Скажи изюм.

IV.

Два полубрата Огородниковы пришли вдвоем в ресторан «Хрустальный». Огромный зал с четырехгранными колоннами и стеклянной стеной, по которой весь день сползали талые ледяные пласты, а сейчас, под вечер, снова пошли морозные узоры. Все же сквозь стекло отчетливо был виден обелиск «Москва – город-герой», шедевр брежневского бегемотизма.

Ни на что не похоже, сказал Октябрь. Все, что окружает меня сейчас, ни на что не похоже. С первого взгляда еще вспомнишь Лас-Вегас, но со второго взгляда тут же забудешь. Он очень внимательно всмотрелся в подошедшего официанта. Нет, все совершенно другое, не похоже ни на что.

Им удалось занять столик подальше от оркестра, то есть можно было разговаривать. Официант хотел было подсадить к ним «симпатичную пару», но Максим сунул ему бумажку в карман, «забудь об этом», и они остались одни. Ну что, усмехнулся Максим, опять какие-нибудь жуткие новости? Не без этого, сказал Октябрь, снял великолепные очки, потер большим и указательным пальцем усталые веки. Могу тебя поздравить, ты – агент ЦРУ!

Бесшумный выхлоп пустоты. Запасы пустоты в организме, очевидно, неисчерпаемы. Быстро расширилась по всем клеткам и продолжает распирать. Сколько-то времени прошло, прежде чем в максимовские «пустоты» стали проникать октябрьские слова.

…я чувствовал, что там именно к этому клонят… страшно только было признаться самому себе, что чувствую. Вчера на закрытом партсобрании в Союзе фотографов Ванька Фаднюк объявил тебя «крупным резидентом американской разведки», а потом эта вонючка, бывший смершевец Фарпов, альманах «Герой», потребовал применения к тебе законов военного времени… Ты, конечно, понимаешь, от кого эти ублюдки говорили… Руки у Октября дрожали, он смотрел в сторону, где сквозь ресторанную муть видел двух офицеров своего учреждения, самку и самца, наблюдавших за тем, как он выполняет задание. Зверение, братишка, зверем зверским вызверяется озверелая зверюга…

Вдруг что-то пронеслось от входа через танцевальные порядки города-героя. Мчалась Анастасия. Слава Богу, вы здесь! Случайно узнала! Капитолина Тимофеевна проговорилась! Вы что это, Октябрь, пугаете Макса? Вас что же, попросили его запугивать?

Да, Настя, подожди! Прилет ее в «хрустальную» конюшню вдруг все стал приводить в порядок. Пустота испарялась через кожу. Ты, Настя, еще не знаешь – я шпион! Меня предлагают расстрелять! Как это я не знаю, прекрасно все знаю, бормотала она, хватая на столе какие-то предметы, словно на ощупь хотела определить их реальность. Подошедший официант, внимательно глядя на нее, расставлял бутылки и закуски. Все уже знают, продолжала она, все хохочут. Мне только что Симка звонила, а ей Володька сказал. Все просто хохочут… Бормотание ее увяло, и странным образом, так, как раньше не замечалось, отвисла нижняя губа. Воцарилось молчание.

Дивное выражение, не правда ли? Царство молчания – гордость великоросса. Нечто подразумевается сродни обелиску с четырьмя гранитными истуканами вокруг. Несколько меньше соответствует этому перлу родной речи атмосфера в «Хрустальном» с ее ревущими и подвизгивающими электрогитарами и с доброй сотней граждан всех весовых категорий, выкаблучивающих «современный танец» в неудержимом стремлении к счастью. Слово, однако, не воробей, а потому именно в царстве молчания мы предлагаем читателю проследить последние в этом романе движения международного обозревателя агентства печати «Социализм», советского разведчика Октября Петровича Огородникова.

Он встал. Одну руку положил на плечо полубрату, другую на плечо полуневестке. Чуть сжал – прощание. Повернулся и стал пересекать ресторанное пространство по направлению к эстраде. Unbearable, думал он на ходу, и эту мысль отчетливо выражала его спина. Мы смотрим на него от столика, где он только что сидел, и кроме мысли «невыносимо», выраженной на том языке, на котором он в силу своей профессии привык думать, видим, увы, большую плешь. Впрочем, по мере удаления и мысль становится менее отчетливой, и плешь как бы теряется среди параметров головы. Уже без мысли и без плеши он подошел к оркестру, протянул лидеру 25-р-банкнот, что-то заказал, и отправился далее, вниз, и взял в гардеробе пальто и шляпу. Плешь окончательно скрылась под твидовой шляпой ирландского стиля, мысль проявилась в движении руки, влезающей в рукав. Unbearable. Он вышел на Кутузовский проспект. Через несколько минут оркестр стал исполнять его заказ – фокстрот «Гольфстрим».