Скажи изюм.

XI.

– Воровка! Воровка! – кричали петухи.

– Держи воровку! – подвывали плакучие ивы.

Михайла Каледин босиком несся по лужам еврейского города Витебска, заклиная воровку, слетевшую с собственного полотна (до-монархического периода), вернуться и вернуть то, что взяла, ненарисованное, натуральное, без чего невозможна современная живопись ни дома, ни за границей. Михайла Каледин проснулся, когда его тряхнули за плечо и сказали в ухо советским голосом:

– Вставайте, товарищ! В ваш дом пробрались воры!

Полы ходуном ходили под казенными сапогами. Непомерные тени искажали действительность. Пучки света пронизывали композицию. Что-то было во всем революционное, присутствующим не хватало только пулеметных лент через плечо для полного сходства. В центре тяжелой монотонной группы фигур дерзко билась, как офомная бабочка, ужасающая дева в розовой драной комбинации. Груди ее бились как бы сами по себе, а на одной из них (на левой) татуированный папильон бился, словно женщина.

– Влобменявслволменявгаазменявподмышку! – вопила девица.

– Гражданин Каледин, вы узнаете эту фажданку? – спросил старшой легионер.

Девица внезапно затихла и обвисла на руках стражи. Бессмысленная улыбка и выпуклые пуговицы глаз освещали ее лицо.

– Узнаю, – сказал Михайла Каледин. – Это моя последняя любовь. Младая дочь Тавриды.

– На нее объявлен всесоюзный розыск, – сказал сыскной. – На вашу дочь Тавриды. Между прочим, разрешите представиться – майор милиции Бушбашин. Хотелось бы иметь вас встамши для заполнения протокола.

– Она невинна, – сказал Михайла и встал с удивительной легкостью.

– Ваша фамилия Дымшиц будет по паспорту? – спросил его майор Бушбашин. – Мы предполагаем, что у вас украдено немало ценных вещей. Гляньте, гражданин Дымшиц, на сообщника воровки. Знаком он вам?

Расступилась стража, и Михайла Каледин, он же по батюшке Миша Дымшиц, увидел своего кореша Шуза Жеребятникова, сидящего в презрительной позе у стола и курящего сигарету Benson amp; Hedges правой своею рукою.

– А Вовку-то Сканщина куда запрятали? – высокомерно спросил Жеребятников того рыцаря революции, что назвался майором. – Я ведь видал, как он с ящиком коньяку вниз корячился. А ты, потрох, – обратился он затем к жилистому волчище с низкоопущенными руками, – ты еще вспомнишь свой болевой приемчик. Ударим по рубцу! Глухо!

Волчище тут же сделал движение к Жеребятникову, но был остановлен патрицианским жестом майора:

– Спокойно, Николай! Субъект сам себя губит!

– Освободите невинных людей! – кротко воззвал тут владелец места действия, вернее, арендатор места действия, ибо оно, как и все вокруг, принадлежало государству рабочих и крестьян. – Освободите дружка моего, исковерканного культом личности, освободите и деву сию, жертву худшей половины рода человеческого!

Тут снова дернулось висящее на черных рукавах розовое тело, и девка загудела, словно нечистый дух:

Ни в березках, ни в осинах Счастья нет! На тебе сошелся клином Белый свет!