Бабкин. Ты пока Деткин. Или даже Внучкин.

Если бы так пошутил кто-то другой, я бы возмутился и ушел. Но я знал, что у Сорокалета несчастье. И притом я даже догадывался, кто причина этого несчастья. Поэтому я ответил: « — Простите, Павел Никитич. Вы меня пригласили, чтобы поговорить о моих изобретениях. Но я понимаю, что вы находитесь в подавленном состоянии. Поэтому я могу уйти.

Я, конечно, никуда не ушел.

Мои слова не сразу дошли до Сорокалета.

— О чем говорить? — спросил он после паузы.

— О моих изобретениях. Я из Дома пионеров. Занимаюсь изобретениями в области практической экологии.

Я назвал свою фамилию. Она у меня редкая.

И тогда Сорокалет засмеялся.

— Я же говорил, что ты Деткин!

Я понял, что слишком волнуюсь. Перепутать собственную фамилию! Я даже забыл на минутку о человеке с саквояжем. Мне так не хотелось казаться растерянным ребенком.

— Я — изобретатель! — воскликнул я. — Уже третий год я отдаю все силы этому делу. Я не хочу хвастаться, но все говорят, что у меня есть талант. И он не зависит от того, Деткин я или Бабкин!

Нечаянно я раскричался и люди, проходившие через садик, с удивлением смотрели на мальчика, который машет руками, подпрыгивает перед самим Сорокалетом.

— Прости, — сказал Сорокалет. — Я расстроен. Но если ты изобретатель, расскажи мне, что ты изобрел… Хотя я тебе ничем не смогу помочь.

— Как же так, — сказал я. — Я ждал встречи с вами давно. Моя мечта работать в вашем семинаре.

— Так что же о изобретениях?

— Я хотел познакомить вас с тремя из моих работ, — начал я. Этот текст был подготовлен мной заранее. — Первая моя работа касается очистки водоемов от загрязнения и построена на таком принципе…

И тут вдруг я понял, что не имею представления о том, на каком принципе строится моя работа.

Сорокалет ждал. Он смотрел мимо меня, вдаль, глаза его были задумчивы и печальны. А я в этот момент увидел птицу на ветке, может быть воробья, я еще не занимался всерьез орнитологией, и я стал смотреть на птицу и ждать, когда она улетит. А птица не улетала. И больше ни одной мысли в голове не было.

— Ну что же? — спросил Сорокалет. Я не знаю, сколько он ждал.

— Я забыл, — признался я.

— Забыл, расскажи о втором изобретении.

Это была великолепная мысль. Конечно же, мне надо было догадаться самому. Я с облегчением вздохнул и сказал:

— Второе мое изобретение…

Птица как назло не улетала с ветки. Ну что, привязали ее, что ли? Я не сомневался в том, что я что-то изобрел. Наверняка изобрел, но в том месте мозга, где должно было лежать изобретение, была громадная гулкая пустота. И неожиданно для себя самого я спросил:

— А этот человек, который с черным саквояжем, он что у вас отнял?

Я спросил это, потому что хотел отвлечь Сорокалета от моих несчастных изобретений, которых на самом деле не было.

Сорокалет сразу ожил.

Он даже вскочил со скамейки. Словно его включили в сеть.

— Ты что об этом знаешь? Говори!

— Я видел вас днем. Вы шли за ним и о чем-то просили.

— Поздно, — сказал Сорокалет. — Я его упустил. Я думал, что ты еще что-нибудь знаешь… Впрочем, откуда тебе знать?

— Я его видел потом, — сказал я. — Он приходил к нам в Дом пионеров. Сидел…

— И что делал? Что он еще делал?

— Сидел и ничего не делал. Открыл свой саквояж, копался в нем, а потом, когда мы его спросили, что он делает, повернулся и ушел. Через мастерскую, через окно.

— Открывал? А близко он был от тебя?

— Ну как вы.

— Стой, Деткин, повтори: ты зачем хотел меня видеть?

— Моя фамилия Бабкин, — сказал я. — Мне сказали, что вы можете со мной поговорить, потому что мои изобретения представляют интерес для науки.

— И ты можешь мне изложить суть изобретений?

— Я же говорил… — и тут меня снова застопорило. И я стал глядеть на птицу.

Сорокалет очень мною заинтересовался. Он приблизил свои очки ко мне, наклонился и понизил голос, задавая следующий вопрос:

— А сегодня утром, даже днем, ты знал, что изобрел?

— Я и сейчас знаю… нет, не знаю.

И вдруг я понял, что в самом деле забыл, полностью. Начисто забыл, что же изобрел.

— Я забыл? Этого не может быть!

Я боялся, что Сорокалет сейчас рассмеется, в самом деле можно рассмеяться — приходит к тебе мальчик, фактически ребенок, который говорит, что хочет заниматься в твоем семинаре, а ничего не знает. И изобретений у него никаких нет.

Сорокалет не смеялся. Он смотрел на меня серьезно, с сочувствием, но мне все равно хотелось ему доказать, оправдаться.

— Если вы не верите, — сказал я, — то можно позвонить к нам в кружок. Там вам любой скажет, что я получил премию. Про меня заметка была в «Юном технике»…

— Я тебе верю, — сказал он. — Больше того, я верю, что у тебя были очень хорошие изобретения, настолько хорошие, что их надо было украсть.

— Кому надо было украсть?

— Тому человеку, с черным саквояжем.

— Как можно украсть? Я же их не патентовал. Я только думал о них.

— Я тоже думал, — сказал Сорокалет. — И когда это случилось, я не сразу сообразил. Но потом все же додумался. Правда, какие-то сомнения у меня оставались до сих пор. И ты их рассеял. Теперь все ясно — надо действовать.

— Пал Никитич! — взмолился я. — Расскажите мне, пожалуйста, в чем дело. Я же ничего не понимаю.

— Садись. — Он сел на скамейку и я понял, насколько он изменился за последние минуты. Глазки за толстыми стеклами очков буквально пылали, щеки покраснели и уголки губ приподнялись, отчего его лицо потеряло обиженное и растерянное выражение. Стало обыкновенным и добрым, и даже очень приятным лицом.

Я послушно сел рядом с ним.

— Это случилось сегодня днем, — сказал Сорокалет. — Я как раз собирался обедать, когда он пришел. Он сказал, что должен мне передать привет» от моего знакомого, но никакого знакомого в городе Брянске у меня нет. В общем, ему было все равно, верю я ему или нет. Ему нужно было потянуть время. Он сел, раскрыл свой саквояж и сделал вид, что ищет письмо. А я как-то не обратил на него должного внимания. Я собирался обедать, а он мне очень мешал. Я сказал ему, что, пока он будет искать письмо, я буду собираться. И он был рад. Он возился в своем саквояже. Потом закрыл его и сказал, что письмо он забыл в гостинице. Мы вышли с ним вместе, он молчал. Он мне показался странным. Ты знаешь, что такое интуиция?

— Знаю, — сказал я.

— Так вот, интуитивно я ощутил в нем что-то чужое. Словно рядом со мной идет не человек, а какой-то… какое-то существо. И, может быть, я бы ничего не понял, если бы вдруг, еще на лестнице, не решил мысленно повторить ход моих аргументов. Мне сегодня надо было выступать на Ученом совете и защищать одну идею… впрочем я тебе не смогу сказать, какую идею, потому что ее не помню. Я спускался по лестнице, почти не замечая этого человека, и старался восстановить ход моих аргументов. И тут я понял, что не имею никакого представления о моем собственном изобретении. Я очень удивился и чтобы проверить, нет ли у меня провала в памяти, переключился на другую мою идею, о которой думал ночью. И оказалось, что и этой идеи во мне нет. Я не знаю, что меня заставило поглядеть на этого человека с саквояжем. Он к тому времени обогнал меня и уже выходил на улицу. У меня не было никаких доказательств, что он имеет отношение к моей забывчивости. Я только поглядел ему вслед. И вдруг он обернулся и улыбнулся мне. Как улыбаются механические куклы. И похлопал ладонью в черной перчатке по саквояжу. И тогда меня озарило: мои мысли в этом саквояже. Я ему крикнул «постойте!» Он прибавил шагу. Я побежал за ним. Я уже не сомневался, что меня обокрали. Если бы я остановился и задумался, я бы понял, что такого быть не может. Нельзя украсть у человека мысли, причем не все, а только некоторые мысли. До этого земная наука не дошла, это я гарантирую. Но я об этом не думал. Я бежал за ним, я просил его вернуть мне мысли, я умолял, я грозил… А он только улыбался.

— Тогда я вас и увидел, — сказал я.

— Вот именно. В подземном переходе? Не помню, может это было и в подземном переходе. А потом он исчез… сбежал. А я решил, что мне все это померещилось. Я начал рассуждать. Я уговорил себя, что такого не может быть. Я провел целый час над моими записками и оказалось, что я ничего не понимаю в чертежах. Как будто они написаны каким-то другим человеком. Я торжественно провалился на Ученом совете. Я стоял как столб. От моего выступления зависела судьба не только моего изобретения, но и многих людей, которые должны были его воплощать в жизнь и пользоваться его плодами. Я сказался больным… Бедный мальчик!

Последние его слова относились ко мне.

Но я не был так расстроен, как должен был быть расстроен.

Сейчас объясню, почему.

Еще несколько минут назад я был совершенно одинок в этом мире. Ограбленный, ничтожный человек. Никто меня не мог бы понять. В лучшем случае бы отмахнулись от моих жалоб, в худшем — отвезли бы в сумасшедший дом. Особенно, если бы я стал рассказывать о человеке с саквояжем.

И вдруг оказывается, что я не один. Что у меня есть союзник. Да еще какой! И не только он мне нужен, но и я ему необходим. И мы должны вдвоем разрешить неразрешимую загадку.

— А может он шпион? — спросил я.

— Не похоже, — серьезно ответил Сорокалет. — То, что он делает, у нас еще никто делать не умеет. И не к чему. Наши с тобой изобретения не представляют никакого секрета. Через несколько месяцев или лет о них можно будет прочитать в любом журнале или увидеть их на практике. У меня другая версия…

— Инопланетяне! — сказал я. — Летающая тарелочка.

— Упрощенно говоря, так.

— А я еще вчера с ребятами спорил, — сказал я. — Потому что я противник летающих тарелочек. Я думаю, что это миф двадцатого века.

— Для меня это сейчас не миф, а рабочая гипотеза, — сказал Сорокалет. — Я основываю ее на том, что если нигде на Земле люди не могут красть мысли, то значит это делают люди, которые живут не на Земле.

— Тогда пошли, — сказал я.

— Куда?

— В милицию. Поднимем милицию на ноги. Опасный пришелец в Москве! Ворует мысли.

— И знаешь, что они тебе ответят, Бабкин?

Я немного подумал и как здравомыслящий человек вынужден был признать:

— Они вызовут врача. Но если я буду не один…

— Тогда они вызовут двух врачей.

Я задумался. Сорокалет был прав. Я бы на месте милиции не поверил бы и десяти свидетелям, если они говорят, что у них украли мысли. Может мыслей и не было? Я даже попытался еще раз вспомнить, что же такое я изобрел. Оказалось, ничего не изобрел. Птичка наконец улетела.

— Выход один, — сказал Сорокалет. — Найти его и упросить…

— Упросить — из этого ничего не получится, — сказал он. — С ворами так не разговаривают. Он у нас украл. Мы у него — отнимем!

— Что ты! — Сорокалет смутился. — Это же опасно.

— А вы подумали, что он сейчас ходит по Москве и продолжает свое черное дело? Каждая минута опасна. Если так будет продолжаться, то через неделю мы все останемся без мыслей. А вдруг он не один?

— Но как мы отнимем?

— Еще не знаю. — Я понял, что практически я куда лучше приспособлен к жизни, чем великий изобретатель Сорокалет. Он наверное и не дрался никогда.

— Сначала его надо отыскать. А потом будем действовать.

Сорокалет печально вздохнул.

— Ты представляешь себе масштабы Москвы? И один человек… всего один. Ничем не выделяется.

— Ничего подобного. Выделяется, — сказал я. — У него черный саквояж. Давайте рассуждать.

— О чем?

— Мы же с вами изобретатели. Мыслители.

— Бывшие.

— Отнимем саквояж, отнимем и мысли. Чудес не бывает. Этот пришелец — вполне реальный. И он не каждую мысль тянет, а только ту, что ему нужна.

— Почему ты так думаешь?

— А скажите, кто-нибудь еще из ваших коллег жаловался?

— Нет, никто… насколько я знаю.

— А я сейчас проверю. У вас двушка есть?

Сорокалет смотрел на меня с уважением. Нет, он не организатор, он только мыслитель.

Я взял у него двушку и мы пошли звонить. Мы позвонили к нам в Дом пионеров. К телефону подошел Женька Симон.

— Симон, — спросил я. — С тобой ничего не случилось?

— В каком смысле?

— Как твой вечный двигатель работает, ты помнишь?

— Конечно, — сказал Симон. — Мы делаем бесконечную цепь и в ее звенья вставляем полушария, наполненные водой…

— Хватит, — сказал я и повесил трубку.

Потом я обернулся к Сорокалету, который переминался с ноги на ногу, и сказал:

— Моя версия была правильной. Им нужны не все мысли.

— Да, разумеется, — сразу согласился Сорокалет. А я подумал, как мне его жалко. Вот мне куда легче. Пройдет какое-то время, даже если мы и не поймаем этого похитителя, и я снова чего-нибудь изобрету. Ведь у меня вся жизнь впереди. А ему трудно. Он уже пожилой, ему под сорок. У него положение, ученики, семинар, на него люди смотрят, а он им ничего ответить не сможет. Нет, решил я, так я этого не оставлю. Расшибусь, а верну доброе имя и великие мысли знаменитому изобретателю.

— Поехали ко мне домой, — сказал я.

— К тебе? Зачем? Я лучше к себе пойду.

— Мы возьмем Руслана. Он нам поможет.

— А кто такой Руслан?

— Мой лучший друг.

3.

Сорокалет отказался подняться ко мне. Я не возражал. У меня, как всегда, беспорядок, который создаю не только я, но и Настасья. Моя старшая сестра так глубоко влюблена, что забыла, как моют посуду и подметают пол. Приходится мне самому, чтобы не было лишних семейных сцен, брать на себя ее обязанности.

Руслан обрадовался мне, соскучился. Мы все в доме очень заняты. Мать на работе, Настасья любовью, а я изобретательством, и ему достается мало ласки. Раньше, когда Руслан был щенком, я его обучал, надеялся, что он научится считать, к может немного говорить, но все это окончилось неудачей и потому я занялся другими проблемами.

— Руслан, — сказал я. — Ты уже большой и умный пес. Твои сопородники плавают у берегов Ньюфаунленда и спасают рыбаков. Ты же зазря жуешь кости. Теперь от тебя зависит судьба человечества.

Руслан склонил большую черную печальную голову, обидевшись на мой упрек. Но перспектива помочь человечеству его утешила и он побежал к двери.

Сорокалет маялся у подъезда и при виде Руслана отпрянул, чуть не упал.

— Не бойтесь! — сказал я. — Руслан не кусается.

Сама мысль о том, что можно кусать другое живое существо, была для Руслана настолько же отвратительна, как для меня. Руслан даже ахнул.

— Руслан, — объяснил я, — это товарищ Сорокалет. Он знаменитый изобретатель. Его ограбили. Кстати, и меня тоже. Ограбил нас один человек, который прилетел с отдаленной звезды. Зачем ему это нужно, мы еще не знаем, но он крадет выдающиеся мысли.

— А-ф, — негромко ответил Руслан. Этот сдержанный звук означает, что Руслан в целом проблему осознал.

— У нас, возможно, есть след этого негодяя, — сказал я.

Сорокалет смотрел на меня как на сумасшедшего, потому что раньше он, наверное, не встречал такого понимания между человеком и собакой. А Руслан, он ведь большой хитрец, так смотрел на него, будто умеет говорить и мыслить.

Я отвел Руслана к Дому пионеров, но заходить внутрь не стал, а прошел прямо во двор, под окно, из которого выбрался человек с саквояжем. Окно было на первом этаже, но этаж высокий, я доставал до подоконника только встав на цыпочки. Руслан, хоть и умный пес, долго не понимал, что ему надо встать на задние лапы. А Сорокалет, хоть за последние минуты и привык к Руслану, помочь ему боялся. С громадным трудом я заставил все же Руслана поднять к подоконнику свою тяжелую морду и тут же Руслан от подоконника отпрыгнул и начал обнюхивать землю. Он учуял что-то очень для него неприятное.

В тот же момент из окна высунулся Женька Симон, которого привлек шум, поднятый нами.

— Вы что? — спросил Он.

Но я не смотрел на Симона, только отмахнулся. Шерсть на загривке моего пса поднялась дыбом, верхняя губа изогнулась, открыв клыки. Таким злым я Руслана давно не видел.

— Старик, — сказал я ему. — Не волнуйся. Возьми себя в лапы. Нам нужно его найти.

Руслан и смотреть на следы не хотел. Как будто они были смазаны нашатырем. Мне пришлось его уламывать как маленького, а это было нелегко, потому что Женька Симон вылез из окна и вмешался в разговор, ничего не понимая, Сорокалет, который вдруг поверил в способности Руслана, тоже начал уговаривать пса, а ребятишки, которые играли во дворе, прибежали и шумели вокруг.

Наконец, Руслан сделал мне одолжение и, не скрывая отвращения, пошел по следу. Я не сомневался, что он правильно взял след, потому что он никогда бы не стал кривляться, если бы это был обыкновенный след. Он шел к проходу в соседний двор и это было хорошо, потому что на улице следы исчезают под ногами других людей и тут даже руслановых способностей не хватило бы.

У прохода в соседний двор я придержал Руслана и твердо сказал всем любопытным, включая Женьку Симона, чтобы они исчезли. Эти уговоры заняли еще минут пять. Но в конце концов мы остались втроем.

Мы пересекли двор и следы привели нас к небольшой двери в желтом старом доме. Дом был велик и я никак не мог сообразить, что это такое. Дверь была приоткрыта и мы вошли в нее. За ней был полутемный коридор. Руслан заволновался и я понял, почему: в коридоре царили различные съестные запахи. Даже мне они напомнили о том, что я забыл пообедать, а представьте себе положение голодного Руслана с его чувствительным нюхательным аппаратом. Но мы преодолели эти соблазны и пошли дальше.

Руслан потянул меня вверх по небольшой лестнице, освещенной маленькой лампочкой без абажура. В этот момент с дальнего конца коридора показался человек в голубом халате, который нес, прижав к животу, ящик с редиской.

— Эй! — крикнул он. — Вы что здесь делаете? Сюда нельзя.

— Скорей, — шепнул я Сорокалету, который хотел было начать объяснения с тем человеком. Я надеялся, что ящик помешает ему преследовать нас.

И в самом деле, обернувшись с лестницы, я услышал, как шаги преследователя остановились. Сейчас он думает, понял я, поставить ящик или забыть о нас.

Дальше я не слушал. Руслан, рыча как отдаленный гром, тащил меня вверх. Потом мы промчались каким-то коридором, проскочили еще один пролет лестницы. Я всей спиной ощущал тяжелое дыхание Сорокалета, который не привык бегать по лестницам. Затем была еще одна дверь, которая, распахнувшись, вывела нас в куда более широкий и хорошо освещенный коридор, с ковровой дорожкой на полу. По обе стороны шли одинаковые двери с номерами на них. А в дальнем конце коридора, удивленно подняв голову, сидела за небольшим столом полная женщина.

Именно к ней нас и волок неудержимый Руслан.

Женщина грозно поднялась нам навстречу.

— Что-то будет, — сказал я.

Женщина, судя по ее виду, ничего и никогда не боялась, так что перед Русланом она не отступит.

Но я не мог ничего поделать. Ни остановить Руслана, ни остановить женщину.

И только буквально натолкнувшись на нее, Руслан затормозил.

— Так, — сказала женщина. — Значит бегаем?

— Простите, — сказал я. — Мы только на минутку. Нам надо найти одного человека. Мы найдем и уйдем.

— Проживание с животными, — сказала женщина, — строго запрещается.

— Но мы не проживаем. Мы не собираемся проживать, — сказал я и обернулся к Сорокалету за поддержкой. Хотя уже понимал, что в житейских ситуациях Сорокалет — плохая опора.

— Мы сейчас, — завякал мой великий коллега. — Мы только одну минутку, мы не знали.

Прозвучали эти слова так неубедительно, что я бы на месте той женщины решил, что мы собираемся украсть у нее шариковую ручку. Даже мой неустрашимый Руслан оробел. Он мог бы встретить грудью пятерых бандитов, но когда женщины разговаривали с ним таким тоном, моему псу хотелось поджать хвост и уйти под диван.

— И вообще, — голос женщины катался по коридору, как паровоз, — как вы сюда проникли?

— Снизу, — сказал я покорно. — Через кухню.

Я первым из всех догадался, что мы попали в гостиницу «Мечта» через задний ход. Я часто проходил мимо этой гостиницы, но как-то не задумывался, что сзади она выходит прямо к нашему Дому пионеров.

— Если вы сейчас же не покинете помещение, — сказала женщина…

Но завершить свою фразу она не успела, потому что Руслан нас всех перехитрил. Оказывается, он только притворялся, что перепугался. В самом деле он вертел носом, и обдумывал следующий ход. Неожиданно он рванул так, что я выпустил поводок, на полусогнутых лапах проскользнул мимо дежурной и подбежал к двери номер 26. Перед дверью он сделал стойку и два раза гавкнул так, что даже женщина оробела.

— Вот видите, — сказал я, воспользовавшись паузой. — Собака служебная, знает, кого искать. Вы мне лучше ответьте, куда делся тот подозрительный гражданин с черным саквояжем?

Я понимаю, что ростом я не вышел и голос у меня тонкий, но ситуация была такая необычная, что дежурная тоже растерялась. Представьте себе — прибегают два странных человека с громадным водолазом и громадный водолаз делает стойку именно у того номера, где живет человек с саквояжем.

— Вы имеете в виду Григорянца? — спросила женщина.

— Именно его, — ответил я.

— Так он выписался.

— Давно? — у меня как оборвалось все. Неужели после такого замечательного подвига Руслана мы окажемся ни с чем?

— Да только что. Вы его, наверное, внизу догоните. Только попрошу мне сначала показать документы. По какому такому праву вы меня спрашиваете?

Дежурная опомнилась и если продолжать с ней разговор, она, конечно, снова перейдет в наступление. Так что планомерное отступление было единственным выходом.

Теперь у нас было еще одно звено в цепочке тайн — имя, под которым владелец саквояжа находился в Москве.

Но имя само по себе мало что значило. Если человек умеет воровать мысли, то уж, наверное, он умеет и подделать паспорт.

Мы сбежали вниз, в холл гостиницы. Там дремали в креслах командировочные в ожидании места. Они поглядели на нас с любопытством. Но куда больше удивился швейцар в синем мундире.

— Как так? — спросил он. — Вы же не входили.

— Неважно, — сказал Сорокалет, который постепенно осмелел. — Мы здесь по делу.

— Скажите, пожалуйста, — сказал я, удерживая Руслана, который вновь взял след и тянул меня к двери. — Такой незаметный человек с черным саквояжем не выходил только что? Он у вас прописан под кличкой Григорянц?

— Григорянц? — наше появление было таким неожиданным, что швейцар не стал выяснять, как мы сюда попали. Он послушно начал перебирать пропуска, которые выдают тем, кто уезжает из гостиницы, чтобы они не захватили с собой случайно полотенце или ночной столик. Бумажка с фамилией Григорянц была с самого верха.

— Только что покинул, — сказал швейцар.

— Куда он пошел?

— Да только что, — сказал швейцар. — Еще такси не успел поймать.

Руслан тянул меня изо всех сил и я не успел дослушать швейцара до конца, как оказался на улице.

И увидел, как к тротуару подъехала зеленая «Волга» и незаметный человек с черным саквояжем сделал шаг к ней, потому что машина приехала за ним.

— Стойте! — крикнул Сорокалет, узнавший грабителя. — Никуда вы не уедете.

Как только он увидел похитителя, он сразу изменился. Куда-то делась его робость и неуклюжесть. Он даже обогнал Руслана в первым настиг владельца саквояжа.

Тот резким движением спрятал саквояж за спину и совершенно неожиданно для меня завопил:

— Милиция!

Вы можете вообразить любую сцену, но чтобы пришелец, похититель мыслей, звал на помощь милицию — это выше понимания. Можно было бы рассмеяться, но никому смеяться не хотелось. Меньше всех — мне, потому что я увидел то, что другие не заметили: шофер машины, чем-то очень похожий на похитителя мыслей, поднял руку и в руке его было черное. Блестящее. Это был пистолет.

Честно говоря, я только потом сообразил, что то пистолет. Но я вцепился в поводок Руслана и закричал Сорокалету:

— Обратно! Ложись!

Но, конечно, Сорокалет меня не понял. Он настиг похитителя в тот момент, когда похититель вваливался спиной в открывшуюся дверь машины. Но тогда же к машине прибежал и милиционер.

Не знаю, откуда он прибежал. Это был молодой, серьезный милиционер, но я ему не обрадовался. Мне почему-то показалось, что милиционер — из их компании, тоже перевертыш.

Милиционер профессионально оценил обстановку. Он сразу сказал мне:

— Убрать собаку!

А сам уже подхватил за плечи Сорокалета и оттащил его от машины.

— Что происходит?

Я сразу ответил:

— У него пистолет, — и показал на шофера.

Милиционер не то, чтобы вздрогнул, но насторожился, подобрался как перед прыжком. Все его внимание переключилось на шофера.

А тот спокойно открыл дверь машины с правой стороны — он сидел у самой двери, как бы скользнул в нашу сторону от руля, — и, вылезая, протянул милиционеру пистолет рукояткой вперед. А другой рукой полез к себе во внутренний карман.

Милиционер сразу успокоился. Ясно было, что это не преступники. Зачем преступникам так быстро и спокойно отдавать пистолет?

Сорокалет смотрел на пистолет с удивлением мальчишки.

Милиционер взял пистолет и протянул другую руку вперед. Шофер вложил в нее удостоверение. И вся эта сцена была такой спокойной, даже солидной, что меня вдруг посетила странная мысль: а вдруг мне только показалось, что у меня украли изобретение? И в самом деле всю эту дикую историю придумал Сорокалет? Вдруг он не очень нормальный.

Пока милиционер читал удостоверение, кося глазом на машину, второй человек, тот самый, с саквояжем, тоже достал удостоверение и тянул его, не вылезая из машины.

Милиционер заметил его движение и взял удостоверение той рукой, в которой был пистолет. Я понял, что в удостоверении написано что-то такое, что успокоило милиционера.

И эту тайну разрешил похититель, который неожиданно тонким и даже дрожащим как от обиды голосом, сказал:

— Работать не дают. Инкассаторы мы, выручку принимаем. А тут хулиганы. Может грабители. Вот, посмотрите.

Похититель щелкнул замками саквояжа и тот приоткрылся. И я увидел, что в нем аккуратными пачками лежат деньги. Похититель тут же захлопнул саквояж. Милиционер кивнул, возвратил ему удостоверение, отдал честь, потом вернул второму удостоверение и пистолет.

— Ясно, — сказал. — Продолжайте работать. А этими товарищами мы займемся.

Эти товарищи — это мы с Сорокалетом, — понял я. И наше дело плохо. Мы не только родных мыслей лишились, но сейчас нас арестуют за нападение на инкассаторов.

Надо было взять себя в руки и быстро думать. И при этом держать как следует Руслана, который просто с ума сходил от негодования — так ему не нравился похититель мыслей.

Только бы мне все не испортил Сорокалет, который не умеет решать житейские проблемы.

