Скажи изюм.

V.

Раскладушкин хотел с ходу проскочить на своем велике под арку Спасской башни, да не тут-то было. Пара огромных ментов обратала его за милую душу. Сегодня Кремль закрыт как для москвичей, так и для гостей столицы, а за попытку на велосипеде вообще схлопочешь. Ты кто таков?

– Да бросьте, ребята, в самом деле, – смеялся Вадим, будто от щекотки, в милицейских лапах. – Я ведь тут не по пустякам, на заседание Политбюро иду, а зовут меня Вадим Раскладушкин.

Менты тут же отпустили его и взяли под козырек. Добро пожаловать, Вадим, в историческую твердыню марксизма-ленинизма! В закрытом секторе Кремля, куда не ступала нога человека, с террасы, на которой стоят настоящие, а не туристические, гипсовые, Царь-пушка и Царь-колокол, четыре спецсолдата с недоумением смотрели на ведущего свой велосипед по торцовой мостовой Вадима Раскладушкина. Их инструкция гласила, что любое лицо, появившееся здесь без соответствующих предупреждений, должно быть немедленно застрелено. Практически данная инструкция, конечно, была пустым звуком, потому что через электронный блок даже птица не могла пролететь без соответствующих многоступенчатых распоряжений, однако вот ведь, оказывается, не зря инструкция-то писалась: гуляет себе паренек с великом, и гуляет прямо по направлению к «святая святых», к секретнейшему из секретных теремов, где как раз в данный момент заседает наша мудрость. Что делать? Не убивать же такого симпатичного?

– Привет, ребята, – сказал Раскладушкин. – Загораете? Пушки в сторону, мальчики, я иду на заседание Политбюро. Там сегодня решается судьба моих товарищей.

Дальнейшая инструкция уже касалась подразделения охраны сессий Политбюро. Спецсолдаты этого подразделения должны были немедленно уничтожить охрану здания в случае малейшего нарушения распорядка. Те в свою очередь подлежали уничтожению силами личной охраны Генерального, состоящей из трех независимых групп, следящих друг за другом. Каждая отдельная подлежала уничтожению двумя другими в случае каких-либо неточностей. К этой системе, разумеется, следует прибавить несколько электронных блоков, предотвращавших малейшие поползновения.

Вадим Раскладушкин на каждом посту убедительно объяснял цель своего прихода и продвигался все глубже. Наконец он оказался в последнем, широком и светлом, коридоре, ведущем прямо к заветным дверям. Четыре последних спецчеловека вышли из стен с короткими бронебойными автоматами израильского производства, готовясь прихлопнуть его, как муху. Впрочем, он и им объяснил цель визита.

Тут появилась самая уж распоследняя надёжа, начальник личной охраны Генерального секретаря генерал-полковник Степанов, хромал, задыхался, с нечищеным пистолетом за пазухой. Что здесь происходит? Почему электроника провалилась? Эх, наверняка ЦРУ наслало на нас свой самолет-невидимку. Не дожить мне до пенсии. Отборные спецмолодцы, однако, улыбались: нет базы для паники, товарищ генерал-полковник, тут просто Вадим Раскладушкин на Политбюро идет, у него причина очень уважительная…

…Никогда эта дверь прежде не скрипела, а тут чуть пискнула. Члены Политбюро, кандидаты в члены, секретари и помощники, всего народу примерно полста, разом к дверям тут обернулись. Вошел скромный и милейший, одетый в стиле «ретро» – кардиган в оксфордскую клетку, брюки-гольф. Сел в углу, сделал жест – продолжайте, продолжайте, товарищи!

Брежнев смотрел на него с опаской. Хоть и был незваный гость явно лучше татарина, а все-таки походил на иностранца, а этой братии генсек никогда не понимал и смущался. Товарищ у нас тут по какому вопросу, скосил Брежнев глазное яблоко в сторону помощников. Те, потрясенные, молчали. Брежнев похолодел: мама родная, неужто по всей повестке?

– Не волнуйтесь, Леонид Ильич, я только лишь по вопросу «Скажи изюм!», – сказал Вадим Раскладушкин.

Генсек величаво зачмокал. Изюм? Что там у нас с изюмом? На удивление всему составу Политбюро, даже в этот ошеломляющий момент вождь притворился неплохо. Если бы знали товарищи, с каким трудом это ему давалось! Внутренне он трепыхался, тонул, выныривал и снова тонул. Неужели не обмануть Вадима? Хрущева обманул. Дубчека обманул. Картера поцелуем усыпил, даже Андропова ведь в конечном счете запутал… Какой-такой узум, что-то не припомню…

– Не нужно врать, Леонид Ильич, – сказал Раскладушкин и подошел вплотную к главному столу государства. По композиции это напомнило присутствующим захват кабинета министров в октябре 1917 года, но в отличие от Антонова-Овсеенко нынешний визитер был вооружен не «маузером», а улыбкой.

Брежнев застонал. Внутренняя борьба корежила черты его лица. Зрелище было – врагу не пожелаешь! Да ведь дело-то идеологическое, товарищ Раскладушкин, стонал генсек. Не может партия пойти на компромисс в идеологическом вопросе. Войдите в наше положение. Ведь счастья человечеству хотим…

– А от жестокостей нужно воздерживаться. – Вадим Раскладушкин стал обходить огромный стол, мягкими прикосновениями ободряя присутствующих к воздержанию. Затем он остановился возле секретаря ЦК товарища Тяжелых, заглянул тому в глаза и добавил: – Это ко всем относится.

По большевикам прошло рыданье. Раскрыта была самая крайняя тайна партии – истинная власть. Ведь именно товарищ Тяжелых с его старушечьим мордальончиком, а вовсе не генсеки Маленков, Хрущев, Брежнев и Андропов, произносил магическую фразу «есть мнение» в послесталинском ЦК.

– Есть мнение, – заговорил товарищ Тяжелых под взглядом Вадима Раскладушкина. – Закрыть дело фотоальбома «Скажи изюм!». Поставить перед очередной сессией Верховного Совета вопрос об отделении искусства от государства. Пока все.

Брежнев, как всегда, на полсекунды опередил Андропова. Я за! Генерал-полковник Степанов вкатил в залу тележку с фруктовым мороженым. Как всегда, при зрелище поднятых рук у старика навернулась слеза умиления.