Милиционер смотрел уже на меня. В глазах у него отражалась моя печальная судьба.

Я кинул взгляд по сторонам. Сорокалета нигде не было.

Вы не представляете, какое счастье охватило меня. Сорокалет висел на мне мертвым грузом. А если он догадался в суматохе скрыться, считайте, я спасен, уж с милиционером я справлюсь.

— Этот где? — спросил милиционер. — Сообщник где?

— Ну мы поехали, — сказал весело шофер. — Вы уж разбирайтесь, сержант.

— Поезжайте, — сказал милиционер. Сейчас его интересовали только преступники. — Куда второй делся?

К счастью, дело клонилось к вечеру, улица это не самая людная, да и борьба с похитителями мыслей заняла слишком мало времени, чтобы успела собраться толпа. Так что немногочисленные прохожие, задержавшиеся неподалеку, ничем помочь милиционеру не смогли — и понятно — они все смотрели на машину, а не на Сорокалета.

— Дяденька! — завопил я жалобно. — Я-то при чем?

— Это мы не здесь будем разбирать. — Милиционер оглядывал улицу, соображая, куда мог деться Сорокалет.

— Дяденька! — это слово «дяденька» употребляют беспризорники в кинофильмах и я полагал, что оно — самое жалкое из возможных обращений к официальному лицу при исполнении обязанностей. Я даже постарался стать меньше ростом, подогнул колени и сгорбил плечи. — Я же с собачкой гулял, а они как побегут! А Руслан испугался, вырывался, а он служебный, он не понял. Он думал, что преступники, а может думал, что играют… я здесь живу, я с собакой погулять пошел…

Ныл я так жалобно и вид у меня был такой инфантильный, что в сердце милиционера начали зарождаться сомнения. Но все же он должен был принимать меры, а я был единственным возможным объектом этих мер.

И тут мне сказочно повезло. Неподалеку возникла Анна Дмитриевна, наша соседка по этажу. Она меня не очень любила, потому что боялась, что в своей изобретательской деятельности я обязательно спалю весь дом и ее драгоценную рухлядь в первую очередь.

— Коля! — воскликнула она трагическим голосом. — Что ты еще наделал? Вы с Русланом кого-то искусали?

Руслан даже ахнул от негодования.

Появление Анны Дмитриевны было счастливым выходом и для милиционера.

— Вы знаете этого мальчика? — спросил он.

— Этот мальчик сведет меня с ума, — заявила Анна Дмитриевна. — Сплошные опыты. Сплошные взрывы. Я совершенно не представляю, чему их учат в школе! Хорошая семья, все работают, учатся, но никакой организованности. А что случилось?

Милиционер не стал рассказывать ей, что случилось. Я думаю, к этому времени он и сам уже не очень представлял, что случилось. Но в присутствии Анны Дмитриевны он записал мои данные, адрес и телефон. А затем отпустил, сказав строго, что за собакой надо следить и вообще для прогулок с собаками есть специально отведенные постановлением Мосгорисполкома места.

Я был со всем согласен и даже согласился пойти домой вместе с Анной Дмитриевной, чтобы милиционер видел, какой послушный и тихий мальчик ему попался.

Так что домой мы возвратились без приключений.

4.

Дома мной овладели тревожные мысли. Если тот человек был в самом деле инкассатором, то что он делал в нашем Доме пионеров? Это — не банк. К тому же разве инкассаторы выходят через окно? Нет, наша версия остается верной. Инкассатору не к чему жить в гостинице под фамилией Григорянц. И уж если я мог ошибиться, то Руслан никогда бы не ошибся.

— Русланчик, — спросил я. — Тот человек с саквояжем, он обыкновенный инкассатор?

Руслан ответил таким рыком, что любой лев бы ему позавидовал.

Нет, он тоже не верил.

И запах у него был неземной. Я уж отлично знаю, как Руслан идет по следу. Бывает ему след нравится, бывает неприятен. Но чтобы след вызвал у него такое отвращение, этого еще никогда не было.

Размышляя так, я прошел на кухню, накормил Руслана, сам поел.

Я был в полном тупике. Сорокалет пропал, похититель пропал. К тому же он оказался не один. А сколько их всего? Может Земле угрожает страшная опасность? Может быть, скоро у всех у нас украдут мысли и будем мы ходить как идиоты. Может пойти в академию наук? И искать там человека, который согласится меня выслушать. Какой бы дикой ни казалась моя версия, возможно, мой случай не первый? Не исключено, что по Москве ходят и другие ограбленные люди.

Матери дома не было, она в вечернюю смену. Настасья, судя по всему, забегала и потом убежала куда-нибудь с Артемом. Может в кино, может просто совершать бесконечные переходы по набережным.

И тут зазвонил телефон. Вообще-то ничего удивительного. И у меня и у других членов нашей семьи есть немало знакомых. Но в вечерней тишине звон его показался мне зловещим. Я даже не сразу взял трубку.

— Я слушаю.

— Коля? — голос показался мне незнакомым. И понятно — я ведь раньше никогда не говорил с Сорокалетом по телефону.

— Я вас слушаю.

— Неужели не узнаешь? Это я, Павел Никитич Сорокалет! Я их нашел!

Почему-то я задал самый неподходящий к случаю вопрос:

— А откуда вы телефон мой узнали?

— В справочной, — совсем не удивился Сорокалет. — К счастью, ты назвал мне фамилию, а она очень редкая.

— А вы где?

— У парка культуры ЦПКО. У входа.

— А они где?

— Они в парке.

— А как же вы догадались? — видно в моем голосе прозвучало недоверие к способностям Сорокалета.

— Если бы я остался ждать, чем кончится, я бы уже сидел в тюрьме за нападение на инкассаторов. Я рассудил, что ты что-то придумаешь.

— Я его уговорил.

— А я побежал за такси. И успел. Выезжай. Нам надо его ловить.

— Без пистолета трудно.

— Нет у них пистолета.

— Почему?

— Жду у центрального входа.

И Сорокалет повесил трубку.

Он был прав. Ответить на все мои вопросы — на это и часа не хватит. А надо было действовать.

Я задумался на минуту — брать ли Руслана. Потом решил, что надо брать. Без него мы их следы наверняка потеряем.

— Пошли, Русла-н. Нам предстоят великие дела.

Руслан отвернулся.

— Ты что, струсил?

Руслан вздохнул. Если бы он умел говорить, он, наверное, бы мне все высказал. Бывают ситуации, неприятные для любой собаки. Тем более для такой чувствительной, как Руслан.

— Руслан, — сказал я тогда. — Я все понимаю. Но дело важное. Если ты мне друг, то ты пойдешь.

Руслан лег на пол и сделал вид, что меня не слышит.

— Ну что ж, — сказал я. — Прощай, мой бывший друг. Не знаю уж, как они там вооружены и сколько их. Но боюсь, что живым я не вернусь.

И с этими печальными словами я пошел к двери. Не оборачиваясь.

И тут черная молния пронеслась к двери и легла поперек. Руслан только производит впечатление медленного животного. Когда нужно, он движется быстрее тигра.

— Нет, — сказал я Руслану. — Спасибо тебе за заботу о моей жизни, но она не нужна. Я не могу покинуть в беде другого человека, тем более, когда от наших поступков, может, зависит будущее Земли. Оставайся. Кто решил ползать, летать не сможет.

Я перешагнул через пса и вышел на лестницу.

Пес поднялся и исчез внутри квартиры.

Признаюсь, это было для меня разочарованием. Я не ожидал предательства со стороны Руслана. Я протянул руку, чтобы захлопнуть дверь, но в этот момент увидел, что по коридору бежит, возвращается Руслан. Все объяснилось просто — он увидел, что я забыл взять поводок и ошейник. И принес их мне.

— Спасибо, — сказал я ему и мы поспешили на улицу.

К счастью, у меня было два рубля и мы доехали до парка на такси.

5.

Сорокалета я увидел издали у высоких колонн входа. При виде нас он снял очки, протер их, надел снова, словно и не надеялся нас увидеть.

Уже начинало темнеть. Тени исчезли, солнце село, по небу бежали серые и сизые облака, дул ветер. Хотелось домой. И не только мне.

— Ну где же ты был! — с укором, почти материнским, воскликнул Сорокалет» — Я уж отчаялся.

— Мы даже на такси ехали, — сказал я. — Где они?

— Хорошо, что ты Руслана взял. Без него нам было бы трудно.

Эти слова Руслану понравились, и он ткнулся тяжелой мордой в бедро Сорокалету, отчего тот покачнулся, но удержался на ногах и даже осмелился положить ладонь на затылок Руслану.

— Может они просто прошли парком и вышли повыше?

— Все может быть. Но думаю, что они остались в парке и здесь у них рандеву.

— Какое рандеву?

— Встреча. Может с их кораблем, может с другими.

— Почему вы так думаете?

— Они оставили здесь машину. И все лишнее. И скорее всего, не собираются возвращаться.

Он показал на зеленую «Волгу», стоявшую у обочины.

Я подбежал к ней. Заглянул внутрь. И понял, почему он сказал, что пистолета у них нет. Пистолет лежал на сидении. Там же плащ похитителя, какие-то пакеты… Руслан зарычал. Их запах был для него невыносимым.

— Может они должны сделать что-то в парке и потом вернуться?

— Не думаю. Я не могу сказать точно, почему я уверен, что они не вернутся сюда. Но я это почувствовал по тому, как они уходили. И если бы им надо было пройти в другое место — удобнее на машине. Ведь никто за ними не следил.

— След, — сказал я Руслану.

Чего уж терять время на разговоры.

Руслан тянул меня вперед, но я не спускал его с поводка, потому что боялся, что он увлечется и убежит вперед. А у них может быть не только пистолет, а есть какое-нибудь космическое оружие. Лазерный бластер, например.

Мы пробежали сквозь всю обжитую часть парка, мимо аттракционов, мимо библиотеки и эстрады, мимо пруда, мимо Летнего театра. Даже я запыхался. О Сорокалете и говорить не приходится.

Редкие посетители парка глядели на нас с опаской и отходили в сторону. Наверное, казалось им, что мы гонимся за диким кабаном.

Наконец, культурная часть парка кончилась и началось то место, где положено отдыхать.

Мы бежали в гору. Нам уже никто не встречался. Сумерки набирали силу и все вокруг синело, серело и теряло краски.

И тут я увидел впереди фигуру. В голубом платье. Фигура стояла очень странно — уткнувшись лицом в ствол старого дуба. Плечи ее тряслись.

Мы бежали как раз к ней, а казалось будто это она к нам приближается, как в кино, когда камера наезжает на героиню.

Фигура мне была очень знакома и в этом была неправильность. Почему мне должна быть знакома фигура в Нескучном саду, в холодную вечернюю погоду, когда вот-вот пойдет дождь?

Фигура была так занята своими переживаниями, что не обратила на нас никакого внимания. Зато обратил на нее внимание Руслан. Он вдруг остановился так резко, будто налетел на стенку и я чуть было не кувырнулся через него.

Хвост Руслана поднялся и совершил два неуверенных взмаха, как флажок в руке сигнальщика.

И потом он взвизгнул, словно перед ним поставили блюдо с костями, и бросился к фигурке в голубом платье со всех ног, забыв о следах и своем долге перед человечеством. Но уже в следующую минуту я его понял.

Уткнувшись носом в дерево и рыдая стояла моя собственная старшая сестра Настасья.

Только Сорокалет ничего не понял, а крикнул мне сзади:

— Это не он!

Я отлично знал, что это не он, но очень испугался за Артема.

При их безумной любви Настасья без Артема никуда ни шагу. И если Артема нет, а Настасья рыдает, значит случилось что-то ужасное. Вернее всего на них напали хулиганы и убили Артема.

Поэтому я и закричал:

— Что с Артемом?

Настасья сначала узнала Руслана, потому что он встал на задние лапы и старался лизнуть ее в щеку, а только потом уже поняла, что по другую сторону поводка стою я.

— Вы чего? — спросила она, размазывая слезы. И мне показалось, что она очень рада нас видеть. — Вы меня искали?

— Нет, — сказал я. — Мы тебя случайно увидели. Ты чего ревешь?

— Глупо все, — сказала Настасья. — Вот и реву.

— Простите, — сказал Сорокалет. — Может быть ваша знакомая нас отпустит? У нас неотложное дело. Каждая минута на счету.

— Это моя сестра, а не знакомая, — сказал я. — А где Артем?

— Что ты ко мне привязался со своим Артемом? — искренне удивилась Настасья. — Я его и знать не хочу.

— Кого? — тут я даже забыл о своих делах. Такое заявление в устах моей сестры было совершенно невероятно. — Артема знать не хочешь? С ним в самом деле ничего не случилось?

— Если и случилось, мне все равно.

— Настасья, — сказал я. — Опомнись. Наверно, он тебя обидел? Но это недоразумение. Он тебя обожает. Я это точно знаю.

— Чепуха какая-то, — сказала Настасья.

— А тогда чего ревешь?

— Грустно. И страшно немного. Зачем только я сюда пошла?

— Ты, наверно, с Артемом гуляла, да?

— И очень жалею, — сказала Настасья. — А может и хорошо, что все кончилось?

— Слушай, не сходи с ума, — сказал я. — Конечно, любовь — это твое личное дело и мне ваш роман даже немного надоел, но не бывает же, чтобы утром человек сгорал от любви, а вечером от нее начисто отказался.

— А я утром сгорала от любви? — Настасья даже улыбнулась. Печально, будто и в самом деле старалась вспомнить, было это или нет. В сумерках казалось, что ее зубы светятся.

Она пожала плечами.

— Хорошо, что вы с Русланом пришли. А то неизвестно, как отсюда выбираться.

— Что произошло? — потребовал я. — Отвечай немедленно.

— Ничего не произошло. Мы гуляли. Сидели на лавочке, говорили.

— О чем?

— Не помню. О всякой чепухе. Даже жениться собирались. А потом он мне говорит, что ему домой пора. Что ему скучно со мной.

— Артем? Так сказал?

— А чего удивительного? Я была с ним совершенно согласна. Смотрю и думаю — и зачем мне тратить время на этого акселерата? Надо учиться, думать о будущем.

— А потом?

— Потом он ушел. Я посидела еще и решила домой идти. А потом вдруг стало страшно одной. И зло взяло на этого Артема. Вот я и заплакала. И ничем он меня не обижал. И хорошо, что он сказал мне, что не любит меня. Я то же самое хотела сказать.

— Девушка, — вдруг спросил Сорокалет. — А это далеко отсюда было.

Настасья только сейчас его заметила. Но она была так подавлена, что даже не удивилась.

— Метров сто отсюда, не больше. Мы на лавочке сидели, над рекой.

— А кто-нибудь к вам подходил? — спросил Сорокалет.

— Не знаю, мы целовались… — И Настасья вдруг осеклась, будто сама удивилась своему ответу. — Целовались… Странно, зачем? Там проходил один человек. Я даже застеснялась. Он остановился рядом…

Тут я понял, куда клонит Сорокалет, и спросил раньше, чем он успел задать этот вопрос:

— У него был черный саквояж?

— Саквояж? Не знаю. Какой-то чемодан был. Или портфель. Он еще открыл его…

— Руслан! — приказал я. — Оставайся здесь и береги Настасью. Чтобы от нее ни шагу!

И я побежал вперед. Потому что Сорокалет побежал первым и я не хотел оставлять его одного.

6.

Шагов через сто мы выбежали на небольшую площадку над рекой. Там стояла скамейка. Пустая. И никого рядом.

Но уйти они далеко не могли.

Сорокалет крутил головой, как будто разыскивал следы. Конечно, я поступил неправильно. Надо было взять Руслана с собой. Настасью и Руслана.

Сорокалет нагнулся и поднял с травы что-то светлое.

Я подбежал к нему.

Сорокалет держал в руке толстую пачку сторублевок. Я оглянулся. Как грибник, который увидел, что его товарищ нашел великолепный гриб и смотрит, нет ли других по соседству. Еще одна пачка лежала в кустах.

— Все ясно, — сказал Сорокалет. — Он выкидывал их, чтобы добраться до приборов. Ему захотелось отнять у них чувства.

— А деньги как же? — спросил я.

Сорокалет вытащил одну из бумажек и посмотрел сквозь нее на свет только что загоревшегося фонаря.

— Никаких водяных знаков, — сказал он. — Типичная липа.

— Значит они не только мысли…

— Значит они могут воровать и чувства. Сильные чувства.

— Тем более, — начал я. — Я лучше погибну, но мою сестру обижать не дам.

Сорокалет поднял руку, чтобы я замолчал.

Было очень тихо. Так тихо, что было слышно, как за рекой, очень далеко, гуднула машина.

Потом я тоже услышал шорох в кустах.

Сорокалет пошел туда осторожно. Как будто подкрадывался к бабочке.

Я за ним.

За купой деревьев была еще одна поляна. Там стояли два человека. Было почти темно и я не сразу догадался, что они делают.

Человек пониже ростом, тот, возле которого на траве стоял черный саквояж, снимал с другого одежду. И это было невероятное зрелище. Настолько невероятное, что мы замерли. Тот, которого раздевали, стоял неподвижно и не возражал. Я вдруг понял, что это шофер инкассаторской машины. Потом он поднял руки, чтобы удобнее было снять с него рубашку.

Его тело странно поблескивало под отсветом далекого фонаря.

Похититель бросил рубашку на траву. Там уже лежали брюки. Стояли рядышком ботинки.

Потом он нажал своему напарнику на затылок и тот вдруг сложился. Как карточный домик. Раз — и на земле лежит лишь плоская пластина.

Человек поднял пластину, сложил ее вчетверо, открыл саквояж и положил пластину внутрь.

Затем вышел на середину поляны и поднял вверх палец.

И тонкий луч света вылетел из пальца и протянулся вверх.

В тот же момент Сорокалет смело вышел из кустов и в два прыжка добежал до похитителя.

Похититель почувствовал опасность и обернулся, одновременно наклоняясь, чтобы схватить саквояж.

Но тут в схватку вступил и я.

Я знал, что меня сейчас ничем не испугаешь — ни пистолетами, ни космическими бластерами. Мне удалось во вратарском прыжке дотянуться до саквояжа и вырвать его.

— Вы с ума сошли! — закричал тонким голосом похититель. — Сейчас же отдайте! Я позову милицию!

Он потянулся к саквояжу, но Сорокалет встал на его пути.

И тут все вокруг потемнело, потому что сверху, совершенно беззвучно начало спускаться что-то черное. Оно закрывало синее, в низких облаках небо. Оно было похожим на шар, точнее я не разобрал.

Внизу открылся круглый люк и из него выкатилась, разворачиваясь, лестница. Похититель бросился было к ней, потом обратно к саквояжу.

— Отдайте! — кричал он. — Это мое! Я не могу без этого возвращаться.

Он рвался ко мне, и я отступил на несколько шагов. Сорокалет старался остановить его.

Похититель наставил палец на Сорокалета и тонкий луч света ударил изобретателю в лицо. Тот зажмурился.

— Я знаю тебя! — сказал тогда похититель. — Я понял. Отдайте мой накопитель, и я верну вам ваши мысли.

— Нет, — сказал Сорокалет. — Нам нужно все.

— Я убью вас!

Но тут из черного круга раздался тревожный звонок. Короткий и требовательный.

И я увидел, как люк начал медленно закрываться.

— Отдайте! — крикнул похититель. — Я вам заплачу. Я не могу вернуться без добычи! Меня ликвидируют!

— Вы не только вернетесь без добычи, — сказал Сорокалет и я даже удивился, потому что никогда не слышал у него такого твердого голоса. — Вы еще скажете тем, другим, которые хотят поживиться у нас, чтобы Землю они облетали стороной. В следующий раз мы не только отнимем украденное. Мы еще…

Договорить Сорокалет не успел, потому что звонки с корабля стали звучать все чаще, короче и настойчивей.

— Спешите, — сказал тогда Сорокалет, видя как похититель мечется между люком и нами. — Если не хотите остаться здесь и дать ответ за все, что вы натворили…

Похититель как-то странно пискнул и буквально взлетел в воздух.

Он успел втиснуться в люк в самый последний момент. И тут же черная громада космического корабля начала медленно подниматься к облакам, затем все скорее, скорее и исчезла в них.

Я только тогда понял, что стою с задранной головой.

— Вот и все, — сказал Сорокалет. — Один-ноль в нашу пользу. Но игра еще не кончена.

Он первым пошел обратно.

Я за ним.

Он обернулся.

— Не тяжело? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

Мы молчали. Мы оба очень устали. И я не знал, что делать дальше.

Мы спустились мимо скамейки, где нашли сестру, затем прошли еще ниже, к дереву, где должны были ждать нас Настасья с Русланом. Но их не было. Они уже ушли. Я не беспокоился. Когда рядом Руслан, ей никто не страшен.

Сорокалет прошел еще несколько шагов, до скамейки под фонарем.

И сел.

— Как будто весь день дрова колол, — сказал он. — Давай сюда саквояж, поглядим.

Мне и самому уже не терпелось открыть саквояж. Но я понимал, что Сорокалет больше меня разбирается в таких вещах. Хотя в таких вещах не разбирался ни один человек на Земле.

Сорокалет открыл саквояж, вытащил сверху тугую пластину и положил рядом с собой на сидение.

— Очень любопытный тип робота, — сказал он. — Этим мы еще займемся.

Его пальцы легко, словно ощупывая, бегали по кнопкам на панели внутри саквояжа.

— Может отнесем завтра в институт кибернетики? — спросил я. — А то как бы не сломать.

— Я осторожно, — сказал Сорокалет.

Я вспомнил, что он тоже многое забыл за сегодняшний день. Может вчера он как великий изобретатель разобрался бы во всем, но сегодня он неполноценный гений. Как и я. Смешно даже, шел к изобретателю, как коллега к коллеге, чтобы рассказать ему о моей системе экологической гигиены, о корабле, который собирает грязь, о очистителе воздуха… и тут я представил этот очиститель воздуха с такой ясностью, будто изобрел его только пять минут назад.

Я не сообразил, что же произошло. Но не удержался и сказал:

— Кстати, я вам сегодня хотел рассказать о моей системе…

И я увидел, что Сорокалет смеется.

— Вы чего?

— А система будет работать?

— А почему нет? — спросил я. — Ее принцип прост и надежен…

— Значит все в порядке, — сказал Сорокалет и еще сильнее повернул рычажок.

И в этот момент я вспомнил все и даже представил себе то, о чем думал последние дни и не мог решить.

— Вот так, — сказал Сорокалет. — Завтра я настою, чтобы вновь собрали Ученый совет. И покажу им, скептикам, где раки зимуют!

— Ура! — сказал я негромко. — Мы победили.

— Не обольщайся, — сказал Сорокалет. — Нам еще предстоит трудная работа, чтобы убедить скептиков в опасности, которая совсем не исчезла. Мы не знаем, может на Земле орудуют сейчас и другие ловцы мыслей и чувств. И наше счастье, что у нас есть этот саквояж. Это называется: вещественное доказательство.

— Правильно! — сказал я. — Без него нам никто бы не поверил. А с ним — куда денешься! Вы только не забудьте этого складного инкассатора. Он нам тоже пригодится.

— Любопытно, — сказал Сорокалет, будто и не слушая меня. — Я все ломал себе голову, как они решают, какие мысли им нужны, а какие нет. Какие чувства стоит украсть, а какие можно игнорировать.

— И что же?

— Тут есть индикатор интенсивности. Чувств и мыслей. Если содержание мысли выше определенного уровня, она уже представляет интерес. То же касается и чувств…

— А они нас не завоюют? — спросил я.

— Ото, — сказал Сорокалет, — интенсивность твоих чувств выше нормы.

— А вдруг они будут мстить?

— Судя по всему, не завоюют. Они избрали с их точки зрения самый рациональный путь. Мысли и чувства — самое ценное в Галактике. Это добыча получше всего золота мира.

Он поднялся и сказал:

— Пора, коллега. Поздно. Парк уже, наверное, закрыли. Придется вылезать через забор. Пошли.

Мы быстро шли по парку. Мы были совершенно одни. Мы все время говорили, потому что нам было о чем поговорить, несмотря на разницу в возрасте и образовании. В одном мы только не сошлись. Я был уверен, что с этими пришельцами надо бороться как с самыми страшными преступниками. А Сорокалет начал доказывать мне, что как только они поймут, что нас голыми руками не возьмешь, мы можем достичь понимания и даже сотрудничать. Мы сможем добровольно делиться с ними мыслями и взамен тоже многое узнаем.

— Нет, — сказал я, когда мы уже подходили к выходу из парка, — это вампиры. И не нужны мне их достижения. Мы сами все придумаем. Только не надо нас грабить.

К счастью, ворота парка еще были открыты.

Мы вышли на площадь. Впереди была видна одинокая машина, оставленная пришельцем. Наверное, ее хозяин с ума сошел, разыскивая ее. Найдет, ничего. И я представил, как сейчас украденные мысли летят над городом, возвращаясь к владельцам, и люди, которых ограбили и которые не подозревают, что их ограбили, вдруг вспомнили забытую формулу или редкий язык, конструкцию станка или план дома. Или смотрят на свою жену и думают.

— как я мог не любить такую замечательную женщину?

И тут я увидел наших глупых влюбленных.

Они сидели неподалеку, сбоку, на ступеньках и не заметили нас.

Руслан тоже не заметил. Он спал, вытянувшись во весь рост на асфальте.

Они сидели, обнявшись, прижавшись друг к другу и тихо ворковали.

Будто расставались на пять лет и случайно встретились вновь.

И мне, хотя я и не одобряю этих нежностей, было приятно на них смотреть.

Руслан почуял нас, проснулся, медленно поднялся и радостно рявкнул. Так, что листья с деревьев полетели. И самое удивительное — Настасья с Артемом этого не услышали.

Кир Булычев. Фотография пришельца.

1.

Даша старше меня на десять лет.

Еще пять лет назад разница в возрасте была катастрофической. По дороге в институт сестра заводила меня в школу, помогала снять сапожки и разматывала шарф. Некоторые принимали Дашу за мою маму, бывают же очень молодые мамы. Я ее тоже воспринимала как младшую маму.

Незаметно я подросла, а Даша не изменилась. Теперь все понимают, что мы сестры, не больше. Тем более что ростом я ее почти догнала. Дошло до того, что я стала ее подругой. И даже доверенным лицом. Именно я отметаю назойливых поклонников.

После института Дарья стала работать у нас в ЖЭКе, инженером по благоустройству. У нее был выбор, а так как сильно заболела мама и ее нельзя было оставлять одну, Даша попросилась на работу поближе к дому.

Наверное, нас сблизила мамина болезнь. Еще год назад мы жили под маминым крылышком. Мама была в командировке, попала в автомобильную аварию, и у нее сломан позвоночник. Притом очень неудачно, так что у мамы отнялись ноги, и когда она придет в норму, неизвестно.

Только, пожалуйста, не думайте, что я – серьезное деловитое создание, вся в заботах, никогда не улыбнется. Жизнь продолжается. Мы уже купили маме кресло на колесиках. Даша окончила курсы лечебной физкультуры, а я умею делать массаж. А если вы видели бы мою маму, то поняли бы, что все обязательно обойдется – никого более очаровательного, чем моя мама, на свете нет, особенно если она улыбается.

На втором месте стоит моя Дарья. К сожалению, Дарья отлично знает силу своего обаяния и им легкомысленно пользуется. Вернее, пользовалась до того момента, когда возник мой любимый Петечка.

Считается, что младшие сестры ревнивы, но я убеждена, что с Петечкой нам повезло.

В отличие от других поклонников, которые возникают в городском транспорте, на улицах, в кино и всяких других общественных местах, Петечка материализовался прямо у нас в прихожей.

Я готовила уроки, мама смотрела телевизор, когда раздался звонок, и, открыв дверь, я увидела странное сооружение – худого человека без головы. Петечка стоял близко к двери, и голова его скрывалась за косяком. Для того чтобы войти в прихожую, ему пришлось нагнуться. И тогда я увидела, что у него есть самая настоящая голова, рыжая и добродушная. Рыжими были тугие курчавые волосы, брови, ресницы и веснушки. Все остальное было ярко-розовым, а глаза оказались зелеными.

– Здравствуйте, – сказал он, выпрямляясь и почти утыкаясь макушкой в потолок. – Я хочу видеть Дарью Александровну.

Мне бы поздороваться как положено и ответить, что Дарья Александровна еще не приходила, но вместо этого я непроизвольно спросила:

– Какой у вас рост?

– Вы же видите, – сказал рыжий человек, приставил к затылку большой палец и, растопырив пальцы, достал указательным до потолка.

– Два двадцать пять? – сказала я.

– Два двадцать три, – ответил молодой человек.

– Вы баскетболист? – спросила я.

– К сожалению, – ответил молодой человек, – я не могу играть в баскетбол, потому что все кричат на трибунах: «Рыжий, давай!» А когда я промахиваюсь, все кричат: «Рыжего с поля!».

– Вы заходите, – сказала я, потому что очень захотела показать такого странного человека маме. Хотя не знала, как это сделать, потому что тогда мама еще не вставала, а лежала во второй, маленькой комнате.

– Спасибо, – ответил Петечка, – я зайду попозже.

И тут он представился как Петр Говоров, корреспондент нашей областной молодежной газеты. И никуда не ушел.

Мы с ним разговаривали в прихожей минут десять, потому что он в комнату заходить не хотел, а я не хотела его отпускать, так как боялась, что он потеряется. За эти десять минут я узнала, что он в самом деле играл в баскетбол, но ему было интереснее учиться в университете и писать детские стихи, что он из маленького городка в сорока километрах от нас и потому живет в общежитии, а я ему рассказала про нашу семью, про несчастье с мамой, про то, что я победила на районной исторической олимпиаде, и даже не удержалась и сообщила, что наша Дарья очень красивая. Прислали к нам Петечку из газеты, чтобы написать информацию про детскую площадку, которую придумала Даша… Тут она и вошла.

Дарья была злая, усталая после какого-то неприятного совещания.

– Чего же вы тут стоите? – спросила Даша, входя в прихожую. – Или Мария вас уже заговорила?

А Петечка ничего не ответил. Он смотрел, склонив голову, на Дашу, и я поняла, что у него отсох язык. И это меня обрадовало, потому что я мысленно уже поселила Петечку в нашем доме и даже придумала, как приставить к дивану журнальный столик, чтобы у него не свисали ноги.

Поэтому, когда вечером, после того как Петечка, спросив все, что надо, о детской площадке, удалился, а Даша сказала: «Это какой-то монстр», я сразу заявила: «Как только мне исполнится восемнадцать лет, я выхожу за него замуж». Даша принялась хохотать, мама, которой мы показали Петечку, тоже начала хохотать, а я сделала вид, что обижена, и пошла мыть посуду. Они ничего не поняли. Меньше всего я думала о замужестве – эти проблемы меня, к счастью, не волнуют. Мне нужно было создать стрессовую ситуацию, шокировать окружающих. Потому что от удивления до интереса один шаг. Если кто-то претендует на человека, который показался тебе монстром, значит, в нем есть что-то, чего ты не увидела. А это заставит Дарью задуматься.

2.

Как я была права! Не прошло и месяца, как Петечка стал у нас дома своим человеком, отпугнул других поклонников Дарьи. Это не значит, что он был агрессивным. По характеру Петечка – щенок, притом застенчивый.

Я не могу назвать отношения Дарьи с Петечкой романом. Это было бы преувеличением. Дарья иногда шутит, что замещает меня до моего совершеннолетия. Но по крайней мере она уже не считает Петечку монстром и не стесняется ходить с ним по улице, хотя сначала стеснялась. А мы с мамой от Петечки без ума. Потому что он, в первую очередь, хороший человек.

Оппозиция существует в лице Аллочки, Дашкиной подруги. Я сама слышала, как она говорит: «Ты с ума сошла, связать свою жизнь с этим бесперспективным уродом! Твоя красота – явление уникальное! Ну, я понимаю, если бы он играл за сборную Союза, это еще куда ни шло. Но он пишет детские стишки, которые никто не печатает». На что я ответила: «Его стихи – завтрашний день детской поэзии. – И процитировала: – „В июне, в самую жару, в вагоне пропыленном в Москву приехал кенгуру работать почтальоном“. „Вот именно“, – сказала тогда Аллочка, и я поняла, что первый раунд я проиграла. Но впереди еще немало раундов.

Так что идею с космическим кораблем первой поддержала я и сыграла в ее реализации немалую роль. Мне она была нужна для того, чтобы помочь Петечке.

Во-первых, это значило, что у Петечки с Дашей будет общее дело. А общее дело всегда сближает. Во-вторых, это даст возможность Петечке напечатать в газете большой очерк о ценном начинании – пора Петечке подрастать как журналисту. А в-третьих, это полезно детям нашего двора.

Мне иногда кажется, что взрослые совершенно не в состоянии понять, насколько мы в конце двадцатого века быстрее растем, чем они сами росли лет тридцать-сорок назад. Мы же раньше узнаем слова «телевизор» и «космос», чем «Баба-яга» или «соска». Я в седьмом классе интересуюсь проблемами, которые моей бабушке и даже маме просто не снились. Может быть, я не самая типичная в классе, и потому у меня почти нет подруг. Но ребята меня отлично понимают, и им со мной интересно. Еще в прошлом году в классе некоторые посмеивались над моей дружбой с Димой Петровым. Но нам друг с другом интересно, понимаете? Причем мы с Димой совершенно разные люди – он весь в технике, для него в слове «транзистор» буквально звучат трубы, как в оркестре. Я устроена иначе. Я люблю историю, я считаю, что если знать и понимать, как люди жили раньше, то можно лучше понять, что будет завтра, по крайней мере не повторять старых ошибок.

Когда у меня возникла идея с детской площадкой, я обсудила ее с Димой, а потом мы оба принесли ее Петечке. Я сейчас уже точно не помню, что я говорила, но примерно так:

– Погляди, Петечка, на нашу детскую площадку. За что мою дорогую сестренку хвалит общественность и ты в том числе? За то, что посреди нашего двора поставлены качели, какое-то глупое сооружение, по которому надо лазить, теремок и пять гномов, вырезанных из бревен, не считая медведя, который непохож на медведя. Что в этой площадке от нашего века?

– Но что ты предлагаешь? – спросил Петечка, который знал, что со мной шутки плохи.

– Я предлагаю сделать детскую площадку такой, чтобы на ней могли играть и воспитываться будущие обитатели двадцать первого века.

– А чем они будут отличаться от вас? – спросил Петечка. – Они уже совсем перестанут верить в сказки?

Нет смысла передавать все разговоры и споры, которые мы вели. Главное, мы с Димкой их убедили. И убедили настолько, что Петечка сам загорелся этой идеей. Он даже придумал очередное стихотворение, в котором в туманной форме отразил наши споры: «Почему нет городов у слонов? Потому что для печей им не хватит кирпичей».

Глобус Луны мы решили сделать из гипса диаметром в три метра, марсоход – на основе разбитого и разоренного «жигуленка», который уже третий год стоял у соседнего дома, теремок мы договорились перестроить в диспетчерскую космодрома. Остановка была только за кораблем.

Дарья предложила сделать его из фанеры. Я не успела возмутиться, как Петечка меня опередил.

– Как можно ближе к действительности, – сказал он.

– А может, в Звездном городке есть какой-нибудь списанный корабль? – сказала тогда мама, которая за нас переживала. – Детям они его отдадут.

– Нет, – сказала тогда я. – Списанные корабли – это вчерашний день космонавтики. Нам нужна перспективная модель.

– Я тебя даже музыке не учила, – сказала на это мама. – Я хотела, чтобы у тебя было нормальное детство. А ты сама себя засушила. Ты не девочка, а какой-то робот.

– Мама, ты не права, – ответила я. – Ты видишь меня не такой, какая я есть, а какой ты боишься меня увидеть.

Мама была так потрясена моим силлогизмом, что надолго выключилась из дискуссии.

3.

Строительство площадки заняло больше месяца. Где-то к октябрю достали у строителей гипс и начали делать глобус Луны, теремок удалось разобрать только после отчаянной войны с дворовыми бабушками. В теремке пока поместили робота, подаренного нам ребятами из кружка изобретателей Дома пионеров, вездеход помог соорудить Сергей – он шофер такси – с помощью замкнутого человека, который приехал из Норильска и жил временно в квартире Синицыных, которых командировали на два года в Алжир. Замкнутого человека звали Ричардом. Я думаю, что он был армянином, потому что у армян часто бывают странные имена: Гамлет, Роберт… Он был похож на армянина, у него были тугие черные волосы, резкие черты лица и легкий акцент. Такой легкий, что его сразу не уловишь. И иногда, говоря, он вдруг делал паузу, словно искал нужное слово.

И, главное, нам повезло с космическим кораблем.

Вспомнил о нем Петечка.

Он сказал, что основа для космического корабля стоит в лесу, возле городка, в котором он родился. Еще когда он был мальчишкой, они нашли эту конструкцию в овраге, который проходил по лесу, но тогда они думали, что это остатки самолета, который упал там во время войны. Петечка объяснил нам, что «самолет» представлял собой остов какого-то сооружения немалых размеров, вроде бы основа конструкции сохранилась хорошо, почти не проржавела, так что если обшить ее листами алюминия или пластиком, то получится именно то, что надо.

Главная задача заключалась в том, как эту железяку выволочь из леса и привезти к нам.

Формальности я опускаю, хотя в то время они доставили нам массу хлопот. Под формальностями я понимаю раздобывание автокрана, мобилизацию добровольцев.

Решительный момент наступил в субботу, часа в три.

Петечка с добровольцами и моей сестрой уехали в лес, во дворе дома царило необычное оживление, и бабушки, которые садятся на лавочки обычно после обеда, на этот раз сидели с семи утра, и места для всех не хватало. Поэтому я погнала Димку с его ребятами за стульями в красный уголок.

Конечно, я переживала. Конечно, мне казалось, что наш космический корабль рассыпался, когда его стали поднимать, или ГАИ не пустила его в Москву, чтобы не засорять город. Мало ли что может случиться? Даже авария.

Я так нервничала, что Димка принес мне стул и сказал, чтобы я сидела, а то у меня стресс.

Я села. Рядом сидел Ричард.

Я обратила внимание на то, что он тоже нервничает. Он держал в руке свернутую трубкой газету и обмахивался ею, хотя в октябре достаточно прохладно, к тому же дул ветер и собирался дождь.

Вообще-то он мне казался странным человеком. Если бы не мои переживания из-за Петечки, Дарьи, мамы, космического корабля, я бы более внимательно к нему пригляделась. Он жил в нашем дворе уже второй месяц, вроде бы нигде не работал, по крайней мере появлялся и исчезал в самое неожиданное время дня и ночи, был очень вежлив, его любили дворовые бабушки, со всеми он раскланивался и в то же время ни с кем не был знаком. И никто никогда не бывал в квартире, которую он снимал. У меня создавалось впечатление, что он даже не стал ее обставлять. Квартира была на первом этаже, и если очень постараться, можно было бы его увидеть или под каким-нибудь предлогом – мало ли предлогов у школьника – заглянуть к нему. Но я повторяю: тогда меня это не интересовало. И если бы не эта сложенная газета именно в тот день, когда должны были привезти корабль, я бы так ничего и не заподозрила.

Значит, я сижу на складном стуле и переживаю. Рядом сидит Ричард и тоже переживает. Трейлер все не едет. Собирается дождь.

Димка подходит ко мне и говорит шепотом:

– Обрати внимание на этого Ричарда.

– А что?

– Во дворе только молодежь и бабушки, не считая мамаш с колясками, которые и так бы гуляли. И один мужчина.

– Может, он любит детей? – спросила я не думая.

– Раньше я что-то не замечал.

Ричард не слышал нашего разговора. Он положил газету на колени и что-то стал писать на ее полях.

В этот момент с шумом во двор въехал трейлер, на котором возвышалась конструкция очень грустного вида. Ни на что не похожая, тем более не похожая на космический корабль. Только бурное воображение Петечки могло в ней увидеть будущие законченные формы. Я даже разочаровалась и чуть было не закричала: «Вы ошиблись! Вы притащили не ту железку!» Но сто детей нашего и соседних дворов подняли такой восторженный крик, что я промолчала.

Потом приехал автокран, и после долгих совещаний и споров развалину поместили рядом с бывшим теремком.

Теперь я вспоминаю, хоть тогда совсем об этом не думала, что Ричард, как только развалюха появилась во дворе, вскочил, словно ужаленный гремучей змеей, и кинулся к трейлеру. Он все время был в первых рядах зевак, давал советы, и от его обычной задумчивости и следа не осталось.

Дождь пошел, как раз когда основные события завершились. Уже под дождем сестрица поблагодарила помощников, и они с Петечкой побежали домой. Мы с Димкой хотели бежать следом, но тут вспомнили, что складные стулья взяты из красного уголка и надо их вернуть на место. Мы подбежали к стульям и понесли их. А когда мы их поднимали, с одного из стульев упала сложенная в трубочку газета, та самая, которую держал Ричард.

Как известно, все шпионы попадаются на мелочах. Я об этом где-то читала.

Ричард совершил непростительную ошибку, и, может быть, этого никто бы не заметил, если бы не моя наблюдательность.

И эта ошибка ему дорого обошлась.

4.

Я потащила стулья к красному уголку, а газета упала на землю. И тут я вспомнила, что Ричард что-то писал на полях газеты. И эти записи могут ему понадобиться. Поэтому только я взяла газету и сунула ее в карман куртки.

Когда мы отволокли стулья в красный уголок, дождь разошелся вовсю. И мы решили его переждать.

Мы обсуждали с Димкой, как сделать корабль похожим на настоящий. Тем временем у меня прорезался насморк. У меня насморк возникает очень быстро – стоит мне попасть под сквозняк или дождик. Я полезла за носовым платком в карман и вытащила газету.

– Надо отдать, – сказала я Димке. – Напомнишь?

– Кому?

– Ричарду. Он ее оставил.

Мы в это время стояли у двери на улицу. Красный уголок у нас в полуподвале, не в нашем корпусе, а в третьем. Нас не было видно. По крайней мере Ричард, когда выскочил из своего подъезда и побежал под дождем, нас не заметил. Он добежал до того места, где недавно стояли складные стулья. Я поняла, что он ищет газету, и хотела ему крикнуть, но дождь хлынул так сильно, что не перекричать. Чтобы не забыть газету, я вынула ее из кармана и развернула. Я не хотела читать его записи – это неприлично, просто газета немного подмокла, и я хотела ее просушить.

И в этот момент мое внимание приковал заголовок:

«Для строителей будущего».

Странное совпадение, подумала я. Только позавчера мы придумали с Петечкой такой заголовок для его статьи. Надо ему сказать, что нас опередили.

Я машинально начала читать статью под этим заголовком.

Статья начиналась так:

«Тем, кому сегодня двенадцать или четырнадцать лет, молодыми людьми вступят в век двадцать первый».

Это было еще более удивительное совпадение, потому что точно так же начиналась наша с Петечкой статья. И, как вы уже догадываетесь, все, что в ней было написано дальше, тоже было придумано нами. И еще удивительнее было то, что и подписана статья была Петечкиной фамилией. Произошла ошибка. Статья была напечатана раньше, чем закончена детская площадка! А ведь мы с Петечкой решили, что сначала все сделаем, а уж потом будем рассказывать о наших достижениях. Видно, сегодня утром, когда я перепечатала статью и отдала Петечке, он отнес ее в газету и там, не договорившись с ним, ее напечатали… И тут же я сообразила: так быть не может. Если я сегодня утром перепечатала, значит, раньше чем завтра статья появиться не может.

Тогда я сделала то, что надо было сделать с самого начала: я посмотрела на число, когда вышла газета. И число было даже не сегодняшнее и не завтрашнее, а послезавтрашнее – 14 октября. Мне показалось, что я сошла с ума, Я зажмурилась, потом открыла глаза и прочла снова: «14 октября».

– Дим, – сказала я. – Прочти.

И показала пальцем на дату.

– Четырнадцатого октября, – сказал он.

Дождь молотил по навесу над дверью, Ричард, отчаявшись, видно, отыскать газету, побежал к подъезду.

– Бред какой-то, – сказал Димка.

Дождь ослаб, будто кончилась вода в лейке.

– Пошли домой, там все обсудим, – сказала я, и мы побежали через двор к нашему подъезду.

Мы пробежали совсем рядом с развалюхой. Дождь промыл ее округлые балки и стержни – как будто шпангоут у лодки или скелет у рыбы. Чем-то мне этот «корабль» не понравился. Во мне была тревога. Я еще не могла сказать, что происходит, но происходило что-то неправильное.

Я постаралась вглядеться в сплетение железных полос и щитков, чтобы понять, что там, внутри. Но внутри развалюхи было темно.

– Ты что? – спросил Димка.

– А почему, – сказала я, – никто из нас не подумал, чем это было раньше?

– Ну, может быть, когда-то строили подстанцию или трансформатор, – сказал Димка.

– В лесу?

Объяснение мне могли дать два человека. Петечка или Ричард. Последний из них встретился мне буквально через минуту. Он, оказывается, стоял прямо за дверью подъезда. Никуда не уходил.

Мы замерли. И молчали несколько секунд. Вообще-то мне показалось, что мы молчим целую вечность.

Потом я спросила почему-то очень тонким голоском:

– Это вы забыли газету?

– Мы ее нашли на стуле, – быстро добавил Димка.

– Газету? – Я убеждена, что он еле сдержал свою руку, которая дернулась к газете. Но мой голос и все мое поведение меня выдали. Он понял, что я видела статью в газете. И подозреваю его. – Нет, ребята, – сказал он, напряженно улыбаясь. – Газеты я нигде не забывал.

– А вы знаете, за какое число эта газета? – спросил Димка.

– Нет, а что?

Ричард как-то ловко взял у меня эту газету, я даже отвести руку не успела. И сделал это так естественно – как человек, который узнал что-то интересное, а теперь хочет убедиться.

Он развернул газету, поглядел на дату и сказал:

– Очень любопытно.

Лицо его было совершенно спокойно. Но тут же его исказила гримаса. Ему захотелось чихнуть.

Ричард полез в карман, достал большой носовой платок. И чихнул. И еще раз. На мгновение его лицо скрылось за носовым платком.

– Простите, – сказал он потом.

Но насморк его окончательно одолел. Он чихал и чихал – и никак не мог остановиться. Он был вынужден даже вернуть нам газету и уйти к себе. В жизни не видала человека, который бы так часто и оглушительно чихал.

– Вам нельзя под дождь вылезать, – сказал ему вслед Димка.

Дверь за Ричардом закрылась, а тут как раз подошел лифт, и мы, выпустив бабушку с собачкой и зонтиком, вошли в него.

Лифт приехал на наш этаж, и мы позвонили в дверь.

– Петечка, – сказала я, – ты знаешь, что твоя статья о детской площадке уже напечатана?

– Почему? – удивился Петечка. – Я ее только сегодня утром сдал.

– Можешь убедиться, – сказала я и протянула Петечке газету. – На третьей странице.

Петечка раскрыл третью страницу, проглядел ее и сообщил мне:

– Моей статьи еще нет. Все правильно.

– Ты совершенно слепой, – сказала я и отобрала у него газету.

Я проглядела всю третью страницу, потом на всякий случай и четвертую. На месте Петечкиной статьи был очерк о передовом токаре, победившем в соревновании.

Я поглядела на первую страницу. Газета была от сегодняшнего числа.

– Это не та газета, – сказала я Петечке.

– А какая та?

– Та была от четырнадцатого октября, – сказал Димка. – Я тоже видел.

– Ну что ж, – сказал Петечка, улыбаясь, потому что решил, что мы его разыгрываем. – Показывайте мне другую газету.

– Он ее подменил, – сказала я. – Когда чихал, подменил.

– Но я на него смотрел, – сказал Димка.

Дарья позвала Петечку на кухню, и, продолжая улыбаться, он нас покинул. А мы остались с самой обыкновенной сегодняшней газетой в руках и понимали, что никого и никогда не убедим, что только что видели совсем другую газету.

5.

За обедом Петечка рассказывал, как мы хотели его разыграть и как он не попался на наш розыгрыш. А мы не спорили. Никому не хочется казаться дураком. Только в одном я была убеждена: теперь этот Ричард будет под нашим постоянным наблюдением.

Наблюдать можно было прямо из моего окна. Мой стол стоит возле него боком, так что мне достаточно обернуться, чтобы держать под прицелом весь двор. Конечно, Ричард мог выйти из подъезда и проскользнуть, прижимаясь к стене дома. Тогда бы я его не заметила. Но вернее всего, он не будет считать меня за настоящего противника.

После обеда Димка ушел к себе домой, а я уселась за стол, чтобы подготовиться к контрольной по химии в понедельник. Разумеется, химия интересовала меня постольку-поскольку.

Начало темнеть. Я слушала, как в маминой комнате Петечка вежливо спорит с моими женщинами о творчестве поэта Хармса. Окно было приоткрыто, чтобы не пропустить пушечный выстрел. Дело в том, что у входной двери есть пружина, и потому дверь хлопает, как пушка.

Раз пять мне пришлось вскакивать и высовываться в окно, но это была ложная тревога. И все же я не сдавалась. И дождалась.

Снова бухнула входная дверь. Ричард вышел во двор и не спеша, словно просто дышал свежим воздухом, направился к центру двора, к детской площадке.

Я потушила свет и стала за ним наблюдать.

Ричард остановился возле наших космических сооружений и вдруг оглянулся – быстро и для постороннего человека незаметно.

И тут же он буквально переродился.

Движения его из ленивых и неспешных стали точными и быстрыми. Наверное, так ведет себя взломщик сейфов. Он сделал два шага, остановился перед «космическим кораблем», подтянулся и попытался зачем-то проникнуть внутрь этой конструкции. Железяки мешали ему, и когда не удалось это сделать сразу, он начал отгибать один из погнутых металлических стержней.

И тут я решила, что пора действовать.

Я громко сказала:

– Петечка, погляди, там какой-то хулиган в нашем корабле возится. Выгони его.

Говорила я, зная, что в вечернем воздухе звук моего голоса наверняка донесется до «корабля». В то же время не хотела, чтобы Ричард понял, что его узнали.

Как я и ожидала, Ричард тут же отскочил от «корабля» и метнулся за него, затаился.

Я молчала, прислушалась.

И услышала, как по ту сторону «корабля», застучали шаги, плеснула вода в луже. Потом зашуршали кусты у забора.

Теперь мне надо было что-то предпринять.

В самом деле позвать Петечку?

Нет, он слишком серьезен. Он может написать фантастические стихи, но в жизни не поверит в завтрашнюю газету.

Я подождала у окна еще минут пять. И не зря. Через пять минут громко бухнула дверь. А так как никто не входил и не выходил из подъезда, то нетрудно было догадаться, что Ричард прокрался обратно, прижимаясь к стене дома.

Тогда я решила, что в ближайший час-два он на улицу не высунет носа. А так как окна его квартиры выходили на другую сторону, то ему не видно будет, что происходит во дворе.

Тогда я позвонила Димке и сказала:

– Привет, ты мне нужен. Через пятнадцать минут у подъезда.

Мужчинам нельзя давать времени на размышление. Иначе они придумают предлог, чтобы не действовать.

Потом я пошла в чулан и начала там шуровать. Взяла с собой фонарик, веревку, плоскогубцы и отвертку. Я подумала, что сейчас этот самый Ричард, может, тоже мечется по своей пустой квартире, разыскивая плоскогубцы.

Но мы его опередим.

6.

Димка покорно ждал меня у подъезда.

– Что случилось? – спросил он.

– Ричард выходил во двор, ходил вокруг «корабля» и даже начал в него лезть.

– И что?

– А ничего. Я его отпугнула. Думаю, что теперь он будет ждать ночи.

– Мало ли зачем он ходил к «кораблю».

– Он ходил таинственно. И очень испугался, когда я его заметила. И убегал от «корабля» скрываясь.

– А что это значит?

– Не старайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле, – сказала я. – Мы знаем, что он не тот, за кого себя выдает. Достаточно вспомнить о газете…

– Ну, может, это нам с тобой показалось?

Я просто диву далась, насколько человек может сам себя убедить, чтобы не видеть очевидного, если это очевидное ему непонятно.

– Двоим показалось? – спросила я.

Димка решил со мной не спорить. Он спросил:

– И что ты решила?

– Тайна Ричарда каким-то образом связана с «кораблем».

– С каким «кораблем»?

– С тем самым, который сегодня притащили из леса.

– И что мы должны делать? Лезть туда в темноте?

– Не совсем в темноте, – сказала я. – Я взяла с собой фонарь и плоскогубцы.

– Ты хочешь туда лезть?

– Не бойся, полезу я одна. Ты останешься внизу и будешь меня страховать.

– Слушай, – сказал Димка, – давай завтра. Когда светло будет.

– Завтра будет поздно, – сказала я. – Эту вещь он вытащит сегодня ночью. Я уверена. А мы с тобой не можем всю ночь сидеть возле «корабля» и стеречь его.

– А если он сейчас выйдет?

– Мы не в лесу, – сказала я. – Мы с тобой у себя во дворе. Стоит крикнуть – полдома сбежится.

– Это так… – Последний мой аргумент его сразил. И в самом деле, приключение было не очень опасное. Петечка наверняка услышит, если что. Я специально окно не закрыла.

– Пошли, – сказала я. – Покажу тебе, как он туда лез.

Мы подошли к «кораблю». Было совсем тихо.

В темноте корабль выглядел совершенно не так, как днем. Днем он был скучным и ржавым. Ночью – загадочным и почти живым.

– Вот тут он лез, – сказала я, зажигая фонарь. Луч фонаря сразу провалился в темноту, отразившись от погнутой балки.

Димка подсадил меня, я схватилась за стержни и подтянулась. Физически я развита хорошо, не жалуюсь. Правда, художественную гимнастику пришлось бросить, времени не хватает, а быть средней или даже второй я не люблю. Или первой, или никакой.

Я понимала, что надо попасть внутрь, в сплетение конструкций и щитов, непроницаемое глазу даже днем. И уж, наверное, Ричард шел по самому верному пути – он-то заранее все высмотрел.

Но это было нелегко даже для меня. Уж очень узко и как-то неловко проходил тот лаз. Фонарик мало чем помогал – его лучу все еще не во что было толком упереться.

Мне казалось, что я уже целую вечность ползу между железных конструкций, и тут еще, как только я остановилась, чтобы передохнуть, сзади, совсем близко, раздался громкий шепот Димки:

– Опасность!

Я потушила фонарик и сказала:

– Отойди от «корабля», мне сразу не вылезти.

И замерла.

Потом я услышала, как приближаются быстрые шаги.

Буханья двери я не услышала, значит, тот человек вышел не из нашего подъезда. Ничего, подумала я, Димка с тем, неизвестным мне человеком, если нужно, поговорит, отведет его. Меня же снаружи без прожектора не увидеть.

И вы представляете, как я удивилась, когда услышала голос Ричарда:

– Дима? Ты что здесь делаешь?

Я думаю, что Димка тоже очень растерялся, потому что в нормальном состоянии он никогда бы не спросил:

– А вы почему не через дверь вышли?

– А я еще не вошел. – Ричард коротко засмеялся. – Из гостей возвращаюсь, вдруг вижу – ты стоишь.

Лжет, сказала я себе, он вылез через окно и обошел вокруг дома. И сделал это по одной простой причине: не хотел, чтобы я услышала, как стреляет дверь. Значит, он очень спешит. Теперь все зависит от Димки. Только бы он меня не выдал.

– А я хотел проверить, – послышался голос Димки. – Мне показалось, что кто-то там ходил.

– И проверил? – Мне показалось, что в голосе Ричарда слышно раздражение. Я бы тоже на его месте раздражилась. Все время срывается его неизвестная операция.

– Да, – сказал Димка.

– Тогда иди домой, спать пора, завтра в школу.

– Завтра воскресенье, – сказал Димка.

– Все равно у детей и подростков должен быть режим. Непонятно, о чем думают твои родители.

– Они хотят, чтобы я дышал свежим воздухом, – сказал Димка. – Вот я и дышу.

Они помолчали. Вдруг мне стало так смешно, что я еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Я вспомнила, как однажды к нам пришли сразу два поклонника Дарьи. Они оба согласились пить чай, я им все поставила на стол. И они натужно молчали, стараясь пересидеть друг друга.

– Ну ладно, – сказал наконец Ричард. – Пойду, поздно уже.

– Идите, – сказал Димка, – а я еще погуляю.

Потом снова послышались шаги, на этот раз куда более медленные. Бухнула дверь.

Я снова включила фонарик.

И увидела впереди как бы стенку. Но не стенку, как в комнате, а стенку большого ящика. Погнутую с моей стороны. Я поднесла фонарик поближе и поняла, что посреди этой стенки есть тонкий, будто волосяной, круг. Очень точно в нее был врезан люк. Диаметром с голову.

Я толкнула его. Ничего не произошло. Я стала нажимать с разных сторон, потом постаралась подцепить отверткой. Ничего не вышло. Потом я пыталась заглянуть по ту сторону ящика, но там было такое сплетение металлических стержней и проводов, что от этой мысли пришлось отказаться.

Но у меня появилась идея. Я приложила ладонь к холодному металлу и стала медленно двигать круг. Сначала по часовой стрелке, а когда из этого ничего не вышло, то против часовой. И вдруг круг послушался меня. Это было потрясающее чувство – чувство победы! Круг начал двигаться, словно смазанный, и с каждым поворотом он выдвигался из стенки все больше и больше. И потом начал отваливаться так, что мне пришлось вжаться в железки, чтобы дать ему место рядом со мной.

За кругом была темнота. Я посветила туда фонарем.

Внутри была ниша, как будто сейф. В ней лежал небольшой плоский ящичек.

Я взяла его. Ящичек был прохладным и довольно тяжелым. Больше там ничего не было.

7.

Ящичек я спрятала у себя под кроватью, а сама вымылась, переоделась и даже напилась чаю. Все приключение начало мне самой казаться забавным и совсем нестрашным.

Но этим вечер не кончился.

Сказав всем, что пошла спать, я вернулась к себе в комнату, но спать, конечно, не могла. Я вытащила ящичек, осмотрела его, поняла, что сейчас мне его не открыть, потом потушила свет, но спать ложиться не стала, а подошла к окну. Мне казалось, что все еще не кончилось.

И я не ошиблась. Я стояла у окна минут двадцать, не больше, когда возле «корабля» снова появилась темная фигура. Ричард. Он был на этот раз куда решительнее, чем раньше. Видно, уже отчаялся.

И тоже принес с собой фонарик, которого не было в прошлый раз. Или в прошлый раз он не успел его зажечь.

Лучик фонарика обскакал «корабль», вспыхивая на металлических частях. Потом Ричард подтянулся, именно там, где влезала я, и ловко забрался внутрь. Свет фонарика вспыхивал, как будто там, внутри, летал светлячок.

Что он делал, мне было не разглядеть, но должна признаться, хоть это и нехорошо, что у меня возникло злорадное чувство – карабкайся, говорила я себе, ты уже опоздал, голубчик.

Ричард сидел внутри «корабля» минут десять. Я даже возвратилась к столу, посмотрела еще раз на ящичек. Было тихо, и мне было слышно, как поскрипывают конструкции, и на фоне темного облачного неба можно было угадать, как железки покачиваются, вздрагивают от движений внутри. Ричард был как муха, попавшая в паутину.

Мне была видна черная тень Ричарда, которая появилась рядом с «кораблем». Вылез, несчастненький. Не нашел ничего. Вот он даже обходит «корабль», глядит на землю, думает – а вдруг его черный ящичек выпал нечаянно. Так он мог выпасть где угодно по дороге. Он мог даже в лесу остаться. Я, как умный человек, могу предположить, что завтра нам надо ждать гостя. Придет Ричард и начнет выяснять, где был «корабль» первоначально. Чтобы поехать туда и перерыть все вокруг. Ладно, думала я, глядя, как Ричард понуро бредет к подъезду. Подождем до завтра.

Я еще раз взвесила на руке ящичек. Он был тяжелым.

Бухнула дверь. Потом ко мне заглянул Петечка, чтобы попрощаться.

– Когда статья будет? – спросила я.

– Разве это от меня зависит? – Петечка развел руками и чуть не сшиб горшок с цветком, который стоял в двух метрах от него.

8.

Наступило воскресное утро. В обычный день я бы спала часов до десяти. Я обожаю спать. Но тут меня в семь часов подкинуло как по будильнику. Я нащупала под подушкой таинственный ящичек. Вытащила его. Он был матовый, чуть скругленный по углам, и тонкая нитяная полоска показывала, как его можно открыть. Чем мы сейчас и займемся.

Я вскочила, быстренько вымылась, позавтракала и позвонила Димке.

Он, конечно, еще спал, как будто ничего особенного в жизни не произошло. И при всей моей настойчивости поднять я его сразу не смогла.

Заявился он ко мне только в десять. И притом был недоволен.

Он поворачивал в руках ящичек, словно это была мина, а потом спросил:

– Что будем делать?

– Будем открывать, – сказала я.

Димка положил коробочку на стол и вдруг родил ценную мысль. Он спросил:

– А вдруг там пленка? Может быть, какой-нибудь микрофильм?

– И что?

– Тогда надо открывать в темноте.

– Молодец, – сказала я. – Пошли к тебе.

Димка фотограф, и не без способностей. Дома у него мы пошли в чулан, где у него фотолаборатория.

Димка устроился поудобнее и принялся открывать ящичек так, как открывают ракушку. Но нож никак не входил в узкую щель. Тогда я взяла ящичек у Димки и стала открывать его с помощью рассуждений. Так как никакого отверстия для ключа в нем нет, то, значит, ящик не заперт. Конечно, бывают всякие там магнитные или электронные ключи, но вспомним, что люк в «корабле» я открыла тоже без всяких ключей. Поэтому я начала нажимать на ящичек с разных сторон, стараясь в то же время повернуть его или сдвинуть. Димка смотрел на меня со скукой во взоре, она была очевидной.

Все эти попытки заняли у меня минут двадцать, не меньше.

И наверное, я бы плюнула, выбросила этот ящичек или отдала его кому-нибудь, хотя бы Петечке, но рядом стоял Димка и тосковал. И я должна была ему доказать, что в конце двадцатого века женщины не только добились равноправия, но и завоевали его, сравнявшись с мужчинами интеллектом. Вот это соревнование мужчин и женщин кончилось, разумеется, моей победой. Мне удалось сделать так, что верхняя половинка ящичка повернулась на сорок пять градусов и тут же отъехала в сторону.

Я сделала вид, что ничего особенного не произошло. Как говорится, это у нас может сделать каждый. Я положила ящичек на лабораторный стол и сказала:

– Можешь заглянуть.

9.

В ящичке не оказалось ничего интересного.

Там умещалось несколько дисков. Каждый диск чуть побольше пятака и чуть потоньше. Даже при тусклом свете можно было разглядеть, что диски не сплошные, а свернутые из очень тонкой проволочки. Я поддела внешний виток ногтем, и он чуть-чуть подался. Все диски были одинаковыми, и всего их там оказалось шесть.

– Все? – спросил Димка разочарованно, словно в ящичке должно было быть сто золотых дублонов и скелет мертвеца.

– Все, – сказала я. – Можно зажигать свет.

Я взяла в руки крышку ящика и хотела его закрыть, и в этот момент дверь в чулан неожиданно начала открываться.

Почему-то я вскочила и прижала к груди ящичек. Мне показалось, что это Ричард, который нас все-таки выследил.

Димка тоже вскочил и налетел на меня, потому что ему наверняка пришла в голову та же мысль.

Но это была его мать.

Она спросила, разглядев нас:

– Вы что здесь делаете?

– Что за шум? – спросил Димкин отец, тоже появляясь в дверях чулана.

В чулане и так тесно, только-только два человека помещаются – теперь же там было как в автобусе в час пик.

– Вот, – сказала Димкина мать, – не завтракал, а уже заперлись в темноте – фотографы!

– И в самом деле, – сказал Димкин отец голосом хорошо выспавшегося человека. – Не гуляешь, спортом не занимаешься – черт знает что! А ну вылезайте из вашего подвала, пошли гулять. Раз-два-три-четыре.

И он принялся хохотать, а я старалась спрятать ящичек.

И через пять минут, несмотря на Димкино сопротивление, мы были отправлены сначала за стол завтракать, а потом на улицу.

10.

Великое открытие я сделала уже во дворе. Мы вышли с Димкой на улицу, погода была пасмурная, но без дождя, кое-кто из мам и бабушек уже гулял с детьми. Наш «космический корабль» казался при утреннем свете консервной банкой, которой играли в футбол лет пять подряд. Мы сели на скамеечку, спрятанную в кустах, и я снова достала из кармана ящичек. Я хотела посмотреть, нет ли чего в нем под дисками, и случайно взглянула на внутренность крышки.

И обнаружила на ней картинку. Цветную фотографию.

Картинка изображала пейзаж: лес из невысоких растений. На фоне этих растений стоял человек.

Все было бы хорошо, если бы растения и человек были нормальными.

Но растения были фиолетовыми и похожими на бутылки с колючками, а человек был в синем костюме, обтягивающем тело, с крылышками на плечах и в черном шаре на голове – скафандровом шлеме.

Я ничего не сказала. Я просто протянула Димке крышку фотографией вверх и ждала, что он скажет.

Димка смотрел долго, переваривал информацию. Потом сказал очень правильно, сказал то, что я уже продумала.

– Пейзаж, – сказал он, – не наш. Не земной. Скафандр не наш, не земной. И ботинки зеленые.

Ботинки я не сразу заметила. Они были не только зеленые. У них были вытянутые вперед, уродливые носки, которые загибались кверху.

– Так, – сказал Димка. – Лучше всего осторожненько положить эту коробку на место. Пускай берет и улетает к себе.

Все-таки Димка не дурак. Все правильно сформулировал.

Лучше, если Ричард оказался бы шпионом или каким-нибудь преступником. Со шпионами и преступниками ясно как поступать. И есть специальные люди, которые ими занимаются. А кто занимается пришельцами с другой планеты?

Значит, когда-то у нас на Земле потерпел крушение корабль. Вот они и ищут. Чтобы взять с него бортовой журнал или какие-нибудь еще секретные данные. И не дай бог кому-нибудь оказаться на их пути.

А мы оказались.

Представляете, мы прибегаем в милицию и говорим: имеем в руках секретные сведения с другой планеты. Кому сдавать? А нам отвечают: дети, перестаньте играть в фантастику.

– Возможно, он здесь не один, – сказал Димка.

– У них есть все возможности, – сказала я. – И документы достают. И маскируются.

– Понял, – сказал Димка, – самое главное, чтобы ящичек не попал в лапы Ричарда.

– И судьба всей Земли теперь зависит от нас.

– Пошли к Петечке, – сказал Димка.

– Только Петечка сейчас в редакции. Он придет к нам обедать.

– Будем ждать до обеда?

– Ты с ума сошел! Едем к нему немедленно.

– А разве по воскресеньям газеты работают?

– Ты еще спроси, ходят ли по воскресеньям поезда, – сказала я с сарказмом. – Петечка сегодня дежурит по редакции. Новости не знают воскресений.

И мы пошли к автобусной остановке, чтобы поехать к Петечке в редакцию.

Мы уже вышли со двора и повернули к автобусной остановке. Нам оставалось несколько шагов до улицы. Но сделать их мы не успели. На нашем пути стоял Ричард. Он был серьезен и бледен. Он не улыбался. Но по его глазам я поняла, что нам не уйти.

Димка пошатнулся, как пошатывается бегун, который должен начинать дистанцию с высокого старта. Но его остановило то, что я никуда не побежала. Я понимала, что бежать бессмысленно. В руке Ричарда было что-то темное и небольшое, похожее на курительную трубку. Мне достаточно было мимолетного взгляда, чтобы понять, что это не курительная трубка. Это бластер, да, тот самый бластер, которым в романах обычно вооружены пришельцы и космические пираты.

– Мне надо с вами поговорить, – сказал Ричард.

– Я это поняла, как только вас увидела, – сказала я.

– Давайте отойдем. Куда-нибудь в тихое место.

– Нет, – сказала я. – Тихое место нас не устраивает.

– А какое вас устраивает?

– Вон тот сквер.

Сквер находился посреди небольшой площади. Он проглядывался со всех сторон, и по ту его сторону, где проходила магистраль, был виден милиционер. Я понимала, что милиционер не успеет прийти к нам на помощь, если Ричард примется нас расстреливать, но все же и пришелец трижды подумает, прежде чем начинать стрельбу. Ему, наверное, приказано не рисковать.

Ричард сделал вид, что ничуть не удивился. Он первым пошел через переход к скверику, будто не сомневался, что мы не убежим. Я поняла, что гордость заставляет меня идти следом и никуда не бежать. И даже не дать убежать Димке, у которого чувство гордости развито слабее.

Ричард подошел к скамейке и сел. Я села рядом и посмотрела на его бластер, похожий на курительную трубку. Он проследил за моим взглядом, покрутил бластер в руке, потом сунул его в рот, и я поняла, что это все-таки просто трубка. Ричард достал из кармана пиджака кисет и набил трубку табаком, потом раскурил. Я смотрела на улицу, как бегут мимо машины, как милиционер регулирует движение, То, что бластер оказался все-таки трубкой, меня ни в чем не убедило. Настоящий бластер мог таиться у него в кармане.

– Лазили? – спросил Ричард.

– Куда? – спросила я.

– В ту развалину, которую ваша сестра привезла из леса.

– А вы лазили? – спросила я.

– Мне надо было, – сказал Ричард.

– Знаем, – сказал Димка.

– Я был неосторожен, – сказал Ричард. – А куда вы дели контейнер?

– Какой контейнер? – удивился Димка.

– Контейнер с пленками, – сказал Ричард.

Я принюхалась. Я думала, что его табак пахнет как-то особенно, но он пахнул медом.

– Коробочку? – спросил Димка, прежде чем я успела его остановить.

– От перемены названия суть дела не меняется, – вдруг улыбнулся Ричард. – Вы уже наигрались?

– Мы вас не понимаем, – сказала я твердо.

– Чего уж там, – сказал Ричард. – Давайте не будем играть в прятки. Отдайте мне контейнер. Вам он совершенно не нужен.

– А вам зачем нужен? – спросила я.

– Мне он очень нужен, – сказал Ричард. – Я за ним специально приехал.

– Мы знаем, зачем он вам нужен, – вмешался Димка. – Мы догадались.

– Вернее всего, вы догадались неправильно, – сказал Ричард. – Я работаю в институте, мы производили запуск метеорологической ракеты, и неудачно. Она упала в лес, и мы ее потеряли…

– Сколько же лет назад это было? – спросил Димка.

Я решила подождать, не вмешиваться в их разговор. Ричард неумело лгал, и я ждала, пока он запутается посильнее.

– Несколько лет, – сказал Ричард.

– А почему же, – спросил Димка, – вы искали ее, эту ракету, не в лесу, а на нашем дворе? Странно, правда?

– Случайность, – сказал Ричард. – Если вы хотите, я могу вам заплатить за этот ящик.

– А нам ваши деньги не нужны, – сказал Димка.

И разговор зашел в тупик.

– Но, может, не деньги? – голос Ричарда звучал неуверенно.

Вторжение на Землю явно срывалось ввиду упрямства двух молодых землян, которых нельзя подкупить или запугать. Я подумала, что это неплохо звучит.

– А что? – спросил Димка.

– Какие-нибудь ценности… Например, велосипед или моторную лодку.

– Ого, – сказал Димка, – по велосипеду или один на двоих?

– Даже по моторной лодке каждому.

А так как мы молчали, переваривали информацию, Ричард спросил:

– А что вы собираетесь делать с контейнером?

– Отдать его в милицию, – сказал Димка.

– Жалко, – сказал Ричард.

И тут я не выдержала. Уж очень мирный шел разговор, как на базаре к вечеру, когда покупателей уже немного и можно поторговаться не спеша.

– А вам нас не жалко? – спросила я. – Нет, не улыбайтесь, мы вас раскусили. И не подумайте сейчас стрелять или нас похищать. Контейнер спрятан в надежном месте.

– А почему я должен вас жалеть?

– А потому, что вы готовите вторжение на Землю, – сказала я. – Мы видели портрет вашего сообщника. Лучше скажите, с какой вы планеты? А потом улетайте.

– Любопытно, – сказал Ричард. – Кого вы имеете в виду под моим сообщником?

– Того, зеленого, – сказал Димка.

– Честное слово, не понимаю, – сказал Ричард. – Какого еще зеленого? Покажите мне, что вы имеете в виду?

– Показать не можем, – сказала я. – Контейнер спрятан. Вам его не найти.

– Почему не найти? – спросил Ричард. – Он же у вас в кармане. Еле поместился.

Я непроизвольно схватилась за карман, а Ричард снова принялся раскуривать свою трубку-бластер.

– Не дергайтесь, – сказал он. – Я не готовлю вторжения. Я всю жизнь прожил в Москве. На Волхонке.

– И завтрашнюю газету там купили?

– Нет, – сказал Ричард, – я ее в архиве взял.

– В архиве? – Я вложила в это слово весь свой сарказм.

– Ладно, – сказал Ричард, – чтобы вы не наделали глупостей, я должен буду вам все рассказать. Вы производите впечатление неглупых людей, хотя и склонных к авантюрам и поспешным обобщениям.

Не верю ему, уговаривала я себя. Сейчас он придумает новую ложь, чтобы выманить контейнер.

– К вам случайно попал в руки бортовой журнал автоматического катера с корабля «Эверест», который стартовал с Земли к звезде Барнарда в две тысячи сто тридцать четвертом году.

– Ага, – сказала я, потому что была готова, что он соврет. Но нужно признаться, что эта фраза прозвучала очень внушительно.

– Корабль не вернулся в назначенный срок, – продолжал Ричард обыкновенным голосом. – Однако направил к Земле, как и принято в таких случаях, автоматический катер с бортовым журналом. И катер пропал тоже. И если я не получу бортового журнала, мы не сможем найти «Эверест» и помочь нашим товарищам.

– И мы должны вам поверить? – перебила я его, потому что мне очень хотелось поверить в такую романтическую и невероятную ложь. И мой верный Димка, который никогда не смеет мне перечить, вдруг грубо сказал:

– Помолчи, Машка! Не мешай.

И я поняла, что ему тоже хочется в это поверить.

– И случилось то, что теоретически предсказано, но в самом деле еще не случалось. Во время прыжка через гиперпространство автоматический катер сместился во временном потоке и исчез в прошлом. В далеком прошлом.

– Это мы-то далекое прошлое? – не выдержала я.

– Нет, он попал на Землю за тысячу лет до ваших дней, – сказал спокойно Ричард. – Мы смогли примерно вычислить время и место его падения, но в той точке катер не нашли. Тогда мы стали искать какие-нибудь сведения о нем в книгах, архивах, в газетах… Ведь бесследно катер исчезнуть не мог. Была, конечно, опасность, что он попался кому-то на глаза в ваше время или сто лет назад, и тогда его попросту разобрали на металлолом. К счастью, библиотеки в наше время оборудованы очень совершенными компьютерами, и когда мы подняли индексы всех статей, опубликованных во всех газетах мира, то, на наше счастье, нам попалась статья вашего друга Петечки о том, как создавалась детская площадка. По описанию обстоятельств находки «корабля» мы поняли, что это, скорее всего, то, что нам нужно. И вот я прилетел к вам…

– Так вы уже месяц здесь живете!

– Правильно, – сказал Ричард. – Мы же не знали, какого числа и откуда привезут наш катер. Значит, надо было поселиться здесь заранее и ждать. И изъять бортовой журнал. Первыми. Потому что, когда «корабль» будут переоборудовать, обязательно кто-нибудь найдет контейнер, и тогда следы его исчезнут. Если контейнер попадет в руки к ребятишкам, они, не зная, что это такое, могут разорвать записи.

– Дарья, – сказал Димка, – отдай Ричарду контейнер.

– Погоди, – сказала я. – А почему там картинка инопланетянина?

– Понятно почему! – сказал Димка. – Они его там сфотографировали!

Я была в меньшинстве. И никому не хочется прослыть ретроградом, то есть человеком, который ни во что не хочет верить.

Я достала контейнер. Я видела, как Ричарду хочется его у меня отобрать, но он сдержал себя, что говорило в его пользу.

Я открыла коробочку и показала Ричарду картинку. Он всмотрелся в нее и сказал:

– Это такой же инопланетянин, как и мы с вами. Это мой брат. Только в скафандре.

– А туфли! – сказала я. – Какой космонавт будет ходить в таких туфлях?

– Мне ваши моды тоже кажутся странными, – ответил тихо Ричард.

Димка протянул руку и достал из контейнера один из маленьких дисков.

– А это записи? – спросил он.

– Это то, что нам очень нужно, – сказал Ричард. – И я могу вам это доказать, чтобы вы не думали ни о каких вторжениях.

Он достал из верхнего кармана пиджака небольшую плоскую коробочку, как из-под пудры, взял двумя пальцами диск и поставил его внутрь.

И тут же мы услышали тихий, но внятный голос:

– Внимание, говорит «Эверест». Привет вам, наши друзья и родные. Мы достигли системы звезды Барнарда, но возвращение невозможно. Нам нужна помощь. Сообщаем обстоятельства…

Ричард выключил диск.

– А дальше? – спросил Димка. – Нам же тоже интересно.

– Простите, – сказал Ричард. – Я очень благодарен вам за помощь и за доверие. Но поймите же, я не могу вам много рассказать. Ведь это случится через сто пятьдесят лет.

– Понятно, – сразу согласился Димка. – И разумно. Только очень жаль.

– Мне бы тоже на вашем месте было жаль. Дай-ка сюда.

Я послушно отдала ему контейнер. Ричард осторожно подцепил ногтем тонкую фотографию на крышке контейнера. И протянул ее мне.

– Разумеется, я нарушаю правила, – сказал он. – Но мне хочется, чтобы у вас осталась память… – Он перевернул фотографию «инопланетянина», посмотрел и добавил: – Ведь это принадлежит мне… лично.

Я взяла фотографию и на другой стороне увидела аккуратную надпись: «Дорогой Ричард! Надеюсь, что мы скоро увидимся. Привет от нас с Ниной. Твой брат Василий».

– Спасибо, – сказала я. – Вы простите, что мы вам не поверили.

– А поверить трудно, – сказал Ричард. – Я благодарен вам от своего имени и от имени тех космонавтов, к которым мы завтра же пошлем помощь…

– Через сто пятьдесят лет, – поправила его я.

Ричард выбил трубку, поднялся, мы поднялись тоже. Он попрощался с нами. Потом сказал:

– Я очень прошу оставить все между нами.

– Нам бы никто не поверил, – сказал Димка.

Ричард повернулся и пошел прочь.

Он перешел улицу на зеленый свет, свернул за угол. Он не обернулся.

Мы смотрели ему вслед.

Больше мы его, разумеется, никогда не видели.

Когда мы пошли обратно, Димка сказал:

– Фотография будет храниться у нас с тобой по очереди. Всю жизнь. И у наших детей. Чтобы можно было ее вернуть Ричарду через сто пятьдесят лет.

И я согласилась с Димкой. Фотографию надо будет возвратить. Второй у Ричарда нет.

11.

Когда я вернулась домой, Петечка уже пришел к нам.

– Мария, – сказал он мне, – завтра моя статья будет в газете. Главный обещал.

– Я знаю, – сказала я. – Я ее видела.

Петечка не понял, что я имею в виду.

– Там справа от твоей статьи, – не удержалась я, – будет еще фотография прядильщицы Сидоровой. Очень красивая женщина.

– Угадала, – засмеялся Петечка. – Как странно! Сегодня как раз наш фотограф вернулся с прядильной фабрики и привез оттуда снимки. А я написал новые стихи. Хочешь послушать?

– Читай, – сказала я, подходя к окну.

Корабль стоял посреди двора, и требовалось немало воображения, чтобы представить себе, каким он был тысячу лет назад, то есть каким он должен быть через сто с лишним лет.

«И еще», – подумала я, – только мы с Димкой знаем, что вот те железки видели просторы далекой-далекой планеты у звезды Барнарда. А мои правнуки полетят на звезду Барнарда».

Булычев Кир. Инопланетяне.

Кир Булычев.

Инопланетяне.

О том, что прилетели пришельцы, Донат Пронькин узнал первым. И не потому, что верил в них или ждал прилета, а наоборот - у Доника, как говорит химик Волин, трезвый научный ум, не допускающий мистической чепухи, потому что она лежит за пределом опыта. Доник с детства преклонялся перед вольными мыслителями восемнадцатого века, а бабушка говорит, что уже в три года он не хотел слушать сказки и требовал правды о том, как размножаются цветы и куда прячется на ночь солнце.

История про цветы, неосторожно рассказанная бабушкой при гостях, сильно повредила Донику, потому что Катька разболтала об этом всему дому. Даже в свободной стенной газете 7-го "Б" был нарисован букет с подписью: "Групповое изнасилование ромашки".

Катька, хоть ей и замуж пора, верит в любого шарлатана. У нее свой аргумент: "Но ведь его по телевизору показывали". Пришельцы размещаются у нее в области религиозного сознания, о них не надо рассуждать - в них надо верить. А они за это в самый критический момент прилетят на землю, погрозят пальчиками и велят нам не взрывать атомные бомбы или не расстреливать в либерийской церкви беженцев.

Пришельцы высадились в среду около десяти вечера, в сквере на той стороне 4-й Охотничьей улицы, и все произошло так буднично и тихо, что ни один поклонник инопланетян в это бы не поверил. Для них пришествие инопланетян - это эффектное зрелище с фейерверком, выступлениями на митинге в пользу космического братства, телевизионным репортажем и конечно же портретами пришельцев - чем страшнее, тем убедительнее.

Минут за пятнадцать до высадки Доник позвал Барбоса погулять.

Барбоса, правда, и звать не надо было, он давно сидел у двери.

Барбос с детства воспитывался как собака, потому что Доник мечтал о щенке, а ему купили котенка. Доник внушил котенку собачьи правила поведения. В частности, вечерние и утренние прогулки. Собак Барбос не боялся, а на котов не обращал внимания, не считая их за людей.

Доник с Барбосом перешли в сквер на той стороне улицы, и в этот момент опустился инопланетный космический корабль.

Если спросить Доника или Барбоса, какой он был из себя, они бы не ответили, потому что он был темным и его очертания скрадывались ночью и кустами. Нечто огромное и непроницаемое для света беззвучно, но тяжело опустилось на поляну метрах в ста от Доника. Было так тихо, словно это тело намертво отрезало все звуки еще не уснувшего города.

Доник, охваченный тревогой, снял очки и стал протирать их большими пальцами, что служило у него признаком волнения, а Барбос совсем не по-собачьи прижался к ногам хозяина и опустил хвост, лишь подрагивая его концом.

Доник всматривался в темноту, думая, что вот-вот в центре тьмы образуется светящийся квадрат, оттуда и выйдут пришельцы.

Время шло, никакого люка не образовывалось. Донику хотелось уйти, но уходить тоже было страшно, потому что пока ты неподвижен, тебя могут не заметить, а начнешь двигаться - станешь виден. Это был древний закон леса, и Доник подчинялся ему, хотя и не был лесным жителем.

И вдруг сверху, с той точки, откуда начинались звезды, возник тонкий, как лезвие кинжала зеленый луч, опустившийся к земле. И тут же Доник услышал то, что услышать было невозможно - как отворились люки корабля и оттуда стаей тараканов или других совершенно беззвучных насекомых хлынула волна пришельцев, и он понял, хоть не услышал и не увидел, что пришельцы очень малы размером и что они охвачены страхом, иным, нежели тот, что владел Доником и Барбосом - но без сомнения страхом, заставлявшим их стремиться отбежать от темной массы корабля, прежде чем случится нечто ужасное.

Поддавшись этому страху, Доник и Барбос тоже начали отступать к улице, и через секунду или несколько секунд время перестало быть постоянным потоком, а рассыпалось на отдельные секунды, каждая из которых помчалась в свою сторону - Барбос, которому невмочь стало терпеть этот страх, взлетел по брючине и куртке Доника, прыгнул ему на плечо, забыв, что Доник - не старое кресло, которое можно рвать когтями сколько заблагорассудится. Но Доник даже не стал сбрасывать кота, хоть и было больно. Потому что в этот момент корабль перестал существовать.

Он не то чтобы взорвался - если бы Доника попросили объяснить с точки зрения физических законов, что же произошло у него на глазах, он бы предположил, что произошел имплозив - то есть взрыв, вся сила которого была направлена к эпицентру, и оттого Доник увидел не вспышку белого пламени как при взрыве, а ужасающую темноту, сверкающую ослепительную темноту, как занавесом отделившую мир от Доника и заставившую зажмуриться...

Звука не было, и в то же время чуть не лопнули перепонки, так сильно метнулся воздух. Тысячи микроскопических ножек, что щебетали вокруг, замерли в ужасе и потом их бег возобновился.

Вот и все.

Доник и Барбос остались живы.

Как и многие из пришельцев, которые успели убежать с корабля до взрыва...

По улице, за спиной, разрушая колдовство события, проехала машина, и отблеск ее фар скользнул по близким кустам и стволам деревьев.

Барбос оттолкнулся всеми четырьмя лапами, вырвался из рук и помчался к дому. Бросил хозяина на произвол судьбы.

И тут Доник услышал щебет. Почти неслышный - будто маленькие птички разговаривали шепотом, чтобы не разбудить соседей.

Ничего страшного или зловещего в этом щебете не было - но каким страшным он показался Донику! Ведь он, Доник, был сейчас единственным человеком на Земле, который знал, что произошло вторжение инопланетян. Совсем не такое, как предполагали сторонники его и противники, но оно уже факт... Словно ты упал. И сломал ногу.

И уже неважно, как это случилось и как можно было предотвратить драму. Вот ты лежишь со сломанной ногой и надо вызывать скорую помощь...

Донику следовало уйти - уйти, уехать, убежать, уговорить родителей сесть на первый же поезд и исчезнуть, но он все еще стоял посреди сквера, выполняя роль беззащитной первой жертвы вторжения - именно на нем пришельцы могли испытать свою силу.

Что-то скользнуло по его ботинку, по носку, по ноге под штаниной, словно забрался быстрый муравей. Доник наклонился, чтобы сбросить насекомое, но опоздал - пальцы ничего не отыскали, и тогда Доник понял без всякого сомнения, что это был не муравей, а один из них...

И вот тогда страх сорвал Доника с места и заставил кинуться прочь, через улицу, по асфальтовой дорожке, к открытому подъезду в старом двухэтажном бараке, построенном еще до войны. Его обещали снести, когда жизнь станет лучше и веселее. Но жизнь так и не стала лучше - бараки остались, и в них жили подолгу: семья Доника - мама, бабушка, Катька и он - уже тридцать лет. Мама, Катька и Доник родились в этом бараке, а бабушка провела в нем молодость. Сначала была одна комната, а в последние десять лет - две комнаты. И бабушка радовалась, потому что помнила, каково было жить с маленькой мамой в одной комнате.

Барбос сидел перед дверью, ждал. Он отвел взгляд, потому что ему было стыдно, что он так позорно бросил Доника. Но Доник его не осуждал. Лампочка на лестнице была слабая, пятнадцатисвечовая, Доник осмотрел себя, даже завернул брюки, но ни одного пришельца не отыскал.

- Если бы ты был собакой, - сказал он Барбосу, - наверняка бы унюхал, взяли меня в плен или еще нет.

Барбос смотрел на Доника круглыми, бессмысленными глазами, потом чуть шевельнул верхней губой и тихо сказал "мама". Он хотел домой.

Доник полез за ключами, оказалось, что он их не взял. Он позвонил, и открыла Салима - соседка, которая прописалась в бараке недавно и была всем недовольна. И при виде Доника она рассердилась, зачем он так поздно по улицам ходит, людям спать не дает, зачем звонит в дверь как чужой, пугает ее, Салиму.

Салима была низенькой, плотной женщиной с крашенными в оранжевый цвет волосами, она работала где-то продавщицей и всегда приносила большую сумку продуктов. К ней потом приходили родственники и делили эти продукты. Но кое-что оставалось. У Салимы всегда и все можно было купить. Но дорого.

Барбос юркнул мимо ее ног, в темный угол, в коридорные Помпеи, где стояли шкафы, оставшиеся еще от прошлых жильцов, и в них барахло, настолько никому не нужное, что даже выбрасывать его не хотелось.

Шкафы сами по себе поскрипывали, покачивались, шептались и порой, как казалось Донику, менялись местами или даже покидали квартиру, а на их место поселялись другие. Но никто, кроме Доника и Барбоса, не знал их в лицо.

Мать с Катькой - простые души, побежали в кино на индийскую драму о несчастной любви, а бабушка сидела у телевизора и смотрела парламентские дебаты.

- Вы рано вернулись, - сказала она Барбосу, который прыгнул к ней на колени и свернулся, спрятав нос подальше от света и волнений.

- Он космического корабля испугался, - сказал Доник.

- Уже спустились? - у бабушки было чувство юмора. Даже странно, почему она никому не передала его по наследству - ни матери, ни Катьке.

- В сквере, - честно сказал Доник, - на той стороне улицы.

- Большие? Зелененькие? Вчера по телевизору картинки показывали. У людей очень слабая фантазия.

- Я пошел мыться, - сказал Доник.

Стараниями Льва Абрамыча, третьего соседа по квартире, у них уже второй год как за фанерной перегородкой была установлена сидячая ванна. Доник увидел, что Салима на кухне разбирает белье, и понял, что если он не успеет занять ванную, то Салима кинется туда стирать, а это до глубокой ночи.

Войдя в ванную, Доник начал, раздеваясь, осматривать себя и одежду.

Его не оставляло чувство, что он носит на себе пришельца. Никто никогда не думал, что пришельцы окажутся насекомыми, может даже ядовитыми. И это еще хуже, чем самые страшные фантазии - даже не расскажешь поклоннику инопланетян - обидится: "Ах, у меня чешется!

Опять пришелец кусается!".

Подумав так, Доник даже засмеялся, хоть и было страшно.

А Салима, которая на секунду опоздала к двери в ванную, начала кричать, чтобы он выходил, сколько можно воду переводить, а у нее белье, нести пора. Доник включил воду, чтобы вода шумела.

Доник разделся догола и стал себя осматривать, но ничего не нашел - ему нетрудно было себя обыскивать, потому что он был очень худой и небольшого размера. Когда он не нашел на себе следов от пришельцев, Доник стал просматривать одежду. Он не спешил, хоть Салима уже два раза стучала в дверь, требуя, чтобы он поскорее освобождал ванную.

Он просматривал каждую складку, потому что допускал, что пришельцы могут быть размером с муравьев или еще меньше. Вода шла горячая, очки запотевали, Доник пустил холодную воду. Он не нашел пришельца в одежде, но это его не убедило. Еще два часа назад он смеялся над пришельцами и над людьми, которые в них верили. Теперь же он точно знал, что вечером в сквере на заводской окраине города Н. опустился космический корабль, затем взорвался, а часть пришельцев успела бежать. Можете сжечь Доника на костре или разрезать на части - он будет стоять на своем.

Не найдя пришельца, Доник покинул ванную, а Салима заметила, что он вышел с сухими волосами, и стала кричать, что некоторые люди ходят в ванную неизвестно зачем, лучше бы с девочками гулял, в ванной мыться надо... И Доник сбежал от Салимы - нырнул к себе в комнату.

Катька и мать вернулись из кино, мать уткнулась в телевизор, а Катька пила чай, и Доник сел рядом. Катька вымахала в девицу, можно на конкурс красоты загонять - ноги от пупа, взгляд с поволокой, ничего не выражающий. Они с мамой похожи; только мать плотная и покороче. Но у матери всегда романы, и, если бы мать не была такой доброй и покладистой, наверное бы они отыскали себе нового папу. А так, получив все, что могли, поклонники уходили восвояси, мать два дня рыдала в подушку, а бабушка ее утешала. Катька говорила, что, наученная маминым опытом, никогда не будет целоваться до свадьбы, но Доник ей не верил, он сам видел, как она целовалась в подъезде с одним взрослым грузином. Впрочем, в тот вечер это не играло роли, если не считать, что у мамы как раз завязывался новый роман и завтра в субботу "дядя" Геннадий должен был прийти в гости, как полагается у порядочных людей, а потому мать шепотом обсуждала с бабушкой, какой испечь пирог.

- Что с Барбосом? - спросила Катька. - Я его хотела гулять выгнать, а он рвется обратно домой. Психованный какой-то.

- Его пришельцы испугали, - сказал Доник.

- Какие пришельцы?

- Инопланетные.

- Да брось!

- Кем мне быть.

- А ты погляди на меня! В глаза гляди, в глаза!

Доник поглядел.

- Ты нарочно так честно глядишь, - сказала Катька, - а в самом деле врешь.

- Как хочешь. Хочешь верь, а хочешь нет.

Он допил чай и пошел в маленькую комнату, где они спали с Катькой, лег на свой диван, включил боковой свет и стал читать популярную книгу о тайнах Атлантиды.

Катька тут же прискакала.

- Нет, ты скажи! Какие они?

Катька верила в пришельцев свято, как в ангелов. Как-то мать ей сказала: "Мне бы тебя за фирму отдать, уедешь в Фээрге, будешь на мерседесе". А Катька совершенно серьезно сказала: "Лучше за инопланетянина. Мне на Марс хочется". Для Катьки, чем дальше от дома, тем больше дают в магазинах.

- Как вши, - сказал Доник. - Кем мне быть. Как тараканы.

- Ну, ты даешь, - обиделась Катька. - Ну, даешь! А я думала, что в самом деле.

Катька стала разбирать свою постель, потому что ей надо было рано вставать - до техникума почти час ехать.

Прежде чем раздеться, Катька принесла коробку с синими туфлями, которые она достала позавчера и еще не насмотрелась. У нее есть привычка - сначала новой хорошей вещью надо любоваться, а потом, когда налюбуешься, можно пользоваться. Катька придвинула стул к кровати и поставила на него коробку с туфлями. Коробка, видно, нужна была, чтобы не сомневаться, что туфли новые. Донику было смешно, но вообще-то он к такому чудачеству привык.

- Мне интересно, - сказал он, - куда ты поставишь тачку, если ее купишь?

- Я в ней буду спать, - ответила Катька, у которой нет чувства юмора.

Катька разделась, не обращая внимания на Доника. Ему не всегда было приятно, что она не обращает на него внимания, что она его совсем не стесняется - значит, он для нее дитя малое. В комнату заглянула мать, о чем-то стала шептаться с Катькой, но Доник, конечно, не прислушивался. Он достал из-под диванчика общую тетрадь, в которой вел дневник. Он старался не пропустить ни дня, потому что когда-нибудь потом это может представлять интерес для истории. Но ручка куда-то закатилась. Он спросил Катьку, может, она брала его ручку? Катька озлилась, сказала, что у нее своя, фирменная, она ее даст, но чтобы вернул, а то ему ничего доверить нельзя.

Ручка была хорошая. Катька пошла мыться, слышно было, как она собачится в коридоре с Салимой, которая не хочет уступать ванную, потом в спор включился низкий прерывистый астматический голос Абрамыча. Видно, его тоже тянуло в ванную.

Доник записывал события вечера, и ему хотелось спать.

До конца он записать не смог, его сморил сон. Пришла Катька, растолкала - велела идти в ванную, не спать же одетым. Ручку она отобрала.

Когда утром Доник проснулся, Катька уже умчалась в техникум. Время до школы еще было. Умывшись и одевшись, Доник пошел в другую комнату, там бабушка уже приготовила завтрак.

- У сестер Волковых собака нашлась, - сказала бабушка.

- Собаки находят свой дом за сотни километров, - сказал Доник. - Я читал. У Джека Лондона.

- Я тоже читала, - сказала бабушка. Она была самой начитанной в семье. - Только Волковы никогда ее со двора не отпускали.

До выхода оставалось время, Доник вспомнил, что не сделал геометрию.

Он достал тетрадь, бабушка сидела напротив и любовалась им. Любой бабушке приятно иметь умного внука.

- Тебе очки не надо менять? - спросила она у Доника. - Может, слабые?

- Не надо, - сказал Доник. Ручка была хорошая, фирменная. Доник сообразил, что ручка - Катькина. Неужели она расщедрилась и оставила ручку брату? Этого с ней еще не случалось.

Сделав геометрию, Доник пошел к себе в комнату, собираться. Любимые ненадеванные синие туфли стояли на стуле. Доник закрыл коробку и засунул туфли под Катькину кровать.

Коробке что-то мешало. Доник заглянул туда - оказалось, что под диваном стоит еще одна коробка. И с такими же туфлями. "Ну, Катька, не ожидал, что ты торговлей занялась", - подумал Доник.

В школе ничего особенного не случилось, если не считать того, что Севидов неожиданно отдал ему венгерский космос - четыре марки и блок за парагвайское искусство. И когда Доник поинтересовался, с чего он такой добрый, Севидов начал заикаться, тужиться - он всегда так делает, если хочет выиграть время, потом сказал, что отец привез вторую серию. Это было вранье, но какое дело Донику до севидовских проблем.

Марья Сергеевна сказала Донику, что его выдвинули на олимпиаду по физике, так что придется поработать. Донику было приятно, что его выдвинули на олимпиаду, но он делал вид, что ему все равно, а то еще подумают, что он рад.

- Откуда у тебя такая ручка? - спросил Севидов на большой перемене.

- Хочешь негашеного Циолковского?

- Не хочу, - сказал Доник. - Чужая ручка. Надо вернуть.

Когда Доник шел из школы домой, он проходил мимо дома сестер Волковых. В том месте между бараками остались по недосмотру несколько совсем старых одноэтажных домов, почти избушек. В одной из избушек и жили старые сестры Волковы. Из их двора доносился шум, женский крик, и Доник вспомнил, что к ним вернулась собака.

Калитка была приоткрыта, и Доник полюбопытствовал - сунул нос в щель. Сестры ругались, стоя посреди маленького, заросшего подорожником и крапивой двора. Между ними на траве сидела их собачка Нелли, не то болонка, не то солонка. Собака слушала крики сестер, чуть наклонив голову, как будто ее позвали быть судьей в споре.

- А я тебе говорю, - кричала старшая, Марксина Сергеевна, - что это не наша Неллечка! У нашей Неллечки вся мордочка белая, а у этой только сбоку.

- Ты что говоришь, что несешь! - возражала ее сестра, причем ни та ни другая на собаку не глядели. - Ты посмотри, как она на тебя смотрит!

Собака Нелли сказала: "Тяф!".

Это было смешно, потому что получилось по-человечески.

- А я фотографию принесу! - кричала младшая сестра. - Там морда видна.

Она побежала в дом, а вторая осталась с собакой и стала ее утешать.

- Это даже стыдно, какое недоверие, - говорила она. - Это даже мне стыдно.

Она стала гладить собаку, и собака прижалась к ее ноге.

Донику пора было уйти, но почему-то стало любопытно, чем кончится пустой спор.

У собаки и в самом деле лишь правая сторона морды была белой, а слева шерсть была рыжей, как на верху головы и на спине. Но какой она была первоначально, Доник, конечно, не помнил - еще не хватало присматриваться к собаке сестер Волковых.

Старшая сестра скатилась с крыльца, размахивая фотографией.

- Я же говорила! Я же говорила - вся морда белая!

Она стала совать фотографию сестре, та смотрела, а Доник поглядел на собаку - ему вдруг стало грустно - такая была радость, вернулась собака, а они собственными руками от этой радости отказываются.

Начинают сомневаться... а ведь пришла собака, и хорошо!

И тут Доник понял, что у собаки вся морда белая. Странно - сам же только что смотрел и показалось, что морда только наполовину белая.

- Ну теперь ты не сомневаешься, что она чужая?

- Сомневаюсь, сомневаюсь, - злилась вторая сестра, - мало ли что на фотографии нарисовано! Может, там вовсе не наша Неллечка.

- Нет, - радостно объявила ее сестра, увидев, наконец, собаку, - я же говорила, что у нее вся морда белая.

- Нет, - обиделась первая сестра, - это я говорила, что она белая, а ты говорила, что у нее морда уполовиненная.

Они уже обе смотрели на собаку, и спор сам по себе утихал, потому что у собаки вся морда была белой, что и требовалось доказать.

- И чего ты все споришь и споришь, - сказала наконец сестра с фотографией в руке. - Все тебе нехорошо.

Собака поднялась и побежала к дому, виляя пушистым хвостиком.

Доник пошел дальше и стал думать, видел ли кто-нибудь кроме него гибель инопланетного корабля? Вернее всего, никто не видел. Доник давно уже заметил, что в иностранных фантастических рассказах и романах пришельцы обычно завоеватели или опасные существа, а в наших рассказах - они братья по разуму. Доник знал, что это объясняется тем, что мы живем в гуманистическом обществе, а Америка - это жестокая страна. Раньше, пока он был ребенком, он не задумывался, кто прав, а кто виноват, а теперь решил, что раньше у нас был Сталин и репрессии и люди были бесправны и не верили в Бога. И им очень хотелось на что-то надеяться. Вот они и надеялись на братьев по разуму. А цензура и начальники такие книжки не запрещали, потому что им казалось, что по космосу летают не просто братья по разуму, а их собственные братья. А у американцев и англичан были различные взгляды и надежды, а их президенты и королевы не очень вмешивались в их жизнь. Так что необязательно было надеяться на пришельцев.

Барбос сидел на тротуаре - вышел встречать Доника, что ему не дозволялось. Но Доник не стал на него сердиться, потому что он понимал состояние Барбоса - Барбос, как и Доник, знал, что среди нас - пришельцы. А об этой опасности забывать нельзя.

- Пошли домой, - сказал Доник. - Перекусим.

Когда Доник делал уроки, вернулась Катька. Мрачная как туча.

Сказала, чтобы брат тут же очистил половину их общего письменного стола - ей надо срочно написать письмо одному человеку.

Один человек служил в армии, и заставить Катьку написать ему письмо в нормальных условиях было невозможно.

Полгода не писала. А тут как увидела, что Доник работает, все в ее душе загорелось... Вынь да положь!

Доник не стал спорить.

Катька взяла одну из тетрадей Доника и не спрашиваясь вырвала оттуда двойной лист, из середины. Доник стиснул зубы и промолчал. Потому что если станешь спорить, то она назло тебе разбросает книги, сломает стол, разорвет учебники - она взрывоопасная.

Не встретив сопротивления, Катька поняла, что ей ничего не остается, как привести свою угрозу в исполнение и написать письмо. Она покопалась в сумке, вытащила ручку и поставила в верхнем правом углу страницы месяц и число. Потом уставилась на Доника злобным взглядом и спросила:

- Ты чем пишешь?

- Ручкой, - сказал Доник и вспомнил, что ручка у него чужая.

Наверняка Катька уже забыла, что сама оставила ручку брату. Сейчас начнется пустой скандал.

- Откуда у тебя эта ручка? - спросила Катька.

- Ну возьми, возьми, - Доник протянул ей ручку. Можно ли готовиться к олимпиаде в таких условиях?

Катька протянула наманикюренную лапку, взяла ручку.

- А мне чем писать? - сказал Доник. - Дай мне свою, зачем тебе две?

Катька было согласилась: у нее теперь в каждой руке было по ручке. И Доник только тут заметил, что ручки были совершенно одинаковыми - обе фирменные, черные, с какой-то рекламной надписью. Катька такую ручку на той неделе выменяла у себя в группе на пару австрийских колготок, если не врет.

Катька тоже заметила, что намерена отдать брату фирменную ручку. Она замерла - и глаза ее с бешеной скоростью носились между ручками, стараясь решить задачу: какая ее?

- Ты что, шутишь, да? - спросила Катька, наконец, поняв, что во всем виноват Доник.

- Честное слово, - сказал Доник, который сам безмерно удивился. - Я думал, у меня твоя. Что ты мне оставила.

- Да ты что! Я же ее на колготки выменяла.

- А эту?

- И эту.

- А не слишком много?

- Тебе рано знать! - сказала Катька, которая наконец-то решила для себя трудную проблему. Обе ручки перекочевали к ней в сумку, за ними - лист, вырванный из тетрадки. Никакого письма, значит, Борис не дождется, и обе ручки тоже останутся у Катьки. И уже сейчас, если ее спросить, она искренне скажет, что получила за колготки две ручки.

Две ручки - и дело с концом. И она уже сама в это верит.

Доник и тут спорить с Катькой не стал по причине полной безнадежности. Он полез к себе в сумку, отыскал там тридцатикопеечную, старую, почти без пасты, ручку, а чем она хуже?

Катька схватила сумку и пошла в другую комнату к телевизору - не хотела оставлять ручку в распоряжении брата - наверное, уже планировала, как одну из ручек снова променяет на колготки. Потом - ну совсем как ребенок прибежала снова, вытащила из-под кровати коробку с туфлями и открыла, чтобы насладиться.

- Пошла бы куда-нибудь, - сказал Доник. - В кино, а?

- Мешаю?

- Еще как!

Тут Катька издала клич индейца на тропе войны. Доник даже подскочил от неожиданности. Катька сидела на полу, и перед ней стояли две совершенно одинаковые коробки. Обе открыты, в обеих - синие туфли.

Катька растерянно пощупала один туфель, потом вытащила туфель из другой коробки, приложила к первому и стала очень похожа на обезьянку, которая старается составить две палки, чтобы достать банан.

Доник хотел пройтись по поводу ее раннего маразма, но тут она обратила к нему убийственный взгляд и спросила голосом директора школы:

- Это что за штучки?

- Ты что? - удивился Доник. - Какие штучки? Сама засунула, а на меня говоришь.

- Ты зачем надо мной издеваешься? - Катька готова была заплакать. - Ты зачем мне настроение портишь? Сначала с ручкой, а теперь с туфлями?

- Чесслово, я думал, что ты две пары купила, - честно сказал Доник.

- Но если тебе не нужно, ты отдай обратно.

- Кому отдай?

- У кого взяла.

- Но я же одну пару взяла!

- Одну пару себе оставь, - сказал Доник, - и будет хорошо.

Катька не поняла этой логики и гневно заявила:

- Сейчас же убери одни туфли. Я не хочу из-за тебя в криминал попадать.

Доник хотел было засмеяться, но в этот момент взгляд его упал на пол, и он увидел, что там стоит только одна, и притом пустая, коробка из-под туфель. Это было как в сказке.

- Какой криминал? Какие туфли? - спросил Доник, улыбаясь, хотя он сильно испугался. Но когда люди сильно пугаются, они часто начинают улыбаться. Человека засасывает в болото, он ручками машет и улыбается: извините, нечаянно!

Тут Катька тоже поглядела себе под ноги и сразу успокоилась. Ей так хотелось думать, что у нее двоилось в глазах, а теперь обошлось, что она сразу поверила в то, что второй коробки и не было.

- Я тебе когда-нибудь голову оторву, - сказала она Донику.

- За что? - Доник подошел к тому месту, где только что стояла вторая коробка. Ему показалось, что он увидел какое-то легкое движение - нечто быстрое и маленькое скользнуло под диван.

- Не трогай! - Предупредила Катька. - Я тебе этого никогда не прощу.

Доник выпрямился.

- Покажи туфли, - сказал он.

Он в волшебство не верил, а верил своим глазам.

Катька туфель ему не дала, но показала издали.

- Обрати внимание, - сказал Доник, - обе правые.

- Что? - Катька перепугалась. - Что ты говоришь! Ты не представляешь, сколько они стоят!

- Да не в стоимости дело!

Катька сблизила туфли и сказала с облегчением:

- Ты шутишь, да?

И Доник увидел, что туфли в ее руках - парные. Только что были правые, а уже стали - один правый, другой - левый, как положено.

- Я ничего не понимаю, - сказал Доник.

- А я понимаю, - сказала Катька, - что тебе надо поменьше своими физическими опытами заниматься. И тебе спокойнее, и людям.

- Нет, - сказал Доник, - дело не в этом. Но в чем - я еще не знаю.

- Не знаешь, думай! - предложила Катька. Она поставила коробку на трюмо, чтобы не выпускать из поля зрения.

Значит, у Катьки возникло настроение провести ревизию ее ценностей.

Она открыла ящик под зеркалом, стала пересчитывать бутылочки и флакончики, нюхать, бормотать что-то. Иногда до Доника доносились ее слова:

"Совсем духов не осталось"... "А где помада? Я вас спрашиваю - где помада? Вот моя пома-адочка"...

Но больше Доник ее не слушал. Он быстро сделал завтрашний английский и открыл "Динамику" Моранди, перевод с итальянского, ему Виктор Аркадьевич на неделю дал. И сказал, что без этой книги на олимпиаде делать нечего. В этом была хитрость - оба переводчика Моранди были в жюри олимпиады. Другой бы не догадался, а хитроумный Виктор Аркадьевич всегда узнавал обстановку вокруг олимпиады и говорил, что порой это важнее, чем сами соревнования. Недаром из его школы человек восемнадцать были уже лауреатами.

Не глядя, Доник подвинул к себе листок бумаги, брошенный на столе Катькой, и принялся выписывать из Моранди - для себя, потому что знал, если выпишешь - лучше запоминается.

Откладывая ручку, он заметил, что по рассеянности снова взял Катькину ручку. Он отбросил ее как маленькую гадюку и тут вспомнил, что собирался засветло обследовать место высадки пришельцев.

Он поднялся, проходя мимо сидевшей перед зеркалам среди своих сокровищ Катьки, протянул ей ручку и сказал:

- Не разбрасывайся.

- Ты что! - возмутилась Катька. - Зачем в сумку лазил?

- Я не лазил, - сказал Доник и поспешил прочь, чтобы не тратить время на перебранку.

- Только ненадолго, - сказала вслед бабушка, - скоро обедать.

Барбос увязался было за Доником, но Доник его не взял.

- Машин много, - сказал он коту, - задавят еще тебя.

Барбос смотрел на него так выразительно, что Доник пошутил:

- Я буду осторожен. И если мне предложат улететь на Альдебаран, я категорически откажусь.

При дневном свете сквер казался совсем другим. Куда меньше - мельче.

Трава уже пожухла, и листва тополей стала почти серой - во всем чувствовалась осень. Сквер был неухоженным, хотя сюда многие ходили утром на обеих лавочках сидели мамаши и бабки с колясками, а вечером сюда приходили собачники или любители распить. Мать уверяла, что когда-то сюда ходили целоваться - но Доник такого не застал.

Доник сразу прошел на то место, где погиб космический корабль - он думал, что какой-то след останется - примятая или выгоревшая трава.

Нет, ничего такого не было. Через поляну по траве шел ежик, спокойно шел, не таясь. Еще год назад Доник обязательно бы поймал ежика, притащил бы домой. А сейчас он только сказал ему:

- Шел бы куда подальше, попадешься малышам, замучают.

Он взял ежика, который вместо того, чтобы свернуться, спокойно лежал теплым животом на ладони и смотрел на Доника, и отнес его к густым кустам. Там отпустил. И подумал - какой красивый ежик! Вот вроде был глупое существо - колючки растут из спины, ноги короткие, а все равно красивый.

И тут Доник понял, что он не найдет на месте приземления никаких следов. Ведь взрыв был не обычный, а имплозивный.

Когда он вернулся домой, бабушка уже накрыла на стол, мать, которая пришла с работы чуть раньше обычного, уже вымылась и рассказывала бабушке, до чего докатился Ваганов из месткома. Доник пошел было мыть руки, но тут вошла Катька и сказала ему:

- Издеваешься, да?

- А что?

Катька держала в руке три совершенно одинаковые черные фирменные ручки с золотой надписью по-немецки.

- Зачем подсовываешь?

- Зачем мне подсовывать?

- А я говорю - ты нарочно, чтобы меня волновать!

- Ничего я тебе не подсовывал. Я вижу, что ты на столе забыла, вот и отдал. Зачем мне твои ручки?

- А зачем мне три? Может, их вообще миллион? Я у Багировой взяла, потому что она так и сказала - будет одна, одна на всю Москву, понял? На что мне три?

- Так отдай мне.

- Еще чего не хватало!

Катька тут же спрятала все три ручки в сумку, а Доник подумал, что надо будет расследовать загадку трех фирменных ручек. Но в тот вечер разгадать ее он не смог, надо было садиться за Моранди - но некуда спрятаться, потому что к Катьке пришли сразу две девицы:

Варфоломеева - дура почище Катьки и незнакомая спекулянтка шмотками.

Причем денег у этих куриц нет, и они все время устраивают ченьч и базарят. На кухню тоже не пойдешь - там Салима устроила очередную стирку, а в большой комнате телевизор на полную громкость. Но лучше при телевизоре, чем в щебетанье интеллектуалок из швейного техникума.

Доник уселся с книгой в угол, но с трудом понимал, что пишет Моранди.

Вдруг бабушка сказала:

- Вера, спасибо, что ты мне шерсть принесла.

- Ага, - сказала мать, которая уже впилась в телевизор.

Потом минут через десять, когда случилась какая-то пауза в действии, мать спросила:

- Какую шерсть?

Донику было забавно слушать, с какими перерывами идет разговор между мамой и бабушкой, но они этого не замечают.

- Синюю, - сказала бабушка еще минут через пять, кончив считать петли.

- А я не покупала, - сказала мать.

- Три мотка, - сказала бабушка. - Я же еще вчера просила тебя купить.

- Ага, - сказала мать, - я не покупала. Нет синей шерсти.

- А эти мотки - Доник, что ли, принес?

- Ах, оставь, - сказала мать, - ты мне смотреть мешаешь.

И тут Доник увидел ежика. Того самого, из сквера. Он не спеша топал через комнату, направляясь к Донику, а следом за ним, медленно переставляя лапы, как зачарованный, двигался Барбос, который, видно, расценил появление ежика в комнате как личный подарок судьбы.

- Барбос! - крикнул Доник. - Фу!

Кот не обратил никакого внимания на его слова, но мать услышала и оторвалась от экрана - проследила направление взгляда Доника и, еще не поняв, что в комнате бродят ежи, завизжала на всю улицу.

Ежик остановился, Барбос отпрыгнул в сторону, потому что решил, что в квартиру ворвалась пантера, бабушка выронила вязание, подруги вбежали из соседней комнаты, Салима распахнула двери и закричала с порога:

- Какой право имеешь меня нервы дергать?

Испугавшись за ежика, Доник схватил его на руки. Ежик был тот, из сквера - он не умел сворачиваться в шар.

Девушки окружили Доника, хотели приласкать ежика, им было смешно, что он поднялся на второй этаж и пришел в гости. Мать чувствовала себя неловко, что так закричала, и потому стала ругать Доника за то, что тот без спросу принес домой ежа. Бабушка поддержала ее, сказав, что ежи дома не живут и оставить его дома - это замучить животное, к тому же его Барбос растерзает.

- Хорошо, - сказал Доник, как бы признавая этим, что принес ежика сам. - Я его отнесу.

И он понес ежика к выходу. Салима шла за ним до двери и твердила, что от ежей этих и крыс бывает чума и СПИД.

Уже темнело. Доник прижимал к себе ежика, тот доверчиво лежал на руке, и от него исходило спокойствие и теплота. Даже жалко стало расставаться с таким хорошим и добрым ежом. Доник подумал, может, отдать его Карапетяну, который как раз вышел гулять со своими близнецами, но потом решил - нет, пускай ежик живет на свободе. А он к нему будет приходить...

Когда, перейдя улицу, Доник вошел в сквер и стал искать место поглуше, чтобы отпустить ежика, ему в голову пришла гениальная мысль: "Ежик каким-то образом связан с космическим кораблем!".

В этой мысли заключался не вопрос, не предположение, а утверждение.

С этой мыслью Доник зашел в кусты и отпустил ежика. Ежик и не собирался убегать, он стоял у его ног и ждал. Из кустов Донику была видна скамейка. На скамейке сидели две девочки, лет по пяти, они держали в руках по ежику. А рядом с ними сидел их дед, толстый старик в пиджаке, обвисшем от груза медалей и юбилейных значков. Он тоскливо и монотонно вещал:

- Я помню, как мы стояли под Демьянском, а там леса густые и в них водятся ежи. А жрать нечего. Сержант Ватрушка поймал трех ежей и изжарил. А наш ротный говорит - нельзя ежа жрать, отравишься. А Ватрушка изжарил и съел, и хоть бы что. Его через два дня убило осколком. Но животом совсем не страдал. От осколка погиб, я сам при этом присутствовал.

Доник посмотрел под ноги. Его ежик стоял внизу и ждал. Конечно, могло так случиться: попался выводок ежей - бывает. Но Доник был убежден, что все это не случайно.

- Пока, - сказал он ежику и медленно пошел к дому, но не домой, а только к дому. Он дошел до скамейки перед подъездом и сел на нее.

Ситуация была неординарная, нестандартная, Доник обладал тайной, которую кроме него никто не знал. Тайна эта была невероятная, и от разгадки ее могла зависеть судьба всей Земли. Это трудно понять - человеку кажется всегда, что судьбы Земли и даже его района решаются в каких-то специальных учреждениях. Но если мы допустим, что единственный инопланетный корабль опустился именно в сквере по ту сторону Охотничьей улицы вчера в десять вечера, то уже это событие настолько невероятное, что его последствия должны проявить себя невероятно.

Допустим, рассуждал Доник, что ежики - это и есть инопланетные пришельцы... Хотя вряд ли. Если бы из корабля вышло сто ежей, Доник бы их увидел - не такая уж была темнота. Да и что за идея изображать из себя ежей? Это самый невыгодный камуфляж. Если бы Донику предложили спуститься на Землю и принять форму какого-нибудь земного существа, неужели он выбрал бы ежа? Да ни в коем случае! Еж медленно передвигается, он лишен средств защиты, он слишком очевиден в городе... Нет! Постой-ка, а вдруг пришельцы в самом деле так похожи на ежей? Доник покачал головой. Он точно знал, что вчера вечером из корабля вылезли мелкие существа, подобные маленьким насекомым - не ежи... и не ручки!

А почему я подумал о ручках?

Потому что с ручками нелады. Ручка должна быть одна. А их уже три.

Вторая появилась, потому что она понадобилась Донику. А третья?

Третья тоже, потому что она понадобилась Донику. А откуда они появились, эти ручки?

Оттуда же, откуда и ежи - ниоткуда.

Доник сидел в одиночестве и строил умозаключения, которые имели прямое отношение к судьбе Земли. Она сейчас в руках единственного человека, который осознает опасность, грозящую нашей планете. Теперь подумаем, не был ли он сегодня свидетелем других странных случаев?

Был! Была история с собакой. Ведь сначала у нее половина морды была белой, а потом и вся морда. Эта собака подобно ежам появилась неизвестно откуда - потерялась и потом пришла. Все? Нет, не все!

Доник радовался, как грибник, попавший на поляну, где растут во множестве подосиновики. Что вы скажете о мотках синей шерсти, которых не было в магазине и которые оказались у бабушки, хотя мать их не покупала. Или о туфлях?

Допустим, что есть существа и вещи, которые возникают ниоткуда и не возникали раньше, пока не приземлился космический корабль. Значит, это было вторжение?

А почему бы нет? Необязательно же марсианам приземляться на Землю в снарядах и сразу же пить кровь землян. Можно вторгнуться невзначай, мало-помалу втереться людям в доверие, притвориться ежиками, заморочить человечество... Вторжение вещей!

Если бы Доник придумывал фантастический роман или фильм, он бы назвал его "Вторжение вещей!".

Стало прохладно. Зябкий ползучий ветер дергал за серые листья тополей. Надо что-то предпринимать, но совершенно неизвестно, с какого конца начать. Сейчас важно, чтобы пришельцы не догадались, что их зловещий план разгадан одним человеком четырнадцати лет, которому никто и ни за что не поверит, если он сейчас начнет предупреждать людей - опасайтесь пришельцев! Они среди вас в виде ежиков!

Если они еще читают мысли... тогда положение безнадежно!

А это можно проверить, - сказал сам себе Доник. Надо подумать:

Сейчас я иду за бензином - я оболью бензином сквер, а потом подожгу его. И все пришельцы погибнут!

Подумав так, Доник невольно внутренне сжался - так четко представил себе бушующее вокруг пламя.

Что же теперь предпримут пришельцы, чтобы уничтожить Доника - их главного и единственного врага?

Доник вскочил со скамейки и отошел к дому. Он прижался спиной к стене так, чтобы нельзя было зайти сзади. Он прищурился и стал ждать нападения...

Ничего не произошло. Значит, подумал Доник с облегчением, пришельцы не читают мыслей.

И тут он услышал шорох. Через улицу, прочь от Доника бежал ежик.

Доник сразу осмелел - любое существо смелеет, когда видит, что враг бежит. Он оторвался от стены и пошел следом за ежиком-пришельцем. И тут же увидел, как с рябины, росшей у барака, спрыгнула на асфальт белка. Вот уж кого Доник отродясь не видел! Белка понеслась следом за ежиком.

Ох, догоню! - мысленно угрожал им Доник. Вошел во вкус! - Догоню, оболью бензином и сожгу!

Он пошел за зверьками, которые замерли на краю тротуара - почти касаясь друг друга.

И когда Донику оставалось до них два шага, они исчезли.

Растаяли в воздухе - раздался лишь легкий щелчок, как бывает, когда лопается воздушный шарик...

Доник добежал до того места - ничего не видно. Он присел на корточки, провел ладонью по асфальту - весь его страх улетучился.

Под ладонью, которая ощущала шершавость асфальта, что-то шевельнулось как будто насекомое быстро пробежало по тыльной стороне кисти и исчезло.

Теперь Донику все было ясно.

Они умеют менять обличье - превращаются в вещи или существа, которые людям почему-то нужны или приятны. Смотри-ка, никто из них не превратился в скорпиона... Впрочем, никто не превратился и в человека. Может, человек для них слишком велик?

Один за другим они внедряются в каждый дом, в каждую комнату...

Незаметная ручка, моток шерсти... И когда поступит сигнал - уже готовы выскочить изо всех нор и укрытий. Сдавайтесь, люди!

В этой стройной гипотезе не сходились концы с концами. В чем же ошибка?

Зачем им превращаться в ручки и ежиков, подумал Доник, если они могут дожидаться приказа о наступлении, затаившись по темным углам?

Зачем им рисковать и высовываться раньше времени.

С кем бы посоветоваться? В такой критической ситуации человеку нельзя оставаться в одиночестве.

Кажется, есть у тебя и знакомые, и друзья, вроде бы всегда есть с кем поговорить или поспорить... а вот началось космическое вторжение и оказывается, что сообщить об этом, не рискуя показаться дураком, некому.

Дома нет человека, с которым можно обсудить судьбу Земли. В классе... в классе можно поговорить с Риной Осиповой. У нее голова устроена лучше, чем у ребят. Ее пришельцами не испугаешь.

Доник пошел на угол к автомату. Дома у него телефона не было, да если бы и был - он не стал бы звонить из дома.

Автомат по странной случайности оказался свободен и не сломан.

Звонок у Рины отзвенел десять раз, но никто не подошел к телефону.

Доник хотел было позвонить тогда Кольке Стахановичу, на крайний случай можно поговорить с ним. Но тут автомат щелкнул и сожрал монетку. Больше у Доника двушки не было. Теперь пришельцы могли заканчивать завоевание Земли совершенно спокойно, потому что Доник был нейтрализован.

Доник вышел из автоматной будки.

В двух шагах от нее стоял немного знакомый Донику алкаш Алоллон-Союз. Доник не знал, почему этого пожилого сутулого морщинистого мужчину так странно звали и как его настоящее имя.

- Тебе нужна двушка, - сообщил алкаш Донику и протянул ему сложенную ложечкой ладонь, в которой была целая горсть двушек. - Ты возьми и звони ей, не спеши, обязательно дозвонись. За мое здоровье.

- Спасибо, - сказал Доник, прижимая указательным пальцем дужку очков к переносице. - Ее нет дома.

- Все равно звони! - сказал Аполлон-Союз. - Пускай услышит и приедет, на скорую помощь.

Глаза у Аполлона-Союза были слишком блестящими.

- Не надо, спасибо, я домой пойду.

- Сначала пожертвуй мне пять минут, - сказал Аполлон-Союз. - Меня гнетет одиночество в день исполнения желаний.

- А как пожертвовать?

- Горе наше, людей конца двадцатого века, в том, что нам не перед кем исповедаться. И это хуже, чем одиночество. У меня сегодня праздник исполнения желаний. Но нужен ли он мне, если я не могу возвестить миру, что мои желания удовлетворены.

- А какие желания? - быстро спросил Доник.

- Ты еще молод задавать такие вопросы, - сказал Аполлон-Союз. - Но в виде исключения я тебе откроюсь.

Алкаш распахнул обвислый, потертый пиджак с ветеранским, незаслуженным значком, на лацкане, и Доник увидел, что из обоих внутренних карманов выглядывают горлышки бутылок.

- Пшеничная, - сказал Аполлон-Союз. - Высший сорт. Могу позвать любого друга, откуда хочешь прибегут. Залейся.

- А откуда они у вас?

- Очкарик, я тебя буду звать Берией, ты другого не заслужил. А я тебе буду сознаваться. Так вот - хрен его знает, откуда! Наверное, от верблюда. Еще час назад я был самым несчастным человеком в этом микрорайоне. Никуда не привезли, нигде не дают и не на что купить!

Ты такого чувства не испытывал ввиду чистоты твоего желудка. Я пошел топиться - кем мне быть, топиться, понял?! Сел и ботинки снял, чтобы не мешали топиться, - я люблю все делать культурно. Потом я пиджак снял, пиджак не виноват! - а в карманах у меня две, понимаешь, пустые бутылки для сдачи посуды. Значит, я все это положил на парапет и пошел через него лезть, чтобы свалиться в глубины безмолвия. И тут у меня появилось предчувствие. Словно голос с неба:

"Ууууу! Посмотри в пиджак! Вдруг у тебя бутылки уже полные?". Я голосу говорю: "Не дури! Что уже выпито, то полным не бывает...", - а голос: "Ууу! Гляди!". Я отложил потопление, смотрю в карман - а они полные до горлышка и запечатанные... Скажи, а Бог есть? Нет, ты мне честно скажи, значит, я еще нужен человечеству, если мою бессмертную душу решили сохранить через посредство чуда? Знаешь, очкарик, я завтра в церкву пойду, пускай меня крестят. А?

- Значит, вы уверены, что сначала бутылки были пустыми, а потом наполнились?

- И запечатались, кем мне быть! - Аполлон-Союз рассмеялся. Он был в самом деле счастлив. - Ты меня правильно пойми, - сказал он. - Это я не чтобы сразу вылакать - это я для счастья. Я уже час как хожу, смотрю, но чтобы пить - ни за что! Ты меня понимаешь?

- А почему вас Аполлон-Союз называют? - спросил Доник.

- Потому что Союз-Аполлон в Калуге живет, - ответил алкаш.

- А у вас имя-отчество есть?

- Оскорбляешь! Есть и не одно. Хочешь, зови меня Эдиком Стрельцовым.

- В общем, мне все равно. Не хотите говорить, не надо. Только я знаю, откуда у вас бутылки.

- А ты объясни, может, пойму.

- Вам ведь все равно.

- Честно говоря, не все равно. Я вычисляю: подарков мне никто делать не будет. Но и красть я их не крал. Потому, докладывай. Любой вариант будет рассмотрен нами уважительно, в обстановке консенсуса.

- Эти бутылки сделаны инопланетными пришельцами.

- Ну ты даешь, очкарь! Я думал - ты в норме.

- А я же вам не навязываю свою теорию, - сказал Доник, не опуская взгляда. - Только хочу объяснить, что они поступают логично. Может быть, и я на их месте начал бы вторжение точно таким образом.

Доник понимал, что Аполлон-Союз храбрится и готов поверить даже в черта. Иначе давно бы изматюгал Доника и ушел. А Донику тоже до смерти нужен был собеседник, союзник - нельзя быть одному хранителем такой тайны.

- Я вам не навязываюсь, - сказал Доник. - Не хотите, не верьте. Я сам еще вчера не верил. Глупости какие - пришельцы...

- Пришельцы-мришельцы, - сказал Аполлон-Союз. - Мать их.

- А вчера вечером я гулял и увидел, как их корабль вот здесь опустился, а они из него выбежали.

- Крупный?

- Корабль крупный, а десант - знаете, такое ощущение, словно насекомые. Я их не видел - но слышал, как шуршат.

- Это бывает, - сказал Аполлон-Союз, - это лечат. Тебе рано, а нашего брата лечат. Значит, на глаза не попались, а на плечо лезли?

- Вы не в том смысле понимаете. Главное, что их корабль взорвался, и они остались у нас навсегда. И теперь им, наверное, надо здесь устроиться.

- Беженцы из Карабаха?

- Может быть, беженцы. Они стали превращаться в вещи, разных небольших существ.

- Зачем?

- Чтобы проникнуть, я думаю, - сказал Доник. - Я сейчас двух видел один был как ежик, а другой - белка.

- И сбежали, - сказал Аполлон-Союз. - А бутылки стоят!

- Сбежали, потому что я их испугал. Они же боятся, что их разоблачат.

- С какой целью боятся?

- Тогда мы начнем их извлекать и уничтожать. И вторжение сорвется.

- Да здравствует вторжение! - громко сказал Аполлон-Союз. - Кто угодно, вторгнись, чтобы курево было и колбаса! Надоело жить свободным!

- Тише!

- Какой тише? У нас сколько властей менялось, и мне все обещали, что я буду жить при нынешнем поколении и при коммунизме. И все врали. А тут приходят - и сразу несут бесплатную водку. Да здравствуют инопланетные пришельцы!

Тут сестры Волковы, которые проходили неподалеку, подпрыгнули со страху, а их собачки залаяли. Доник сказал:

- Тихо, вы! Видите - доказательство проходит?

- Какое доказательство?

- Эти бабушки - они сестры Волковы...

- Знаю, в одном доме с ними прописан. А что?

- А то, что у них была собака...

- И сейчас есть собака.

- Сколько собак?

- Не скажу. Может быть, у меня двоится в глазах, а это врачи нам не советуют.

- У них две собаки. Одна сестра думает, что у настоящей вся морда белая, а другая думает, что только половина. Вы смотрите, собаки почти одинаковые...

- Мне не видать, я только хвост наблюдаю, - сказал Аполлон-Союз.

- Но вы же видите, что у них две собаки!

- Удивительно, - согласился, наконец, Аполлон-Союз, - что хозяйки не замечают.

- А они довольны. Они счастливы, - сказал Доник. - В этом принцип завоевания.

- Завоевания?

- Пришельцы хотят, чтобы людям казалось, что они счастливые, а потом завоюют.

- Никто и никогда еще не хотел мне счастья. Нет, про пришельцев, может, и не врешь, а про счастье врешь.

- Тогда предлагаю эксперимент, - сказал Доник.

- Какой еще эксперимент?

- Разбейте эти бутылки.

- Ты что?

- Если это пришельцы, они не допустят, чтобы у вас было такое горе правильно?

- А если это не пришельцы?

- Тогда откуда у вас бутылки?

- А я лунатик! Спер и не заметил.

- Значит, испугались?

- Еще бы не испугаться!

- Вот если бы у меня была бутылка, я бы обязательно рискнул!

- Риск - это славно, очкарь! Рискуй на свои бутылки!

- У вас вторая останется!

- Для человека употребляющего, к которым я себя причисляю, каждая разбитая бутылка - трагедия. И за себя и за того парня.

- Давайте тогда я ее разобью...

- Знаешь, за что Отелло свою жену задушил? Молчишь? За то, что она бутылку разбила.

Аполлон-Союз расхохотался, лицо его покраснело.

- Я вам гарантирую, - сказал Доник. - Никакого сомнения. Даже смешно. Зато узнаете, хочет ли кто-нибудь вам счастья.

- Эх, счастье... А что если не врешь? Птица-счастье завтрашнего дня!

И вдруг этот пожилой, обтрепанный, бессмысленный человек начал топтаться на месте, широко разведя руки и поводя ими, словно изображая крылья. Кружась, он напевал, как бы подгоняя себя, и ему-то казалось, что он бодро и весело пляшет, может, даже вприсядку - он был совсем не пьяный, но вел себя как изрядно подгулявший человек - так он разогревал себя, и Доник даже отступил от него, - он не ожидал такой вспышки энергии. Наплясавшись, Аполлон-Союз распахнул пиджак, трясясь, вытащил за горлышки бутылки с водкой и начал крутить их в руках, словно это были булавы, а он - жонглер. Но подкидывать он ничего не стал, и приглушенно завопил:

- Иээх, где наша не пропадала! Смерть немецким захватчикам! - Видно, он вообразил себя защитником Севастополя, который выходит с бутылкой горючей смеси навстречу фашистским танкам, - раздался неожиданно оглушительный звон - обе бутылки грохнулись об асфальт - и вдребезги!

Издали залаяла собака, хлопнуло окно в доме, и женский голос закричал:

- Хулиганить бы постеснялись! Дети уже спят!

Аполлон-Союз стоял не опуская рук и глядел на благоухающую спиртом черную лужу на асфальте, на блеск осколков стекла, и Донику стало страшно - что он наделал! А вдруг пришельцев нет?

- Какие еще пришельцы? - сказал Аполлон-Союз трезво и страшно - он уже хотел убить Доника, потому что Доник лишил его бутылок. Лишил его нежданного водочного счастья...

- Ну где другие? - спросил Аполлон-Союз и всхлипнул. - Где счастье?

- Я не думал, - сказал Доник. - Я думал, что это пришельцы.

- Как же я так... поддался? Я ж никогда в жизни! Чтобы хоть рюмку разлить! Да ты что! А тут своими руками две бутылки? За что?

Аполлон-Союз опустился на корточки и стал гладить мокрый асфальт.

- Осторожно, - сказал Доник, которому было стыдно, что он заставил несчастного человека сделать глупость, - вы руки обрежете.

- Пускай обрежу, - сказал Аполлон-Союз. - Пускай до крови - водкой умоюсь... я сейчас лизать буду, вот посмотришь - лизать буду - не потому что хочу, а чтобы у нее, у водочки, прощения выпросить!

Доник стал оттаскивать Аполлона-Союза от лужи, а тот клонился вперед и плакал.

Мимо прошел молодой парень, Доник хотел попросить его помочь, но парень сказал наставительно:

- Меньше принимать надо, папаша, сына испортишь!

И прошел мимо.

Доник все же тянул Аполлона, но тот сопротивлялся.

А тот молодой парень вернулся и спросил:

- Помочь надо, пацан?

Доник не успел ответить, потому что парень наклонился, взял с асфальта полную бутылку водки и протянул Донику:

- Возьми и мамке отдай - твой папаня уронил.

- Моя! - закричал Аполлон-Союз и выхватил бутылку. - Мой пузырь!

- Живите как хотите, я уеду навсегда! - сказал молодой парень.

Он уходил и в голос смеялся. Аполлон-Союз сидел на мостовой и прижимал обе бутылки к груди. И тоже смеялся. Потом Доник увидел еще одну бутылку, которая лежала в траве.

- Видите, даже прибавилось, - сказал Доник с укоризной.

- Спасибо, - сказал Аполлон-Союз с чувством, - вам, товарищи инопланетные пришельцы, за нашу счастливую старость. Этого мне за день не выпить.

- Вот видите, - Доник не скрывал радости, - я же говорил, что они все делают, чтобы мы были счастливы!

- Молодцы - адидасы, - сказал Аполлон-Союз. - Наши спонсоры. Надо в Верховный Совет сообразить, они же нас обеспечат - кому водку, кому сгущенное молоко - я правильно говорю? Каждому по способностям, от каждого, кто сколько может.

Он смотрел бутылку на свет.

- Хрусталь, - сказал он.

Доник прошел по тому месту, где только что лежали осколки, - асфальт был сух, и все, что случилось несколько минут назад, казалось сном.

- Ты мой товарищ по разуму, можно сказать, друг, - сказал Аполлон бутылке. - Ты уж от нас не уезжай.

Он ловко сорвал зубами жестяную пробку с бутылки.

- Вы что? - удивился Доник.

- Пора начинать, - сказал Аполлон, - пора принимать вовнутрь.

- Как же так? Разве это для того, чтобы пить?

- Только так можно достичь счастья, - сказал Аполлон. - Путем приема внутрь. А ты как думал?

- Я думаю, что каждая такая бутылка - это в то же время пришелец...

- Закамуфлировался, во дает! - обрадовался Аполлон-Союз. - Нет, ты только подумай. Был в скафандре, стал мальчишка, удивительным парнишкой, это очень хорошо, даже очень хорошо, Буратина ты моя!

Он взболтал жидкость, понюхал.

- Божья слеза, - сообщил он Донику.

- Не надо, - Доник осекся, хотя ощущение неумолимого бедствия не оставляло его. - Может, вы им отравитесь.

Аполлон пил, задрав голову.

- Я с вами поговорить хотел, посоветоваться, а вам это неинтересно, сказал Доник.

Аполлон-Союз сделал еще несколько глотков и сказал, прижимая горлышко пальцем:

- Слабоват твой пришелец, сорока градусов не будет. Тридцать пять максимум. А ты иди, куда шел, а то я скоро стану опасным для человечества, потому что агрессивный. Тебя не узнаю - пришибу! Мотай отсюда!

Доник понял, что Аполлон-Союз прав - нечего ему здесь стоять и смотреть, как человек напивается.

Аполлон-Союз пошатнулся и с треском врезался в кусты - но не упал, а удержался, и треск продолжался, удаляясь, - значит, Аполлон-Союз пробивался в нужном ему направлении.

Доник пошел домой. Встреча с Аполлоном-Союзом могла показаться бессмысленной, но с научной стороны дала немало. Ведь был поставлен самый настоящий эксперимент - Аполлон показал пришельцам, как он расстроен из-за того, что бутылки разбились. И тут же появились новые бутылки. Значит, теория Доника была правильной. Значит, пришельцы читают мысли и быстро на них реагируют. Осталось понять:

Вещи и существа, что выдаются людям для счастья, - это фантомы, пустая видимость иди сами пришельцы. Если пришельцы, значит, Аполлон-Союз людоед? Представляете, какую репутацию заработает человечество в галактическом содружестве? Нас будут называть расой каннибалов... Планета Каннибалов! Ужас какой-то!

Доник даже оглянулся, будто боялся, что какой-нибудь прохожий подслушает эту мысль. Но прохожих не было. Люди занимались своими делами. Только Доник с ума сходил.

Вроде бы главная загадка пришельцев им раскрыта: они - оборотни.

Поэтому выловить их будет нелегко. Но прежде чем начинать ловлю пришельцев, надо разобраться, зачем им засвечиваться. Сидели бы по углам никто бы не заметил. А теперь они потеряли внезапность.

Впрочем, внезапность они еще не потеряли, если уберут Доника. А как его убрать? Можно сбить машиной, отравить... утопить, подослать наемного убийцу.

Донику стало не по себе. Он обернулся: сзади никого не было. Хотя это ничего еще не значило. Они подкрадываются незаметно. Доник пошел быстрее. Еще быстрее.

Потом припустил к бараку, запыхавшись, вбежал по лестнице и прижал ладонь к звонку. Звонок заверещал, но Доник не отпустил кнопку.

Открыла бабушка.

- Ты что? Бежишь как кот от собаки.

- Побежишь, - сказал Доник. - Если за тобой привидения гоняются.

Бабушка, видно, решила, что Доник так шутит, и спросила:

- Ужинать будешь?

Вся семья была в сборе перед телевизором. Чего и следовало ожидать.

Доник от ужина отказался, попросил чаю.

- Как твои пришельцы? - спросила Катька, не ожидая ответа, потому что была увлечена телевизионными приключениями.

- Надо что-то делать. И срочно, - сказал Доник.

- А ты поделись, - сказала бабушка, - легче станет.

И Доник поведал своему семейству не только о прилете пришельцев, но и о драматической истории Аполлона-Союза. Но никто не удивился и не испугался. Бабушка взяла уже связанную спинку свитера и долго принюхивалась к тому месту, что было связано из таинственных мотков.

- А зачем нюхаешь? - спросил Доник.

- Затем нюхаю, что запах другой, - сказала бабушка.

Мать сказала:

- Потише, смотреть мешаете.

- Дай понюхать, - сказала Катька.

- Осторожней, не отравись, - сказала мать. - Они там, может, всякую отраву в шерсть добавляют.

- Пахнет дикими прериями, - сказала Катька, которая только что читала роман "Анжелика в Новом Свете".

- Они рассудили, - сказала бабушка, - что любимую вещь я буду беречь. Может, они это уже на других планетах испытали.

- Можно подумать, что ты на других планетах бывала, - сказала Катька.

- Для этого не нужно бывать. Для этого можно прожить жизнь. Только подольше, чем ты, и с толком.

- Ничего себе с толком! - возмутилась Катька. - Всю жизнь по баракам! Это же не жизнь. Ты даже в Болгарии не была, а о других планетах рассуждаешь.

- А как ты бы хотела жить? - спросила бабушка с обидой в голосе.

- Я бы хотела за фирму выйти, - сказала Катька.

- Что еще за фирма такая?

- Сначала я поступлю на конкурс красоты!

Бабушка с внучкой ввергались в пустой спор, и Доник поспешил вмешаться:

- Помолчали бы! Нас же пришельцы слушают!

- Они слушают? - мама только сейчас об этом догадалась. - Какая гадость! Им никто не давал права.

- Конечно, не давал, - сказал Доник. - Только они не спрашивали.

- А ну, идите отсюда! - закричала мать. - Сейчас же! Чтобы и духу вашего не было.

- А кого ты конкретно гонишь? - спросил Доник, а Катька захихикала.

- Она знает, что гонит, - сказала бабушка. - Признавайся, кто в кухонный стол флакон французских духов подложил?

- Это я сама забыла, - сказала мать.

- Когда же ты себе по восемьдесят рублей духи покупала, а потом в кухонном столе забывала?

- Это мне подарили, - ответила мать, которая в это уже почти верила.

- Подарил один мужчина, который просил никому не показывать.

- Что же за мужчина! - не выдержала Катька. - Водопроводчик Колька?

Он свою жену испугался!

Мать рассердилась, выбежала из комнаты в коридор, а бабушка крикнула ей вслед:

- Погоди, Вера, ничего в этом плохого нет!

- Если бы меня заподозрили, что я такие подарки принимаю, меня бы со света сжили! - заявила Катька. - А матери можно, да?

- Ты бы пошла, попросила у Веры прощения, - сказала бабушка. - Иди, иди, ничего твоей гордыне не станется.

Доник взял с обеденного стола "Теоретическую физику" Гордона-Смита, новенькую, в синем переплете, он о такой и не мечтал.

- Давно лежит? - спросил он бабушку.

Катька все же встала, пошла в коридор за матерью.

- А это не ты положил? - удивилась бабушка.

- Наполеон положил, - сказал Доник.

Бабушка взяла книгу и стала разглядывать.

- Я только не понимаю, - сказала она - книга настоящая, ты как думаешь.

- Совершенно настоящая.

- Значит, они ее скопировали, - сказала бабушка. - С другой. А где они другую взяли?

- Может, у меня в голове?

- А она у тебя в голове была?

- Нет, вся не была, я ее всю не читал.

- Значит, они ее нашли и копию сделали, - сказала бабушка. - И это меня беспокоит. Пока они копии здесь делают, - прямо в комнате, ну ладно, я еще понимаю. Но когда они неизвестно с чего копируют, значит, они уже всю Землю освоили?

- Я тебя понимаю, - сказал Доник. - Получается, что и в библиотеке были и передали по своим каналам связи формацию, а здесь ее получили.

- Значит, они все умеют.

- Тебе страшно, баб?

- А чего бояться, - сказала бабушка. - Может, неудобно, что кто-то сидит, смотрит на нас с тобой, думает и молчит. Но раз он нам с тобой не гадит, то я молчу. А если старается нам лучше сделать, тем более молчу. Кто мне добро делал? По пальцам можно перечесть. Добро - ценность редкая. Дай уж мне на их добро хоть злом не отвечать.

Разве хуже, чем мы живем жить возможно?

Пришел Барбос. Он втиснулся из коридора в щель прикрьггой двери, кончик его хвоста подрагивал - он чувствовал себя охотником.

И было отчего - в зубах он нес мышь.

Счастье охотника светилось в глазах кота.

- Что, - спросил он у Барбоса, - тебе тоже сделали подарок? Ты теперь тоже счастливый ходишь?

Барбос сделал движение хвостом и положил придушенную мышь у ног бабушки, - он делал ей большой подарок.

- Убери! - сказала бабушка. - Сейчас Вера придет, такой крик поднимется...

Барбос понял, взял мышь и унес ее под диван.

- Тоже пришелец? - спросил Доник.

- А разве Барбосу счастье не полагается?

- Как мы привыкнем, - рассуждал вслух Доник, - они тут же обернутся автоматчиками...

- И что? - спросила бабушка. Перед ней на столе появился еще совсем-совсем целый моток синей шерсти. Бабушка осмотрела его и кинула в корзинку с вязанием.

- И уничтожат.

- Хорошая шерсть, - сказала бабушка. - Натуральная.

Послышался звонок в дверь.

Один звонок - общий.

- Откроют, не бегай, - сказала бабушка.

Но Донику не сиделось, он выглянул в коридор. Дверь открыла Катька.

В дверях стоял бледный, даже зеленоватый Аполлон-Союз. За ним еще какие-то люди, такие стоят у винного отдела.

- Здесь пацан живет? - спросил Аполлон-Союз. - Очкарик!

Язык плохо слушался Аполлона, и тот старался выговаривать слова медленно и внятно.

- Я здесь! - Доник вышел в коридор. Он сразу понял, что разыскивают его.

- То-то что здесь, а ты не таись! - сказал строго Аполлон-Союз. - Ты что наделал, а?

- Я ничего не делал. - Доник вдруг испугался. Он пришельцев так не боялся, как этого человека, от которого исходила глухая злоба.

Все, кто был в коридоре и на лестничной площадке, смотрели на Доника кто с испугом, кто с тревогой. Салима не могла скрыть злорадства.

И даже губы ее уже зашевелились, чтобы сказать: "Я же предупреждала!".

- Я чуть Богу душу из-за тебя не отдал. Пол-улицы изблевал. Водка-то была отравленная! - сказал Аполлон-Союз. От злобы он весь подобрался, сосредоточился. - Ты зачем продался? Ты мне ответь и всему народу - кому продался?

- Вы чего к мальчику пристали? - пискнула бабушка, и Доник вдруг увидел ее чужими глазами и понял, какая она маленькая, субтильная, одним пальцем можно перешибить.

- Молчать! - зарычал Аполлон-Союз. - Всем молчать по стойке... Пей, говорит, водку! Отравитель!

- Я вам говорил, что не надо. А вы сказали, что в ней сорока градусов не будет.

- Провокатор, вот он кто, - сказал Коля-водопроводчик, что пришел с Аполлоном, - душить таких нужно уже в колыбели.

- Я же товарищей угостил, - Аполлон-Союз широко провел рукой, но рука ударилась о вешалку. Аполлон-Союз длинно выругался.

- Вы не умеете себя вести, - сказал Лев Абрамович из дальней комнаты.

- Вот именно, - сказал кто-то темный от двери. В квартиру вливалось человеческое месиво, что пасется возле винного магазина.

- Теперь я заражен радиацией и мне жить осталось несколько часов, если не найдем способа отвезти меня в свободно конвертируемую страну, понял?

- С чего вы решили? - спросила бабушка.

- У него в бутылке был пришелец, - сказал Доник бабушке. - Он водку стал пить - наверное, пришелец не знал, что водку пьют... и погиб.

- Ах, не знал! Нет, знал! Предупреждаю, сам погибну, как в Чернобыле четвертый реактор, но тебя с твоими пришельцами уничтожу!

- Да ты придуши его, милиция возражать не будет, - сказал один из собутыльников.

- Вот я сейчас вызову милицию, тогда посмотрим, кто хулиган! - сказала бабушка. - Вера, звони по ноль-два!

Мать сделала движение к двери, но остановилась, потому что дверь была перекрыта незваными гостями.

- Постой, - сказал Аполлон-Союз. - Руки не распускай. Пускай твой очкарь честно скажет, как их уничтожить?

- И чтобы обменяли водку на настоящую! - послышалось из-за его спины. Аполлон-Союз брыкнул назад ногой, и послышался вопль. - Ты чего?!

- Говори! Ты знаешь!

- Честное слово, я не больше вас знаю, - ответил Доник. - Мы же с вами вместе эксперимент ставили.

- Он вообще очень скрытный ребенок, - сказал Лев Абрамович. - От него добром трудно добиться.

- А мы катаньем добьемся, - сказал Аполлон-Союз. - Будешь говорить или нет?

- Вы же знаете, - сказал Доник, - что они стараются сделать человека счастливым. Они как-то чувствуют, что ему нужно для счастья... и делают.

- А что тебе сделали? - быстро спросил Аполлон-Союз.

- Мне? Книжку по физике, переводную, - сказал Доник.

- Книжку! Ха-ха, - сказал пьяный голос с лестничной площадки.

- Ладно, верю, - сказал Аполлон. - Давай ее сюда.

- Зачем?

- А ну давай!

Катька испугалась - мгновенно метнулась в комнату, принесла книжку Аполлону. Она была как птица - уводила хищника от гнезда, а в гнезде у нее туфли, духи, наверное, что-нибудь еще...

- И ты думаешь, если его возненавидеть, он слиняет? - спросил Алоллон-Союз. Доник пожал плечами. Чего отвечать - Аполлон-Союз уже делал так с бутылками. Может быть, пришельцы внушали людям счастье, но сами могли существовать до тех пор, пока в ответ получали счастливое чувство...

Доник не хотел встречаться взглядом с Аполлоном, который как бы притягивал к своим тусклым водянистым глазам чужие глаза, чтобы подчинять их.

- Может, они хотят, чтобы люди стали как они? - вырвалось у Доника... И эти слова прозвучали как раз в тот момент, когда в коридоре было тихо.

- Эти слова мы уже слышали, молодой человек. И не стали умнее, - сказал Лев Абрамович.

- Почему вы все время говорите - что они плохие? - спросила бабушка.

- Они ничего плохого не сделали.

- А это? - Аполлон рванул рубаху на груди - кожа под рубашкой была зеленой. - Может, это теперь навсегда?

- Ой! Лягушка! - закричала Салима. - Уходи от нас, прошу тебя.

- Молчать! - сказал Аполлон-Союз. - Я объявляю войну всем агрессорам и сволочам, которые хотят завоевать нашу славную родину! И пускай они знают - со мной шутки плохи - за мной стоит весь русский народ!

Собутыльники Аполлона закричали "ура!", затопотали, захлопали в ладоши, и Доник понял, что их немало - лестничная площадка была забита народом.

- Вставай, страна огромная! - запел кто-то хрипло.

- Вставай на смертный бой! - подхватил другой голос.

- Стоп, стоп, стоп! - оборвал пение Аполлон-Союз. - Рассказываю, как истреблять эту сволочь! Сначала мы на нее смотрим и грозим: сейчас я тебя растопчу!

Он поднял к глазам книгу Гордона-Смита, и Донику стало жутко жаль эту книжку, больше ему ее уже не купить... Но он не посмел ничего сказать...

С легким щелчком, который был слышен, потому что все молчали, книжка исчезла.

Это воздух, понял Доник. Воздух заполнил пространство, только что занятое книгой. Аполлон-Союз подставил ладонь, что-то ловил, не поймал, опустился на колени на пол и стал искать на полу.

- Ты что? - наклонился над ним один из собутыльников.

- Я его ищу для уничтожения! - сказал Аполлон-Союз. - Пока он в собственном облике. Да отойдите подальше - далеко он не уйдет.

И тут Доник, который смотрел вниз, увидел пришельца - это был полупрозрачный шарик, размером с божью коровку. Доник, сообразив, сделал движение навстречу шарику, что катился к нему, но тот, не почувствовав этого, сделал последнюю попытку угодить людям и не нашел ничего лучше, как превратиться в бутылку - бутылка водки покатилась по полу к ноге Доника. Из-за спины Аполлона раздался клич вожделения, а Аполлон захохотал, театрально подхватил бутылку, и она тотчас исчезла, уничтоженная его ненавистью. На этот раз Аполлон-Союз уже не выпустил пришельца - он держал его двумя пальцами, показывая всем.

- Я их, колорадских жуков, уже штук двадцать сегодня трахнул! торжествовал Аполлон-Союз. - Не выйдет ваш план! Мы всех их истребим!

- Какой гадкий! - сказала Салима, приглядевшись. - Наверно, воняет.

- Может, сообщить куда надо? - спросил Лев Абрамович.

- А они комиссию пришлют и пять лет будут изучать, пока эти гады нас всех не перетравят. Нет уж - русский человек должен сам себя защищать! А то со всех сторон лезут, масоны проклятые. - И с этими словами Аполлон-Союз неожиданно ловким движением сжал горошинку ногтями. Раздался тонкий короткий писк. - Вот и все дела, - сказал Аполлон, вытирая руки о пиджак.

Все смотрели на него как на полководца, ожидая приказов. И он это понял. Обвел всех строгим взглядом и приказал:

- Чтобы к утру по всем квартирам выявить этих клопов. Если до утра не сделаем - кранты. Они вас используют! Я уже ребят послал за оружием. Будем вооружаться, понятно? Ну? Чего молчите? Понятно?

- Разумеется, мы понимаем всю серьезность момента, - сказал тогда Лев Абрамович. - Но я полагаю, что компетентные организации должны быть поставлены в курс дела.

- Ты только попытайся, сионист, - сказал Аполлон. - Ты только попытайся. Лучше ползай на коленках, ищи, куда к тебе враги забрались. Ты об этом думай. Ну, где твой прячется?

- Я не имею представления!

- Не имеешь? Граждане, он не имеет представления! Значит, он - шпион этих самых пришельцев. Шпион и разведчик. И будет казнен. Нет, не дрожи, не падай в обморок, сейчас я тебя не трону. Но если ты до утра не найдешь и не ликвидируешь своих клопов, то я приду и ликвидирую клопов и тебя заодно, понял?

- Понял.

- Тогда старайся. Думай, где у тебя враг!

- У него новые часы! - сказала быстро Салима. - Он мне хвастался.

Откуда новые часы?

- Вот видишь, сионист, как народ помогает нам, органам порядка?

Показывай часы!

- Я их купил!

- Ну-ка, "сейко" купил? И сколько заплатил? Молчишь? И правильно делаешь. А мы все вместе: мы ненавидим эти часы! Ну: ненавидим!

На глазах у всех часы щелкнули и исчезли - лишь божья коровка бежит по ладони Аполлона, а тот хохочет - жизнь его, такая бессмысленная и никому не нужная еще утром, стала важной, руководящей - теперь он впервые за много лет получил возможность и моральное право распоряжаться, казнить, миловать и наводить порядок!

- Щелк! - лишь теплая розовая жидкость стекает по пальцам.

- Именно так! - Аполлон-Союз указал пальцем на ухо Катьки и сказал:

- А ну снимай этого пришельца!

- Это мое, - сказала Катька.

- Врешь!

- Врет! - помогла сразу Салима. - Совсем недавно не было.

- Да это еще мое, моя мама мне подарила! - возмутилась бабушка.

- Знаем мы этих мам. Смотри, я ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу... - Он протянул руку и дернул за сережку. Катька ахнула.

Сережка была в руке Аполлона-Союза, а из Катькиного уха потекла кровь. Доник, не соображая, что делает, кинулся на Аполлона-Союза с криком:

- Уйди, гад! Уйди, фашист!

Аполлон-Союз с неожиданной резвостью подставил колено - Доник налетел на колено, дыхание сорвалось, он упал бы, если бы его не успел подхватить Лев Абрамович, который стал его уговаривать:

- Мальчик, не надо, потерпи, обязательно надо потерпеть, они сейчас уйдут, они всегда уходят, в конце концов они уходят...

Доник пытался освободиться от мягких, дрожащих пальцев Льва Абрамовича, поэтому он не уловил момента, когда у бабушки оказался в руке пистолет. Большой черный пистолет. Бабушка поднимала его, словно отталкивала от себя, и вдруг стало тихо, будто ни одного человека вокруг. И бабушка произнесла очень тихо, почти шепотом:

- Тебе же сказали, чтобы ты ушел. Сколько надо повторять? Ну!

И это последнее слово прозвучало отдельно и слишком громко - хоть уши затыкай, чтобы не лопнули барабанные перепонки.

И сразу тишина исчезла, и наполнилась, как компот ягодами, разными голосами:

- Убивают! - кричала Салима.

- Я ухожу, ухожу... ты чего, я ухожу. - Это говорил Аполлон-Союз.

- Милицию надо позвать! - это неизвестно кто закричал.

- Тетка, не стреляй, мы пошутили! - это тоже незнакомый голос.

- Мама, осторожнее, он выстрелит!

- Пустите, - в этом голосе Доник узнал собственный голос. Лев Абрамович отпустил его.

Доник кинулся не к бабушке, а к дверям, в которых толклись, отступая, Аполлон-Союз и его свита.

- Давайте, - сказал он, выталкивая их. - Скорее, разве вы не видите...

Только оказавшись на лестнице, защищенный от бабушки косяком двери, Аполлон-Союз крикнул:

- Нас не запугаешь! Чтобы завтра ни одного!

Бабушка царственно отстранила пытавшегося помешать ей Льва Абрамовича и вышла на лестничную площадку.

По лестнице, сшибая друг друга, горохом, мешочным обвалом понеслись незваные гости. Они матерились, кричали, они были в панике, как стадо перепуганных коз.

- Ну, бабушка, - сказал Доник, - я от тебя не ожидал.

- А я ожидала? - спросила бабушка.

- Откуда у тебя пушка?

Остальные выглядывали из квартиры в открытую дверь, но на лестничной площадке были только бабушка и Доник.

- Какая пушка?

Доник поглядел на бабушку - в руке у нее была мухобойка - проволочная палочка с хлопушкой на конце. Бабушка тоже смотрела на свою руку.

- Лучше допустить, - сказал Лев Абрамович, - что ничего не было. И мы ничего не видели. Это снимает массу тревожных проблем.

Они вернулись в квартиру. Салима закрыла дверь на цепочку.

Мама принесла пластырь и заклеила Катьке ранку.

Все прошли на кухню - центр квартиры, нейтральную территорию. Кто сел на табуретку, кто стоял.

Это был военный совет.

- Я был не прав, - сказал Лев Абрамович. - Ничего не снято. Все проблемы остаются.

- А я думала, что ты часы "сейку" украл. А оказывается, шпионы дали, сказала Салима радостно. - А теперь отобрали. Нехорошо, а?

- А вы лучше, Салима Ибрагимовна, - сказал Лев Абрамович, - проведите ревизию своего хозяйства. Нет ли в нем чего лишнего.

- Откуда у меня лишнее? Мы не воруем, мы все заработали.

- Теперь ничего нельзя гарантировать. Разве Лидия Сергеевна подозревала, что у нее есть такой большой пистолет?

- А у меня его и нет, - сказала бабушка.

- Вот именно. Ничего нет. Хорошо еще, что вы не стали стрелять.

- А что с меня, со старухи, возьмешь, - сказала бабушка и положила на стол мухобойку.

Лев Абрамович двумя пальцами взял мухобойку и перенес в раковину.

- Начинаем проверку на шпионов? - спросил он, глядя на Салиму.

- Еще чего не хватало! - возмутилась Салима.

- И кофточка? - ехидно спросила Катька.

- Какая кофточка?

- Какая на тебе.

- Магазин купила, - Салима сразу стала хуже говорить по-русски. - Вчера купила, зачем спрашиваешь.

Она сделала попытку скрыться в своей комнате, но тут Лев Абрамович с наслаждением отомстил ей:

- Вы ее, конечно, можете оставить себе, - сказал он. - Это ваша кофточка, и мы разве что можем сказать? Но я вам не советую ее носить в свете сегодняшней обстановки, если это не кофточка, а только шпион. Вы представляете, какие будут последствия - она вас ночью задушит, как в произведениях Николая Васильевича Гоголя, а утром придет тот серьезный гражданин и из соображений дезинфекции все у вас сожжет.

- Нет! - закричала Салима. Она прикрыла грудь пухлыми ладошками, но вдруг кофточка исчезла. И Салима оказалась в лифчике, который был ей мал. Она тонко заверещала и побежала почему-то не к себе, а спряталась в уборной. Тогда наступила разрядка, и все начали смеяться.

Потом Лев Абрамович ушел к себе. Он сказал на прощание:

- Я осторожный человек, вы же меня понимаете, и русский народ трудно сдвинуть с места на что-нибудь хорошее, но когда вы хотите его немного напугать, чтобы он бегал за шпионами, сионистами или белыми воронами, он уже всегда готовый, потому что думает, что если поймать всех белых ворон, то будет колбаса и полное изобилие. И я не хочу быть соратником иностранной разведки, хоть вы мне будете говорить, что какая это к черту разведка, если они прилетели из космоса на аварийной летающей тарелочке. Но мы с вами не знаем, кто для нас страшнее - наши собственные борцы против шпионов или эти шпионы, которые так спешат сделать нам подарки. Скажите, зачем мне, старому бухгалтеру, японские часы "сейко"? Я тоже не понимаю. Спокойной ночи и обещаю вам, что я найду все подарки судьбы, которые я не заслуживаю, и как только найду, я их начну так ненавидеть, что они сами спрыгнут со второго этажа.

Лев Абрамович невесело засмеялся и пошел к себе.

И они остались вчетвером.

Женщины уселись в большой комнате у телевизора, а Доник прошел в маленькую, но не стал там зажигать света. Он подошел к окну. И он увидел, как толпа людей, черная и плотная, в которой вспыхивали порой красные огоньки - когда кто-то затягивается сигаретой, вытекает из подъезда дома напротив и полукругом охватывает две женские фигурки, замершие под фонарем. Доник понял, что это - сестры Волковы, каждая держит по собачке на руках, а толпа сдвигается все теснее... и вдруг одновременно - Доник увидел это так явственно, словно стоял в метре - собачки исчезли - обе исчезли, и старушки засуетились, забегали - и слышен был смех, а люди в толпе начали подпрыгивать, чтобы раздавить пришельцев...

Доник отошел от окна.

В соседней комнате был слышен голос матери:

- Мама, ты не понимаешь, у меня дети. А это массовый психоз. И я не знаю, когда он кончится. Мы обязаны сами все очистить. Не будем же мы из-за каких-то жалких вещей рисковать самым дорогим...

Мама умеет себя уговорить. Теперь дети - тяжелая артиллерия, будто единственный выбор: дети - вещи. А ведь выбор совсем другой. И бабушка, конечно, это заметила.

- Меня не это тревожит, - сказала она. - У меня такое ощущение, Вера, что ко мне приблудился щенок и я его продаю барышникам, чтобы из него сделали шапку.

- Мама, ну что ты несешь! При чем тут барышник! Ты же сама говорила неизвестно какие у них цели! Может сначала внедриться, потом разложить нас морально и уничтожить.

- Я все это слышала...

- Ради Катьки и Доника я пойду на все! - мать перешла в наступление.

И Доник понимал, что бабушка долго не продержится.

Катька молчала. Сейчас она придет и начнет решать проблему - оставлять себе туфли или нет... интересно, будут ли они хитрить и утаивать что-нибудь от Аполлона? Если будут, то они глупые - Аполлон-Союз со своими соратниками наверняка к утру разработают систему... Но и пришельцы будут дураками, если до утра останутся в своем облике.

- Дураки, - сказал Доник вслух. Он подумал, что если они могут угадывать мысли, то, наверное, услышат и слова. - Вам надо отсюда рвать когти. И подальше... правда, вы не знаете, куда, вам трудно без людей вам нужно, чтобы было с кем вместе... я так понимаю? Вы не можете существовать в ненависти, в нелюбви, во вражде - просто не можете существовать.

- Да, - ответила комната. Не какое-нибудь ее место, а вся комната.

- В вашем мире состояние счастья, - эта самое обычное и единственно возможное состояние? - спросил Доник.

- Да.

Комната замолчала.

Вошла Катька.

- Ты чего без света? - спросила она.

Доник задернул занавески.

- У Волковых собачек убили, - сказал он.

- Ну уж не убили! - сказала Катька. - И вовсе не собачек.

"И ты мне не союзник", - подумал Доник.

Доник перешел в большую комнату и дождался, пока мать вышла.

- Бабушка, - сказал он, - дай мне рублей десять.

- Зачем?

- Мы с Барбосом гулять пойдем.

- Далеко?

- Я смотрел на сестер Волковых, - сказал Доник, - у них собачек убили, и вспомнил о тете Дусе. В Пушкине.

- Ты прав, - сказала бабушка, - у нее большой участок, и никто к ней не сунется.

- Я думаю, им надо переждать, пока за ними прилетят, чтобы их не убили.

- А они тебя поймут?

- Ты молодец, бабушка, - сказал Доник. - Другая бы начала кудахтать десять часов вечера, а ты электричкой, за город, это так опасно!

- Лучше возьми такси, я тебе тридцатку дам. У меня есть. Тебе надо утром вернуться, чтобы они не догадались, что ты уезжал.

- Ладно, - сказал Доник. Он взял деньги. И вовремя, потому что вернулась мать.

- Мы пошли гулять, - сказал он. - Где Барбос?

Барбос выскочил из-за дивана. Он держал в зубах мышку.

- Дурак, - зашипел на него Доник, и мышка исчезла, а на шее у Барбоса возник тонкий ошейник.

- Ты далеко не отходи, - сказала мать, включаясь в экран телевизора, словно всей истории с пришельцами и не было. Доник посмотрел на трюмо флакон с духами исчез. Значит, пришельцы принимают меры.

Даже интересно - какие меры?

Барбос первым побежал через дорогу, Доник за ним.

Когда он прошел уже половину сквера, он остановился, стараясь понять, идут ли с ним пришельцы. И тогда он услышал легкое трепетание крыльев над ним, над головой, совсем низко, кружила стая птиц - воробьев, ласточек, стрижей, синиц - не время в десять вечера собираться в стаю таким разным птицам...

Тогда Доник пошел из города, к тихой пригородной платформе, где останавливается поздняя электричка. Над ним неслась стая птиц, а сзади не спеша трусили штук десять Барбосов - не ссорились, не обращали друг на дружку внимания - гуляли с хозяином.

Кир Булычев. Речной доктор. (Повесть-сказка).

Там был родник. Вода в нем была целебная. Тысячу лет назад, а может, больше, росло у родника дерево. Люди думали, что в нем живет бог реки, которая брала начало от родника. Еще и сегодня не очень старые старики помнят, как со всей округи приходили сюда за водой с банками, бидонами, даже с ведрами. У родника был деревянный помост, а сам он обложен валунами.

Когда здесь начали строить новый район, пятиэтажные дома выстроились по откосу, а разбитые бетонные плиты, мусор, арматуру, мешки из под цемента — все, что не нужно, строители сбрасывали с откоса вниз и погребли родник.

Конечно же, сколько на родник ни сваливай мусора, он все равно пробьется. Только вода перестала быть целебной, потому что родник, сам того не желая, захватывал своим быстрым течением крошки штукатурки и цемента, ржавчины и краски. А раз овражек стал свалкой, то и люди, которые жили в новых домах, и не знали о целебном роднике, кидали в него ненужные вещи.

Часов в девять утра по пыльной улице микрорайона шел молодой человек, одетый просто и легко. Был он на первый взгляд обыкновенный, только если присмотреться, увидишь, что его волнистые волосы были какого-то странного зеленоватого оттенка.

Через плечо у молодого человека висела небольшая сумка из джинсовой ткани.

Молодой человек задержался возле сломанного тополя у шестого корпуса «б», достал из сумки рулон широкой синей ленты, перевязал ствол, отыскал поблизости палку и приспособил ее к деревцу.

Потом молодой человек дошел до последнего дома, за которым начинался спуск к свалке, и стоял там довольно долго, рассматривая наполненный мусором овражек и прослеживая взглядом, как между бетонными плитами, консервными банками и ломаной мебелью пробивается родник, как он вытекает из овражка, пропадает в ржавой трубе.

— Жуткое дело, — произнес молодой человек вслух и осторожно, видно, не желая замарать кроссовки, начал опускаться к роднику.

Со свалки на встречу ему прибужали две бродячие собаки. Они не испугались молодого человека. Но близко не подходили, сели рядом.

Молодой человек открыл сумку, вынул из нее небольшую штуковину, похожую на пистолет с дулом-раструбом. Потом сказал собакам:

— Я начинаю.

Собаки не возражали.

Молодой человек направил раструб на ближайшую к нему бетонную плиту и нажал на курок своего пистолета.

Из раструба вырвался широкий луч, невидимый под солнцем, но не совсем прозрачный. Если смотреть сбоку, то предметы за ним казались туманными и дрожащими.

Это и заметили Гарик Пальцев и Ксюша Маль, которые как раз спускались к роднику.

В том месте, где луч дотронулся до мусора, тот начал съеживаться, таять, словно был снежный.

Сильно пахло озоном. Стало теплее, со свалки доносилось шуршание и тихий скрежет. Когда самые большие плиты растворились и серый дымок над ними рассеялся, молодой человек подошел еще ближе. И начал осторожно убирать завал, часто включая и выключая свой пистолет, короткими выстрелами уничтожая то погрузившуюся в землю бутылку, то ржавую кастрюлю, то порванную шину.

Ребятам, которые смотрели на него сверху, не было страшно, и они хотели подойти поближе. Но молодой человек, не оборачиваясь, сказал им:

— Подождите, ближе нельзя, можно обжечься.

Минут через пять образовалась широкая неглубокая яма, по краям которой мусор спекся, словно края глиняной миски. А на дне ямы показались совсем старые бревна и остатки столбов, врытых в землю. Между ними были видны черная земля и песок.

Молодой человек спрятал пистолет в сумку и спустился к столбам. Там из углубления изливалась струя чистой воды.

Молодой человек вытаскивал из земли лишние предметы, освобождал горло родника.

— Теперь можно подойти? — спросила Ксюша Маль.

Откинув со лба тыльной стороной ладони прядь непослушных волос, он улыбнулся ребятам. Ксюша, которая была очень наблюдательной, заметила, что волосы молодого человека необыкновенного зеленоватого цвета.

— Вы что делаете? — спросил Гарик Пальцев.

— Разве вы еще не поняли? — удивился молодой человек. Он вытащил из земли согнутый лом и легко отбросил его в сторону, будто это был гвоздь.

— Вы чистите родник, — ответил Гарик.

Молодой человек отгребал ладонями грязь и землю, обнажая чистый песок. И на глазах родничок начал бить веселое, сильней, и вода ярче заблестела под солнцем.

— Вы речной доктор, — сказала Ксюша Маль.

— Правильно, — кивнул молодой человек. — Меня можно назвать речным доктором, а еще меня называют речным богом.

— Бога нет, — сказал Гарик.

— Правильно, — согласился молодой человек. — Но я есть.

— А кто вам разрешил? — спросил Гарик.

— Разве надо разрешение, чтобы лечить и делать добро?

— Не знаю, — ответил мальчик. — Но все всегда спрашивают разрешения.

— Если ждать, то река умрет. — сказал речной доктор.

— Почему вы раньше не пришли? — спросила Ксюша.

— У меня много дел, — произнес молодой человек. — Я прихожу точько тогда, когда совсем плохо. Бывают случаи, что люди сами понимают и исправляют свои ошибки.

Говоря так, речной доктор кончил чистить родник и, отвалив в стороны грязь, отыскал под ней вершины погрузившихся в землю серых валунов. Без заметного усилия он выкатил один за другим валуны и подвинул поближе к роднику, чтобы они его ограждали.

— Вы очень сильный, — сказала Ксюша. — А чем вам помочь?

— Я еще не знаю, — ответил речной доктор. — Но если у вас есть время, оставайтесь со мной. Мы пойдем вниз по течению и будем вместе работать.

— Давайте я домой сбегаю за лопатой, — предложил Гарик.

— Спасибо, не надо.

Молодой человек поднялся, отряхнул ладони от земли.

— Чего не хватает? — спросил он.

Ребята посмотрели на родник. Он выбивался из песка невысоким веселым фонтанчиком, разливаясь по светлому песку. Вокруг, как часовые, стояли серые валуны.

Ожидая ответа, речной доктор вынул из-за пояса широкий нож, точными и быстрыми ударами отсек гнилые верхушки торчащих из земли столбов, извлек из земли толстые доски, остругал их и положил на столбы. У родника образовался мостик.

— Ну что же вы молчите? — сказан речной доктор.

— А можно сделать еще красивее? — спросила Ксюша.

— Подскажи, — улыбнулся речной доктор и сунул руку в сумку.

— Не хватает травы.

Молодой человек извлек из сумки руку. Он раскрыл кулак — на ладони лежала кучка семян.

— Я знал, что ты так скажешь.

И он сказал эти слова так, что Ксюше стало приятно, что она угадала.

Речной доктор рассыпал семена по земле вокруг родника, потом зачерпнул ладонями воды из родника и полил семена.

— Помогайте мне, — попросил он.

Ребята тоже спустились к роднику и стали черпать ладонями воду и поливать вокруг. Вода была очень холодная.

— А пить можно? — спросила Ксюша.

— Нельзя. — сказал Гарик — Вода некипяченая.

— Можно, — ответил речной доктор. — Теперь можно. Эта вода выбивается из самой глубины Земли. Она проходит через подземные пещеры, пробивается сквозь залежи серебра и россыпи алмазов. Она собирает молекулы редких металлов. В ней нет ни одного вредного микроба. Люди знали, что она целебная.

Ксюша первой присела перед родником, набрала в ладошки хрустальной воды и выпила ее. Вода была холодной, даже зубы ломило, и немного газированной. В ней была свежесть и сладость.

Потом пил Гарик, и снова Ксюша.

— А когда Ксюша выпрямилась, напившись, она увидела, что вокруг родничка выросла густая зеленая трава. Откуда-то прискакал кузнечик, влез на травинку и принялся раскачиваться. Зажужжал шмель.

— Ну и трава у вас, — восхитился Гарик. — Такой не бывает.

— Такой не бывает, — согласился речной доктор. — Но она есть.

Гарик сорвал несколько травинок и понюхал. Они пахли травой.

И тут они услышали, как над их головами кто-то пискнул.

На кромке поросшей травой котловины, на оплавленной, спекшейся границе между свалкой и родником сидели два бродячих пса. Один молчал, а второй раскрывал рот, словно зевал, и от этого получался писк.

— Пошли отсюда! — пуганул псов Гарик.

— Почему? — удивился речной доктор. — Собакам тоже надо пить чистую волу. Идите сюда.

— Они грязные, — ответил Гарик. — У них блох много и микробов. На свалках живут.

— Они живут на свалках, — сказал речной доктор, — потому что люди, у которых они жили раньше, выгнали их из дома. А я с этим не согласен.

— Я тоже не согласна, — поддержала доктора Ксюша.

— Не буду я после них пить, — заявил Гарик.

Речной доктор засмеялся. У него были такие белые зубы, каких Ксюше еще не приходилось видеть. И он умел угадывать мысли. Потому что в ответ на мысль Ксюши сказал:

— Я всегда пью только настоящую, чистую воду.

Собаки спустились к роднику и стали пить. Они виляли хвостами и косились на людей, потому что привыкли им не верить.

А напившись, стали бегать вокруг и кататься по траве. Гарик хотел было погнать их прочь, чтобы не мяли траву, но, когда открыл рот, чтобы прикрикнуть на них, встретился со взглядом речного доктора. Тот словно спрашивал: неужели ты сейчас их прогонишь?

И Гарик вместо того, чтобы кричать на собак, ответил:

— Все это чепуха. Вы здесь немного почистили, а завтра все снова замусорят.

— Я надеялся, — сказал речной доктор, — что вы больше не позволите губить родник.

— А как же мы, скажите на милость, это сделаем? — спросил Гарик.

— Вы нам, может, свой пистолет оставите?

— Не знаю, — сказал речной доктор. — Честное слово, не знаю. Я думал, что у вас есть своя голова на плечах.

Он посмотрел наверх. Конечно, Гарик был в чем-то прав — весь склон до самых домов был такой же печальный и грязный, как родник до прихода речного доктора. И лужайка вокруг родника казалась маленькой и беззащитной.

— Моя работа, — сказал речной доктор, — это спасение рек. И я ничего не смогу поделать, пока я один.

Они помолчали. Мирно журчал родник. Собаки улеглись на траве.

— А что дальше? — спросила Ксюша.

— Дальше мы пойдем вниз по течению, — ответил речной доктор. — И посмотрим, чем мы можем помочь реке. Вы со мной?

— Конечно, мы с вами, — сказала Ксюша.

Выбравшись из свалки, ручеек пробирался, почти невидимый, среди поломанных кустов к дороге и пропадал в ржавой трубе.

Речной доктор то и дело наклонялся, подбирая из воды бутылки, банки, пластиковые пакеты, кирпичи, но не кидал в сторону, а прятал в карман своей сумки. И все эти вещи пропадали там, как спички. Гарик даже заглянул в этот карман, но ничего не увидел.

— Они нам пригодятся, — объяснил речной доктор.

— Вы и целый дом туда положить сможете? — спросил Гарик.

— Нет, дом не поместится, — засмеялся речной доктор. Вроде бы он на все вопросы отвечал и ничего не скрывал, но все равно был окружен тайной, и все это чувствовали. Даже собаки, что бежали за людьми, вели себя тихо.

Речной доктор не спешил, но делал все так быстро и ловко, что трудно было уследить за его руками. Вот ему чем-то не понравились кусты, росшие у ручейка: он расправил их ветви, очистил землю под корнями — и кусты распрямились. Проплешины между кустов и по берегу ручейка, залитые мазутом и какой-то краской, он двумя движениями очистил и засеял травой, а лужу, в которую разливался ручеек перед трубой, засыпал песком. Песок достал из кармана сумки, куда раньше кидал мусор.

Речной доктор объяснил:

— Вы, наверное, знаете, что стекло и кирпич, бетон и штукатурку делают из песка, гравия и прочих таких же простых вещей. А я все умею возвращать в первоначальный вид. Никакой тайны.

Гарик кивнул. А Ксюша подумала: конечно, нет никакой тайны в том, что стекло делают из песка. Но есть большая тайна в том, как стекло снова превратить в песок.

Они остановились перед трубой.

Речной доктор наклонился и заглянул внутрь. Труба была не очень большая, с полметра диаметром. Внутри были видны какие-то наросты, из воды вылезали черные горбы.

— Надо почистить, — сказал речной доктор.

Гарик понял, что доктору не пролезть в трубу, и предложил:

— Погодите, я разденусь и все сделаю.

Молодой человек внимательно поглядел на Гарика, положил жесткую ладонь на его рыжие, торчком волосы и сказал:

— Спасибо, Гарик. Ксюша подумала: я ни разу Гарика по имени не называла. А доктор знает его имя.

Речной доктор протянул сумку Гарику:

— Встречай меня на той стороне.

Потом мгновенно скинул рубашку, кроссовки, носки, отдал Ксюше.

Из кармана джинсов речной доктор вытащил плоскую серебряную коробочку, махнул рукой, чтобы все остальные перебирались через насыпь, и влез в дыру.

Гарик с Ксюшей и собаки ждали доктора у выхода из трубы. Что-то он задерживался. Вода из трубы текла темная, мутная и с каждой секундой становилась грязнее. Гарик заглянул внутрь, но там было совсем темно. Тут же ему пришлось отпрыгнуть от трубы — из нее полезла темно-серая скользкая масса, ухнула в бурую воду ручейка и перекрыла ему путь.

А вслед за грязью из трубы выполз веселый и жутко измазанный речной доктор. Он широко улыбался, только зубы и белки глаз были такие же ослепительно белые, как раньше.

Речной доктор, видно, устал. Он сел на берег ручья, перевел дух и попросил:

— Гарик, дай сумку.

Тот протянул ему сумку. Речной доктор вытащил оттуда пистолет, велел ребятам отойти в сторону и выжег громадную кучу грязи, перекрывавшую ручеек.

Ксюша заглянула в трубу. Она была изнутри гладкая, блестящая, будто посеребренная, и по ней текла прозрачная вода.

Речной доктор вымылся под струей воды, вытекавшей из трубы.

— Дайте мне свой пистолет, — сказал Гарик. — Там дальше железная тачка валяется.

— Нельзя. — сказал речной доктор. — Тут нужна осторожность. Если захочешь, я возьму тебя в ученики.

— А мне можно в ученики? — спросила Ксюша.

— Конечно!

Речной доктор оделся. Пришлось задержаться, чтобы посеять траву на берегах ручейка.

Странно, подумала Ксюша, мы прошли от трубы метров сто, а ручеек уже стал шире. Почему это?

— А потому, — ответил речнол доктор, — что по дороге в ручеек влились еще два родника, вы их не заметили, они на дне, я их расчистил. Вот и третий.

Но это был не родник, а приток. Тоненький, словно струйка из чайника. Струя была белесой, и молочная муть расплывалась по ручейку.

— Посмотрим, — сказал речной доктор и легко взбежал по склону, поросшему лебедой и лопухами, усеянному бутылками и банками — следами пиршеств, которые там закатывали соседние жители.

Бежать пришлось недалеко. Струйка воды выбивалась из-под горы белого порошка, что был свален возле большой теплицы.

— Это удобрения, — заметил Гарик.

— Я с тобой согласен, — сказал речной доктор. — Но это не значит, что их надо спускать в реку.

— Только их не надо уничтожать, — попросила Ксюша, увидев, что речной доктор хочет достать свой пистолет. — Они полезные.

— Химические удобрения редко бывают полезными, — пояснил речной доктор. — Но если ты настаиваешь, мы их подвинем.

Он выставил вперед руки и дотронулся до груды удобрений. Груда медленно и послушно отползла на два метра. Речной доктор нахмурился, видно, ему было тяжело, а собаки принялись прыгать и лаять — им это понравилось.

На примятой траве осталась белая пыль. Речной доктор достал пистолет и сказал Ксюше:

— Не бойся.

Он расширил луч настолько, что тот стал похож на конус, и буквально им сдул пыль с травы. И тогда Ксюша увидела место, откуда выбивался родничок, — трава там была мокрая, земля тоже мокрая.

— Это что вы здесь хулиганите? — услышали они пронзительный голос:

От дверей теплицы к ним бежала грузная женщина в синем халате. Она размахивала лейкой.

— А что случилось? — спросил ее молодой человек. Он широко улыбался и совсем не испугался крика.

— Что я, не вижу, что ли? Не вижу, да?

— Что вы видите? — спросил речной доктор.

— Ты удобрения крадешь, а мне отвечать?

— Это неправда, — сказал речной доктор. — И вы это отлично знаете.

— Знаю. А где удобрения?

— Вон там.

— Но они здесь были?

— Не знаю, — ответил речной доктор. — Я знаю только, что все у вас цело, ничего не пропало.

Грузная женщина растерялась. Никто ничего не крал, но подвинул, а так не бывает.

Тогда Гарик решил все объяснить.

— Ваши удобрения, — сказал он, — завалили родник. А этот родник впадает в ручей. Он размывал удобрения, понятно?

Женщина не стала слушать Гарика. Она подошла к груде удобрений и стала ее рассматривать, словно куст роз.

Молодой человек молча показал ребятам рукой, что надо уходить, и они поспешили прочь. А женщина все не понимала, зачем было двигать гору удобрений. И только когда они уже вернулись к ручейку, то услышали сверху крик:

— Чтоб ноги вашей тут не было!

Как приятно вернуться к ручейку! Он зажурчал, заблестел под солнцем. Гарик встал над ним — одна нога на правом берегу, другая — на левом.

— Я гигант! — закричал он.

— Уже десять часов, — сказал речной доктор. — Вам, наверное, домой пора.

— Нет! — сразу закричали Ксюша и Гарик. — Мы совершенно свободные.

— У нас каникулы, — объяснила Ксюша. — Мы в пятый класс перешли.

— Ну ладно, — согласился речной доктор, — пошли дальше. Устанете, скажете мне.

— Мы не устанем.

Они шли по берегу прозрачного ручейка целый километр. По обе стороны тянулся кустарник, за ним огороды. Время от времени речной доктор останавливался, уничтожал мусор, укреплял берег, подсыпал на дно песок.

За заводом ручеек нырнул в лес. Лес был пригородный, истоптанный, замусоренный, весь порезанный дорожками и тропинками. Но июньская листва и трава еще были свежими, птицы пели весело, солнце грело, но не пекло.

На полянке стояли столы на вкопанных в землю столбах, а вокруг скамейки для отдыха. Речной доктор сказал:

— Привал. Легкий завтрак.

Он сел на скамейку, раскрыл свою бездонную сумку и вытащил оттуда большую бутылку с молоком, батон и высыпал на расстеленную газету кучу белой черешни.

— Молоко с черешней нельзя, — сказал Гарик.

Речной доктор улыбнулся и расставил на столе белые чашки.

— Черешня мытая, — сказал он.

Затем вынул из сумки круг толстой колбасы, половину порезал кружочками, а половину разделил на две части и отдал собакам.

Завтрак был вкусным. Ксюша спросила:

— А вы где живете?

— В разных местах. — ответил речной доктор.

— Я думаю, что вы инопланетный пришелец, — сказал Гарик.

— Почему, — спросил доктор, — если человек работает, то все вокруг думают, что он приехал издалека? Или даже с другой планеты?

Ребята не знали почему, поэтому доктору не ответили.

Сам доктор выпил чашку молока, и пока его друзья ели, обошел полянку, собрал с нее все бумажки и банки и даже залечил кем-то подрубленное дерево. Но Ксюша с Гариком уже привыкли к тому, что речной доктор все время занят, и не обращали на него внимания.

Подкрепившись, пошли дальше.

Ручеек уже стал таким широким, что через него не перешагнешь, надо перепрыгивать.

И тут они увидели на берегу рыболова. Самого настоящего.

Рыболов был на вид младше Гарика и Ксюши, лет восьми. Вместо удочки он держал в руке палку с веревкой.

— Как ловится? — спросил речной доктор.

— Не знаю, — ответил рыболов.

Он вытащил свою удочку из воды. На конце веревки был согнутый гвоздик. Без всякой приманки.

— Так ты ничего не поймаешь, — сказал Гарик. — Где червяк?

Мальчик снова опустил веревку в воду и замер, глядя в воду.

— Чудак, — удивился Гарик. — Откуда здесь быть рыбе?

— Правильно. — согласился речной доктор. — Рыбы здесь нет. Но обязательно должна быть.

Из сумки он вынул банку, в ней было много мальков.

Опрокинул банку, и мальки серебряными стрелками разбежались в разные стороны.

— Вот здорово! — обрадовался Гарик — К будущему году рыбки подрастут, а этот рыболов как раз червяка выкопает.

— Так долго ждать не надо, — сказал речной доктор. — Смотри.

Мальки уже подросли. Одни из них обкусывали стебли водорослей, другие закапывались в тину на дне.

— Как все у вас быстро получается, — удивилась Ксюша.

— Надо спешить, — сказал речной доктор.

— Эй! — раздался крик.

Они обернулись. Мальчик с палкой-удочкой прыгал на берегу, а на конце веревки блестела серебряная рыбка.

— Ой-ой-ой! — закричал мальчик и, размахивая палкой, побежал прочь. Он сам не верил в свое счастье.

Речной доктор рассмеялся.

— А вам не жалко рыбу? — спросила Ксюша. — Я думала, что вы все охраняете.

— Если человек поймает рыбку, ничего страшного для реки нет, — объяснил речной доктор. — Я не выношу рыболовов с сетями, динамитом и другими варварскими приспособлениями.

Они пошли дальше по берегу ручья.

Некоторые из рыбок, уже подросшие, плыли рядом с ними.

Через полчаса ручеек слился с другим, который вытекал из чащи. Только наш ручей был чистым, а влившийся в него — мутным.

— Друзья мои, — попросил речной доктор. — подождите меня здесь. Я скоро вернусь. Только никуда не уходите.

Ребята согласились. Они решили отдохнуть на берегу под ивой, а собаки сели вокруг, словно их охраняли.

Солнце пригревало, и Ксюша незаметно для себя задремала.

Проснулась она от веселого голоса речного доктора.

— Подъем! — крикнул он. — Все в порядке.

Ксюша и Гарик посмотрели на ручейки. Они были совершенно чистыми.

— А что там было? — спросила Ксюша.

— Пустяки, — ответил речной доктор. — Совсем пустяки по сравнению с тем, что нам предстоит.

Он пошел вперед, и Ксюша так никогда и не узнала, что доктор делал в лесу.

А что предстояло, друзья речного доктора не знали и знать не хотели. Они были твердо уверены, что речной доктор все может.

Постепенно ручей превратился в речку. А лес вокруг стал густым и диким.

— Надо искупаться. — обрадовался Гарик.

— Сейчас будет широкое место, — сказал речной доктор. — Тут должны жить бобры. Если они не будут возражать, искупаемся возле их плотины.

Но, к сожалению, искупаться не пришлось. Кто-то разрушил бобровую плотину, и вода утекла через прорыв. Речной доктор огорчился.

— Кому это понадобилось? — спросил он сам у, себя. Потом тихо свистнул и прислушался.

Никто не ответил на свист.

— Вы бобров зовете? — спросил Гарик.

— Их здесь нет, — ответил доктор.

Рыжая собака вдруг начала бегать по берегу у плотины, вынюхивать что-то на земле, подняла голову и тявкнула.

Вторая подбежала к ней, и обе поспешили вдоль берега.

— Пошли! — позвал Гарик.

Собаки уводили людей все дальше от реки.

— Какие странные бобры, — прошептала Ксюша, — я и не знала, что они уходят так далеко от воды.

— Если твой дом разрушили, то надо искать другую речку, — сказал Гарик.

Впереди послышались голоса.

Собаки выбежали на прогалину.

Там была старая вырубка, стояли толстые пни, между ними росла высокая трава. На пнях сидели люди и мирно беседовали, передавая друг другу бутылку. Их было трое. Они были очень довольны собой. И ясно почему: на четвертом пне лежали два убитых бобра.

— Ой! — воскликнула Ксюша. — Убили!

Браконьеры обернулись, хотели вскочить, бежать. Но сообразили, что против них только молодой человек и двое детей.

— Валяйте отсюда, — сказал толстый браконьер, Он протянул руку к ружью, прислоненному к тонкой елочке.

Ксюша и Гарик замерли, глядя на речного доктора. А спутники толстяка, молодые парни, громко засмеялись.

— Вы преступники, — спокойно сказал речной доктор. — Отдайте мне бобров и уходите из леса.. Я не хочу вас больше видеть.

Браконьеры покатились от смеха.

— Во дает! — закричал самый молодой из них и присосавшись к бутылке, запрокинул голову.

— Если хочешь жить, — посоветовал толстый браконьер, взяв ружье и делая шаг к речному доктору, — то сейчас отсюда у бежишь и детишек возьмешь. И обо всем забудешь.

— А если не убегу? — спросил речной доктор.

— Тогда твои детишки останутся сиротками, — ответил толстяк, его спутники расхохотались еще сильнее.

— Вы мне противны, — сказал речной доктор. И спокойно пошел к толстому браконьеру.

— Назад! — закричал тот, но сам отступил.

— Учтите, — сказал речной доктор, — я вас всех запомнил.

— Убью! — заревел медведем толстяк.

— Погоди, — остановил его молодой друг. — Я его без пули проучу так, что забудет, как в лес ходить.

Он поднял с земли тяжелый сук и двинулся к речному доктору.

Обе собаки, рыча, кинулись на него.

Сук засвистел в воздухе.

Одна из собак увернулась, а вторая не успела, с жалким визгом взлетела вверх и упала возле пня. А молодой браконьер, продолжая размахивать суком, уже подошел к речному доктору. Еще мгновение — и ударит!

— Беги! — крикнул Гарик.

Но речной доктор никуда не убежал. Движения его были такими быстрыми, что никто и не увидел, как он сумел выхватить сук у браконьера, перехватить его руку и так рвануть, что браконьер перевернулся, ноги его мелькнули в воздухе.

Второй молодой браконьер как стоял с бутылкой в руке, так и остался стоять, а толстяк бормотал:

— Сейчас стрельну! Вот сейчас стрельну!

— Ты не стрельнешь, — сказал речной доктор. — Потому что ты мерзавец, а все мерзавцы трусы. Ты думал, что втроем вы побьете и выгоните нас, поэтому и махал ружьем. Теперь ты уже думаешь, как бы убежать, но сохранить добычу. А ну, отдавай ружье!

— Стрельну! — повторил толстяк, отступая.

Но речной доктор шел к нему, протянув вперед руку.

И тогда толстяк, больше от страха, чем от злости, все же выстрелил.

Выстрел был оглушительным. Речной доктор пошатнулся.

Молодой браконьер кинул в сторону бутылку и бросился бежать. Толстяк стоял и смотрел на ружье. Но это продолжалось не больше секунды. Речной док